Название книги:

Мама, не читай!

Автор:
Катерина Шпиллер
Мама, не читай!

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Я начинаю понимать, чем я больна

Приближалась очередная сессия. У нас, заочников, она была в феврале. Никакого страха заранее у меня не появилось. Спокойно взяла учебный отпуск на сессию и в положенное время поехала в институт узнавать расписание занятий и экзаменов. Но стоило мне переступить порог вуза, окунуться в ту самую атмосферу прессинга, шумной, тревожной толпы, окриков преподов, что-то во мне нехорошо тренькнуло. Запахло паникой. Заболел живот. Я быстренько переписала расписание и рванула домой.

В институт надо было ездить каждый день и проводить там до восьми часов кряду, периодически сдавая зачёты и экзамены. Это, мягко говоря, не обрадовало. Но больше всего обеспокоил меня вот этот снова появившийся внутренний дискомфорт.

На следующее утро дискомфорт превратился в сущий ад. Как только я встала с постели, пришлось скоренько бежать в туалет: меня вырвало. А потом еще пять раз. Меня просто выворачивало наизнанку! Шурик померил мне давление: 160 на 110. Я сама почувствовала температуру, и градусник показал 38,5. Мне казалось, что я умираю…

– М-да, – почесывая лоб, задумчиво тянула вызванная докторша из районки (после замужества из привилегированной поликлиники меня, конечно, тут же вышибли), – ничего не могу понять. Температура и рвота… Вроде грипп такой может быть. А при чём тут тогда давление? Может, ты беременная? – с надеждой спросила она.

– Исключено, – с трудом просипела я с кровати. Тошнота опять подступала к горлу.

– Ну, не знаю… Даю больничный на три дня, может, отлежишься. Потом приходи в поликлинику, посмотрим…

В больничном она, естественно, написала «вегето-сосудистую дистонию» – всё ту же несуществующую такую советскую болезнь. Я лежала трупом все три дня. Больше не рвало, но есть не могла. Температура держалась, никак не опускаясь ниже 37,5. Давление прыгало туда-сюда. Шурик нервничал.

– Да что же это с тобой? – переживала мама. – Может, правда, вирус какой?

Я отмалчивалась. Я-то знала, что это такое. Но говорить об этом было бесполезно. Больничный мне продлили.

Через несколько дней родители уезжали отдыхать куда-то, кажется, опять в Прибалтику. В моей голове уже созрел план… Надо же выживать! Я просто, как всякий живой организм, собралась бороться за жизнь.

Как только родители уехали, я сказала Шурику:

– Поезжай, пожалуйста, в институт и забери мои документы.

– Ты серьёзно так решила?

– Да, я так решила, иначе сдохну.

– Ну, и правильно! – поддержал меня муж. – На фиг такие мучения?

Он всегда поддерживал меня. Всегда, это правда. Он считал, что я априори права и был на моей стороне. Что-то знакомое, правда? Относился ко мне в точности, как я к своей матери… Как к ней же мой отец … Шурик не спорил со мной ни о чем, он всю жизнь меня внимательно слушал и… слушался. Очень долго меня это устраивало. Хоть кто-то серьёзно относится к моим словам, хоть кто-то по-настоящему меня поддерживает!

Словом, на следующий день Шурик сделал то, что я просила. Вернулся, смеясь.

– Они не хотели отдавать твои документы. Упрямились, как черти! У тебя ж там сплошные «пятёрки», им в лом такую студентку терять. И так уговаривали, и сяк… Но я был твёрд.

– Молодец! – похвалила я мужа. – Спасибо тебе большое. Завтра я выхожу на работу.

– Завтра? Ты ж больная ещё совсем!

– Знаешь, теперь я уже почти здорова. Вот ты привёз документы, и у меня всё как рукой сняло! – и я облегчённо засмеялась. Возможно, я выглядела чокнутой, Шурик смотрел на меня с улыбкой, но и с тревогой. А я действительно почувствовала себя почти совсем здоровой. Решение принято, обжалованию не подлежит. Пусть она меня хоть зарежет. Мама, в смысле…

Я как будто летала! Я чувствовала себя, наверно, так, как люди, только что вышедшие из тюрьмы. Всё! Больше никогда не будет никаких экзаменов. Я совершенно чётко поняла, что для меня это вопрос жизни и смерти. А кто не понимает, пусть смеется. Больные люди всегда смешны – они ведь не нормальны. Не дай бог никому стать объектом такого смеха!

Я вышла на работу с идиотской улыбкой счастья на лице. Я всех любила, я обожала наши полки с книгами, я готова была целовать в старческие щечки заведующую, а сослуживицу Лену просто поразила своим фонтанирующим восторгом и бесконечным весельем по любому поводу. Энергия так и пёрла из меня.

Когда родители вернулись, я им сообщила:

– Документы из института я забрала. Больше туда не пойду. Всё, вопрос закрыт.

– Ну-у, мы так и думали, – горестно завела мама. – Всё к тому шло… Сначала переход на заочный, потом эти болезни… Знаешь, что?

– Что? – спокойно и решительно спросила я. Мама посмотрела мне в глаза… Не знаю, что она там увидела, хотя подозреваю…

Однажды в парке белочка выгуливала своего бельчонка, учила его чему-то, показывала, как жить на этом свете. За этим забавно было наблюдать: вот она чуть-чуть по стволу дерева вверх забралась, остановилась, смотрит вниз на своего дитятю. Несколько секунд они глядят друг на друга, потом он осторожненько начинает лезть вслед за ней. Когда он её настигает, она опять делает сколько-то прыжков вверх и останавливается… В общем всё было очаровательно и умилительно, пока зверьки не спустились вниз. А на земле бельчонок вдруг сглупил и бросился не в ту сторону. Практически мне под ноги. Буквально в три прыжка между нами оказалась его мать. Она смотрела прямо мне в глаза. Никогда не забуду этого взгляда маленького грызуна, но в данном случае – матери, спасающей самое драгоценное в её жизни. В этих маленьких глазках были отвага, отчаяние и готовность умереть, но спасти детёныша, а напоследок непременно ещё и меня как следует искусать. Это было настолько убедительно, что я испугалась и сделала несколько шагов назад. Такой силы был этот взгляд.

…Так вот, подозреваю, что мама увидела у меня в глазах нечто подобное, ведь в ту минуту я спасала свою жизнь. Потому что она вдруг вздохнула, махнула рукой и больше ничего не сказала.

Потом она всю жизнь будет болтать, что «Катька, дура, поленилась закончить институт». Господи, «поленилась» так «поленилась»! Плевать мне на эти характеристики! Я выскочила из-под поезда. Падая с небоскреба, я зацепилась за занавеску и не упала. Напавшую на меня белую акулу я огрела доской серфингиста и осталась невредимой. Я – выжила. Нравится это маме или нет!

Дитя второго сорта

Дальше потянулись, будем считать, благополучные времена. Меня оставили в покое, как безнадёжную. И у нас дома даже установились вполне хорошие отношения между всеми. Иногда мама начинала причитать по поводу диплома и моей никчёмности, но я научилась не реагировать.

Вскоре Сашка с Мурой переехали в отдельную квартиру – наши родители, надо отдать им должное, купили им кооператив. А ещё через некоторое время и у нас с Шурикам появилась собственная жилплощадь, правда без телефона.

А в 84-м Мурочка родила Сашеньку – первого маминого внука.

Через три года родила и я – первую (и до сих пор единственную) папину внучку.

В 84-м вокруг, слава богу, здорового Сашеньки, кроме его родителей, водили хороводы полдюжины близких родственников – родители Муры, её сестра, тогда ещё живая бабушка, иногда мои родители, а однажды и я была отправлена в ночную смену. Все стремились помочь Мурочке, создать ей комфортные условия для завершения учёбы в институте. Такая помощь была объявлена прямо-таки священной.

В 87-м картина была совершенно иной. Когда я родила Алису, мы обе сильно болели, но поначалу справлялись своими силами. В это тяжёлое для нас время, к сожалению, рядом не было опытной женщины, которая могла бы помочь мне своими советами. Поэтому, естественно, я делала ошибки, иногда очень серьёзные, отразившиеся на здоровье моей крохотной дочурки.

Когда дочке было всего пять недель от роду, Шурик уехал в командировку на месяц. На это время родители взяли нас с Алиской к себе. В тот месяц они мне очень-очень помогли, за что я им страшно благодарна. Если бы я тогда осталась с малышкой одна, то, не исключено, что всё закончилось бы трагедией… Когда Шурик вернулся, родители быстренько отправили нас к себе. Я даже всплакнула из-за этого: уж больно тяжело мы болели с Алиской, и я боялась оставаться целыми днями с ней одна, да ещё без телефона.

Отец, видимо замученный к тому времени не только плачем больной внучки, но и (может быть, в первую очередь!) мамиными постоянными жалобами на то, что всё это очень тяжело терпеть, тогда прикрикнул на меня:

– Если вы не уедете, тогда нам придётся с матерью бежать на край света!

Что ж, имели право больше не терпеть. Полное.

Со мной имели. С Мурочкой – нет. Когда родители пытались откупиться от брата деньгами, чтобы не сидеть с внуком, он устраивал им выволочки, и мама, боясь потерять «в обществе» лицо, брала на прицеп папу, и они тащились нянчиться с Сашенькой.

Я не умела так манипулировать родителями. Поэтому от меня они легко «откупились» – дали денег на приходящую домработницу – я тогда еле передвигала ноги: послеродовая депрессия, знаете ли, плюс сильная мастопатия.

Когда Мура была беременна, мы все, все абсолютно, стояли на ушах. Её возили на курорт, она много времени проводила на нашей даче. Каждое день начинался и заканчивался у нас дома бюллетенем о самочувствии Мурочки. Это правильно и нормально.

Но когда беременна была я… М-да, без подробностей не получится. После рождения Сашеньки вдруг выяснилось, что наша дача (госдача, которую папа получил по службе), Мурочке не подходит – мало места. Ребёночку нужно много воздуха в помещении, требуется пространство для вещей (коляска, манежик и все такое прочее), кроме того, с Мурочкой обязательно должна жить бабушка, иначе кто же будет на подхвате? А у нашей дачки была всего одна комната и маленькая веранда (не те чины были у папы).

По требованию Муры и Сашки, папа пошел добиваться получения дачи большей площади. Видно, должность всё же позволяла – добился. В новом доме были две комнаты, ванная, большая веранда и даже печка. Это устроило Мурочку, и она с малышом и бабушкой стала выезжать на эту дачу.

 

А через пару лет я забеременела. Родители сразу же мне сказали: ты тоже можешь ездить на дачу – дышать кислородом. Мы с Шуриком сделали такую попытку, выехали. Мурочка отчего-то напряжённо улыбалась, а вообще была слегка взвинчена и на всякий случай сразу же предупредила нас:

– Колбасу в холодильнике брать нельзя! Это для Сашеньки!

Потом я поняла причину её взвинченности… Когда у нас зашла речь о том, что неплохо бы и мне «кислородиться», она быстро заговорила:

– Конечно, конечно, приезжай, когда хочешь… Вот эта комната Сашенькина, эта – бабушкина, Сашка спит, когда приезжает, на веранде… Тебе, как видишь, места нет, но потом мы что-нибудь придумаем.

Стало совершенно очевидно, что на этой папиной даче места для меня с моим пузом нет. Надо ли говорить, что я ни разу там и денька не прожила? Родители почему-то не обеспокоились этим обстоятельством. Сводки о самочувствии беременных им, очевидно, надоели ещё при первом опыте. На второй их не хватило. Словом, всю беременность я проторчала в загазованной Москве. Извини, Алиса, но на нашем с тобой состоянии здоровья, боюсь, это всё же сказалось.

Как вы понимаете, к Мурочке у меня претензий нет. Она естественным образом пользовалась ситуацией, думая, прежде всего, о себе и своём ребенке. К брату тоже – он и раньше не считал меня родной, а после женитьбы тем более не стал. Но вот мои родители… Иногда у меня возникают сомнения: родня ли они мне?

Мой первый муж всегда был слаб характером. Он не мог быть защитником семьи, никогда…

И после рождения Алисы мы ещё года три не пользовались отцовской дачей, до отъезда брата с женой в эмиграцию.

Шло время, мама продолжала весьма успешно играть на публику роль идеальной свекрови, а потом ещё и идеальной тёщи, «консультировала» всех близких и дальних по вопросам нравственности, морали, а также отношений между родными и близкими. «Припадающие» восхищались и аплодировали. В том, что она ещё и идеальная мать, никто никогда и не сомневался. Разве может быть по-другому?

Записки нездоровой женщины

14 февраля

Сегодня я, вполне возможно, могла бы сделать зарядку – силы были. Но обстоятельства не позволили: мы ждали возвращения домой нашего телевизора. Ну, и ладно. Всё равно настроение ужаснейшее! Мне сегодня снились особенно тяжёлые сны. Мучительные, издевательские. Они меня измотали.

Милый Женечка! Он меня ласково разбудил сегодня, правда, слишком резко вывел из сна. Несмотря на все ужасы сновидений, так резко – это не очень приятно. Женечка кухарит, стрижёт винегретик… Интересно, смогу я его есть «ввиду отсутствия» аппетита?

Вот зараза: физическое самочувствие очень даже ничего, а настроение… Что мне было бы нужно, чтобы выйти из этого кошмара? Начнём перечислять. Чтобы с Алисой все наладилось (работать начала, с квартирой всё решилось, учиться стала); чтобы мать перестала ненавидеть Женю, а заодно и меня, чтобы отец вспомнил, что когда-то меня любил – всё это мне надо для нормальных отношений с ними; чтобы с Шуриком установились хотя бы просто пристойные парламентские отношения. И, наконец, чтобы для меня нашлась хорошая работа. Правда ли всё то, что я перечислила? Заглянем в глубь себя: и да, и нет. Насчет Алисы и работы – безусловно. Всё остальное – «двояковыпукло». Тёмная сторона моей натуры отнюдь уже не хочет, чтобы все персонажи с «той стороны» хоть как-то присутствовали в моей жизни. Так чего я хочу? Не знаю.

Кстати, вчера Алиса призналась, что ей нужна учеба, где можно «халявить». И она не смущается в этом признаваться. Я обалдела. Зачем всё это тогда, к чему? Учиться, чтобы «халявить», работать так, чтобы все отстали, но ни фига не зарабатывать… Мы с ней определенно говорим на разных языках. Проще тогда ей купить диплом сразу, потому что обучение будет дорого стоить – и в денежном выражении, и в моральном. Пять лет она будет страдать и мучиться. Какого чёрта? Мне, например, этого не надо. Я знаю, кому это надо и кто ей выедает мозг по поводу диплома…

Привезли телевизор. Значит, сейчас Женя начнет его устанавливать. Только б у него всё получалось, и он не злился! Он и так уже на меня рычит за то, что я всё время сижу за компом, что я – не в реальной жизни, а в виртуальной. В дневнике я, Женечка, в дневнике! Выговариваться мне надо. Плохо мне… Прости меня за это, ты ни в чём не виноват! Только не злись на меня, пожалуйста! Я ведь стараюсь, вот анализирую все ситуации, себя, свои чувства. Может, надо было бы на пару это делать с каким-нибудь психоаналитиком…

Винегрет очень вкусный! Я поела вместе с Женей, чтобы его не обижать. И еще выпила кофе с творожным колечком. Теперь мучаюсь: в желудке так тяжко, будто съела слона. Всё-таки нельзя есть без аппетита. Даже вкусное.

Телевизор на месте, всё работает, а Инет в своем репертуаре – дурит. Плевать! Я уже привыкла.

Женя поехал за покупкой своей «идеи»: за накидками на мягкую мебель вместо наших покрывал. Не уверена я в этой идее, но Женя так это намечтал, что не смею перечить. Посмотрим.

Я знаю, что сейчас буду делать: пойду немножечко позанимаюсь упражнениями, а то сама себе противна из-за гиподинамии.

…Позанималась, правда, совсем чуть-чуть, боялась, чтобы не поплохело. А Алиса сегодня едет к режиссеру Славутину. Интересно, что из этого получится?

Уф-ф! Сразу много всего… Во-первых, Женина идея оказалась супер! Он купил классные накидки на мебель, и все получилось чрезвычайно красиво, в восточном стиле. Молодец он у меня, умница!

Во-вторых, Алиса прошла во второй тур конкурса у Славутина. И Славутин сам позвонил и сказал Жене, что девочка очень способная! Алиса по этому поводу приехала к нам ужинать, хорошо поела, взяла гостинчиков и, по-моему, весьма довольная жизнью, поехала домой. Вот только денег у неё хронически нет, жить не на что. Что же может заставить её, наконец, работать по-настоящему? Просто не знаю, что делать. Не кормить? Не давать гостинчиков? Я и так ей денег почти не даю…

Сейчас я немного перевозбуждена от всех этих событий. Но это лучше, чем было ещё несколько часов назад: меня тогда что-то развезло, замутило… И я опять подумала, что виноваты сделанные упражнения. Но потом всё прошло. Отвлеклась?

Второй рабочий день недели – звонков по поводу работы нет. Можно, думаю, совершенно успокоиться на сей счет и уже не ждать. Зря трепыхалась. Где мой салон красоты? Где моя новая, принципиально новая работа?

Опять заболел живот. Я, кажется, знаю причину. Завтра попробую её ликвидировать.

Алиса уже дома, на связи. Но её распирает вражда с бывшей подругой, потому в дневнике пока что талдычит только об этом. Господи, чем только её башка занята! Из-за чего она страдает и куда тратит эмоции! Вот несчастная дурында.

Всё больше меня мучают мысли о бессмысленности моего существования. Пафосно звучит, именно поэтому никому об этом не говорю. Кстати, это одна из главных причин, почему я «забросила» всех и никому не звоню. Кто я? Зачем я? И кому я могу быть нужна и интересна? Кто бы подсказал путь, правильный путь… А я ведь уже большая девочка, не должна нуждаться в подсказках. Не знаю, почему людей, чем-то занятых, мучает вопрос «зачем я живу?» и мучает ли вообще, но меня он измучил. До ужаса.

Женя, бедняжка, не понимает, что моё «общение» с дневником спасает его от многих моих «нытьёв». Обижается, дурачок. От какого количества гадкого негатива я избавила его в последнее время!

Уже начинаю хотеть спать, хотя ещё совсем не поздно. Только бы меня не мучили такие жуткие сны! А то я просто не выдержу – заору в ночи. Бр-р, как вспомню, так вздрогну. Эта страшная, огромная опухоль на моей шее – она одна чего стоит! Я не могла поворачивать голову, мне было трудно дышать… Кто-то мерил мне температуру – как сейчас помню: 39,6. Ну, и всё в том же духе с участием родителей, Шурика, Жени в каких-то непонятных и незнакомых «декорациях». Ещё были некие люди, некоторых я знаю (они из детства), иных нет. Но у меня со всеми проблемы: никто не хочет меня знать. Принципиально. А почему – я понять не могу. Не знаю.

Нет, перед сном лучше не думать, а то опять приснится…

Чувствую себя страшно одинокой. Прости, Женечка! Я не знаю, почему так происходит…

Спать…

Квартирный вопрос

Есть то, за что и я, и мой брат должны быть по гроб жизни благодарны родителям: они нам обоим купили кооперативные квартиры. В отличие от большинства сверстников, я уже в двадцать один год жила в собственной хорошей двухкомнатной квартире в очень приличном районе Москвы. Если бы не эти подаренные нам квадратные метры, возможно, на свет не появились бы ни Сашенька, ни Алиса. И огромные деньги, на которые были куплены кооперативы, и усилия, которые пришлось прилагать, чтобы советская власть разрешила приобрести это жильё были результатом громадного труда и успеха мамы и папы. Ни для кого не секрет, как рушились и рушатся до сих пор судьбы и семьи из-за нехватки этого чёртова жилья. А как близкие люди оскотиниваются, спиваются, начинают ненавидить друг друга, живя двумя-тремя поколениями под одной крышей на малометражном жилом пространстве.

Кстати, спустя некоторое время наши с братом «двушки», опять-таки не без помощи родителей, превратились в «трёшки».

Низкий вам поклон за это, родители!

В 86-м году мы с Шуриком переехали на юго-запад Москвы в симпатичную «двушку». Это был один из последних по-советски «дешёвых» кооперативов. Очень скоро цены стали расти, как на дрожжах, пока не превратились в обычные коммерческие. Но мы чудом успели. И сразу «запланировали» ребёнка. Так я решила.

Если отвлечься от того, что мой ребёнок – самая большая радость в моей жизни… Если заставить себя не думать о том, сколько счастья принесла мне моя сладкая девочка… Я абстрагируюсь (хотя и с большим трудом!) от этого и выскажу своё выстраданное убеждение…

Возможно, что я была, как многие советские бабы, под влиянием сильнейшего стереотипа: надо рожать ребёнка. Возраст подошёл (уже 21 с половиной!), есть качественный муж и, самое главное, есть квартира! Значит, надо рожать. Впрочем, не только это. Очевидно, природа брала своё, и мне уже хотелось нянькаться с живой куколкой. Словом, и природа-мать твердила мне на ушко: надо рожать!

Всё было «за», кроме одного, но очень важного момента: чувства к мужу. Они таяли, как последний апрельский снежок на солнышке. И с течением времени сей процесс ускорялся. Теперь у меня по отношению к Шурику доминировали два чувства: человеческая привязанность и доверие. И, согласитесь, они дорогого стоят! Но всё же не имеют никакого отношения ни к страстной любви женщины к мужчине, ни к почти животному желанию родить ребёнка «именно от него»…

Напротив, с каждым днём мне было всё труднее ложиться с ним в постель. Постепенно это становилось мýкой! И сейчас мне страшно вспоминать, до какой же степени я была идиоткой! Я внушала себе, что так все живут, что нельзя «пылать страстью» через три-четыре года совместной жизни, что недаром был придуман термин «супружеский долг»… А поскольку я ни с кем не делилась своими чувствами и мыслями, то и посоветоваться мне было не с кем. Точнее, некому мне было дать единственно верный совет: беги! Разводись срочно! Так нормальные люди не живут и так жить нельзя!

Впрочем, не исключено, что я не вняла бы голосу разума и даже возмутилась бы. Как это? Рушить семью и все отношения только лишь потому, что у меня в постели каждый раз ощущение, что меня насилуют? Разве это основание? Разве из-за такого пустяка разбрасываются хорошими мужьями? Опыт всех окружающих женщин, баб, да и молодых девок свидетельствовал: хороших мужчин, а уже тем более – мужей – в России большой дефицит. Таким, как мой, надо дорожить.

Тем более, что у Шурика все чувства ко мне были в целости и сохранности. Чуть ли не каждый день он признавался мне в той самой страстной любви, от которой рождаются дети… Да, ребёнка я решила от него родить. Внимание – абстрагируюсь! Это была ошибка. У ребёнка для счастья должна быть нормальная семья – мама и папа. А поэтому (и только поэтому) нельзя рожать детей от нелюбимых, нельзя планировать ребёнка только головой. То есть без головы ещё хуже, но без настоящей любви – никак нельзя. Процесс «создания» детёныша не должен быть механическим актом с нелюбимым человеком по «сборке зародыша» после длительных вычислений точного дня овуляции. Разумеется, ребёнок может появиться таким образом, а вот семья – мама, папа, я – нет. Или она скоро развалится.

Возможно, мне удалось бы заткнуть рот природе-матери, но вот стереотипу – нет. Очень уж довлела надо мной её величество Квартира. Раз она есть, значит, нужно размножаться – просто условный рефлекс какой-то!

Хотя к тому времени я уже дотумкала, что главное чувство, которое поначалу связывало меня с мужем – страсть и желание легально предаваться любви – стремительно проходит, уходит, тает. Но следующее понимание, понимание того, что это конец и надо расходиться, так и не пришло. А потому я твёрдо решила рожать. Впрочем, сначала надо было забеременеть.

 

Во исполнение своего решения и реализации давней мечты быть ушедшей «от мира» домохозяйкой я ушла из библиотеки, окончила курсы машинописи и устроилась в известный журнал машинисткой-надомницей. Таким образом, я окончательно «застолбила» положение парии в своей семье, но сейчас рассказ не об этом… В контору мне надо было приходить лишь пару раз в неделю – брать и сдавать работу. Непосредственно на работу – печатание – я тратила всего лишь часа четыре в день, а потому весь свой молодой пыл и ещё тогда имевшиеся силы направила на обустройство моего дома, моей «норки»! И ловила от этого настоящий кайф! Я строила своё «мещанское счастье» и до сих пор не вижу в этом ничего постыдного. Я очень уважаю женщин, посвящающих этому всю жизнь, потому что знаю: это большой труд и во многом самоотречение. Хотя сие до меня дошло намного позже…

Отказ от реализации своих умственных способностей, отказ от творчества, от общения, от всего того, что необходимо человеку мыслящему, образованному, думающему и развивающемуся – это самоотречение. Впрочем, в тот момент жизни я и не представляла, где и как я могу использовать свой мозг, да и ни сил, ни желания на это у меня не было. А потому с удовольствием строила свой «мещанский» мирок с его приземлёнными радостями.

Хотя тотальная нехватка товаров убивала на корню все идеи и задумки, всё-таки что-то иногда получалось, порой везло. Благодаря тому, что я могла днём пробежаться по магазинам, мне иногда удавалось «урвать» дефицит. Помню, как я птичкой летела домой на крыльях радости, правда, почти волоком таща тяжеленные бамбуковые жалюзи цвета свежей травки. Покупка симпатичной хлебницы становилась настоящим праздником. Салфеточки, скатёрочки, занавесочки… А ещё я училась готовить: жарить, парить, стричь салатики, тереть на тёрочке морковку, свеклу. Кое-чему научилась. Правда, так и не полюбила это дело. Вот чистоту, блеск наводить – это ко мне! Подизайнерствовать – тоже я. А с готовкой как-то не сложилось. Но голодные мы не сидели, если не считать «голодом» вечный дефицит продуктов. Но так жили почти все.

И лишь довольно-таки быстро наступившая беременность помешала моему хозяйственному ражу: у меня сразу же начался жесточайший токсикоз. Какое-то время я лежала бревном и не могла встать, чтобы меня не вырвало. И, тем не менее, я была счастлива: все складывалось, как нужно!

Лучик мой черноглазый!

Беременность в первые три месяца далась мне нелегко, но потом всё более-менее пришло в норму. У меня был маленький, аккуратненький животик, выглядела я, видимо, неплохо, потому что на улице со мной то и дело пытались знакомиться мужчины… Я, хихикая, расстегивала плащик и показывала свое кругленькое пузико. Кавалеров почему-то как ветром сдувало. А я веселилась.

О плохом я уже упоминала: провести всю беременность в Москве – это не есть хорошо. Выхлопными газами мы с ребёночком надышались вдоволь. Как положено по КЗоТу, до седьмого месяца я работала, а потом только и занималась лелеянием своей утробы. Каждый день часами слушала классическую музыку, чтобы приобщить моего зародыша к прекрасному. Месяца до шестого я даже танцевала. Дома, одна, под любимые мелодии.

Мы часто встречались с Галочкой, и в два пуза отправлялись гулять, обсуждая свои беременные дела, но не забывая и мировые проблемы. Такие умничающие пингвины с довольными мордами.

Помню тот октябрь незадолго до рождения дочери. Он был особенно прекрасен! Не было дождей, деревья, точно по Пушкину, одеты «в багрец и золото». Солнце, синее-пресинее небо. Мир ждал мою доченьку и радовался.

Она родилась, моя ненаглядная девочка! Я смотрела на её личико и не могла поверить, что такую красавицу родила именно я. Это же чудо, а не ребёнок!

– Она у нас любимица! – говорила мне пожилая медсестра в роддоме, когда приносила детей на кормление. И хотя мне было неловко, что это слышат другие мамочки в палате, я просто раздувалась от гордости! Впрочем, разве это была неправда? Смугленькая, черноволосая, с огромными чернющими глазищами, будто нарисованными высокими черными бровками.

– А кто у нас папа? – удивленно спрашивал медперсонал, поглядывая на меня. – Папа-то – русский или…?

М-да, в моем ребёнке много было чего-то такого… восточного, что ли? Слишком смугла, слишком черноволоса и черноглаза. Слишком яркая!

– Русский, – говорила я, немножко кривя душой. Ведь в моём абсолютно русском по паспорту муже было намешано явно несколько кровей, и одна из них точно татарская, что неудивительно в России. И почему-то в ребёночке чернявость очень сильно вылезла. Но это только её украсило.

Потом еще несколько лет моя дочка не могла «безнаказанно» пройти по улице: на неё всегда оглядывались, ей улыбались. Она была точно из рекламы детского питания, да еще с восточным оттенком. А если ещё учесть, что и нрава она была замечательного – весёлая, доброжелательная, вечно сверкающая сахарными зубчиками в улыбке, восхищение окружающих можно было понять.

В общем, я сошла с ума сразу, как только увидела её. Видимо, именно в тот момент произошел некий гормональный сдвиг, который, с одной стороны, превратил меня в маму, а с другой, увы, вызвал послеродовую депрессию.

Именно про эту депрессию я узнала через многие годы, причём, от врачей, которые уже вовсю лечили меня от «просто» депрессии. Они, врачи, вытянули всю информацию о моей жизни и объяснили, что со мной тогда происходило… На многолетнюю обычную депрессуху, которой, как выяснилось, я страдала с детства, сверху улеглась ещё и послеродовая. Или можно так трактовать: имевшаяся уже в наличии депрессия дала бурный рост, и одной из её веток стала «послеродовая».

Но тогда в 87-м ни я, никто вокруг ничего этого не знал и знать не хотел. А со мной стали происходить неприятные вещи… Страх за дочь стал настолько кошмарным, что иногда мне казалось, я не выдержу и выпрыгну из окна. Я боялась всего: микробов и вирусов, собак и кошек, просто злых людей. Казалось, весь мир ополчился против моей девочки, и моя задача – спасти её, уберечь от всеобщего заговора. Но разве равны мои силы злым силам всего света? И от этой неравной битвы я начинала сходить с ума…

А ко всему прочему скоро выяснилось, что у дочки проблемы со здоровьем. И серьёзные. Ей понадобилась помощь невропатолога. Но перед тем, как мы нашли хорошего врача, у нас успели побывать две «скорые». Алисе было плохо…

А меня изматывал мастит. Я лежала с температурой 40 и не могла поднять головы, впадая в беспамятство… Сквозь бред, озноб и адскую боль я слышала, как плачет моя девочка, но не было сил к ней подойти… А Шурик ушел куда-то… Боже, куда же он ушел? Ах, да! Он же побежал в телефон-автомат вызывать мне «скорую». Это была третья «скорая» в нашем доме за один месяц, теперь уже для меня. Наверно, и этот ужасный период не пошёл на пользу моему мозгу…

К счастью, врач для дочки был вскоре найден. Алису начали успешно лечить, правда, с оговоркой, что полного выздоровления, возможно, ждать придется долго, а последствия болезни могут сказаться и позже… К счастью, мы вытащили Алису из болезни, и вроде как без последствий (тьфу, тьфу, тьфу!). Но лечение длилось больше года. Дома, три раза в день, точно по часам, я давала ей лекарства: капала их в ротик, строго отмеряя количество, ни капелькой больше, ни капелькой меньше. Каждый день, по три раза… И тихонько «сбрендивала» от страха. И от чувства вины.

Оно, это чувство, душило меня, как удав. Я была убеждена, что всё происходит с дочкой по моей вине: я что-то делала не так, где-то ошиблась. Одним из проявлений её болезни было то, что она вроде как сосала грудь во время кормления, но молоко не высасывала: у нее не было сил, она уставала сразу и моментально засыпала. И ничего в результате не ела. Через полчаса девочка просыпалась и начинала кричать.


Издательство:
Автор
Поделиться: