bannerbannerbanner
Название книги:

На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

Автор:
Л. В. Воротынцев
На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

© Воротынцев Л.В., 2023

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

Письменные источники, какими бы ценными они ни были, все же требуют к себе строго критичного подхода и должны оцениваться с оглядкой на беспристрастные доказательства, добытые лопатой археолога.

Тоби Уилкинсон

Введение

Изучение межэтнических и межцивилизационных контактов, а также их влияния на историческое развитие государств и народов продолжает оставаться одной из наиболее актуальных тем в современной исторической науке. Процессы глобализации, сопровождаемые резким ростом коммуникативной активности, культурного и экономического взаимодействия между различными регионами и этническими группами, заставляют исследователей обращать все более пристальное внимание на аналогичные процессы, происходившие в исторической ретроспективе.

Практически во все исторические эпохи (за исключением догосударственного периода) основными центрами межэтнических контактов являлись крупные городские агломерации и торговые фактории, имевшие полиэтничное население и устоявшиеся традиции совместного проживания представителей различных народов. Не менее интенсивный и продолжительный характер процессы этнокультурного взаимодействия носили в регионах, пригодных для ведения многоукладной хозяйственно-экономической деятельности, располагавшихся, как правило, в пограничных ландшафтных зонах переходного типа (предгорья, оазисы, лесостепь). На пространстве Евразийского континента к таковым зонам следует отнести предгорья Карпат, Кавказа, Урала, Тянь-Шаня и Алтая, оазисы Центральной Азии (Маверанахра и Синцьзяна), а также лесостепную полосу, протяженностью от Пруто-Днестровского междуречья до Верхнего Приангарья.

Рассматривая вопросы этнополитической и этнокультурной истории лесостепных регионов Северной Евразии, необходимо учитывать всю совокупность как военно-политических, так и природно-географических факторов, оказывавших непосредственное влияние на хозяйственно-экономическое развитие данных территорий и процесс этногенеза населявших их народов. В частности, специфической особенностью ландшафтной структуры евразийской лесостепной зоны являлось сочетание обширных остепененных участков на пространствах речных водоразделов с азональными лесными массивами приречных долин и лесов байрачного типа, располагавшихся в верховьях балочно-овражных систем. Указанные особенности способствовали устойчивости лесостепных биоценозов в периоды климатических изменений, а пространственная неравномерность увлажнения евразийской лесостепной полосы обеспечивала ее природное разнообразие, выражавшееся в сопредельном существовании «островов» леса и участков разнотравной степи.

В эпохи, характеризуемые аридизацией климата и распространением степных ландшафтов в северном направлении, лесостепные регионы приобретали особую важность для скотоводческого хозяйства кочевников ввиду гораздо большей продуктивности пастбищных выпасов и сенозаготовительных угодий, значительно превышающих возможности злаковой зоны степи. В то же время высокая урожайность агрокультур (прежде всего зерновых), обеспечиваемая плодородностью гумусных черноземов целинных земель, способствовала интенсивному освоению приречных участков лесостепной полосы земледельческим населением в периоды избыточного увлажнения лесо-таежной зоны. Таким образом, интенсивность этнокультурных контактов на территории евразийской лесостепи находилась в прямой зависимости от климатических изменений, сопровождавшихся трансформацией природных ландшафтов.

Не менее значимое влияние на этнополитическую историю вышеуказанного макрорегиона оказывало периодическое возникновение на южных границах лесостепной зоны Евразии крупных кочевнических держав («империй» хунну, тюрков, авар, хазар, кимаков, киданей, монголов). Военно-политические процессы формирования и распада государственных или протогосударственных объединений степняков, сопровождавшиеся миграциями племен и племенных союзов, приводили к инфильтрации кочевников в лесостепные регионы и их взаимодействию с автохтонным населением.

Последними по времени государственными образованиями степных племен, оказавшими серьезное влияние на этнополитические процессы в регионах евразийской лесостепи, следует считать Монгольскую империю[1] и позднее выделившийся в отдельное самостоятельное государство Улус Джучи (Золотую Орду).

Основной целью представляемой работы является изучение специфики развития лесостепных регионов русско-ордынского пограничья в контексте административно-политических, хозяйственно-экономических и этнокультурных контактов различных групп оседлого и кочевого населения на материале письменных и археологических источников.

Наличие устойчивых зон славяно-тюркских межэтнических контактов в западной части евразийской лесостепной полосы прослеживается с V – первой половины VI в. н. э., когда продвижение земледельческих племен пеньковской этнокультурной общности (антов) в южном и юго-восточном направлениях активизировало процессы взаимодействия с группами кочевого населения региона. Выходцы из алано-болгарских племен интегрировались в полиэтничные пеньковские общины. Их присутствие отмечено находками кочевнических жилищ на поселениях антов в Среднем Поднепровье[2]. Влияние степной культуры весьма ощутимо и в группе пастырских древностей[3]. К началу VI в. н. э. поселения пеньковцев распространились на всю лесостепную полосу Днепровского правобережья, от Поросья до Сирета, а также в приречные долины Сулы и Тясмина к востоку от Днепра, выйдя к границам степной зоны[4].

Появление в 50-х гг. VI в. в степях Северного Причерноморья авар (обров, вархонитов), набеги которых, по сообщению византийского хрониста Менандра Протектора, «опустошили их [антов] землю» и привели антские «хории» (общины) «в бедственное положение»[5], на некоторое время приостановили переселенческую активность пеньковских племен в южном и юго-восточном направлениях. Однако уже в следующем столетии происходит возобновление колонизации лесостепных регионов Днепровско-Донского междуречья как славянскими, так и алано-болгарскими родоплеменными объединениями. Интенсификация переселенческих процессов являлась прямым следствием установления так называемого «хазарского мира»[6], связанного с определенной стабилизацией военно-политического положения в степях Черноморско-Каспийского макрорегиона, а также политикой правящей верхушки Хазарского каганата, направленной на укрепление внешних границ государства и обеспечение безопасности торговых путей.

Во второй половине VII–VIII вв. ряд лесостепных районов междуречий Псла, Сейма и Десны заселяется племенами так называемой волынцевской этнокультурной общности, имевшей достаточно интенсивные контакты с алано-болгарским населением междуречий Северского Донца, Оскола и Дона, получившим в историографии название салтовской или салтово-маяцкой археологической культуры[7]. В частности, на территории крупнейших волынцевских поселений – Битицкого и Опошнянского городищ – археологически фиксируется наличие полиэтничного населения и смешанный тип застройки (славянские полуземлянки и алано-болгарские юрты)[8]. Аналогичная ситуация прослеживается и на роменско-борщевских поселениях, располагавшихся в лесостепном Подонье и Подонцовье (Титчихинское городище, городище Михайловский кордон и др.), где имеются неоспоримые доказательства проживания представителей салтовской культуры[9].

 

Наряду с проникновением кочевников в оседло-земледельческие общины происходил и обратный процесс подселения славян на салтовские поселения. Следы постоянного проживания славянского населения, принадлежащего к роменской археологической культуре, отмечены на салтовском комплексе у с. Сухая Гамольша, а также Дмитриевском, Донецком и Новотроицком городищах, имевших полиэтничное население[10]. О наличии смешанного славяно-алано-болгарского населения в лесостепном Подонье позволяет судить и археологический материал, происходящий из погребений VIII–X вв. на Среднем Дону, в бассейне Хопра и Северского Донца[11].

Таким образом, во второй половине VII–IX вв. в результате масштабной земледельческой колонизации алано-болгарским и славянским населением лесостепных районов Днепровско-Донского междуречья происходит формирование славяно-тюрко-аланской контактной зоны на северо-западных рубежах Хазарии.

Ослабление Хазарского каганата в первой половине X в., сопровождавшееся восстаниями подчиненных народов и ростом военной активности канглов (печенегов), по всей вероятности, явилось основной причиной упадка роменско-борщевской и салтово-маяцкой этнокультурных общностей и привело к значительному оттоку оседлого населения из лесостепных районов Днепровско-Донского междуречья в верховья Северского Донца и Дона, а также в Среднее Поволжье[12]. Вместе с тем о сохранении достаточно многочисленного алано-болгарского (салтовского) населения в лесостепном Подонцовье и в постхазарскую эпоху свидетельствует сообщение Ипатьевской летописи о «поимании» дружинами русских князей «ясских градов» во время похода сына Владимира Мономаха – Ярослава против половцев в 1116 г.[13]

Усиление древнерусского государства к концу X столетия вновь активизировало процессы хозяйственного освоения славянским земледельческим населением пограничных со Степью территорий, а расселение в XI–XII вв. ряда племен тюркоязычных кочевников в качестве военных федератов на южных границах Руси интенсифицировало процессы межэтнического взаимодействия.

Началом данному процессу послужило возведение киевским князем Владимиром Святославичем оборонительных линий на Десне, Остере, Трубеже, Суле и Стугне[14], появление которых в значительной степени способствовало возобновлению славянской земледельческой колонизации лесостепных районов Среднего Поднепровья[15].

Следует отметить, что население пограничных со Степью регионов Южной Руси уже на начальном этапе хозяйственного освоения данных территорий состояло из различных этнических групп как славянского, так и тюрко-аланского происхождения. Однако в результате кыпчакской (половецкой) экспансии в причерноморские степи, приведшей к массовой миграции печенежско-гузских племен в западном (Венгрия), юго-западном (Византийская империя, Болгария) и северном (Южная Русь) направлениях[16], происходит значительное увеличение численности тюркоязычного этнического элемента в районах южнорусского лесостепного пограничья. На протяжении XIXII вв. появляется несколько обширных территориальных анклавов с полиэтничным населением, несшим военную службу по охране густозаселенных земледельческих областей Киевского, Черниговского, Переяславского и Галицко-Волынского княжеств. К таким анклавам следует отнести районы киевского Поросья, черниговского Посеймья и Подонцовья, переяславского Посулья и галицко-волынского Побужья[17].

В летописных источниках тюркоязычное население указанных регионов известно под обобщающим названием «своих поганых» или «черных клобуков», включавших в себя родоплеменные объединения печенегов (канглов) и торков (гузов), вынужденных покинуть прежние кочевья под натиском новой волны номадов и расселиться на землях лесостепного порубежья южнорусских княжеств с условием несения пограничной службы. Характерно, что укрепленные стационарные населенные пункты «черных клобуков» зачастую располагались среди поселенческих комплексов славянского земледельческого населения, что естественным образом способствовало активизации этнокультурных и хозяйственно-экономических контактов. В частности, локализация древнерусских погребальных комплексов в непосредственной близости от кочевнических некрополей (а иногда и на общих могильниках) в Поросье, а также материальная культура населения районов лесостепного пограничья Чернигово-Северской земли и переяславского Посулья свидетельствует о теснейших контактах славянского населения с союзными кочевниками[18].

На протяжении длительного времени оценка русско-половецких контактов в отечественной исторической науке базировалась исключительно на сообщениях летописей и других древнерусских нарративных источников, дававших крайне субъективный образ степняков в контексте продолжительных военных конфликтов южнорусских княжеств с племенными объединениями половцев западной части Дешт-и-Кыпчака, а также библейской традиции изображения кочевых племен Востока как «безбожных» потомков Агари и Измаила[19]. Вместе с тем отношения полиэтничного населения пограничных со Степью регионов Южной Руси с половецкими родовыми общинами имели значительную вариативность, не позволяющую оценивать русско-половецкое взаимодействие исключительно с позиций военного противостояния.

 

В период, предшествующий монгольскому нашествию (конец XII – первая треть XIII в.), военная угроза со стороны западнокыпчакских племенных объединений для земледельческого населения районов южнорусского лесостепного пограничья становится незначительной. С конца XII столетия летописи не фиксируют сколько-нибудь значительных набегов со стороны днепровских и донских половцев на земли Южной Руси, за исключением участия отрядов наемных кочевников в междоусобных войнах русских князей[20]. К этому же времени относятся и сохранившиеся в источниках сообщения о совместных (русско-половецких) военных мероприятиях, направленных против экспансии в Северное Причерноморье третьих стран (Румского султаната, Монгольской империи)[21]. Прямым следствием снижения уровня военной конфронтации становится интенсификация экономических, политических и этнокультурных контактов южнорусских княжеств с половецкими племенными союзами, кочевавшими в степной зоне Днепровско-Донского и Днестровско-Днепровского водоразделов. Данный процесс сопровождался активным хозяйственным освоением лесостепных районов русско-половецкого пограничья как славянскими земледельческими общинами, так и отдельными группами западно-кыпчакских кочевников-скотоводов[22].

В результате монгольского нашествия и последовавшим за этим становлением административно-территориальной структуры Золотоордынского государства ряд регионов южнорусского лесостепного пограничья входят в состав ордынских улусов, продолжая оставаться зоной совместного хозяйственного использования как кочевым, так и оседлым населением.

В последнее время тема изучения специфики исторического развития отдельных пограничных регионов средневековой Руси привлекает все большее внимание российских и белорусских исследователей[23]. Вместе с тем отсутствие к настоящему времени работ, посвященных комплексному изучению истории регионов южнорусского лесостепного пограничья в ордынскую эпоху, обуславливает актуальность представляемого исследования.

Автор выражает глубокую признательность всем коллегам, благодаря помощи которых данная работа, родившись из первоначальной идеи, приобрела характер научной монографии. Прежде всего, хотелось бы выразить благодарность своему наставнику, д. и. н., профессору Николаю Александровичу Тропину. Также следует отметить то значительное влияние, которое своими замечаниями и конструктивной критикой оказали на качество исследования д. и. н. Юрий Васильевич Селезнев, д. и. н.

Илья Владимирович Зайцев и к. и. н. Денис Николаевич Маслюженко. Отдельные благодарности автор выражает к. и. н., руководителю Центра исследований Золотой Орды и татарских ханств Института истории им. Ш. Марджани АН РТ Ильнуру Мидхатовичу Миргалееву, а также к. и. н., ученому секретарю Болгарской исламской академии, заместителю руководителя Центра межрелигиозного диалога Тэймуру Рустэмовичу Галимову и Роману Хаутале Ph.D.

(история) за неоценимую помощь в редактуре, переводах и публикации работ по теме исследования.

Глава 1
История изучения вопроса, терминология и источники

§ 1.1. Терминологические аспекты исследования

Основной исследовательской проблемой представляемой работы является отсутствие к настоящему времени научно обоснованного термина «русско-ордынское пограничье», рассматриваемого в контексте «теории фронтира» и концепции «контактных зон». Данная проблема обусловлена как состоянием письменных источников, содержащих относительно скудную информацию по этому вопросу, так и устоявшимся в научной среде представлением о границе как о четкой демаркационной линии, разделяющей независимые друг от друга государства. В силу указанных обстоятельств большинство исследователей не обращали внимания на специфику формирования русско-ордынской пограничной зоны в административно-территориальной системе Монгольской империи и Улуса Джучи как государств имперского типа либо рассматривали историю регионов южнорусского Подстепья в контексте военного противостояния между русскими княжествами и Ордой.

Поднимая проблему «пограничной» терминологии, прежде всего следует отметить, что, несмотря на включение земель Северо-Восточной, Южной и Юго-Западной Руси в государственную систему Yeke Mongyol Ulus, большая часть русских княжеств сохранила административно-политическую автономию и территориальную структуру, что, в свою очередь, обусловило наличие внутри административных границ и пограничных зон, отделявших собственно ордынские кочевья от густозаселенных земледельческих областей Руси.

Отрывочные сообщения о наличии границ между русскими землями и территорией ордынских улусов содержатся в записках европейских путешественников и дипломатов XIII в. В частности, венецианец Марко Поло, вероятно основываясь на информации, полученной от отца (Николая Поло) и дяди (Матфея Поло), проживавших около года во владениях Джучидов[24], отмечал наличие на «границах Руссии» «…множества укрепленных ущелий и проходов» («maintes fors entrec e fors pas»)[25]. Учитывая отсутствие на территории большинства русских княжеств (за исключением районов Галицко-Волынского Прикарпатья) значительных горных массивов, под терминами «ущелья» и «проходы», по всей вероятности, следует понимать труднопроходимую для степняков залесенную балочно-овражистую местность, по которой, на некоторых участках, могла проходить условная (без демаркации) граница русских княжеств с улусными владениями кочевой аристократии.

В свою очередь, посланник французского короля Гильом де Рубрук, описывая свой проезд по землям Улуса Джучи, указывал, что в Донском Правобережье территория ордынских кочевий отделялась от русских земель «большим лесом», являвшимся естественным ландшафтно-географическим рубежом, выше которого «…татары не поднимаются в северном направлении, так как в то время, около начала августа, они начинают возвращаться к югу…»[26].

Исходя из вышеприведенных сообщений источников, можно сделать вывод о том, что русско-ордынская пограничная зона представляла из себя типичный для эпохи Средневековья историко-географический феномен, обозначаемый в исторических исследованиях термином Limites naturalles («естественная граница»), то есть границу, проходившую по географическим маркерам, на стыке лесной и лесостепной ландшафтных зон[27]. При этом в территориальную структуру Улуса Джучи был включен и ряд районов южнорусской лесостепной полосы, в домонгольскую эпоху являвшихся пограничной периферией южнорусских княжеств.

Таким образом, под русско-ордынским пограничьем следует понимать ряд регионов южнорусской лесостепи, непосредственно примыкавших к линии «естественной границы» между территорией ордынских кочевий и располагавшимися в лесной ландшафтной зоне землями русских княжеств, находившихся в политической зависимости от Золотоордынского государства.

Аналогами понятия «пограничье» в западной исторической науке являются термины frontier, borderland и borderscapes. Под данными обозначениями, как правило, понимается пограничная зона (пространство), расположенная вдоль условной линии разграничения между государствами или этническими сообществами[28].

Термин «фронтир» (от англ. frontier – граница, рубеж) в концептуальном представлении Ф.Дж. Тернера (основоположника «теории фронтира» как историко-географического феномена) обозначал приграничную полосу либо область «свободных земель» во внутренних районах Североамериканского континента, которая осваивалась переселенцами – «пионерами» и постепенно перемещалась в ходе территориальной экспансии на Запад, достигнув к концу XIX в. Тихоокеанского побережья[29]. Следует отметить, что Ф.Дж. Тернер особо подчеркивал принципиальное отличие американского фронтира от европейского, представлявшего собой, по мнению исследователя, укрепленные пограничные линии, проходящие через густонаселенные местности[30].

На протяжении XX в., а также в последние десятилетия тема фронтирных исследований получает широкое распространение в западной историографии и выходит не только за пределы истории США, но и истории Нового времени. В работах ученых, посвященных данной тематике, начинают рассматриваться вопросы специфики исторического развития пограничных регионов Античности и Средневековья, располагавшихся в зоне соприкосновения различных этнических групп, государств и цивилизационных формаций[31]. К настоящему времени понятие пограничного (фронтирного) пространства также включает в себя определение имперской периферии, и/или пограничной территории между государствами или этническими группами, принадлежащими к разным цивилизационным типам. Как правило, пограничные (фронтирные) регионы представляли собой зоны интенсивных этнокультурных и экономических контактов[32].

В отечественной историографии попытки сформулировать отличительные признаки фронтирной территории (пространства) наиболее полно представлены в работах И.П. Басалаевой и О.В. Скобелкина. В частности, И.П. Басалаева, отмечая отсутствие четких критериев фронтира в российской исторической науке, тем не менее выделяет несколько специфических признаков фронтирного пространства:

1. Маргинальное («окраиннное», «украинное») географическое расположение территории фронтира.

2. Отсутствие четких границ, как государственных, так и внутренних.

3. Наличие естественных пограничных рубежей (рек, гор, лесных массивов, пустынь), зонирующих пространство фронтира.

4. Этнокультурная неоднородность, а также гендерные и численные диспропорции различных групп населения фронтирных регионов.

5. Центрирование фронтирной зоны очагами городской жизни.

6. Колониальный статус пограничной территории.

7. Номинальный характер государственной власти.

8. Отличная от метрополии система управления регионами фронтира.

9. Более высокая, чем в метрополии, степень горизонтальной и вертикальной мобильности населения[33].

Несколько иной подход к определению признаков фронтира прослеживается в исследовании О.В. Скобелкина. По мнению историка, под фронтиром следует понимать территорию на окраине государства, которая возникает и существует при наличии следующих условий и признаков:

1. Отсутствия на сопредельной территории государства соседа (то есть сопредельная территория не является чьей-то государственной территорией). При этом она может восприниматься отдельными государствами как часть их государственной территории.

2. Отсутствия демаркационных линий и условности границы, вдоль которой формируется фронтир.

3. Наличия на сопредельной территории населения, принадлежащего к другому цивилизационному типу, находящемуся на догосударственной стадии социального развития и/или более низкой стадии развития техники и технологии.

4. Вследствие отсутствия четко определенной границы и военно-технической слабости населения сопредельной территории данная территория постепенно захватывается соседним государством, условная граница государства постепенно отодвигается и вместе с ней движется и фронтир.

5. Наличия постоянной военной опасности.

6. Фронтирные регионы являются территорией колонизации и активного хозяйственно-экономического освоения. Притом что характер хозяйственной деятельности поселенцев принципиально отличается от таковой у аборигенов[34].

На взгляд автора работы, некоторые из признаков вышеприведенных определений фронтирного пространства нуждаются в уточнении и корректировке. Так, указанное И.П. Басалаевой в качестве обязательного признака фронтира наличие естественных природных рубежей не всегда соответствует историческим реалиям развития граничивших со Степью территорий Южной Руси в период Средневековья и Нового времени. Именно отсутствие естественных преград (больших рек, горных хребтов, пустынь) определило необходимость строительства на южнорусском лесостепном пограничье Киевской державы, а позднее Московского царства и Российской империи укрепленных линий и засечных черт, представлявших собой комплекс инженерно-полевых сооружений, возведенных с учетом наличных условий природного ландшафта.

Не вполне обоснованным представляется и тезис О.В. Скобелкина о принципиальных отличиях хозяйственной деятельности поселенцев фронтира от автохтонного (коренного) населения осваиваемой территории. В частности, тип хозяйственной деятельности трапперов и фермеров американских колоний Британской империи (впоследствии САСШ) был в значительной степени идентичен роду занятий оседлых индейских племен Новой Англии, области Великих озер, долины Огайо и некоторых других регионов Вудленда (Woodland)[35]. Более того, именно идентичность хозяйственно-экономического уклада европейских переселенцев и аборигенов во многом определяла сущность конфликтов за контроль над колонизируемыми землями[36].

Аналогичная ситуация прослеживается и в пограничных со Степью регионах ВКЛ (позднее Речи Посполитой), а также на фронтирных территориях Российского государства, значительную часть населения которых составляли субэтнические военизированные сообщества днепровских, донских, терских, черноморских (кубанских), уральских (яицких), оренбургских, семиреченских и забайкальских казаков, а также черниговских севрюков. Хозяйственно-бытовой уклад вышеперечисленных полиэтничных сообществ, имевших в своем составе значительное число представителей коренного населения пограничных регионов, сочетал в себе многие черты хозяйственной деятельности аборигенов Степи, Северного Кавказа, Сибири и Дальнего Востока[37]. Как отмечают исследователи «Сибирского фронтира» Д.Я. Резун и М.В. Шиловский, фронтир Российского государства в XVI–XIX вв. являлся областью взаимодействия между русским и местным населением не только по линии военно-политических и культурных, но и хозяйственно-экономических контактов[38].

В силу специфики административного устройства кочевнических объединений имперского типа их границы с соседними земледельческими государствами в большинстве случаев не имели четкой демаркации, что тем не менее не означало отсутствия государственной принадлежности пограничных территорий со стороны Степи. Вместе с тем смешанный тип хозяйственно-экономического уклада, а также административно-территориальная и этнополитическая структура кочевнических «империй», возникавших в западной части евразийской степной зоны (Аварский каганат, Хазарский каганат, Золотая Орда), допускает наличие у этих государств своих фронтирных регионов с определенной спецификой развития.

По сложившейся в отечественной историографии традиции, основные направления изучения южнорусского фронтира ограничиваются хронологическими рамками XVIXIX вв. В то же время американский историк О. Латимор, в контексте традиционного для западной науки определения фронтира как имперской периферии и/или пограничной территории, принадлежащих к разным цивилизационным типам, предлагал рассматривать Южную Русь как исторический феномен развития фронтирного (пограничного) пространства на протяжении всей эпохи Средневековья[39]. Отмечая специфику развития пограничных территорий как «контактных зон», исследователь подчеркивал, что граница между государствами и этническими общностями представляет собой не линию раздела, а зону, «…вокруг которой люди, идеи и организации взаимодействуют в обоих направлениях»[40].

Аналогичная оценка фронтирных территорий содержится в работе российского историка А.А. Андреевой, отмечающей тот факт, что благодаря современным исследованиям термин «фронтир» стал рассматриваться как контактная диалоговая зона встреч различных культур, включающая в себя не только историко-географические и хозяйственно-экономические, но также социально-культурологические и ментальные аспекты[41].

По мнению Майкла Ходарковского, средневековая Россия представляла из себя типичное общество фронтира, где легко проницаемые пограничные зоны вкупе с недостаточно четко определенными политическими и территориальными границами служили приглашением к постоянной экспансии[42]. Данный подход представляется вполне обоснованным, учитывая специфику развития южнорусских земель в период так называемого раннего Средневековья и открывает ряд перспективных направлений в исследованиях регионов южнорусской лесостепи.

В представляемом исследовании автор использует термин «фронтир» в значении пограничной периферии государств имперского типа, расположенной на стыке природно-ландшафтных зон и хозяйственных укладов, вследствие чего данные территории являлись зонами активных хозяйственно-экономических, этнокультурных и политико-административных контактов.

В советской исторической науке гипотеза о формировании контактных зон на территориях природных ландшафтов смешанного типа впервые была выдвинута Л.Н. Гумилевым, отметившим, что именно в лесостепных регионах Евразийского континента имелись оптимальные условия для становления культуры и процветания хозяйства[43]. Вместе с тем приходится констатировать, что тема этнокультурных и экономических контактов между кочевниками и оседлым населением на территории лесостепных регионов Восточной Европы в ордынскую эпоху не получила должного развития в работах советских историков.

Тем не менее сам термин «контактная зона» был введен в научный оборот известным советским византиевистом В.Д. Королюком в 70-х гг. XX в.[44] По оценке исследователя, контактной зоной является любая пограничная с «варварской» периферией территория государства имперского типа (например – Дунайский лимес Византии), имеющая полиэтничное население.

Несколько иной подход в определении «контактной зоны» представлен в работах В.А. Арутюновой-Фиданян. По мнению историка, контактная зона – это не просто территория с полиэтничным населением, разделенная на отдельные географические анклавы, а структура, имеющая особый культурный облик. Контактные зоны образуются на лимитрофных территориях (буферных зонах) только в том случае, когда образуют синтезное культурное пространство, состоящее из феноменов, образовавшихся в результате взаимодействия нескольких национальных культур[45].

1Термин «Монгольская империя» является устоявшимся и получившим широкое распространение в научных исследованиях историографическим конструктом, сформированным на основе анализа типологии государственного устройства державы Чингисхана. В монгольской политико-дипломатической традиции официальное название государства звучало как Yeke Mongyol Ulus (Великое Монгольское Владение).
2Флеров В.С. Раннесредневековые юртообразные жилища Восточной Европы. М., 1996. С. 33–36; Алексеев С.В. Славянская Европа V–VIII веков. М., 2009. С. 39–40.
3Седов В.В. Восточные славяне в VI–XIII вв. М., 1982. С. 24; Скиба А.В. Взаэмовідносини кочовиків і словян Південно-Східноі Европи у 6–7 ст. (культурно-політичный аспект). Дис. … канд. іст. наук. Киів, 2006. С. 110–126.
4Алексеев С.В. Указ. соч. С. 77, 84.
5Менандр Византиец. Продолжение Истории Агафия // Византийские историки: Дексипп, Эвнапий, Олимпиадор, Малх, Петр Магистр, Менандр, Кандид Исавр, Ноннос и Феофан Византиец / Пер. Г.С. Дестуниса. СПб., 1860. С. 324.
6Артамонов М.И. История хазар. СПб., 2002. С. 248, 251.
7Юренко С.П. Население Днепровского левобережья в VIIVIII вв. н. э. (волынцевская культура) // Труды V Международного конгресса археологов-славистов. Т. 4. Киев, 1988. С. 224–251; Плетнева С.А. На славяно-хазарском пограничье: Дмитриевский археологический комплекс. М., 1989; Она же. Очерки хазарской археологии. М., 2000. С. 25–26; Колода В.В. Контакты славянского мира и Хазарского каганата на Северском Донце: этнокультурный аспект // Поволжская археология. 2015. № 4 (14). С. 58–59.
8Седов В.В. Указ. соч. С. 137; Алексеев С.В. Указ. соч. С. 358.
9Березовец Д.Т. Словьяни и племена салтивскоі культури // Археологія. Киів, 1965. С. 19; Сухобоков О.В. Славяне Днепровского левобережья (Роменская культура и ее предшественники). Киев, 1975; Он же. Дніпровське Лісостепове Лівобережжя у VIII–XIII ст. Киів, 1992; Винников А.З. Контакты донских славян с алано-болгарским миром // СА. 1990. № 3. С. 71–72, 124–137; Алексеев С.В. Указ. соч. С. 367.
10Михеев В.К. О социальных отношениях у населения салтово-маяцкой культуры Подонья-Приазовья в VIII–X вв. Ч. 1 // Археология славянского Юго-Востока: Материалы к межвузовской научной конференции. Воронеж, 1991. С. 44.
11Винников А.З. Белогорский курганный могильник I тыс. н. э. // Археология Восточно-Европейской лесостепи. Воронеж, 1979. С. 145–163; Афанасьев Г.Е. О культуре населения Донского левобережья во второй половине VIII – начале X в. // ИЭ. Вып. III. Л., 1985. С. 92–93.
12Артамонов М.И. Указ. соч. С. 359–361; Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991. С. 4. [Электронный ресурс]. URL: http://www.docviwer.ru; С. 25–27; Казаков Е.П. О болгаро-салтовских комплексах в керамике ранней Волжской Болгарии // Археология и история Древней Руси. Воронеж, 1993. С. 104–106; Плетнева С.А. О связях алано-болгарских племен Подонья со славянами в VIII–IX вв. // СА. 1962. № 1. С. 94.
13ПСРЛ. Т. II. Ипатьевская летопись. СПб., 1908. Стб. 284.
14Там же. СПб., 1908. Стб. 106; Латиноязычные источники по истории Древней Руси. Германия. Вып. I. Середина IX – первая половина XII в. М., 1980. С. 50; Кудряшов К.В. Половецкая степь. М., 1948. С. 127–128.
15Котышев Д.М. Русская земля в X–XII вв.: центр и периферия // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. 2016. Вып. 5. С. 233–252.
16Князький И.О. Византия и кочевники южнорусских степей. СПб., 2003. С. 57–59, 69–70, 77; Плетнева С.А. Половцы. М., 2010. С. 79.
17Сытый Ю.Н. Ковуи на Черниговском Задесенье // Гістарычна-археалагічны зборнік. № 8. Минск, 1996. С. 217–219; Моргунов Ю.Ю. Еще раз о «Переяславских торках» // РА. № 1. 2000; Коваленко В.П., Ситий Ю.М. «Своі погани» чернигівских князів // Стародавній Іскоростень і слов’янскі гради VIII–X ст. Киів, 2004. С. 121–138; Расовский Д.А. Половцы. Черные клобуки: печенеги, торки и берендеи на Руси и в Венгрии. М., 2012. С. 19—112; Комар А.В., Борисов А.В. «Свои поганые» Киевской земли: этапы заселения и ландшафтно-географическая ниша кочевников в земледельческом обществе // Strtum plus. 2021. № 5. С. 15–39.
18Моця А.П. Южная «Русская земля». Киев, 2008. С. 71; Дьяченко А.Г. Древнерусское Харьковское городище и «жилой город» Харьков середины XVII в. (к проблеме исторической преемственности в процессе возрождения восточнославянских городов эпохи позднего Средневековья) // Археология Юго-Востока Руси: Мат-лы IV науч. конф. Елец, 2006. С. 72; Данилевич В.Е. Донецкое городище и город Донец // АЛЮР. 1904. № 4–5. С. 10; Шинаков Е.А. «Восточные территории» Древней Руси в конце X – начале XIII в. (этнокультурный аспект) // Археология славянского Юго-Востока: Мат-лы к межвузовской науч. конф. Воронеж, 1991. С. 88–89.
19Чекин Л.С. «Безбожные сыны Измаиловы»: Половцы и другие народы степи в древнерусской книжной культуре // Из истории русской культуры. М.: Языки русской культуры. Т. I. Древняя Русь. 2000. С. 691–717; Долгов В.В. Обретение этнокультурных ориентиров: «свои-чужие» // Долгов В.В., Котляров Д.А., Кривошеев Ю.В., Пузанов В.В. Формирование российской государственности: разнообразие взаимодействий «центр-периферия» (этнокультурный и социально-политический аспекты). Екатеринбург, 2003. С. 204.
20Плетнева С.А. Указ. соч. С. 180–181; Цыбин М.В. Древнерусско-половецкое пограничье второй половины XII–XIV вв. в Подонье // Археология и история Юго-Востока Древней Руси: Мат-лы науч. конф. Воронеж, 1993. С. 121; Головко А.Б. Половецкий фактор в политической жизни Юго-Западной Руси (вторая половина XII – первая половина XIII в.) // Древняя Русь: во времени, в личностях, в идеях. 2016. Вып. 5. С. 260–272.
21Якубовский А.Ю. Рассказ Ибн-ал-Биби о походе малоазийских турок на Судак, половцев и русских в начале XIII в. (черты из торговой жизни половецких степей) // Византийский временник. 1928. Т. 25. С. 53–76; ПСРЛ. Т. II. Ипатьевская летопись. СПб., 1908. ПСРЛ. Т. III. Новгородская первая летопись старшего извода. М.; Л., 1950. С. 64.
22Цыбин М.В. Древнерусско-половецкое пограничье второй половины XII–XIV вв. в Подонье // Археология и история Юго-Востока Древней Руси. Воронеж, 1993; Тропин Н.А. Сельские поселения XII–XV веков южных территорий Рязанской земли. Воронеж, 2004. С. 190; Князький И.О. Славяне, волохи и кочевники Днестровско-Карпатских земель. Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1990. С. 10.
23Амелькин А.О., Селезнев Ю.В. Центрально-Черноземный край в русско-ордынском пограничье (в конце XIV – начале XV века) // Труды первого всероссийского съезда историков-регионоведов. Т. II. СПб., 2010; Рахимзянов Б.Р. К вопросу о «буферных зонах» во взаимоотношениях поздней Золотой Орды и северо-восточных княжеств // Средневековые тюркско-татарские государства. 2010. № 2. С. 91–95; Нолев Е.В. На северо-западных рубежах Монгольской империи: русско-ордынское пограничье // Власть. Т. 25. 2017. № 9. С. 167–172; Кибинь А.С. От Ятвязи до Литвы. Русское пограничье с ятвягами и литвой в XXIII веках. М., 2014; Темушев В.Н. Русско-литовское пограничье. Гомельская земля в конце XV – первой половине XVI в. М., 2018; Слядзь А.Н. Византийско-русское пограничье в XI–XII вв. Взаимодействие в Приазовье и Крыму. СПб., 2019; Воробьева Е.Е., Федулов М.И. К вопросу о русско-ордынском пограничье в Марийско-Чувашском Поволжье // Генуэзская Газария и Золотая Орда. Т. 2. Казань; Кишинев, 2019. С. 289–295.
24Марко Поло. Книга о разнообразии мира. СПб., 2018. С. 67.
25Там же. С. 327, 525.
26Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Гильома Рубрука. М., 1957. С. 109–110.
27Ходарковский М. Степные рубежи России: как создавалась колониальная империя. М., 2019. С. 77.
28Панарина Д.С. Граница и фронтир как фактор развития региона и/или страны // История и современность. 2015. № 1. С. 15–41; Петер У., Троицкий С. Сложность границ: постановка проблемы, терминология и классификация // Журнал фронтирных исследований. 2019. № 4.2. С. 234–256.
29Тернер Ф.Дж. Фронтир в американской истории. М., 2009. С. 6–7, 16–18.
30Там же. С. 14.
31McNeill W. Europes Steppe Frontier. Chicago, 1964; Chrisiansen E. The Northern Crusades: The Baltic and the Catolic Frontier, 1100–1525. L., 1980; Whittaker C.R. Frontiers of the Roman Empire: A Social and Economic Study. Baltimore, 1994. P. 110–127; Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge, 1998; Hopwood K. The Byzantine-Turkish Frontier c. 1250–1300 // Acta Viennensia Ottomanica: Akten des 13. CIEPO-Symposiums. Wien, 1999. P. 153–161; Medieval Frontiers: Concepts and Practices / Secected papers of a colloguium held Nov 1998 at St. Catherines College, Cambridge, 2002; Khodorkovshy M. Russian Steppe Fronier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington, 2002; Stepenson P. Byzantiums Balkan Frontier (A Political Study of the Northern Balkans, 900—1204). Cambridg University Press, 2004; Mykhaylovskiy V. Evropean expansion and the contested borderlands of late medieval Podillya, Ukraine. Amsterdam, 2019; Haug R. The Eastern Frontier. Limits or empire in Late antiqua and early medieval Central asia. University of Cincinnati, 2019.
32Панарина Д.С. Указ. соч. С. 17.
33Басалаева И.П. Критерии фронтира: к постановке проблемы // Теория и практика общественного развития. 2012. № 2. С. 46–49.
34Скобелкин О.В. Южный фронтир России на рубеже 60— 70-х гг. XVI в // Вестник ТГУ. Вып. 10 (126), 2013. С. 44–45; Мизис Ю.А., Скобелкин О.В., Панков А.И. Теория фронтира и юг России в XVI – первой половине XVIII в. // Вестник ТГУ. Т. 20. Вып. 10. 2015. С. 11.
35Тернер Ф.Дж. Указ. соч. С. 15, 26; Александров Г.В. Эволюция взаимоотношений колонистов и коренного населения в Новой Англии в 1620–1676 гг. Дис. … канд. ист. наук. М., 2016. С. 57–58, 119, 121; Axtell J. The invasion Withen: The Contest of cultures in Colonial North America. N. Y. Oxford University Press, 1985. P. 62.
36Александров Г.В. Указ. соч. С. 225–227.
37Черницын С.В. Донские татары – мусульманская группа донского казачества. Этапы и тенденции этнической истории // Казачество в тюркском и славянском мирах. Казань, 2018. С. 282–298; Дубовиков А.М. Тюркский элемент в истории Уральского (Яицкого) казачьего войска // Казачество в тюркском и славянском мирах. Казань, 2018. С. 298–309; Аминов Р.Р., Годова Е.В., Загидулин И.К., Халиков Н.А. Татары-казаки в составе Оренбургского войска // Казачество в тюркском и славянском мирах. Казань, 2018. С. 309–326; Тычинских З.А. Татары-казаки Западной Сибири // Казачество в тюркском и славянском мирах. Казань, 2018. С. 326–360; Грибовский В.В. Инфильтрация ногайцев в состав Черноморского казачьего войска // Казачество в тюркском и славянском мирах. Казань, 2018. С. 380–391.
38Резун Д.Я., Шиловский М.В. Сибирь, конец XVI – начало XX в.: фронтир в контексте этносоциальных и этнокультурных процессов. Новосибирск, 2005. [Электронный ресурс]. URL: http:// www.sibistorik.narod.ru
39Latimor O. The Nomads and South Russia // Archeion Ponton. 1979. Vol. 35. P. 193–200.
40Lattimore O. Inner Asian Frontiers of China. Boston, 1962; Он же. Studies in Frontier History. Collected Papers 1928–1958. London, 1962.
41Андреева А.А. «Калмыцкий фронтир»: к типологии фронтирной теории // Вестник Калмыцкого университета. 2016. № 4 (32). С. 131.
42Ходарковский М. Степные рубежи России. Как создавалась колониальная империя. 1500–1800. М., 2019. С. 9.
43Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 2002. С. 438.
44Королюк В.Д. О так называемой «контактной» зоне в Юго-Восточной и Центральной Европе периода раннего Средневековья // Юго-Восточная Европа в Средние века. Кишинев, 1972. С. 31–46; Он же. Основные проблемы формирования контактной зоны в Юго-Восточной Европе и бессинтезного региона в Восточной и Центральной Европе // Проблемы социально-экономических формаций. Историко-типологические исследования. М., 1975. С. 158–184.
45Арутюнова-Фиданян В.А. Византия и Армения в XXII вв.: зона контакта // Византия между Западом и Востоком. Опыт исторической характеристики. М., 2001. С. 380.

Издательство:
Центрполиграф
Книги этой серии: