Litres Baner
Название книги:

Чёрная Земля

Автор:
Василий Павлович Щепетнев
Чёрная Земля

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Часть первая. Студент

– И, значит, кем это ты будешь?

Никифорова немного мутило после вчерашнего. Солнце палит не слабее мартена, а тут еще возница со своими расспросами. Дотошный.

– Возможностей много, – говорить все же легче, чем идти пешком по шляху. Добрый человек подсадил на телегу, почему не поболтать – не побалакать, как говорят тут. Говор местный Никифорову нравился ужасно – и мягкое «г», и малороссийские словечки и вообще, какое-то добродушие, разлитое вокруг, неспешность, ласковость.

– Много? То добре, что много. Ну, а например?

– Например, вести кабинет агитации и пропаганды, – Никифоров хотел сказать «заведовать кабинетом» но постеснялся, вдруг посчитает приспособленцем или, того хуже, выскочкой, карьеристом, – в доме культуры работать, библиотеке, кинотеатре, фотокорреспондентом в газете…

– И всему ты уже выучился? Успел?

– Не всему пока. Два года учимся. Один прошел, другой впереди.

– Получается, ты сейчас еще не полный мастер, а подмастерье, Учеба, оно конечно… Дело нужное. Не тяжело?

– Кому как. Дисциплин много, требования большие, конечно, но справляемся.

– А к нам…

– На практику. До осени. Ударников учебы по одному посылают, а других – группами.

– Ты, получается, ударник, коли один, верно?

– Ну…

Молодец, молодец, – возница, казалось, потерял к Никифорову интерес и даже стегнул пегую кобылу, чтобы веселее бежала. Никифоров в который раз попытался устроиться поудобнее на дерюжке, что дал ему возница, но выходило неважно.

– Вы часто к поездам ездите? – спросил он.

– По-разному, как придется, – неопределенно ответил возница. Они встретились на станции, и узнав, что Никифорову нужно в Шаршки, возинца предложил подвезти до Темной рощи. Оттуда недалече будет, версты четыре, а ему, вознице, до Шуриновки ехать, это направо, соседи.

Никифоров перестал и утраиваться, лежал, как лежалось. На удивление, стало легче. В конце концов, не по городской брусчатке едет, по мягкой земельке. Сейчас, правда, она от жары растрескалась и пыли много, так что пыль, пыль – та же земля. Он смотрел по сторонам, смотрел опасливо, но земля перестала кружиться, небо тоже оставалось на месте. Живем, брат!

Долго ехали молча.

– Вот она, Темная Роща. Пройдешь ее, церковь увидишь, на нее и иди, не заплутаешь, – возница притормозил, давая Никифорову сойти.

Никифоров пристроил сидор на спину, в руку взял чемоданчик, неказистый, фанерный, но с него и такого хватит, попрощался:

– Спасибо вам!

– Да на здоровье, на здоровье…

Роща была совсем не темной. Березки, беленькие, в солнышке купаются, откуда ж темноте? Он шел мягкой пыльной дорогой, потом выбрал стежку, что бежала рядом в траве – легче идти и чище. Дорога сбилась куда-то в сторону, но он о ней не жалел. Найдется.

Не темной, но тихой, покойной. Он прошел ее из конца в конец, а слышал лишь птичий щебет, и тот доносился снаружи, с полей. Может, он просто плохо слушает. Или попримолкли от жары всякие зверушки. Кто тут может жить? Зайцы, лисы, совы?

Впереди поредело. Кончилась роща.

Никифоров вышел на опушку, огляделся. Церковь, да.

Церковь проглядеть было мудрено: высокая, она еще и стояла на пригорке, и купол ее, серебряный, блестел ярко и бесстрастно. Не было ему дело до Никифорова.

Ладно. Долой лирику (лирикой отец называл все, не имеющее отношение к делу, к службе и Никифоров перенял слово: точно и емко). Купол и купол, стоит себе, а креста-то все равно нет. Спилили. Он на мгновение представил себя там, на верхотуре с пилой в руках или с ножовкой, конечно с ножовкой, окинул взглядом округу, увидел себя-второго здесь, на опушке, букашечка, муравьишко, и сразу закружилась в голове и дурнота подкатила. Стоп, кончай воображать, иначе заблюешь эту деревенскую пригожесть, травку-муравку, одуванчики…

Он постоя, прислонясь к стволу, местами ласково-гладкому, а местами и корявому, шероховатому. Во рту появился вкус свежего железа, побежала слюна.

Травка, зеленая травка. Муравей зачем-то карабкается на вершину, чем ему там, у земли плохо? Залез, залез и обмер, оцепенел. На солнышке погреться хочется, букашки, они тоже люди.

Стало легче, почти хорошо.

Все, пошли дальше.

Тропинка раздваивалась: можно было идти вверх, к церкви, а можно и обогнуть. Крутизна смешная, плевая, но Никифоров выбрал второй путь. Да и не он один, судя по утоптанности земли.

Пригорочек тоже пустяшный, просто по новизне показался большим. Обойдя его, Никифоров увидел село. Большое, этого не отнять. Тропинка раздалась, просто шлях чумацкий, да и только. По нему возы должны катить, ведомые волами, могучими, но послушными. Цоб, цобе, или как им еще командуют?

Никифоров шел, стараясь угадать нужный дом, сельский совет рабочих и крестьянских депутатов. Только вот рабочего класса на селе пока маловато, пролетарского.

Крестьяне же построились вольготно, совсем не так, как в городе, сосед соседу кричать должен, чтобы слышали. Похоже, больше версты тянуться село будет. Дома. И виноград. Никифоров впервые видел виноградники, раньше он даже не представлял, что это. Виноград, конечно, ел, но вот как растет – только догадывался. Догадки выглядели красивее, чем действительность.

Встречных, деревенских, попадалось немного. Одна старушка и одна собака. Старушка была одета не в черное, как городские, а в цветастое. Как это называется – кацавейка, свитка? Бабские тряпки, вот как. Старушка искоса посмотрела на Никифорова, но не остановилась, прошла мимо. Собака же, обыкновенный кабыздох, оказалась посмелей, любопытней и, поломав свои собачьи планы, затрусила за Никифоровым. Попутчик.

Никифоров пошел бойчее, нужно многое успеть за день, а село оказалось бескрайним. Село единоличников, как со смешанным чувством неодобрения и смутной зависти сказали ему в отделе практики. Крестьянин-единоличник. Какие же еще бывают – двуличники, многоличники? Мура в голове, мура и сор. Никифоров поморщился, невольно вспомнив вчерашний вечер, пожадничал он с горилкой, перебрал, оттого и квелый такой, и мысли глупые лезут.

Навстречу другая старуха. Или та же, огородами вернулась и опять назад пошла? Нет, другая, вон и очепок на голове красный, а прежде желтый был. Никифоров обрадовался всплывшему слову – очепок.

Он подошел поближе, чего плутать, язык есть.

– Здравствуйте, добрый день! – он помнил науку – любой разговор начинать с приветствия.

– И тебе здравствуй, – ответила старуха. Или не старуха? Лет сорок, пожалуй, будет.

– Не скажите, где сельсовет у вас? А то заморился, иду, иду… – он улыбнулся чуть смущенно, деревенские это любят – поучить городского.

– Сельсовет? Власть тут, вон в новой избе, за Костюхинским домом.

– Каким домом, простите?

– А с петухами который, увидишь, – и засеменила дальше. Старуха!

Дом с петухами оказался следующим. Петухи во множестве красовались на стенах избы – яркие, большие, с налитыми гребнями и хвостами cултанами. Нарисованные. Наличники тоже – петухи и петухи. И над крышей – флюгер-петух. Костюхинский, да? Точка отсчета. Виноградник тоже – не только по линейке, как у других, а еще и чашей. Веселые люди здесь живут. Мелкобуржуазные индивидуалисты.

Виноградники уходили далеко за дом. Наверное, весь народ там, на частнособственнических десятинах.

К следующему дому вела дорожка, посыпанная желтеньким песочком. Нет забора, нет и калитки. Новая изба, сельсовет, надо понимать. И действительно, деревянная вывеска, и, красным по зеленому выведено: «Сельсовет». Больше ничего. Еще одна старуха, третья уже по счету, возилась на крыльце, сметала искуренные цигарки, бумажки, прочий мусор. Уборщица.

Он опять подобриденькался.

– Откуда будете-то? – с какой-то опаской, что ли, смотрела на него уборщица. Настороженность к чужаку, городскому, пережиток. От вековой забитости, неграмотности.

– А студент я, студент, – успокаивающе протянул Никифоров. – На летнюю практику приехал. Мне бы вашего секретаря, сельсоветского. Представиться, и вообще… Дела обсудить, работу.

– Не ко времени ты, студент, приехал.

– Так не я решаю, повыше люди есть, – наверное, как каждой сельской жительнице, все городские для нее отъявленные бездельники, наезжающие в деревню людей от дела отрывать. Никифорову стало досадно. Нет, чтобы встретил его кто-нибудь из комсы, свой парень, – а тут бабкам объясняй, расшаркивайся.

Бабка хотела ему ответить, раскрыла было рот, да передумала, посторонилась и просто махнула рукой, мол, проходи. Отыгралась на песике, верно затрусившим за Никифоровым:

– Геть, геть отсюда, поганый!

Никифоров прошел внутрь – сени, коридорчик, комнатка. За простым, наверное, самодельным столом сидела если и не дивчина, то уж никак не старуха.

– Тебе кого? – спросила она. Можно подумать, горожане каждый день ходят толпами в этот занюханный сельсовет.

– Вам должны были насчет меня сообщить… – Никифоров старался говорить солидно, как положено человеку из области.

– Ты, должно быть, практикант, да? По разнарядке?

– Практикант, – согласился Никифоров, хотя слово это ему не нравилось.

– Мы тебя ждали, да. Все подготовили, только… – она запнулась на секунду, подыскивая слова. – Тебе нужен товарищ Купа, он сам сказал, чтобы вы к нему шли. Он у нас секретарь сельсовета.

– А вы?

– Я помощница. Помощница секретаря сельсовета, – должность свою она произносила с торжественностью циркового шпрехшталмейстера, и именно эта серьезность заставила Никифорова сбавить ей лет десять. Она его ровесница. Ну, почти.

– Комсомолка? – требовательно, как имеющий право, спросил он, и девушка признала это право.

– Да. Три месяца, как комсомолка.

– А лет сколько?

– Два… Двадцать…

– Ага, – он подумал, что бы еще сказать такого… вожацкого, он-то комсомолец со стажем, чуть было на всесоюзную конференцию не послали, но не нашелся.

 

– Где я могу найти товарища Купу?

– Так у него… У него с дочкой, с Алей…

– С Алей?

– Алевтиной… Ну, вы его в церкви… то есть, в клубе найдете. Он там, – как-то неясно, неопределенно сказала она.

– Понятно, – хотя понятного было мало. Зато перешла на «вы». Впрочем, это как раз зря, пережиток, не по-комсомольски. – Значит, клуб у вас в церкви?

– В бывшей церкви, – помощница потянулась к чернильному прибору. Явно, чтобы просто повертеть в руках что-нибудь. Прибор был пустяковеньким, дутой серой жести «под каслинское литье», ручка с пером – лягушкой. Чернила тянулись вслед перу, противные, зеленоватые.

– Мне его ждать, или как?

– Даже и не знаю. У него ведь с дочкой…

Ага. Отцы и дети, конфликт поколений. Из деликатности Никифоров не стал расспрашивать. Хотя личных, семейных дел быть вроде и не должно, но сельские люди консервативны. Патриархат, косность, темнота.

– Организация большая? Сколько комсомольцев на селе?

– Да с десяток будет… – девушка тосковала: макала без надобности ручку в чернильницу, старой пестрой промокашкой вытирала на столе капельки чернил, смотрела в сторону.

– Маловато, маловато, – хотя цифра была больше, чем он ждал. Село-то богатое.

Он постоял немного, затем, решив, что далее быть ему здесь ни к чему, пошел к выходу, на волю.

– Я в клуб.

Никифоров сообразил, что так и не познакомился. Себя не назвал, имени не спросил. Промашка. Маленький минус в кондуит. Не возвращаться же, право. Будет, будет время перезнакомиться.

Он шел обратно, получилось, лишнего оттоптал, бояться лишнего не след, нужно будет – вдругорядь пройдет, пустое. Сейчас он замечал людей, те, действительно, возились на задах своих виноградников. Как тут у них насчет культурного отдыха? Коллективную читку газет разве устроишь, когда всяк на своем клочке земли? Никифоров вспоминал установки преподавателей: с чего начать, кого привлечь, на кого опереться. Действительно, даже с этих позиций коллективное хозяйство куда предпочтительнее. Лекция о пользе обобществленного труда входила в перечень обязательных, Никифоров знал ее назубок и готов был изложить среди ночи, только разбуди. А как читать здесь, когда все врозь? Ничего, разберемся. Сельские сходы, клубные вечера, культурные посиделки…

У ограды кабыздох, преданно сопровождавший Никифорова, остановился и, гавкнув, затрусил прочь. Боится. Верно, лупили раньше почем зря религиозные старухи.

Над входом, вратами издалека виден был кумачовый транспарант:

«КЛУБНУЮ КУЛЬТУРУ МАССАМ!»


Правильно написано, хотя и коряво, можно бы поаккуратнее. Ничего, это мы поправим.

Над лозунгом – облачко. Свежая известка, забелили наскоро.

Никифоров еще раз оглядел церковь, оглядел не сторонне, скорее, хозяйским взглядом. Не такая она и большая, церковь, просто кажется великой. Не собор. Обыкновенная сельская церковь. Была. Теперь это клуб. Подобных клубов много будет по округе, сплошь усеют землю. Очаги культуры, плавильни новой жизни.

Он прошел внутрь. Светло, светло и воздушно. И холодно. После зноя – стынь по телу.

Не сразу он рассмотрел в углу людей. Человек пять. Он пересчитал – точно, пять. И еще…

Никифоров вгляделся. Нет, все верно, не обознался. На возвышении, аналой, не аналой, он слова точного не знал, стоял гроб. Не пустой.

Вот тебе и клуб!

Никифоров в церкви не был давно. В детстве разве, но с той поры почти все и перезабыл. Безбожником отец стал задолго до революции, а мама – из лютеранской семьи и православия не приняла. В церковь водила его бабушка, мама отца, помнилось, как давала ему медные денежки с наказом раздать нищим. Нищих он не любил, особенно увечных, накожные язвы, бельма в закатанных глазах, трясущиеся головы расслабленных пугали и, бросив монетку, он опрометью кидался к бабушке, не слушая благодарности или что там говорили ему вослед. Да и денежек жаль было, лучше бы купить на них петушка на палочке или иной сладости, которые дома не водились – и средств не хватало, и мама считала сладкое вредным.

Никифоров кашлянул негромко, стоявшие у гроба обернулись, но лишь один отделился от остальных ему навстречу, однорукий, рукав выцветшей гимнастерки заткнут за солдатский ремень. Вот отчего вспомнились нищие – углядел краем глаза однорукость, а память возьми и подкинь весточку из прошлого.

– Откуда, парень? – говорил однорукий негромко, но веско, зная, что его слушать – будут.

– Мне товарищ Купа нужен. Он здесь?

– Здесь-то здесь, да… Тебе он зачем нужен?

– Я на практику приехал, – и Никифоров в который раз полез за бумажкой, что выдали ему – большой, отпечатанной на машинке, с лиловыми штампами.

– А, студент. Знаю, – однорукий ловко сложил лист и вернул Никифорову. – Я тобой займусь. Василь, – ладонь ладная, крепкая. – Василь Червонь. Тебе к брату моему, двоюродному, но у нас тут, понимаешь, несчастье, – Василь показал на людей. – Аля, дочка Купы…

– Умерла? – догадался Никифоров.

– Убили, – и он повел Никифорова к стоявшим у гроба. – Это студент, практикант, – пояснил он, не обращаясь ни к кому в отдельности. Кто-то глянул искоса, кивнул, но Никифоров неотрывно смотрел на дочку Купы. Поначалу и не хотел, просто бросил взгляд, чего хорошего, мертвая ведь, но – будто ударило. Словно встречал ее прежде, знал, и знал накоротко. Конечно, это лишь наваждение, морок, с Никифоровым такое случалось – новое место порой выглядело до боли знакомым, виденным, он мучился, пытаясь вспомнить – когда. Мучительное чувство охватило его и сейчас. Во сне? Или просто похожа на кого-то? Бледное, слегка удлиненное лицо и странно яркие губы, длинные, пушистые ресницы, расчесанные волосы, остальное укрывало платье, белое, кружевное, странное для села.

– Идем, – подтолкнул его Василь.

Он опомнился, огляделся, не заметил ли кто. А чего замечать? Смотрит, и смотрит себе. Да и не до него, Никифоров теперь слышал, как плачут тихонько бабы, невнятно переговариваются мужики.

– Идем, – согласился он. – Куда?

– А рядом, совсем рядом. Поговорим, тебе передохнуть нужно. Ты, случаем, не Кузьмы сын будешь? Кузьмы Степановича?

– Верно, – Никифоров охотно шел бы и далее, но Василь просто завел его в закуток той же церкви, впрочем, теплый и светлый.

– Так я с ним вместе на Кавказе воевал, надо же! Он эскадроном командовал, ударным, сорок сабель. Не рассказывал про меня? Я отчаянным рубакой был, пока вот… – Василь показал на пустой рукав.

– Вроде нет, – но Никифоров знал точно. Отец о гражданской вообще не говорил. Про германскую, на которой «георгия» получил, порой вспоминал, а гражданскую – нет. Бил белую сволочь, и никаких подробностей. Даже обидно было поначалу, у всех отцы герои, как послушать, а его будто на печи сидел. Откуда же награды – шашка именная, наган, самого Фрунзе подарок, орден Красного Знамени? Потом понял – не кончилась для отца та война.

– Конечно, нет. Кузьма Степанович, он зря болтать не любил. Молчун.

Никифоров не знал, что ответить. Похоже, и не нужно отвечать. Не требуется.

– Практика, это полезно. Среди народа поживешь, жизнь нашу узнаешь поближе. Ты устраивайся, устраивайся. Владей, твое жилье – на все лето.

– Здесь? – Никифоров оглядел голые стены.

– Ага, прямо в клубе.

В углу комнаты стоял топчан, рядом тумбочка и пара табуретов.

– Мы тут подумали и решили, что так лучше. Конечно, не ждали, что с Алей… – Василь оглянулся, понизил голос: – Утром ее нашли, спозаранку. Мы в район сообщили, но что район… Я тут вроде, как милиция, – добавил он.

– Да…

– Застрелили. Фельдшер из соседнего села, из Шаршков, ее осматривал. Пулю достал. Почти навылет прошла, сквозь сердце.

– Кто же?

– Стрелял-то? Кабы знать… Сволочь кулацкая. У нас ведь куркуль на куркуле. Я отчего тебе рассказываю, Иван, нас ведь совсем мало здесь – партийных, комсомольцев. Дашь слабину, и с потрохами сожрут. Потому я на тебя рассчитываю.

– Да, я всегда… – Никифоров был слегка ошеломлен.

– Вот и хорошо. Сверху указание пришло – показательные похороны устроить. Собрать актив района, из области пригласить. Пусть видят – не запугать им нас. Комсомольский караул устроить до похорон, потому и в клуб ее перенесли. Ну, и еще – тут прохладно, понимаешь. Похороны через три дня будут, если жара, то…

– Я понимаю, понимаю. А где все случилось?

– В том и закавыка. На винограднике Костюхинском…

– Это у которого дом с петухами?

– Точно. Ты, вижу, востер, как отец. Времени не теряешь. Понимаешь, кабы Костюхины здесь были, и думать тогда нечего. Но они на свадьбу всем домом поехали, никого в селе не осталось. В Шаршки, там брат Костюхинский женился.

– А что она… Аля… делала там?

– На винограднике? Не знаю, – Василь посмотрел на Никифорова, вздохнул. – Они, Костюхины, понимаешь, неуемные, до богачества больно жадные. А на клуб денег копейки больше положенного не дали. На церковь-то не жалели. Какой-то сорт особенный винограда растить надумали. Наверное, посмотреть хотела, побег взять. Не знаю. Нашел ее Пашка, малец есть у нас такой, вот он точно за побегом полез. Ты вот что, посиди, или пройди по селу, приглядись, с людьми познакомься. А к вечеру я комсу соберу, сюда придем, поговорим. Насчет харчей не беспокойся, мы ту повинность на куркулей возложили, кормить будут сытно. Сейчас и пришлю кого, – Василь неторопливо встал, махнул рукой. – Присматривайся.

Присматривайся… Никифоров сел на лежак, жесткий, доски и на них – рогожка. Не барин, ничего. Открыл дверцу тумбочки, пошарил , мало ли что. И в самом деле, в глубине рука нащупала сверточек, небольшой, но плотненький. Оказалось – завернутые в плотную манильскую бумагу книги, вернее, книжицы, размеров в четверть от обыкновенных книг, если карман широк, то можно и в карман положить.

Книжиц было две. Он открыл одну, затем другую, и, разочарованный, отложил. И бумага, плотная, крепкая, но чувствуется, очень старая, и переплет – кожаный, да и кожа выделана особенно, а вот буковки подкачали. В первой книге, что потолще, он хоть смог их опознать – латинские, но написанного не понял ни слова. Никифоров учил немецкий язык, причем учил хорошо, отец специально нашел немца, который трижды в неделю проводил с ним по два часа. «Следующая война непременно будет с немцами, а вот вместе, или против, как сложится», – утверждал отец, а потом добавлял: «Может, и так, и этак. Потому учи язык и на страх, и на совесть». Никифоров мог довольно бойко изъясняться и даже читать, с письмом дело обстояло хуже, но в данном случае книга писалась не по-немецки. Похоже, латынь. «Доктор Папюс», прочитал он. «Доктор», понятно. А «Папюс» – имя собственное, или что другое?

Во второй книге не удалось прочитать и двух слов. Потому что буквы были незнакомы совершенно. Даже не скажешь, что буквы. Закорючки, вот что это было. Отдаленно похожие на нотные знаки, но очень отдаленно. Ни рисунков, ничего.

Он засунул книжицы на прежнее место. Бесполезная находка. На днугой полочке – дюжина свечей, восковых, толстых. Церковные свечи. Он их вытащил, прикинул. Как раз пожитки уместятся. Никифоров развязал сидор. Кус хозяйственного мыла, бельишко, коробка с плодами технического творчества, год работы в кружке, книжка «Клубное дело». Книжку он полистал. Не чета тем, ненашим. На страницах рыхлой сероватой бумаги все было просто: клубный зал со сценой и тяжелым занавесом, кружки – хорового пения, шахматный, технического творчества, Красная комната для изучения теории коммунизма и проведения политзанятий, много чего было в книжке. Не было пустой и холодной церкви, не было покойницы, не было чужих, непонятных людей.

Он прошелся по закутку. Сквозь приоткрытую дверь слышны были голоса, но о чем говорят – не разобрать.

Не узник же он здесь!

Никифоров задвинул сидор под лежак, оправил на себе одежду – штаны чертовой кожи да рубаху грубого но крепкого полотна, провел пятерней по волосам. Стрижен коротко, на случай насекомых. Пора идти знакомиться с остальными.

Полутемным ходом он вышел в главный зал. Народу поубавилось, осталось лишь две бабы, они сидели на скамье, грубой, некрашеной, принесенной снаружи, со двора – к ножкам ее прилипли комья грязи. Бабы посмотрели на Никифорова, но ничего не сказали. Что делать? Подойти? Как-то неловко. Впрочем, почему? Василь его представил, значит, не совсем чужой. Никифоров потоптался у гроба, потом все же решил выйти.

Во дворе он огляделся, ища нужное место – подпирало. Подальше росли вишни, низкорослые, но пышненькие, да жимолость. Он обогнул церковь. Невысокий домик. Поповский, наверное. Дали бы тут жилье, все лучше. Окна мутные от пыли, может, и третьегодней, на двери замок, большой и рыжий. Пришлось обойти и домик.

 

Он угадал – дощатый, чуть покосившийся нужник стоял в зарослях сирени. Внутри стало ясно – давненько сюда не ступала нога человека.

Мир сразу стал просторнее, веселей. Теперь уже не спеша он обошел весь двор, заглядывая в каждый уголок, просто так, от избытка сил. Сараи, конюшни, колодец со скрипучим воротом и ведром на длинной цепи, колокольня, высокая, с громоотводом вместо креста. Он прикинул на глаз – метров пятнадцать. Дверь, ведущая внутрь, оказалась приоткрытой. Он заглянул. Пахло много крепче, чем в нужнике. Вот куда народ ходит… Самому бы не наступить ненароком. Оружие пролетариата не булыжник, а совсем, совсем другое.

Осторожно, выбирая место, он поднялся по лестнице. Через два пролета стало чисто, ветер, простор. Еще выше – просто дух наружу рвется. Колоколов не было, давно ушли на нужды народного хозяйства.

Никифоров осмотрелся на все четыре стороны. Темная Роща, по которой он шел, село, виноградники, отсюда они представлялись аккуратными, вычерченными, чистая геометрия, речка, неширокая, но синяя, много чего видно. Никифоров даже распознал «Дом с Петухами», а виноградник за домом был и впрямь особенным, не такого цвета, как остальные, зелень отдавала сталью. Не весь виноградник, часть, вроде пятна. Наверное, тот самый новый сорт.

Голова нисколько не кружилась.

Спускаясь, он подумал вдруг о других колокольнях, видневшихся в самой уж дали, в дымке, удалось разглядеть шесть таких. И на каждой свой Никифоров, ударник учебы на практике.

А приятно-таки вновь оказаться на земле. Каково воздухоплавателям, часами парящим над облаками?

Он вернулся в церковь. В клуб, в клуб, в клуб, – Никифоров повторял и повторял, вдалбливая в себя место назначения. Как в первый день запомнится, так и останется навсегда.

Он независимо прошел через зал, в каморке своей полез было за сухарями, но тут в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошел пацаненок, лет десять ему, или двенадцать.

– Поснидать принес, – не очень-то приветливо сказал тот, ставя на тумбочку узел – увесистый, однако. Никифоров развязал. Оказалось – крынка щей, вареная молодая, со сливу, картошка, кус сала с толстыми, в палец, прожилками мяса, лук и хлеб, больше фунта.

– Я вечером приберу посуду, когда ужин принесу, – сказал малец и исчез, ушел, неслышно притворив дверь. Джинн из арабской сказки. Скатерть cамобранка. И ужин впереди? Что ж, у богатого села есть и свои преимущества. Щи вкусные, со сметаной, которую положили щедро, интересно, особо на него готовили или со своего стола? Неужели каждый день так едят? Да, это вам не заводская столовая…

Всего он не одолел, хотя себя не жалел, ел по-нашенски, по-комсомольски, беспощадно. Объедим мелкобуржуазных хозяйчиков!

Почувствовав, что дальше – смерть, он откинулся от тумбочки, на которой едва уместился обед, посмотрел сытыми глазами за окно. Сирень не цвела. Поздно или рано, попытался вспомнить он. Наверное, поздно. Вроде, весной все цветет?

Такие ленивые, пошлые мысли намекали на одно – вздремнуть нужно. Плюс ночь в переполненном вагоне, дорога, вчерашняя отвальная… Вреда не будет – соснуть минут двести.

Он устроился на лежаке, прикрылся наполовину рогожкой, подумал, быстро ли уснет – и уснул.

Проснулся разом, рывком – от голосов за окном. Встал, потянулся, прогоняя остатки дремы, мутные и противные, как спитой чай.

Василь идет, Василь и местная комса – он узнал девушку из сельсовета, а остальные, по возрасту хотя бы, тоже, наверное, комсомольцы. Сюда идут, в цер.. в клуб, поправился про себя, но понял – безнадежно, церковь в голове прочно засела, не вышибешь.

Он решил выйти навстречу, все равно для всех здесь было бы тесно. Сейчас стены казались золочеными – низкое солнце закачивало сюда свет, закачивало щедро, вдоволь, про запас.

Василь вошел первым, приветливо поднял руку, но прежде подошел к бабам у гроба. Сказал что-то и те разом привстали со скамьи и засеменили к выходу, ежась и кутаясь в большие пуховые платки.

– Давайте-ка и мы снаружи посидим, уж больно зябко, – Василь сейчас говорил громко, и голос долго летал от стены к стене.

Никифоров подумал было, где же они снаружи устроятся, но вышло по-простому – на травке. Он познакомился, с каждым за руку, представляясь – Никифоров, по фамилии, он считал, получается солиднее, взрослее, из ответных запомнил только Клаву, девушку из сельсовета. Ничего, не все сразу. По ходу дела сами запомнятся.

– Я связывался с райкомом, – Василь сразу перешел к делу, – там инициативу поддержали. Вахта комсомольской памяти. Хоронить будем в четверг, торжественно, с митингом. Мы должны показать всем, что гибель нашего товарища делает нас еще сильнее, крепче.

– А вахта – это как? – спросил худенький, с торчащими лопатками, паренек.

– По очереди будем стоять, дежурить у тела Али. Каждый должен будет за время вахты написать воспоминания о ней, – и Василь достал из планшета тетрадь в клеенчатой обложке.

– О чем писать? – опять спросил парнишка.

– О ней писать, о нашем товарище, комсомолке Але. Какой она была, как жила, как верила в светлое будущее. Пишите, что считаете нужным, только помните – вас будут читать.

– Много… Много писать? – теперь подала голос Клава.

– Пять страниц.

Они еще поговорили, о порядке вахты, о том, чем писать – чернилами или карандашом, о новом приеме в комсомол (оказалось, трое – не комсомольцы), о будущем субботнике. Последнее касалось и Никифорова – субботник решено было провести в клубе, на оформительских работах.

– Переоборудование клуба требует денег, а из каких сумм? Отчисления по самообложению небольшие, а раскошелиться единоличники не хотят. Вот создадим коммуну, тогда..

Немного поговорили и про коммуну, какая тогда жизнь хорошая настанет. Все сообща, и трудиться, и отдыхать, и жить, не то, что сейчас, каждый в своем углу норовит разбогатеть. А на что оно, богатство, когда все – вместе? Говорили горячо, с верой, Василь, правда, помалкивал, давая простор мыслям и мечтам. Потом опять вернулись к текущему – распределили вахты, две дневные, по шесть часов, и одна ночная.

Распустив комсу с наказом Еремке быть к закату (Еремка – тот дотошный паренек, что спрашивал о вахте), Василь остался с Никифоровым.

– Ребята простые, честные, побольше бы таких, – Василь смотрел уходящим вслед, прищурясь и как бы с усмешкой. Не с усмешкой, а – как бы. Потом повернулся к Никифорову:

– Видишь, как все складывается. Давай так – о практике твоей потом поговорим, после похорон. Сейчас, сам понимаешь… Да она уже и началась, твоя практика. Какую бумагу написать нужно будет, отзыв, или что – не сомневайся.

– Я не сомневаюсь… Только – кем вы тут работаете? Должность какая?

– Правильно мыслишь, в отца. Должность… Должность моя простая – инвалид гражданской войны. В партии с семнадцатого, как воевал, у отца своего спросишь. Стула подо мной нет, но сделать могу все. Увидишь.

– Я не к тому…

– Напрасно. Ладно. Накормили тебя?

– Накормили, спасибо.

– Ты пока вот что… Можешь написать заметку в газету? Большую, с чувством, по-городскому? Так мол, и так, от вражьей руки на боевом посту пала комсомолка, в общем, как полагается? А то наши ребята, боюсь, не справятся.

– Написать могу, только не знал ведь я ее…

– А тут ребята тебе помогут, не зря я им задание дал – воспоминание. Заодно с ними и сойдешься покрепче. А что не так, поправим.

– Напишу, – согласился Никифоров. Какое-то дело, занятие. Лучше праздности. В стенную газету он писал регулярно и считал себя способным на большее.

– Тогда пошли, пройдемся и мы.

Вечерело, и село сразу стало люднее. Хозяйки перекрикивались со двора на двор, а то и просто гостили друг у друга, сидели вокруг самоваров и пили чай с прихлюпом, разносившимся далеко, от кого добрым людям таиться. Дымок вился над самоварными трубами, прихотливо, извилисто выползал на дорогу, дразня Никифорова. Хотелось сесть рядом, налить в блюдце чаю и пить, включась в общий хор.

Словно угадав его настроение, Василь предложил:

– Зайдем, почаевничаем, – и, не дожидаясь согласия, пошел на запах можжевельника. Прямо к избе с петухами.

– Вечер добрый, хозяева! Как свадьбу гуляли?

– Присаживайтесь, – предложил Костюхин, пожилой мужик с запорожскими усами. – Давай, мать, блюдца неси, видишь, гости!

Женщина пошла под навес, в летнюю кухоньку. Видно было, что не больно-то им рады, но гнать – нельзя, не по-людски. Деревня.


Издательство:
Автор
Поделиться: