Название книги:

Пинок сонетов (2020)

Автор:
Тарас Валерьевич Опарик
Пинок сонетов (2020)

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

«Я победил в тараканьих бегах…»

 
Я победил в тараканьих бегах,
Но эти награды меня не излечат,
У победителей есть только страх
Того, что на финише их покалечат.
А слава приходит только потом,
Но есть ли от славы толк,
Если осыплют лавровым листом
И подадут на стол?
 

«В этот вечер слишком жарко…»

 
В этот вечер слишком жарко,
Чтобы снова быть поэтом.
По пустым аллеям парка
Я гуляю до рассвета.
В этот вечер слишком жарко,
Солнца шар багрово-бурый.
Я бы даже стал Петраркой,
Лишь бы ты была Лаурой.
 

«Скоро всех лояльных судей…»

Неистовому Че


 
Скоро всех лояльных судей
В тюрьмах голодом уморят.
Кладбище разбитых судеб
Станет городом у моря.
Валуны на водной кромке
Слижет пенною волною
И огонь трескучий, ломкий,
Станет лёгкою золою.
Может быть ещё нескоро
Солнышко светить устанет,
Но свершатся приговоры
Человеческих созданий.
Стать бы вот царём Мидасом —
В золото портачить медь
И, моргая левым глазом,
На верёвочке висеть.
 

Ракушки

 
Паспорт как самоцель,
Стакан вчерашней воды.
В автобусе пахнет духами
И мытыми волосами,
И свежими огурцами,
Как пахнет везде, где находишься ты.
Сегодня ночью я шёл Домой
И рядом со мной шёл Ангел.
Его лицо освещалось белым
И саван, будто посыпан мелом.
Он подошёл и спросил несмело,
Не будет ли у меня закурить.
Ветер в твоей голове,
Месяц в твоей постели.
Свобода прилипла как мокрое платье,
Мне душно ломиться в чужие объятья.
Я тих, словно пульс на твоем запястье,
И болен словно рана на теле
Земли.
Притихший лес замёрз,
Он стоит твоих слёз.
И иней покрыл твои бледные губы,
Рызрыв-траву не находят трупы
Любить прекрасное было грубо.
И сколько так можно жить?
 

Я и мой друг Бродский

 
Телефонная трель звенит тревожно,
Ломает тело, подняться сложно,
Но это долго терпеть невозможно,
А тут и мигрень раскаленной занозой.
Голос в трубке холодный, железный.
«За вами придут! – предлагает лестно, —
Сопротивление бесполезно!»
О, боже мой, не звоните так поздно.
Трубка на рычаге повисла,
Сон улетучился, лезут мысли,
Вдруг окатило холодным смыслом:
Снова открыли охоту на автора.
Что приготовить? Ложку? Кружку?
И положить сухарей на сушку?
Опять придавил головой подушку…
Да, наплевать, подождут до завтра!
Утро вторгается незаконно,
Солнце промасленным лбом толоконным
Лезет в решётки рамы оконной
Только мне встать не хватает сил.
Сбросил тревожный сон – свобода,
Жизнь хороша, за окном погода,
Телефон молчит, отключён полгода,
Значит ночью никто не звонил.
Где-то за стенкой звенит будильник,
От света в углу прусаки смутились,
Выстрел взглядом в пустой холодильник —
Что ж, с едой можно повременить.
Нужно быть молодым и сильным,
Но от стихов, что внутри носились,
Веет холодом замогильным,
А надо как-то, на что-то жить.
Верить ли, презирать ли веру —
Эта проблема не номер первый,
И что там творится за атмосферой,
В общем, не каждому нужно знать.
Пару таблеток три раза в сутки,
Пиво, газеты, тупые шутки,
Да как посытнее набить желудки
И как бы подольше просуществовать.
Эти вопросы неотклонимы,
Тут не до лирики с пантомимой,
Как ни крути, а все цели – мимо.
И не хватает высоких слов.
Я не поэт, пусть другие «поэтят»,
Всё равно найдут, у подъезда встретят.
Я получил призовое, третье,
Среди таких же, как я, ослов.
Мой эгоизм довольно плоский,
Сам бы с собой поступил по-скотски…
Где-то в Америке умер Бродский,
А я здесь нахально пишу его слогом.
Дело, конечно, не в плагиате,
Смысла больше в совковой лопате
Или в «душевнобольной» палате.
Пусть я – горшок, обожженный Богом.
Всё же философы были правы:
Вроде бы и времена, и нравы,
Но сладкозвучное слово «халява»
Косит под корень и правду и веру.
И вот чтобы было «и ныне, и присно»,
Чтоб окончательно не прокиснуть
Может быть, даже в петле повиснуть…
В общем, я принимаю меры!
Нет, не прослыть больным девиантом
Или пустоголовым франтом,
Но даже жить по заветам Канта
Не согласился бы в силу пороков.
Эгоистичные леность и трусость
Держат, не позволяют гнусно
Таскать вериги легко, как бусы
И быть в отечестве славным пророком.
Буду существовать обычно,
Делая вид, что мне так привычно,
В каждую дырку не лезть публично.
В целом, выглядеть как простак.
Буду тихо сидеть, не взвою,
Мягко лелеять свою паранойю,
Может быть выйду, в итоге, героем,
И, может быть, «подожгу рейхстаг»…
Но вся эта чушь весьма условна,
Не стоит её понимать дословно,
Я просто упрямец под знаком Овна
И кто его знает, что мне взбредёт.
Хочу – хохочу, захочу – рыдаю,
Когда замёрзну, когда растаю
И так незаметно вливаюсь в стаю.
О, боже, какой же я идиот!..
Ночь. На часах два двадцать восемь
Знобит. За окошком всё ещё осень
Со мною рядом лишь друг Иосиф
И тот упокоился в книжных страницах.
Хотел бы поспать, только сна уж нету.
Ну что ж… не кровати, так табурету.
В темноте, у окна дожидаюсь рассвета,
Чтоб видеть, как улетают птицы.
 

«На улицах погасили свет…»

 
На улицах погасили свет,
И движутся призраки редких машин.
На лицах последних прохожих снег,
Похожий на пыль постаревших картин.
Дорожно-ремонтных раскопок рвы,
Как будто могилы на чёрный день.
Прилег бы на мокрое дно, увы,
Мешают скелеты заборов. Как тень
Вхожу в триумфальные арки дворов,
Но, вместо конфетного вкуса побед
И славы розовых лепестков,
Спиною чую плевки и бред.
Здесь проникаю в знакомый подъезд,
И не считаю квартиру клеткой.
Она – одно из любимых мест
И снова… ночь, тишина, таблетка.
Под утро сдался, печальный сон
Накрыл меня каменным одеялом.
Где-то тревожно звонил телефон,
Где-то по трубам вода бежала.
Где-то… но там меня уже нет.
Я испарился до горных вершин.
А на улицах тихо гасили свет,
И двигались призраки первых машин.
 

«Был человек и нет человека…»

 
Был человек и нет человека,
Был бы псом и не стало бы пса.
Бог – Айболит, а душа – калека
И вера как аспирин "Упса".
Легче стало? Да нет, не стало.
Стало хуже? Да вроде, нет.
Вроде и целого мира мало,
А вроде бы не хватает котлет.
Жил, как хотел, значит правильно жил и
Не перегнул с перестройкою мира.
Изо всех сил не вытягивал жилы,
Не был занюханным псевдо-кумиром.
Спрятав себя за седьмую печать,
Думал о мире нелестные вещи
И в пустоту всё пытался кричать,
Только на горле сжимались клещи.
Всё остальное в неком разбросе,
Сил не хватает собрать этот “пазл”.
Думаю даже никто не попросит
Поведать об этом печальный рассказ.
Что ж, успокоюсь, не так и хотелось,
Камнем возлягу к фундаменту здания,
И презирая телесную смертность,
Выключу разум, включу подсознание.
 

«Ночная лира снова не пришла…»

 
Ночная лира снова не пришла
Я ждал всю ночь и ждать осточертело
И мысли, словно "Красная стрела"
Несутся прочь. У мысли нет предела.
Внутри противный, давящий комок,
Дыхание со свистом рвётся выйти.
Вода в стакане. Яростный глоток.
И сердце бьётся с небывалой прытью.
Я подошёл к окошку, закурил.
По улице шагал один прохожий.
Остановился вдруг, заговорил
Со мной. Я еле удержался. Боже!
На нём одежда в точности моя,
Манера разговора идентична!
Я понял: это безусловно Я.
Ну что ж, слетел с катушек – и отлично.
Но Я мне вдруг сказал, что Я – дурак.
Я с гордостью ответствовал молчаньем.
А Я, помедлив, отошёл во мрак,
Прочь зашагал, ссутулившись печально.
Я отвернулся. Лиры нет и нет —
Ещё денёк мне вычеркнуть придётся.
Тут засиял очередной рассвет,
С таким прекрасно-ненавистным солнцем.
 
 
Я не виню ни музу, ни себя.
Так вышло, видно фатум того хочет.
Мне двери "с добрым утром" проскрипят,
А я отвечу им "спокойной ночи".
 

«Ночь, запах портвейна…»

 
Ночь, запах портвейна,
И я в труселях семейных.
Завешены ламбрекены
На окнах в доме у Лены.
Лена и я не спим,
Лена мне чешет спину,
Ловит меня на крючок,
А где-то сверчит сверчок.
Слабо свечатся свечи,
Лена мне чешет плечи.
Мысли парят налегке,
У Лены дырка в пупке.
Я к ней навеки приставлен,
В доме забиты ставни.
Мы уже долго вместе,
Ей триста лет, мне двести.
И всё это время, увы,
Лена и я мертвы.
 

«Где нет любви, летают мотыльки…»

 
Где нет любви, летают мотыльки.
И воля отдана кровавым розгам.
А мне бы въехать, затупив клыки,
В профилакторий для болезней мозга.
 
 
Мы любим мниться неизвестно кем.
О, Боже, нет! Опять транквилизатор.
Да будь ты проклят и сгори совсем,
Взрастивший нас комфортный инкубатор!
 
 
Мел на лице заметен в темноте,
Гладь зеркала не льстит изображенью.
Но лишь, в святой увязнув простоте,
Мы не потерпим больше пораженья.
 
 
А кровь любви похожа на вино,
Я пил её, когда тебя не стало.
Но мне к тебе хотелось всё равно,
Ведь лишь тогда мне мира было мало.
 
 
Но нет тебя – я вою при луне.
И чувствую, что не дождусь рассвета.
Мы – просто сон. Мы навсегда во сне.
И мира нет, и нас с тобою нету.
 

«Дождь бесноватый скребётся в окошки…»

 
Дождь бесноватый скребётся в окошки,
От ветра спасения нет.
Мыслей безумные чёрные мошки
Стремятся пробраться на свет.
Пространство сжималось тоскливо и жутко —
Коварный Дамоклов меч.
А время сыграло со мной злую шутку
И начало медленней течь.
Так получилось, что выпали зубы —
Я стал не опасен судьбе.
Музыка липнет к словесному трупу,
Закончив по кругу бег.
Дым сигареты размоет, покажет
Картинку в мути стекла.
Может быть в зеркале правда? Не важно,
Я не смотрюсь в зеркала.
Кроваво-красный сигнал светофора —
Запрет на движенье вперёд.
И многоэтажек бетонная свора
Сомкнула вокруг хоровод.
Отсутствуя в теле своём до утра,
Пытаюсь прорваться в астралы.
Мы вольные птицы. Пора, брат, пора…
Упасть и разбиться о скалы.
И берег не манит ни свой, ни чужой
Своей глубиной и глубинкой.
Я просто дрейфую на рыбе большой
Пустой чужеродной икринкой.
В итоге, карабкаюсь в гору, смеясь,
Не зная что это такое.
И вот, на вершине, измазанный в грязь
Прошу у Вселенной покоя.
Крик в тишину и никто не ответил.
Напрасно горланила пасть.
Теперь можно плакать, ссылаясь на ветер,
А можно и вовсе пропасть.
 

«Семь. Камень. Огонь…»

 
Семь. Камень. Огонь.
Рыбы плывут иначе.
Солнца кровавый конь
Вдоль горизонта скачет.
Под оболочкой век
Радуга тихо тает.
В зеркале красный смех,
Внутри копошится стая.
Камень. Огонь. Семь.
Ветер гудит в постелях.
Губы дрожат. Ем
Снег, принесённый метелью.
В голову вбил грусть.
В ладонях дрожит сердце.
Луна холодна. Пусть
Заходит ко мне греться.
В бокале гранатовый сок,
Огненный лёд искрится.
Луна – голубой цветок.
Ей, как и мне, не спится.
Дым и тяжелый вздох.
Книга. Страницы. Буквы.
Время – болотный мох,
Годы – ягоды клюквы.
Чувствуешь кислый вкус,
Проглотишь – осталась горечь.
Доешь – кузовок пуст.
О чём, по итогу, спорить?
Рыбы плывут на свет.
Пару гудков коротких.
Первой любви след
В каждом стакане водки.
Что хорошо всем,
Связано лишь с обманом.
Утро. Часы. Семь.
Ангелы встанут рано.
 

«Канонада прошла. Месяц бледен, как сыр…»

 
Канонада прошла. Месяц бледен, как сыр.
И опять увлечен вереницею
Серых будней, опутавших внутренний мир,
Словно нити, сплетённые спицами.
Почитал, поразмыслил. Но больше без дел,
Был охвачен проклятою леностью.
На остатки невыпитой водки глядел
С отвращеньем сомнительной трезвости.
Я созвучен теперь с миллиардом людей,
Моё горе – боязнь грядущего.
В сердце жалость к себе, словно рыба в воде
Разгулялась, наевшись насущного.
Я, быть может, решил по простому пути
Зашагать без борьбы и без тактики.
Я решил не искать там, где можно найти —
Вот удобнейший жизненный практикум.
Почему? Невдомёк. Или просто боюсь
Каждый день признаваться в ужаснейшем:
Что кретин, самодур, что ленивец и трус
И не коркой являюсь, а мякишем.
Горделиво надеюсь признанье снискать,
Ни единой не вздрогнув конечностью.
Одеяло, подушка. Зарыться и спать,
Только снами беседуя с вечностью.
Сколько раз я уже на себя напенял,
Чистый лист перепорчен до чёрта.
И опять мои перья уходят в пенал
И с опаскою строчки затёрты.
А с другой стороны, может всё хорошо?
Вроде, сам себе царь – соглядатай.
Что за радость: любить свой бетонный мешок,
Даже если обложенный ватой?
Растекается снег, расплавляется лёд,
Соль на ранах в елей превращается,
Горечь сладкою стала, как липовый мёд,
А вокруг карнавалы и танцы.
Приступ снова прошёл. Месяц съеден как сыр.
Меланхолии возданы почести.
Ну а если пока не протёрся до дыр,
Значит дальше – и нужно, и хочется.
 

Издательство:
Автор
Поделиться: