Litres Baner
Название книги:

Фанда.Ментал

Автор:
Генри Маштоц
Фанда.Ментал

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Фанда – это основа, это идея, это дно.

Ментал – это фанда, познавшая смысл.

I

Экстравагантный, уникальный, отделанный белым мрамором и украшенный изысканными хрустальными люстрами – зал Розенкавальер во дворце Ауэрсперг покорял сердце с первого взгляда. В этом зале всегда было много света. Он усиливал блеск внутреннего убранства и благородно оттенял светский облик присутствующих гостей. Кругом блестели и переливались драгоценные камни на украшениях дам, элегантно подчеркивая или их молодость, или солидные годы. Мужчины радушно приветствовали знакомых и почтительно улыбались остальным.

Зал был заполнен ровными рядами стульев, расставленных поодаль от черного рояля. Гости занимали свои места. Этот вечер классической музыки был событием, который предвкушали многие почитатели гастролирующего пианиста. Айк Арсени был в центре внимания, все взгляды были прикованы лишь к нему, уже известному в музыкальных кругах пианисту и композитору. На концерт были приглашены близкие друзья, поклонники и представители того бомонда, в котором музыку ценят не меньше, чем роскошный и утонченный образ жизни. Во втором ряду, ближе к середине, сидел Берно – высокий, стройный, обожающий фортепианную музыку доктор философии, любезно получивший приглашение от своего спешно покинувшего город занятого товарища. И вот теперь, сидя в зале, Берно ощущал прилив возвышенных чувств, вызванных музыкой, трогавшей его тоскливую и меланхоличную натуру. Страхи, огорчения, повседневные заботы, порой окрашенные в темные тона, с первых же нот бесследно растворялись, а душевные сосуды наполнялись добрыми образами. Берно искренне любил эту публику за то, что она, как некий целостный организм, чуткий и внимательный, создавала фон из тонкой энергии, мысленно соединялась с музыкантом и сохраняла тишину, не издавая ни единого звука. Внутрь зала доносились лишь отдаленные звуки дождя, создавая легкий фон для звучащей музыки. Оглядываясь временами на гостей, Берно замечал благоговение и напряжение на их лицах, что вызывало у него необъяснимую улыбку и радость. На лицах высоко почтенных господ и элегантных дам читалось наслаждение, и Берно ощущал единение с ними и одновременно несравненное эстетическое удовольствие, схожее с неким интеллектуальным взрывом. Программа выступления состояла из нескольких сонат Шуберта и Скарлатти, гармонично вписываясь в настроение дождливого вечера за окнами дворца. Романтичное и легкое исполнение наполнило этот шикарный зал тонкой грацией звука и отголосками мыслей великих композиторов.

Концерт продлился чуть менее двух часов. Едва слышимым пианиссимо музыкант нажал на клавишу и, продержав ее до момента полного растворения звука в пространстве, отпустил. В зале повисла тишина. Гости синхронно проследили за руками музыканта, медленно опустившимися на колени. Зал взорвался аплодисментами. Послышались первые «браво», фейерверком вылетающие из разных частей зала. Аплодисменты перешли в овацию и не стихали еще несколько минут, накрывая пианиста лавиной эмоций и нескрываемого восхищения. Не усидев на стульях, публика рукоплескала стоя.

Вскоре, когда овации стихли, гости вечера принялись бурно переговариваться друг с другом, делиться впечатлениями, а некоторые окружили пианиста, и на их лицах читались эпитеты, которыми они щедро одаривали музыканта. Атмосфера была и по-домашнему уютной, и торжественной. Берно громко аплодировал, но поделиться впечатлениями ему было не с кем, потому что он прибыл на концерт в одиночку, без жены, оставшейся дома из-за неважного самочувствия. От этого Берно ощущал некоторую неловкость и сожалел об упущенной ею возможности провести вместе с ним этот чудесный вечер. После того как овации стихли, гости неспешно разбрелись по залу. Берно расхаживал среди них, с интересом рассматривая интерьер зала и низко свисающие люстры. К нему подошел официант с подносом и предложил бокал прохладного вина. После нескольких глотков Берно ощутил первые признаки подступающей раскованности. Покинув зал и пройдя в противоположный холл, Берно подошел к высоким распахивающимся дверям. Направив взор сквозь стекла, он стал осматривать чудесный парк, расположенный во дворе. В тот же миг пара официантов, словно уловив желание гостя, распахнули двери, и в помещение проник приятный и свежий воздух. Теплый и влажный после прошедшего дождя, он приятно освежил лица и разгорячил интонации. Берно вышел наружу и глубоко вдохнул. Мокрая земля легко пружинила под ногами. Берно закурил и, прогуливаясь, все дальше отдалялся от дворца. Обернувшись, он увидел, что большая часть гостей, неспешно общаясь за бокалами вина, вышла из зала.

– Вам понравился концерт? – неожиданно послышался женский голос.

Берно повернулся и увидел перед собой молодую леди.

– Чудесно! – ответил он, подправляя смокинг и выдохнув сигаретный дым.

– Что вам более всего запомнилось из выступления?

– Трудно выделить что-то одно, репертуар мне в целом показался довольно тонко подобранным, – ответил Берно, с трудом удерживая себя от осмотра незнакомки в коротком вечернем платье. Ее широкие светлые локоны, лежащие на плечах, большие внимательные глаза приковали внимание Берно.

– А я думаю, что мое сердце целиком и полностью принадлежит сонате Скарлатти до мажор. Он ее играл в самом начале.

– Признаюсь, не смогу идентифицировать их по тональности. А после такого феерического окончания концерта, признаюсь, я и вовсе не вспомню первое сочинение, – поправляя волосы, ответил Берно.

– Та тарарара трель, та тарарара трель,1 – внезапно и без стеснения напела девушка, вызвав у Берно умиление.

– Да, конечно, теперь я вспомнил. Это было восхитительно!

– Махсом! – представилась девушка и протянула руку.

– Матиас Хель, – солгал Берно, не очень понимая, зачем. – Вы одна?

– Нет, со мной мой отец, его дурная жена и еще пара нудных господ! – улыбка исчезла с лица прелестной девушки.

– Вы не очень-то ее любите?

– Да! Она черствая и расчетливая. Целыми днями она лишь пьет и слушает Баха, – с грустью поделилась Махсом. – Моя настоящая мать, Николь, она француженка, живет далеко от нас. А я живу в огромных апартаментах с отцом и его женой. В них так пусто и одиноко.

Берно молча сделал глоток, полагая что невольное откровение перейдет в более формальное общение. Махсом молчала и глядела вдаль.

– Простите.

– Махсом, все в порядке. Плакать я вам не разрешу! – отшутился Берно, поймав себя на мысли, что более утонченного и прекрасного лица, чем-то, что было напротив, он в жизни не видел. Ему страстно захотелось обнять это создание и поцеловать ее алые губы.

– А вы?

– Что я?

– С кем вы?

– Я один.

– Я понимаю…Ммм…Что ж, надеюсь, нам удастся еще не раз послушать этого музыканта.

– Да, но думаю, скорее это будет где-то в Детройте или Лондоне.

– Почему вы так думаете?

– Он не скоро вернется в Вену – говорят, предстоит очень длинный тур.

– Вы играете?

– К сожалению, нет. Но готов научиться, если это доставит вам удовольствие.

– Вам однозначно придется долго учиться.

– Мне чужд талант или у вас слишком взыскательный вкус?

– Скорее второе, Матиас. Но для начала удовольствие может доставить легкая прогулка. Пройдемся?

– Отличное предложение, – откликнулся Берно на приглашение.

– Скажите, вы ощущаете этот мир как единую мировую душу?

– Ох, неожиданный философский поворот.

– Если вы желаете поговорить о чем-то другом…

– …Нет, нет, что вы, это чудесный вопрос. Я бы сказал, что мир я рассматриваю и как чистую материю, и как мировую душу, как ее составляющую. Я ощущаю, что мир обладает чувствами, неким подобием характера. Он вершит суд, карает, и, конечно, обладает своей логикой в том, как развивается и живет.

– Ваши взгляды близки к платоновским. И в чем заключается кара?

– В постоянном обновлении мира, которое невозможно без жертв и трагедий. Иногда это реакция мира на нас, на нашу алчность, – поделился Берно. – А как вы думаете?

– Мне рано делать какие-либо выводы или умозаключения. Я лишь знаю, что являюсь частью мировой души, и пока мы в диалоге с ней, значит, мы можем быть полезны друг другу.

– В диалоге?

– Да. Понимаете, когда моя душа скорбит, значит, моя скорбь передается и мировой душе, хоть и соразмерно той бесконечно малой части, какую моя душа занимает, – рассудила Махсом, вглядываясь в глаза собеседника. – И когда скорбит мировая душа, я ощущаю это и на себе.

– Лишь скорбь?

– Нет, что вы! То же самое я могу сказать и про радость, тревогу и сотню других состояний души. Мировая душа выступает как некая мембрана, зеркало, посредством которого у людей связаны души, и они могут чувствовать мысли и эмоции, передаваемые из любой точки мира.

– Впечатляюще! – сдержанно произнес Берно. – Ваши глаза, они настолько умны и настолько красивы!

– Спасибо.

– Где вы учитесь? – после некоторой паузы спросил Берно.

– В техническом университете. Факультет гражданского строительства.

– Значит, пока строительство в нашем городе будет в ваших руках, я могу быть спокоен за облик моего города.

Махсом засмеялась и робко поправила волосы. Остановив шаг, она повернулась лицом к Берно.

– Даже не знаю, я так смущена от ваших хвалебных слов или от нашего знакомства?..

– Как бы то ни было ваше смущение словно тюрьма, вино и полотно Рубенса.

– Почему? – удивилась Махсом, взмахнув ресницами.

– Пленительное, пьянящее, поразительное.

– Скорее постыдное, переоцененное и… и… Не могу ничего возразить против Рубенса! Да, поразительное! – рассмеялась Махсом, заразив смехом и Берно.

 

– Вы прелестны. Ваше смущение и смех – все прелестно!

– Прошу, не надо. Может, нам стоит вернуться?

Берно молча кивнул. Развернувшись, они продолжили свою неспешную прогулку, наступая на свои же, все еще свежие, следы.

– Скажите, что вы любите больше? Саму мысль или ее следствие? – после недолгой паузы продолжила Махсом.

– Если мысль возбуждает приятное желание, то я благодарен за мысль, а наслаждаюсь следствием.

– Вам доподлинно известно, что эта мысль приятная? Быть может, она убивает вас или других? – подойдя чуть ближе, прошептала Махсом, отчего Берно учуял приятный запах ее духов.

– Может быть. Но я не хочу думать о других, – ответил Берно, глаза которого игриво заблестели. – Вы будете думать обо мне?

– И не только о вас. Еще и о мировой душе.

– И посылать ей через свою душу доброту и покой?

– У меня подозрения, что еще и любовь.

Махсом вглядывалась в лицо Берно огромными голубыми глазами, пленяя его с каждой секундой все сильнее и сильнее. Ее руки, до сих пор спокойно опущенные вдоль бедер, стали кокетливо теребить локоны волос. Махсом отвела взгляд и отошла в сторону.

– Мы получаем так мало света, Матиас. Мы наслаждаемся лишь крохотной частью того, что можем ощущать. Лишь бы чуточку больше желания… – многозначительно произнесла Махсом, взглядывая то на небо, то куда-то вдаль.

– Может, так и должно быть. Как с озоновым слоем, без которого мы не выжили бы, – нас поджег бы свет, убил бы радиацией.

– Вы заблуждаетесь, пытаясь найти взаимосвязь между одним и другим.

– Смею поверить вам на слово. Только кто же вы, раз уверены в вещах, которые вызывают чаще всего массу споров?

– Сокрытие должно возбуждать желание раскрытия, я полагаю? – лукаво ответила Махсом, натянуто улыбнувшись.

– Я уверен, вы это сказали, лишь из желания окутать все еще большей тайной. Хотя услышав мой вопрос, вы, могу поспорить, подумали о моем неприкрытом эгоизме, о желании насладиться ответом из любопытства. Скажем так: светом без усилий, в его естественном виде!

– Вы определенно понимаете меня, – в глазах Махсом читался нескрываемый женский интерес. Берно хотелось думать, что это легкая влюбленность.

– Я стараюсь! Хоть мои старания и ограничены короткой первой и последней встречей.

– Не стоит недооценивать его величество случай. В мире столько всего волшебного, Берно! Вы даже не представляете, насколько…

– Простите, как вы меня назвали? – прервал Берно, ощутив укол в сердце.

– Берно… О… Простите, Матиас! Так звали моего близкого друга. Я часто называю его имя, оно глубоко осело в моей памяти. Он был редким человеком, – занервничала Махсом. – Он умер от тяжелой болезни.

– Я сожалею, – выдавил Берно, ощущая легкое опьянение и некий ступор.

– С тех пор уехала и моя мать, оставив меня наедине с горем и Бахом, – засмеялась Махсом, демонстрируя не чуждое ей чувство юмора.

– Но Бах прекрасен!

– Да, я знаю. Но, к сожалению, его музыка стала не лучшей ассоциацией.

– Не сожалейте ни о чем. Живите дальше и будьте счастливы. Посмотрите, где мы находимся! Разве не это жизнь?

– Вы знаете, мой друг Берно говорил точно так же.

– Жаль, я не смогу познакомиться с ним.

– Да, жаль. Но не будем о грустном. Наши бокалы опустели.

– Подождите, я принесу сейчас еще.

– Не стоит, Матиас. Мне было очень приятно поговорить с вами, но мне пора – неожиданно отказалась Махсом, сделав несколько шагов по направлению к дворцу, но обернулась и, не прерывая шага, торжественно добавила:

– Вы потревожили мое сердце и я вас с радостью пускаю в него!

Грациозную походку Махсом несколько расшатывала влажная и неровная земля, но даже при этом она казалась порхающей. Берно почувствовал, как у него все сжалось внутри, – никого еще так сильно не хотелось отпускать.

– Куда же вы?! Мы еще увидимся?

– Конечно! Прощайте!

Махсом торопливо пошагала дальше. Основная группа изрядно поредевших слушателей все еще стояла у самого выхода из зала. Оттуда доносился смех и любезная уху немецкая речь. Глядя вслед незнакомке, Берно ощущал легкое замешательство и растерянность от ее слов. Было стойкое чувство словно внутри что-то надломилось, изменилось, окрасило душу новыми красками, которые не стереть никогда. Берно убеждал себя, что ничего особенного не произошло, но не мог избавиться от ощущения легкой влюбленности и бурлящего предвкушения. Оно было безликим, не указывающим на что-то конкретное, но обещало что-то, что порой казалось отстраненным и незнакомым, порой – родным и сильным. Сделав последний глоток из бокала, Берно медленно направился к дворцу, думая, что вечер удался во всех отношениях и станет одним из самых незабываемых за последние годы. Хотелось лишь домашнего тепла с любимой женщиной и, быть может, немного любимого бренди.

Дорога не отняла много времени. Из головы не уходила незнакомка, ее красота, ее ощущение мира, выражаемое каждым ее словом, движением, взглядом. Воспоминаниям мешала головная боль, да легкая немота в пальцах доставляла дополнительные неудобства. Однако, размышления прервались, как только раздался звонок.

– Берно, где ты?

– В машине, еду домой.

– Прошу, приезжай ко мне, мы должны тебе показать нечто невероятное!

– Кто это мы?

– Я и мои друзья. Ты их не знаешь – Марк, Штефани, Соня, Ивон.

– Натан, послушай, у меня болит голова, мне нужно домой, Афина ждет меня. В другой раз.

– Так болит голова или Афина ждет?

– Выбирай сам. Любое из этого полноценная причина!

– Я выбираю Афину.

– Почему?

– Если она ждала тебя несколько часов, то подождет и лишних полчаса.

– С тобой всегда трудно спорить.

– Почему ты удивляешься? Отец – шизофреник из древнеармянского рода язычников театралов, мать – иудейка… хм… выросшая среди… хм… то ли свиней, то ли других тварей, подобных тем, что на полотнах Босха!

– Натан, твое фамильное древо на зависть самому сатане!

– Или каким-нибудь птеродактилям, любящим позавтракать гамма лучами в непомерных количествах!

– И почему ты в Вене, – сдавшись произнес Берно.

– И те, и другие отлично себя здесь чувствуют!

– Слышали бы тебя в тридцатых прошлого века.

– Эх, дорогой мой друг, я живу с ощущением, что завтра станут говорить о том, от чего плевались год назад.

– Например?

– Например, обо мне!

– Ты нахал и просто неприятный тип, Натан. И поэтому я зайду к тебе. Но лишь на пять минут.

– Десять, мой друг, десять!

II

За входной дверью слышалась музыка. Было очевидно, что в помещении она звучит очень громко. После короткого ожидания дверь медленно распахнулась, и на пороге показался Натан с бритой головой и одетый в белую длинную тунику. Он казался возбужденным, глаза фанатично горели и испускали флюиды с энергией ощутимо темного происхождения.

– Что с тобой? Странно выглядишь.

– Проходи скорее, – шепотом пригласил Натан и громко захлопнул дверь, отчего мезуза, висящая на внешнем дверном косяке, сдвинулась с крючка.

– Пойдем! – потянул за руку Натан, пройдя сразу направо в просторную кухню. – Хочешь есть?

– Да, немного.

– Хотя не стоит, я покажу тебе кое-что, и ты забудешь о голоде. Более того, я хотел бы, чтобы в нас всех как можно чаще просыпался духовный голод.

– Почему музыка играет так громко?

– Это для эксперимента.

– Говори же, – бросил Берно, наблюдая за экстравагантным другом. Тот закурил сигару и, выпустив клубы дыма, откашлялся.

– В моем кабинете сидят несколько человек, – тихо заговорил Натан. – Хорошо, пятеро женщин.

– А где же, хм, Марк?!

– Он в другой комнате. Позволь, я расскажу тебе, и мы пройдем туда!

– Хорошо.

– Эксперимент проводится на двух группах. Одна из них – молодые, красивые, не отягощенные интеллектом женщины. Во второй группе – один мужчина, известный ученый, философ.

– Марк? Марк Штефель?

– Да! – с гордостью ответил Натан, сделав глоток виски.

– Как ты его заманил сюда?

– Заманил?! – вскрикнул Натан, вытирая ладонью выступающий на лбу пот. – Я же писал книгу об этом, он мне сам предложил!

– Охотно верю. Что дальше?

– Каждая из участниц комфортно располагается в кресле. Друг с другом они не знакомы, лишь сидят рядом, как в кинотеатре. Перед ними большой экран, на который я пустил заранее подготовленный смонтированный видеоролик. Я пропустил его через себя, вложил всю душу!

– Что это за ролик?

– Не спеши. Каждая из них находится под действием определенного вещества. Точнее сказать, под действием различных смесей, которые превратили их в безропотных и безвольных существ, не знающих сопротивления и моральных преград!

– Не может быть! – вскрикнул Берно и выбежал из кухни в сторону кабинета. Натан побежал следом.

– Прошу, только не шуми, они так ранимы!

Берно вбежал в кабинет, который освещался лишь светом от проектора. Напротив, у противоположной стены, висело широкое полотно – экран, и перед ним пять кресел. Зайдя внутрь и обойдя кресла, Берно встал у края экрана, напротив зрительниц, неотрывно глядящих на видео изображение. К его удивлению, они совсем не заметили его появления. Из динамиков раздавалась музыка разных стилей, обрывистые отрывки из художественных и документальных фильмов, постоянно перебиваемые в самой непонятной и сумбурной форме музыкальными выступлениями различных исполнителей широкой временной эпохи и стилей. Берно сделал шаг в сторону, отвел взор от привлекательных и легко одетых участниц и посмотрел на экран. С первых же секунд внутреннее сопротивление начало сдавать и появилось ощущение, что этот завораживающий ряд втягивает его внутрь. Красивая картинка могла в любой момент резко смениться какой-нибудь чудовищной, жестокой или отвратительной, а на их фоне, издевательски играла совершенно противоположная по своей эмоциональной окраске и посылу музыка. Берно застыл и мысленно метался между любопытством, похотью и душевным волнением, вызванным этим странным кинопросмотром. Он повернул голову, оглядел впереди сидящих женщин и посмотрел в сторону Натана, который испуганно стоял у двери за креслами и виновато смотрел на него, ожидая хоть какой-то его реакции.


Что это? Интеллектуальная шутка или бескрайний цинизм? Чего он добивается, насилуя бесхребетное сознание, потроша частично заполненные полки и шкафы нашего разума?.. Но как же прекрасна в своей уродливости и эклектике эта композиция, как всегда хвалимая одними и проклинаемая другими, с попыткой одних разорвать гармонию мира, а других – ее сохранить. И как же прекрасны эти женщины. Какая грация, как желанны их тела, их губы и вздыбленные соски, растерянные и непонимающие, от экстаза ли ума они разбужены иль привычный плотский зов…


Берно заметил, как Натан вышел из комнаты и решил последовать за ним. Подойдя к девушке, сидящей с краю, Берно взглянул в ее стеклянные глаза – от них веяло холодным морем, в них страшно было смотреть свысока.

– В тебя вселился плохой ребенок, который убьет тебя! – неожиданно прошептала девушка.

Растерянность Берно мигом прошла, унося с собой остатки робости. Присущий ему авантюризм и некоторая наглость не заставили себя долго ждать. Красивая рыжеволосая бестия, возбуждающая одним своим видом, источала волны сладострастной энергии. Берно медленно направил руку к ее груди и принялся расстегивать пуговицы на ее черной рубашке. Экранный свет, недавно освещающий лишь область шеи, стал медленно распространяться вниз, обнажая светом ее тело. Она смиренно сидела и смотрела на экран, то ли получая молчаливое удовольствие, то ли не в силах ничего предпринять. Берно раскинул по сторонам расстегнутую рубашку, оголив грудь и живот, после чего тихо вышел в коридор. Натан стоял весь в напряжении, ссутулившись, держа сигару с длинным и толстым пеплом на конце, готовым сорваться вниз от любого движения.


– Что скажешь?

– Скажи, чего ты хочешь добиться?

– Я вливаю в их открытый словно чистое поле разум новое мироощущение. После того как все закончится, я ожидаю сделать несколько потрясающих открытий. Эти женщины перестанут быть теми, кем они были. Их новая сущность даст им новые и доселе невиданные переживания!

– Ты не думаешь, что переживания могут быть несколько отрицательными? Вплоть до помрачения рассудка или депрессии?!

– Все в порядке, не волнуйся!

– Это все нелегально! Они давали свое разрешение? – расспрашивал Берно товарища, размахивая рукой перед его носом, не скрывая волнения и злости.

– Эй, успокойся, прошу тебя! Я понимаю, что некоторые вещи не вполне легальны. Но они шли на это сознательно.

 

– Почему-то я сильно в этом сомневаюсь. Это просто безумие!

– Скажи, тебе понравилось мое видео?

– Я пересмотрю его как-нибудь.

– Тебе не понравилось? – испуганно спросил Натан и затянулся сигарой, которая зашипела. Кусок пепла обломился и упал на пол.

– В этом что-то есть, но мне пока рано судить. Мне нужно посмотреть от начала и до конца.

– Что та девушка сказала тебе?

– Предложила включить в твой ролик отрывок из стихов Бродского.

– Ты, наверное, шутишь. Вчера утром я именно об этом и думал, – задумчиво уставился в пол Натан.

– Когда это закончится?

– Еще часа два. Может, раньше.

Берно прошел по узкому коридору и подошел к двери.

– Куда ты собрался? Мы идем к Марку!

– Она сказала, что во мне ребенок, который меня убьет, – признался Берно. – А про Бродского это была моя идея.

– Отличная идея. И необыкновенное замечание.

– Что к чему было сказано?

– Выбирай в любой последовательности! – раскатисто засмеялся Натан и поманил Берно за собой.

Пройдя в самый конец огромного и немного мрачного жилища, хозяин с гостем уткнулись в дверь со стеклянным глазком, размером со спичечный коробок. Оттуда доносились звуки, сквозь глазок было видно комнату, пустую, с небольшой кроватью, столом и большим телевизором в углу. На кровати сидел седой и пожилой мужчина в салатовом пиджаке на голом теле и в белых шортах. Он смотрел выпуск новостей и нервно посмеивался.

– Наш спор заключается в следующем, заговорил Натан. – Он утверждает, что невозможно никакими способами довести его до безумия. Я угощаю его различными наркотиками и показываю на экране разные видеоролики. Каждый день мы решаем, какое из веществ он будет принимать. Я фиксирую данные и его поведение. Осталось несколько дней, и у нас идет упорная борьба!

– Что на кону?

– Берно, все, к сожалению, банально.

– И как давно он у тебя?

– Почти неделю.

– Будь внимателен. Он же философ. Сойдет с ума, но выдаст такое умозаключение, которое ты явно не ожидал. И по логике ты окажешься проигравшим.

– Не думаю, что он увлекается софизмами. Посмотри, он смеется над новостями. Я близок к цели?

– А вы выработали критерии оценки?

– Не поверишь, но да. Тесты! – утвердительно ответил Натан, хлопнув по двери. За ней послышался крик, плавно перешедший в едва различимый смешок.

– Кстати, если ничего не поможет, после окончания эксперимента, пусти своих друзей женщин к нему. И просто наблюдай. Я думаю, что у кого-то обязательно поедет крыша.

– Отличная идея. А теперь давай зайдем к нему, я познакомлю тебя с ним.

Натан открыл дверь ключом и вошел внутрь. Берно последовал за ним.

– Натаааан! – радостно поприветствовал гость, продолжая сидеть в той же позе и глядя в телевизор.

– Марк, как самочувствие?

– Хорошо, но с признаками деменции!

– Как это понять?

– Не знаю, услышал это в нашем вчерашнем просмотре, – лениво поднялся на ноги Марк и подошел ближе.

– Познакомься, это мой друг Берно Фави. Он преподает философию в Альма Матер Рудольфина Виндобоненсис!

– Очень рад! – почтительно наклонив голову, ответил Марк и протянул худощавую руку. – Мне кажется, мы могли встречаться на каких-нибудь конференциях?

– Я вас определенно видел в стенах нашего университета. Если не ошибаюсь, вы читали лекцию о пресловутой работе одного безумного немца о бродячем философе, – улыбаясь, заметил Берно.

– Усатого немца! – игриво поправил Марк.

– Да, все верно.

– В яблочко. У вас отличная память!

– Марк, прошу, не ложитесь заполночь, завтра мы начнем с самого утра, – вмешался Натан.

– О, да, я помню. К тому же мне надоело слушать эти новости, они настолько скучные. Сомалийские пираты, тонущая Греция, американцы снова убивают, людей взрывают, а на Ближнем Востоке революции. Боже, как же скучно, – печально и немного раздраженно заговорил Марк. – Хочу иного, нового. В этот мир пора влить свежей крови. Кругом сплошной застой, болото в наших головах!

– О, мой друг, мы сделаем этот мир лучше и начнем с вашей головы, – бросил Натан. – Мескалин и трибуну. Вам будет что сказать.

– Отлично, мне нравится.

– Не будем вам более мешать. Рад был нашему знакомству.

– Доброй ночи, Берно.

Натан с Берно повернулись и вышли из комнаты. Не успела захлопнуться дверь, как Марк окликнул.

– Берно, может, и вы попробуете?

– Что?

– Что-то изменить в этом мире.

– Боюсь, я не готов!

– Берно, вы меня не поняли. Вы меняетесь, и вы меняете. Все очень просто. Начните с себя.

– Ваша мудрость мне близка. Но моей мудрости пока нечем похвастаться, она лишь в ощущении мудрости, а не ее постижении.

– Ничего страшного. Ведь вы спасительный дьявол. Вы дьявольский спаситель. Вы спасительный дьявол. Вы дьявольский спаситель!

Марк замолчал и отвернулся. После короткой паузы, пока Берно в растерянности молчал, Натан потянул на себя дверь. Сквозь сужающийся дверной проем Берно продолжал с удивлением смотреть в комнату, откуда странный, на его взгляд, постоялец выкрикивал странные, на его взгляд, фразы.

– Что он имел в виду?

– Прошу, не обращай внимания. По-моему, он постепенно проигрывает наш спор.

– Как прикажешь. Удачи тебе. Мне пора.

– До скорой встречи. Пора наведаться к моим женщинам.

Берно выбежал на улицу, жадно хотелось свежего воздуха. Запрыгнув в машину, он доехал до дома и, открыв ключом дверь, проскользнул внутрь. В спальне на постели слегка прикрытая шелковым одеялом спала жена. Берно тихо, стараясь не разбудить Афину, лег рядом и попытался уснуть. Утро обещало выдаться сложным.




Как же болит моя голова… Как же мне тошно… Но какой стремительный день… Какой чудный и противоречивый… Как много лиц я видел. Почему я их повстречал? Что я делаю среди красоты, объединившейся с гениями разных мастей, но остающимися, к сожалению, противоположными по своему назначению? Ребенок, убивающий меня… Разве способен он на такое, без оглядки на свой фон и природу… Разве я хоть чем-то похож на спасителя или разрушителя? О, да, он прав, в каждый момент времени я создаю что-то – мысль, поступок, чувство, вызываю отношение к себе… И как забавно я разрушаю… свою мысль своими поступками, чувствительностью…

Но довольно об этом. Пора спать.

1Scarlatti D. Piano Sonata in C, kk. 132.

Издательство:
Автор
Поделиться: