Litres Baner
Название книги:

Пинок сонетов (2020)

Автор:
Тарас Валерьевич Опарик
Пинок сонетов (2020)

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

© Поль Дельво “Фокус гробниц”


Краткое вступительное слово, без длинных рассуждений и по пунктам

1) Здесь вы найдёте стихи, сочинённые мною за последние 12 лет творческой жизни. Началась она, полагаю, гораздо раньше. И стихов за это время было написано вдвое-втрое больше. Но это то, что самому захотелось оставить и не стыдно людям показать. Прекрасная возможность отследить эволюцию автора.

2) Дату написания под стихами не ставил, так как в процессе составления сборника, многие из них подверглись редакции. И тогда справедливо было бы придать подписям вид, к примеру: “2008–2020”. Какой тогда в этом смысл?

3) Сборник. Очень хорошее слово. Была даже мысль назвать его “МУСОРО” (крупными буквами), а внизу мелко дописать “сборник”. В общем, здесь нет никакой концепции подбора произведений. Вот реально: избранное, за 12 лет. На бумажное издание денег всё равно нет и не будет.

) На клавиатуре не работает четвёрка. Оставим этот пункт просто так, веселья ради.

5) Обсценная лексика или старый добрый мат. Никогда эти словечки мне не были чужды в творчестве, никогда не боялся их произносить прилюдно, исполняя стихи или песни. Не считаю, что они чужды поэтическому слогу, если употреблены не “сами ради себя”, а для эмоционального усиления. Однако, для особо щепетильных читателей, перед каждым произведением с подобными словами, поставлю в скобках букву (Н) – ненормативная, мол, лексика. И тут же найдутся девицы, как у Ерофеева, которые полезут выискивать только те самые стишата, с буквой “Н” в заголовке.

6) Рифма на глаголы и экспериментальные стихи. Всё, баста, ребята. Поэт никому ничего не должен. Хочет на глаголы – может. Хочет ломать размеры и перемешивать прозу, белый стих и рифмы – да пожалуйста, верлибры писать и всё такое. У меня вот с пунктуацией проблемы ещё. Но драться за это ни с кем не собираюсь!

Вот и всё, пожалуй. Приятного (надеюсь) чтения!

«А в небе над нами летали слоны…»

 
А в небе над нами летали слоны,
Летали, кружась, никого не боялись.
И радугой за горизонт удалялись
Границы чудесной волшебной страны.
Мы были с тобою как муж и жена,
Сидели на тучах, ногами болтали,
Смеясь, мы в горящую бездну плевали
И пили остатки дурного вина.
И ты засыпала, не помня вины,
Не зная о тех, кто простил виноватых
И может во сне ты увидишь когда – то,
Как в небе над нами летали слоны.
 

К сердцу

 
Обманули тебя, первозданное,
Поцелуем фальшиво-сладеньким.
Подарили потом, как приданое
Всем неспешным пиркам и свадебкам.
И лежишь ты в какой-то лужице
Бездыханное, словно избитое,
Ожидаешь: Хозяин вступится!
И возносишь к Нему молитвы.
Ты, конечно, исполнено верою,
Лоскутками вчерашней нежности.
Твои ангелы в небо серое
Улетев, пропадают без вести.
Безобидное моё, бедное,
Ожидаешь, как прежде, лучшего.
А тоска обручами медными
Задавила тебя, замучила.
Ты прости, что я неприкаянный
Всё на сны уповаю вещие.
Но я знаю: не станешь каменным
И останешься Сердцем вечным.
 

Домой

 
Железно-слепые кишки поездов,
А в тамбуре снова пьянющие рожи,
На стенах кудрявые тени голов
Похожие в сумраке чем-то на розы.
Я еду куда-то, быть может, домой
И робко молюсь, чтоб не ехать назад.
Стекло протирая холодной рукой,
Я страшные чьи-то увидел глаза.
А там, за окошком, небес простыня,
Обгрызенный месяц и звёздные крошки…
Я еду в надежде, что вмажут меня,
Я еду и знаю: осталось немножко.
И вдруг мы уже в жутком белом тоннеле —
Как будто у шприца несёмся внутри.
И вроде на волю безумно хотели —
Не вышло. Осталось пойти покурить.
Всё далее рельсы уходят, уносят.
Мелькают бетонные стелы столбов.
И ангел тихонько прощения просит,
И вену иголкою колет мне вновь.
 

Недомой

 
Я ехал с ней вместе, опять недомой —
Дорога всё рельсилась, рельсилась.
Ах, если бы это видала любовь,
Она бы, наверно, повесилась.
Спиною вперёд, как всегда у окна,
Глаза наполнял темнотою.
По правую руку сидела она —
Молчали. Да, это святое…
Хотя я томился, хотел подобрать
Слова, чтобы не расставаться.
И не ощущал ни тепла, ни добра.
Да мало ли в жизни ситуаций.
Но бесы плясали в моей голове,
Будили уснувшие страсти,
Казалось мне, что среди сотен невест
Я с ней лишь найду своё счастье…
По рельсам катились колёса и вновь
Мне прошлое в окнах мерещилось.
Ах, если бы это видала любовь,
Она бы, наверно, повесилась.
 

«Вокзалы, пути, поезда, электрички…»

 
Вокзалы, пути, поезда, электрички,
Пейзажи за окнами стёрты до дыр.
И чувство любви, как подмокшая спичка,
Погаснет, и тьмою накроется мир.
Но это на время, разлука иголкой
Задержится в сердце, и станет терзать.
Поставишь закрытую книгу на полку,
В проблемные будни ворвёшься опять.
Забудется всё в этой жизни сумбурной:
Все формулы, все формуляры и формы.
Очнёшься от громкого крика дежурной:
"Сойдите, пожалуйста, с края платформы".
 

Одиночество (Дымные кольца)

 
Газеты, обои, ковёр, потолок – это комната.
Светильник с главою повинною на подоконнике.
От холода пальцы немеют и взгляд, как у робота
И снова припёрлись меня отпевать покойники.
Спрятались в угол, бормочут, стоят со свечками.
Я сижу, наблюдая за их отражением в зеркале.
Сигарета, затяжка – и вот замелькали колечками
Сплетения дыма, и стали для времени мерками.
Ну чего вы стоите? Припёрлись, так сядьте и выпейте!
Эй ты, справа который, поставь свою свечку поближе.
Вы хоть сдохли давно, не забыли как водка выглядит?
А такую сейчас выпускают, что пальцы оближешь.
Сели и выпили, те в одну точку уставились.
Говорю, расскажите про всё: где вы были, что видели?
И каким, говорю, вы теперь подчиняетесь правилам?
Да получше ли там, на том свете, живётся с правителем?
А они отвечают: нормально, там водка дешёвая,
В пивняках не дерутся, блюют, тихо спят под столами
И вообще, говорят, там житьё – не твоё, бестолковое.
Что же здесь тебя держит? Вставай и пойдём вместе с нами!
Ну а я приложился к бутылке, допил и выбросил
Посидел, помолчал да и вышел курить на балкон,
Тут спеши – не спеши, всё равно ты у Смерти на выпасе.
Докурил и вернулся. Прогнал эту шушару вон…
Утро резало солнцем, пилило сквозь шторы занавес,
Я плевал в тишину и шипели плевки на солнце,
Глаза об осколки острых лучей поранились
И рассыпались брызгами белые дымные кольца.
 

Про бумажного змея

 
Я толкаю бумажного змея:
Упирается он, не взлетает
И не хочет быть ветром овеян,
Всё боится, что в небе растает.
Жизнь – игра, выбор – та же рулетка:
Ты увидишь вершины и скалы.
Или просто зависнешь на ветке,
Чтобы ветром тебя разорвало.
А быть может, и в жаркое пламя
Упадёшь из ручонок негодниц.
Ты конечно же выиграешь "камень",
Но вот вряд ли спасёшься от "ножниц".
Может статься, увидишь рассветы,
Что не видел доселе прекрасней.
В вышине побратаешься с ветром,
И он больше не будет опасным…
Не поддался он на уговоры,
Не взлетел высоко, к самым пикам,
Предпочёл познавать за забором
Мир по шуму и уличным крикам.
Не хотел он из кокона выпасть,
Ну так что ж, убеждать не умею.
И за пару рублей, чтобы выпить,
Я «толкаю» бумажного змея.
 

«Вены пустые мёрзнут…»

 
Вены пустые мёрзнут,
Крикнуть бы в них – не услышат.
По ним разгулялся воздух,
Стенки изгрызли мыши.
Пот высыхал, выступая,
Инеем мелкой соли.
И вот на руках не тает
Белое, снежное поле.
Кожу морозом коробит,
Холодом кожу морщит,
С бетона следы моей крови
Тряпкой сотрёт уборщик.
Пусть! Не твоей молитве
Меня поднимать из гроба.
Скажешь спасибо бритве.
Теперь мы свободны оба.
 

«Тоска намазалась зелёнкой…»

 
Тоска намазалась зелёнкой
И сразу стала ещё хуже.
Я чувствую себя ребёнком,
Который жалок и простужен.
И, сиротливо озираясь,
Иду через ветра и снег,
Через заборы и сараи
Навстречу северной луне.
Оставив прошлое в квартире,
Где сам собою был гоним,
Где, словно в розовом зефире,
Неслышно проплывали дни.
И не сказать, чтоб надоело,
А просто захотелось мне,
Уйдя, своё оставить тело
На белой северной луне.
Чтобы вот так совсем растаять,
Чтобы искали – не нашли,
И хорошо почистить память,
Воспоминанья забелив.
И вот, очищенным и белым
Взлететь, не чувствуя вины.
Взлететь, своё оставив тело
На теле северной луны.
 

«Слишком видимого фронта молодые ветераны…»

 
Слишком видимого фронта молодые ветераны
Натыкаются сердцами на стеклянные штыки,
Ну а после мелкой солью посыпают эти раны,
Чтобы болью упиваться, сжав ладони в кулаки.
Что вы делаете, дети? Что творите? Ведь и рано
Вам ещё ложится в землю, ведь не пожили ещё.
Сквозь наушники не слышат молодые ветераны
И в обёртку – оболочку каждый «воин» помещён.
Время лечит и уходит. Выстужает ветер раны.
Возноситься невозможно из-за низких потолков.
И стареют понемногу молодые ветераны,
Шрамы в сердце зарастают, но с осколками штыков.
 

«Нахрена мне чужая жизнь…»

 
Нахрена мне чужая жизнь,
И чужая судьба нахрена мне?
Тут ужо держись – не держись,
Всё конечно, как вниз, на камни.
Зачастую последний крик
Так прекрасен и так внезапен.
Кожа белая – лунный блик,
На ней сборник стихов-царапин.
Временами наш мир жесток,
А местами совсем непонятен
И, наверное, он – исток
Всех несчастий твоих, приятель.
Впрочем знаешь, что это ложь,
Ты хотя бы не ври себе.
И попробуй-ка, уничтожь
То, чем дань отдавал судьбе.
Значит нужно идти, в пути
Нам посветит с небес фонарик,
И по звёздному полю катить
Этот мир, разноцветный шарик.
 

«Ему не верил даже Бог…»

 
Ему не верил даже Бог,
А люди и подавно гнали,
Сказали: так себе пророк —
Не растопил на душах наледь.
Но там, где холод лютовал
И где от зноя воздух вязкий,
Он всем пророчества кричал,
До крови разрывая связки.
Но где-то на краю земли
Он вдруг пропал, пропал с концами.
Его в Дом Скорби упекли,
Где шприцы иглами мерцали.
Но тех усилий было мало,
Ему ночами снилось детство,
Хоть днём реальность заменяло
Успокоительное средство.
Он дико плакал и кричал,
И корчился, меняя позы,
Тем самым повод дав врачам
В дальнейшем увеличить дозу.
И вот затих… без жажды чуда
Он ждал, не плача, не скуля.
Он верил, что уйдёт отсюда,
Когда разрушится земля.
 

«А на море сегодня ветер…»

 
А на море сегодня ветер
Гонит волны, холодный и злой.
Я штришком этот день пометил
Только разницы никакой.
И сижу как во сне, как в трансе,
В телефоне копаюсь порой.
Сорок пять рублей на балансе —
Набираю я номер свой.
Нет ответа, гудок короткий,
Раздосадованно молчу.
Осенило мозги находкой:
Я с собой говорить не хочу.
Ну и пусть, для себя, пожалуй,
Не нашлось бы сейчас и слов.
И уж коли вот так прижало,
Я той самой звонить готов…
Что однажды звала любимым,
Обещала, но не ждала,
Что лишь словом во мне разбила
Иллюзорные зеркала…
 
 
А на море тогда был ветер,
Рвался ввысь из последних сил.
Я потом для себя отметил,
Что в тот день никому не звонил.
 

«В полосатой больничной пижаме…»

 
В полосатой больничной пижаме
Я пятнадцатый день здесь торчу.
Я хотел в ней понравиться маме,
А понравился только врачу.
Вроде сердце в порядке и зубы,
Только печень легонько шалит.
Но не верят мои душегубы,
Говорят, что душа мне болит.
И, прибегнув в отчаяньи к силе,
Я пытался на волю успеть.
Укололи меня, уложили,
Попросили ещё потерпеть.
Санитар с подозрительно узким,
Усмехающимся зрачком,
На меня мерял модные блузки,
С очень длинным (до пят) рукавом.
Но вот ночью уйдут печали
И по тучкам пустившись вскачь,
Будет месяц зубами скалить,
Как мой добрый лечащий врач.
 

«Годы в мусорном ведре…»

 
Годы в мусорном ведре,
Годы мёрзнут на помойках.
Как в бессмысленной игре:
Что ни пьянка, то попойка.
Много крови, много песен
Много пел и танцевал.
Поцелуи, будто плесень.
Что ни яма, то провал.
Ледяные пальцы ветра
Лезут в тёплую кровать.
На последних километрах
Что не вырвано, сломать.
Наплевать на всё на свете
И, тараща в мир глаза,
Я, как буква на газете,:
Что не сказано, сказал.
 

Издательство:
Автор
Поделиться: