Название книги:

Постоялый двор

Автор:
Иван Тургенев
Постоялый двор

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Казалось, кто-то там ворочался и как будто дышал или дул… Наум глянул через плечо на Федора и, осторожно сойдя с крылечка, пошел на шум… Раза два останавливался он, прислушивался и продолжал снова красться… Вдруг он вздрогнул… В десяти шагах от него, в густой темноте ярко зарделась огненная точка: то был раскаленный уголь, и возле самого угля показалась на миг передняя часть чьего-то лица с вытянутыми губами… Быстро и молча, как кошка на мышь, ринулся Наум на огонь… Торопливо поднявшись с земли, бросилось ему навстречу какое-то длинное тело и чуть не сбило его с ног, чуть не выскользнуло из его рук, но он вцепился в него изо всех сил… «Федор, Андрей, Петрушка! – закричал он что было мочи, – скорей сюда, сюда, вора поймал, зажигателя…» Человек, которого он схватил, сильно барахтался и бился… но не выпускал его Наум… Федор тотчас подскочил к нему на подмогу.

– Фонарь, скорей фонарь! Беги за фонарем, буди других, скорей! – крикнул ему Наум, – а я с ним пока один справлюсь – я сижу на нем… Скорей! да захвати кушак связать его.

Федор побежал в избу… Человек, которого держал Наум, вдруг перестал биться…

– Так, видно, тебе мало и жены, и денег, и двора – меня тоже погубить хочешь, – заговорил он глухо…

Наум узнал Акимов голос.

– Так это ты, голубчик, – промолвил он, – хорошо же, погоди!

– Пусти, – проговорил Аким. – Али тебе не довольно?

– А вот я тебе завтра перед судом покажу, как мне довольно… – И Наум еще плотнее обнял Акима.

Прибежали работники с двумя фонарями и веревками… «Вяжите его!» – резко скомандовал Наум… Работники ухватили Акима, подняли его, скрутили ему руки назад… Один из них начал было ругаться, но, узнавши старого хозяина постоялого двора, замолчал и только переглянулся с другими.

– Вишь, вишь, – твердил в это время Наум, поводя фонарем над землей, – вот и уголь в горшке – смотрите-ка, в горшке целую головешку притащил, надо будет узнать, где он горшок этот взял… вот он и сучьев наломал… – И Наум тщательно затоптал огонь ногой. – Обыщи-ка его, Федор! – прибавил он, – нет ли у него там еще чего?

Федор обшарил и ощупал Акима, который стоял неподвижно и повесил, как мертвый, голову на грудь.

– Есть вот нож, – проговорил Федор, доставая из-за Акимовой пазухи старый кухонный нож.

– Эге, любезный, так ты вот куда метил, – воскликнул Наум. – Ребята, вы свидетели… вот он зарезать меня хотел, двор поджечь… Заприте-ка его до утра в подвале, оттуда он не выскочит… Караулить я сам всю ночь буду, а завтра, чуть свет, мы его к исправнику… А вы свидетели, слышите?

Акима втолкнули в подвал, захлопнули за ним дверь… Наум приставил к ней двух работников и сам не лег спать.

Между тем Ефремова жена, убедившись, что ее непрошеный гость удалился, – принялась было за стряпню, хотя на дворе еще чуть брезжило… В тот день был праздник. Она присела к печке – достать огоньку, и увидала, что кто-то уже прежде выгребал оттуда жар; хватилась потом ножа – не нашла ножа; наконец, из четырех своих горшков не досчиталась одного. Ефремова жена слыла бабой не глупой – и недаром. Она постояла в раздумье, постояла и пошла в чулан к мужу. Нелегко было добудиться его и еще труднее растолковать ему, зачем его будили… На все, что ни говорила дьячиха, Ефрем отвечал все одно и то же:

– Ушел – ну, бог с ним… я-то что? Унес нож и горшок – ну, бог с ним – а я-то что?

Однако наконец он встал и, внимательно выслушав жену, решил, что дело это нехорошее и что этого так оставить нельзя.

– Да, – твердила дьячиха, – это нехорошо; этак он, пожалуй, бед наделает, с отчаянья-то… Я уже вечор видела, что он не спал, так лежал на печи; тебе бы, Ефрем Александрыч, не худо бы проведать, что ли…

– Я вам, Ульяна Федоровна, что доложу, – начал Ефрем, – я на постоялый двор теперича поеду сам; и вы уж будьте ласковы, матушка, дайте мне опохмелиться винца стаканчик.

Ульяна призадумалась.

– Ну, – решила она наконец, – дам я тебе вина, Ефрем Александрыч; только ты, смотри, не балуй.

– Будьте спокойны, Ульяна Федоровна.

И, подкрепив себя стаканчиком, Ефрем отправился на постоялый двор.

Еще только рассветало, когда он подъехал к двору, а уже у ворот стояла запряженная телега и один из работников Наума сидел на облучке, держа в руках вожжи.

– Куда это? – спросил его Ефрем.

– В город, – нехотя отвечал работник.

– Зачем это?

Работник только передернул плечами и не отвечал. Ефрем соскочил с своей лошадки и вошел в дом. В сенях ему попался Наум, совсем одетый и в шапке.

– Поздравляем с новосельем нового хозяина, – проговорил Ефрем, который знал его лично. – Куда так рано?

– Да, есть с чем поздравлять, – сурово возразил Наум. – В первый же день, да чуть не сгорел.

Ефрем дрогнул.

– Как так?

– Да так, нашелся добрый человек, поджечь хотел. Благо, на деле поймал; теперь в город везу.

– Уж не Аким ли?.. – медленно спросил Ефрем.

– А ты почем знаешь? Аким. Пришел ночью с головешкой в горшке – и уж на двор пробрался и огонь подложил… Все мои ребята свидетели. Хочешь посмотреть? Нам же его, кстати, пора везти.

– Батюшка, Наум Иваныч, – заговорил Ефрем, – отпустите его, не погубите вы старика до конца. Не берите этого греха на душу, Наум Иваныч. Вы подумайте – человек в отчаянии – потерялся, значит…

– Полно врать, – перебил его Наум. – Как же! Выпущу я его! Да он завтра же меня подожжет опять…

– Не подожжет, Наум Иваныч, поверьте. Поверьте, вам самим этак будет покойнее – ведь тут расспросы пойдут, суд – ведь вы сами знаете.

– Так что ж, что суд? Мне суда бояться нечего.

– Батюшка, Наум Иваныч, как суда не бояться…

– Э, полно; ты, я вижу, пьян с утра, а еще сегодня праздник.

Ефрем вдруг совершенно неожиданно заплакал.

– Я пьян, да правду говорю, – пробормотал он. – А вы для праздничка Христова его простите.

– Ну, пойдем, нюня.

И Наум пошел к крыльцу.

– Для Авдотьи Арефьевны его простите, – говорил Ефрем, следуя за ним.

Наум подошел к подвалу, широко отворил дверь. Ефрем с боязливым любопытством вытянул шею из-за Наумовой спины и с трудом различил в углу неглубокого подвала Акима. Бывший богатый дворник, уважаемый в околотке человек, сидел с связанными руками на соломе, как преступник… Услышав шум, он поднял голову… Казалось, он страшно исхудал за эти последние два дня, особенно за эту ночь, – впалые глаза едва виднелись под высоким, как воск пожелтевшим лбом, пересохшие губы потемнели… Все лицо его изменилось и приняло странное выражение: жестокое и запуганное.

– Вставай и выходи, – проговорил Наум.

Аким встал и шагнул через порог.

– Аким Семеныч, – завопил Ефрем, – погубил ты свою головушку, голубчик!..

Аким глянул на него молча.

– Знал бы я, для чего ты вина спрашивал, – не дал бы я тебе; право, не дал бы; кажется, сам бы все выпил! Эх, Наум Иваныч, – прибавил Ефрем, ухватив Наума за руку, – помилуйте его, отпустите.

– Эка штука, – с усмешкой возразил Наум. – Ну, выходи же, – прибавил он, снова обратившись к Акиму… – Чего ждешь?

– Наум Иванов… – начал Аким.

– Чего?

– Наум Иванов, – повторил Аким, – послушай: я виноват; сам с тебя расправы захотел; а нас с тобой бог рассудить должен. Ты у меня все отнял, сам знаешь, все до последнего. Теперь ты меня погубить можешь, а только я тебе вот что скажу: коли ты меня отпустишь теперь – ну! так и быть! владей всем! я согласен и желаю тебе всякой удачи. А я тебе как перед богом говорю: отпустишь – пенять не будешь. Бог с тобой!

Аким закрыл глаза и умолк.

– Как же, как же, – возразил Наум, – можно тебе поверить!

– А ей-богу, можно, – заговорил Ефрем, – право, можно. Я за него, за Акима Семеныча, головой готов поручиться – ну, право!

– Вздор! – воскликнул Наум. – Едем!

Аким посмотрел на него.

– Как знаешь, Наум Иванов. Твоя воля. Много ты только на душу себе берешь. Что ж, коли тебе таки уж не терпится – едем…

Наум в свою очередь зорко поглядел на Акима. «А в самом деле, – подумал он про себя, – отпустить его к черту! А то меня этак, пожалуй, люди поедом поедят. От Авдотьи проходу не будет…» Пока Наум рассуждал сам с собою – никто не произнес ни слова. Работник на телеге, которому сквозь ворота все было видно, только потряхивал головой и похлопывал по лошади вожжами. Другие два работника стояли на крылечке и тоже молчали.

– Ну, слушай, старик, – начал Наум, – когда я тебя отпущу и вот этим молодцам (он указал головой на работников) не велю болтать, что же, мы с тобой квиты будем – понимаешь меня, – квиты… ась?

– Говорят тебе, владей всем.

– Ты меня в долгу считать у себя не будешь?

– Ни ты у меня в долгу не будешь, ни я у тебя.

Наум опять помолчал.

– А побожись!

– Вот как бог свят, – возразил Аким.

– Ведь вот я знаю наперед, что раскаиваться буду, – промолвил Наум, – да уж так, куда ни шло! Давай сюда руки.

Аким повернулся к нему спиной; Наум начал его развязывать.

– Смотри же, старик, – прибавил он, стаскивая с его кистей веревку, – помни, я тебя пощадил, смотри!

– Голубчик вы мой, Наум Иваныч, – пролепетал тронутый Ефрем, – господь вас помилует!

Аким выправил опухшие и похолоделые руки и пошел было к воротам…

Наум вдруг, как говорится, ожидовел – знать, ему жаль стало, что выпустил Акима…

– Ты побожился, смотри, – крикнул он ему вслед.

Аким оборотился – и, обведя глазами кругом двора, промолвил печально:

– Владей всем, навеки нерушимо… прощай.

И он тихо вышел на улицу в сопровождении Ефрема. Наум махнул рукой, велел отпрячь телегу и вернулся в дом.

– Куда же ты, Аким Семеныч, разве не ко мне? – воскликнул Ефрем, увидав, что Аким своротил с большой дороги направо.

– Нет, Ефремушка, спасибо, – ответил Аким. – Пойду посмотреть, что жена делает.

– После посмотришь… А теперь надо бы на радости – того…

 

– Нет, спасибо, Ефрем… Довольно и так. Прощай. – И Аким пошел не оглядываясь.

– Эка! Довольно и так! – произнес озадаченный дьячок, – а я еще за него божился! Вот уж не ожидал я этого, – прибавил он с досадой, – после того как я за него божился. Тьфу!

Он вспомнил, что забыл взять нож свой и горшок, и вернулся на постоялый двор… Наум велел выдать ему его вещи, но даже не подумал угостить его. Совершенно раздосадованный и совершенно трезвый, явился он к себе домой.

– Ну что, – спросила его жена, – нашел?

– Что нашел? – возразил Ефрем, – вестимо, нашел: вот твоя посуда.

– Аким? – с особенным ударением спросила жена.

Ефрем кивнул головой.

– Аким. Но каков же он гусь! Я же за него божился, без меня бы ему в остроге пропадать, а он хоть бы чарочку мне поднес. Ульяна Федоровна, уважьте хоть вы меня, дайте стаканчик.

Но Ульяна Федоровна не уважила его и прогнала его с глаз долой.

Между тем Аким шел тихими шагами по дороге к деревне Лизаветы Прохоровны. Он еще не мог хорошенько опомниться; вся внутренность в нем дрожала, как у человека, который только что избежал явной смерти. Он словно не верил своей свободе. С тупым изумлением глядел он на поля, на небо, на жаворонков, трепетавших в теплом воздухе. Накануне, у Ефрема, он с самого обеда не спал, хоть и лежал неподвижно на печи; сперва он хотел вином заглушить в себе нестерпимую боль обиды, тоску досады, бешеной и бессильной… но вино не могло одолеть его до конца; сердце в нем расходилось, и он начал придумывать, как бы отплатить своему злодею… Он думал об одном Науме; Лизавета Прохоровна не приходила ему в голову, от Авдотьи он мысленно отворачивался. К вечеру жажда мести разгорелась в нем до исступления, и он, добродушный и слабый человек, с лихорадочным нетерпением дождался ночи и, как волк на добычу, с огнем в руках побежал истреблять свой бывший дом… Но вот его схватили… заперли… Настала ночь. Чего он не передумал в эту жестокую ночь! Трудно передать словами все, что происходит в человеке в подобные мгновения, все терзанья, которые он испытывает; оно тем более трудно, что эти терзанья и в самом-то человеке бессловесны и немы… К утру, перед приходом Наума с Ефремом, Акиму стало как будто легко… «Все пропало! – подумал он, – все на ветер пошло!» и махнул рукой на все… Если б он был рожден с душой недоброй, в это мгновение он мог бы сделаться злодеем; но зло не было свойственным Акиму. Под ударом неожиданного и незаслуженного несчастья, в чаду отчаянья решился он на преступное дело; оно потрясло его до основания и, не удавшись, оставило в нем одну глубокую усталость… Чувствуя свою вину, оторвался он сердцем от всего житейского и начал горько, но усердно молиться. Сперва молился шепотом, наконец он, может быть, случайно, громко произнес: «Господи!» – и слезы брызнули из его глаз… Долго плакал он и утих, наконец… Мысли его, вероятно бы, изменились, если б ему пришлось поплатиться за свою вчерашнюю попытку… Но вот он вдруг получил свободу… и он шел на свидание с женою полуживой, весь разбитый, но спокойный.

Дом Лизаветы Прохоровны стоял в полутора верстах от ее деревни, налево от проселка, по которому шел Аким. У поворота, ведущего к господской усадьбе, он остановился было… и прошел мимо. Он решился сперва зайти в свою бывшую избу к старику дяде.

Небольшая и довольно уже ветхая Акимова изба находилась почти на самом конце деревни; Аким прошел всю улицу, не встретив ни души. Весь народ был у обедни. Только одна больная старуха подняла окошечко, чтоб посмотреть ему вслед, да девочка, выбежавшая с пустым ведром к колодцу, зазевалась на него и тоже проводила его глазами. Первый человек, ему попавшийся навстречу, был именно тот дядя, которого он искал. Старик с самого утра просидел на завалинке под окошком, понюхивая табачок и греясь на солнце; ему не совсем здоровилось, оттого он и в церковь не ходил; он только что собрался было навестить другого, тоже хворого старика-соседа, как вдруг увидал Акима… Он остановился, допустил его до себя и, заглянув ему в лицо, промолвил:

– Здорово, Акимушка!

– Здорово, – отвечал Аким и, минуя старика, вошел в ворота своей избы… На дворе стояли его лошади, корова, телега; тут же ходили его куры… Он молча вошел в избу. Старик последовал за ним. Аким присел на лавку и оперся в нее кулаками. Старик жалостливо посматривал на него, стоя у дверей.

– А где хозяйка? – спросил Аким.

– А в барском доме, – проворно возразил старик. – Она там. Здесь твою скотинку поставили, да сундуки, какие были, а она там. Аль сходить за ней?

Аким помолчал.

– Сходи, – проговорил он наконец. – Эх, дядя, дядя, – промолвил он со вздохом, пока тот доставал с гвоздя шапку, – помнишь, ты мне что накануне свадьбы сказал?

– На все воля божия, Акимушка.

– Помнишь, ты мне сказал, что, дескать, я вам, мужикам, не свой брат, а теперь вот какие времена подошли… Сам гол как сокол стал.

– Про дурных людей не напасешься, – отвечал старик, – а его, бессовестного, кабы кто мог проучить хорошенько, барин, например, какой или другая власть, а то чего ему бояться? Волк, так волчью хватку и знает. – И старик надел шапку и отправился.

Авдотья только что возвратилась из церкви, когда ей сказали, что мужнин дядя ее спрашивает. До того времени она очень редко его видала; он к ним на постоялый двор не хаживал и вообще слыл за чудака: до страсти любил табак и все больше помалкивал.

Она вышла к нему.

– Чего тебе, Петрович, аль что случилось?

– Ничего не случилось, Авдотья Арефьевна; муж тебя спрашивает.

– Разве он вернулся?

– Вернулся.

– Да где ж он?

– А на деревне, в избе сидит.

Авдотья оробела.

– Что, Петрович, – спросила она, глядя ему прямо в глаза, – серчает он?

– Не видать, чтобы серчал.

Авдотья потупилась.

– Ну, пойдем, – промолвила она, надела большой платок, и оба отправились. Молча шли они до самой деревни. Когда же стали они приближаться к избе, Авдотью страх разобрал такой, что коленки у ней задрожали.

– Батюшка, Петрович, – проговорила она, – войди ты первый… Скажи ему, что я, мол, пришла.

Петрович вошел в избу и нашел Акима, сидящего в глубоком раздумье, на том же самом месте, на котором он его оставил.

– Что, – промолвил Аким, подняв голову, – али не пришла?

– Пришла, – возразил старик. – У ворот стоит…

– Ну, пошли ее сюда.

Старик вышел, махнул Авдотье рукой, сказал ей: «Ступай», а сам опять присел на завалинке. Авдотья с трепетом отперла дверь, переступила порог и остановилась.

Аким посмотрел на нее.

– Ну, Арефьевна, – начал он, – что мы теперь с тобою будем делать?

– Виновата, – прошептала она.

– Эх, Арефьевна, все мы грешные люди. Что тут толковать-то!

– Это он, злодей, погубил нас обоих, – заговорила Авдотья звенящим голосом, и слезы потекли по ее лицу. – Ты, Аким Семеныч, этого так не оставляй, получи с него деньги-то. Ты меня не жалей. Я под присягой готова показать, что деньги ему взаймы дала. Лизавета Прохоровна вольна была двор наш продать, он-то за что нас грабит… Получи с него деньги.

– Мне с него не приходится получать деньги, – угрюмо возразил Аким. – Мы с ним рассчитались.

Авдотья изумилась:

– Как так?

– Да так. Знаешь ли ты, – продолжал Аким, и глаза его загорелись, – знаешь ли ты, где я провел ночь? Не знаешь? У Наума в подвале, по рукам, по ногам связанный, как баран, вот где я провел ночь. Я у него двор хотел поджечь, да он меня поймал, Наум-то; ловок он больно! А сегодня меня собирался в город везти, да уж так помиловал; стало быть, мне с него денег не приходится получать. Да и как я получу с него деньги… А когда, скажет он, я у тебя занимал деньги? Что ж мне, сказать: жена их у меня под полом отрыла, да и снесла тебе? Врет, он скажет, твоя жена. Али тебе, Арефьевна, огласки мало? Молчи уж лучше, говорят тебе, молчи.

– Виновата, Семеныч, виновата, – шепнула снова перепуганная Авдотья.

– Не в том дело, – возразил Аким, помолчав немного, – а что мы будем делать с тобой? Дома у нас теперь не стало… денег тоже…

– Как-нибудь перебьемся, Аким Семеныч; Лизавету Прохоровну попросим, она нам поможет, мне Кирилловна обещала.

– Нет, Арефьевна, уж ты сама ее проси с твоей Кирилловной сообща; вы ведь одного поля ягодки. Я вот что тебе скажу: ты здесь оставайся, с богом; я здесь не останусь. Благо, у нас детей нет, а я один авось не пропаду. Одна голова не бедна.

– Что же ты, Семеныч, аль опять в извоз пойдешь?

Аким горько засмеялся.

– Хорош я извозчик, неча сказать! Вот нашла молодца. Нет, Арефьевна, ведь это дело не то, что, примерно сказать, жениться; на это дело старик не годится. Я только здесь не хочу остаться, вот что; не хочу, чтобы на меня пальцами тыкали… понимаешь? Я пойду грехи свои отмаливать, Арефьевна, вот куда я пойду.

– Какие же твои грехи, Семеныч? – робко произнесла Авдотья.

– Уж про них, жена, я сам знаю.

– Да на кого же ты меня оставишь, Семеныч? Как я без мужа жить-то буду?

– На кого я тебя оставлю? Эх, Арефьевна, как ты это говоришь, право. Очень тебе нужен такой муж, как я, да еще старый, да еще разоренный. Как же! Обходилась прежде, обойдешься и вперед. А добро, какое еще у нас осталось, возьми себе, ну его!..

– Как знаешь, Семеныч, – печально возразила Авдотья, – ты лучше это знаешь.

– То-то. Только ты не думай, чтоб я серчал на тебя, Арефьевна. Нет, чего серчать, когда уж того… Прежде надо было спохватиться. Сам я виноват – и наказан. (Аким вздохнул.) Люби кататься, люби и саночки возить. Лета мои старые, пора о душеньке своей подумать. Меня сам господь вразумил. Вишь я, старый дурак, с молодой женой хотел в свое удовольствие пожить… Нет, брат-старик, ты сперва помолись, да лбом оземь постучи, да потерпи, да попостись… А теперь ступай, мать моя. Устал я очень, сосну маленько.

И Аким протянулся, кряхтя, на лавке.

Авдотья хотела было что-то сказать, постояла, поглядела, отвернулась и ушла… Она не ожидала, что так дешево отделается.

– Что, не побил? – спросил ее Петрович, сидя, весь сгорбленный, на завалинке, когда она с ним поравнялась. Авдотья молча прошла мимо. – Вишь, не побил, – произнес про себя старик, усмехнулся, взъерошил бороду и понюхал табаку.

Аким исполнил свое намерение. Он устроил наскоро свои делишки и, несколько дней спустя после переданного нами разговора, зашел, одетый по-дорожному, проститься с своей женой, которая поселилась на время во флигельке господского дома. Прощание их продолжалось недолго… Тут же случившаяся Кирилловна присоветовала Акиму явиться к барыне; он явился к ней. Лизавета Прохоровна приняла его с некоторым смущением, но благосклонно допустила его к руке и спросила, куда он намерен идти? Он отвечал, что пойдет сперва в Киев, а оттуда куда бог даст. Она похвалила его и отпустила. С тех пор он очень редко показывался домой, хотя никогда не забывал принести барыне просвиру с вынутым заздравным… Зато везде, куда только стекаются богомольные русские люди, можно было увидеть его исхудавшее и постаревшее, но все еще благообразное и стройное лицо: и у раки св. Сергия, и у Белых берегов, и в Оптиной Пустыне, и на отдаленном Валааме; везде бывал он…

В нынешнем году он проходил мимо вас в рядах несметного народа, идущего крестным ходом за иконой богородицы в Коренную; на следующий год вы заставали его сидящим, с котомкой за плечами, вместе с другими странниками, на паперти Николая-чудотворца во Мценске… В Москву он являлся почти каждую весну…

Из края в край скитался он своим тихим, неторопливым, но безостановочным шагом – говорят, он побывал в самом Иерусалиме… Он казался совершенно спокойным и счастливым, и много говорили о его набожности и смиренномудрии те люди, которым удавалось с ним беседовать.

А Наумово хозяйство шло между тем как нельзя лучше. Живо и толково принялся он за дело и, как говорится, круто пошел в гору. Все в околотке знали, какими средствами достал он себе постоялый двор, знали также, что Авдотья отдала ему мужнины деньги; никто не любил Наума за его холодный и резкий нрав… С укоризной рассказывали про него, будто он однажды самому Акиму, попросившему у него под окном милостыню, отвечал, что бог, мол, подаст, и ничего не вынес ему; но все соглашались, что счастливей его человека не было; хлеб у него родился лучше, чем у соседа; пчелы роились больше; куры даже чаще неслись, скот никогда не болел, лошади не хромали… Авдотья долго не могла слышать его имени (она приняла предложение Лизаветы Прохоровны и снова поступила к ней на службу в качестве главной швеи); но под конец ее отвращение несколько уменьшилось; говорят, нужда заставила ее прибегнуть к нему, и он дал ей рублей сто… Не будем слишком строго судить ее: бедность хоть кого скрутит, а внезапный переворот в ее жизни очень ее состарил и смирил: трудно поверить, как скоро она подурнела, как опустилась и упала духом…

 

Издательство:
Public Domain
Поделится: