Чапос – злой колдун Паралеи
Мусорная философия Чапоса
Тайну их сближения, казалось, знают уже все в «Лучшем городе континента». И Рудольф не мог ни понимать, насколько это нервирует хозяйку «Мечты», местную фею его души. После природного очищения, после урагана, по счастью лишь краем затронувшего «Лучший город континента», нечто неуловимо изменилось вокруг, не внешне, а в самой атмосфере произошли изменения. Сам распорядок жизни стал и вольнее, и оживлённее. Женщины стали наряднее и оголялись до пределов возможного и даже невозможного. Обнажилось вдруг множество романов, ранее скрытых или завязавшихся новых, в том числе и могущих быть откровенно скандальными при самой только попытке их обнаружения.
Всё это висело каким-то незримым облаком над «Лучшим городом континента». Назвать это подобием смога и язык не поворачивался, поскольку в подобной атмосфере хотелось дышать полной грудью. Хотелось свалиться, как дураку, в траву в густом лесу, где никто не увидит, и махать руками на предмет безумной проверки себя как летающего и вовсе неразумного. Хотелось обыкновенного и глупого человеческого счастья. И только нечто в самом Рудольфе препятствовало отдаться счастью. А определения завозившемуся «нечто» он не знал, называя это кристаллическим вирусом – инопланетным зверем, угнездившимся где-то в глубинах его подсознания, но периодически завладевающего и сознанием. Насколько материальной или мистической полностью была болезнь в нём? К кому он мог обратиться? Только к мудрецу Франку. Да тот не выносил и сам его дух, или на дух? Уклоняясь от встреч уже на расстоянии.
Играя с нею в сомнительные игры, допрашивая и уличая её в тайных отношениях с Антоном, он не верил в это. Но наблюдая уже её ответные выпады в свою сторону, когда она демонстративно целовалась с прекрасным вдовцом у себя на террасах возле «Мечты», когда прогуливалась с ним по лесопарку предвечерней порой, он реально свирепел. Уже одно то, что к её губам кто-то прикасался, выводило из равновесия.
И он невольно вспоминал Лору. Когда та, плача ночью в его объятиях от переполнявшей её любви, на следующий же день побежала утешать, что называется, «посидим на дорожку», отбывающего далеко и надолго, может и навсегда, тоже плачущего Александра Ивановича, своего предыдущего друга и соратника по интеллектуальным увлечениям. Вернее, «полежим на дорожку», что больше соответствовало реалиями. Тогда он о таком не знал, а теперь Лора была даже не миражом его памяти, а смутным контуром некоей земной женщины с пшеничной косой, кормящей его первого сыночка, синеглазого богатыря в настоящем. Причём, коса помнилась чётко, даже то, как она её переплетала в стиле, называемым «колосок», а лицо не просматривалось, и цвет глаз забылся. Серый? Голубой? Кажется, как тростник болотный, выцветший в предосеннюю пору. А ведь любила страстно и искренне, перебарщивая в своём усердии признаваться в этом несколько раз за сутки.
– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?
– Я забыл, напомни, – отвечал он то с ласкательной интонацией в голосе, а то и отмахиваясь от надоевшей и приторной её присказки.
– Я люблю тебя.
– Угу, – как если бы зуб заныл…
О Ксении он не вспоминал, запретив себе это. Она выныривала из его амнезии бесконтрольно, и он с усилием запихивал её туда обратно. Не было у него ни одной верной ему женщины. Неужели, и эта нимфея из той же серии? Если не так, в чём уверяла интуиция и весь нажитый опыт, почему не разубеждала, а с лёгкостью соглашалась? «Да, Антон больше чем друг». Или как она там говорила? Любовник? Это было настолько же очевидной, насколько и неумелой ложью, но она играла в запрещённые игры, и он даст ей понять, что с ним такое не прокатит. За игровые поцелуи со скучающим бездельником, человеком – нагрузкой, неизвестно зачем прибывшим на земную базу Трола, она ещё ответит.
Чапос появился без опозданий. Разодетое в аристократические перья пугало, он всерьёз вошёл в свою роль человека из высшей касты. Сколько лет Рудольф его знал, столько лет не уставал над ним потешаться. Хотя и было это пугало смешным ровно настолько, насколько может быть смешной ископаемая бочкообразная авиабомба, которую кто-то решил использовать для охраны огорода, водрузив сверху голову-тыкву и напялив на неё человеческое пальто. Бомба всегда непредсказуема и страшна, как над ней ни потешайся. И его опасная начинка не была секретом для Рудольфа, но он слишком его презирал, чтобы остерегаться. К тому же, Чапос осторожен и жаден, а такие действуют только исподтишка. По истечении, в общем-то, и небольших лет у Чапоса заметно атрофировалась способность к эпическим обобщениям в беседах о метафизике бытия. Да и сама метафизика его интересовала уже мало, слишком глубоко зарыл он свой нос с кабаньими ноздрями в навозные кучи, где промышлял, а уж их жирные испарения постепенно нарушали его способность вбирать в себя ароматы, нисходящие откуда-то свыше. Вернее, окончательно забили все его поры своим специфическим содержимым. И он уже давно не противопоставлял себя и тех, от кого питался, поставляя товар. И уже давно не жалел тех, кого, когда наваливалась на их плечи безмерная уже усталость или болезни, – следствие нещадной эксплуатации, выставляли за границу развитых и богатых городов, грабя нещадно, и редко какой из женщин удавалось сохранить хоть что-то даже для жизни в провинции.
Они сидели в уличной пристройке к «дому яств». Оранжевое полотнище, натянутое на деревянные отполированные столбы, трепетало и хлопало при порывах сильного и жаркого ветра. Похудев из подражания изяществу аристократического сословия, Чапос несколько изменился и своей широконосой физиономией. Не изменив обычной мрачной сосредоточенности на известной только ему одному, не решаемой, а может, и несуществующей задаче, он стал пригляднее слегка усохшим лицом. Тёмные, распирающие его изнутри, энергии остыли, замедлили своё коловращение, он стал проще, хотя и пошлее. Отсвет от крыши-тента придавал его коже оранжевый привлекательный цвет ровного и густого загара. Вообще жизнь состоятельного и уверенного в себе горожанина заметно отполировала его в лучшую сторону, но только внешне.
Пожрав, как всегда за счёт Рудольфа, и выпив из прибережённой бутылочки «Матери Воды», принесённой им в огромном кармане просторной оранжевой рубахи, шершавый человекообразный «барон апельсин» развязно сказал, утратив сдержанность после выпивки, – Господин будет доволен. Даже если вы будете спать, то, чему и положено, будет железно стоять, такова эта женщина, хм-хм…. – он прокашлялся, сказав мерзость с умыслом, и приступил к закуске. Рудольф брезгливо следил за его манипуляциями с кусищем мяса, который вполне себе аппетитно благоухал пряными травами, однако, казался отвратительным, как и вывороченные губы поглотителя пищи. Как и весь он в целом, урчащий гоминида, так и не сумевший произойти из обезьяны, пусть и была та продуктом замеса инопланетной эволюции, – или инволюции?
– До чего же вы тут одержимы низкими потребностями, жители вывернутой наружу засаленной изнанки Вселенной.
– «Вы тут»? А вы там? Высоки и не имеете изнанки? Да и какая изнанка у подземелья…
– Прожуй свою дохлятину, потом и рассуждай!
– Руд, откуда такая злость? Или не может ваша ласкунья заменить моих девочек? – оранжевое и отнюдь не сказочное порождение инопланетного демиурга намекало ему на Нэю, которую сам же Рудольф решил променять на его девок.
– Я тебе не Руд! Господин Руд-Ольф! Повтори, если не хочешь, чтобы я вбил тебе этот кусок в пасть!
– Господин Руд-Ольф явно чем-то разочарован, а виноват почему-то я, – вяло отреагировал Чапос на его выпад. – Что толку в её необычной внешности, если, по сути, она, как и все они, приедаются до безразличия.
Устав жевать, Чапос отдыхал, ворочая языком и время от времени чмокая от удовольствия, наслаждаясь проглоченным, запечённым с пряными и острыми овощами куском жаркого. Иногда он словно прислушивался к собственному безразмерному желудку, решая, не пора ли опять пополнить его ароматной и дразнящей едой.
– Как ни малюет их природа, они все одинаковые под своим подолом, – и он прикрыл глаза, но лишь наполовину, чтобы следить за реакцией Рудольфа и по возможности увернуться от оплеухи.
При несомненном, хотя и затаённом страхе Чапос никогда не отказывал себе в удовольствии пыхнуть в лицо высокомерному и превосходящему его силачу очередным словесным непотребством, – Только не все позволяют себе то, о чём втайне мечтает любая из них… – он ожидал поощрения на заданную тему или её резкого пресечения. Рудольф молчал.
Чапос продолжил, – Родовой гнёт, страх держат их на цепи, и скудную зачастую кормёжку из рук приручившего хозяина они называют любовью. А мне нравятся те из них, кто занят вольной охотой и выгрызает сочные шматы из дичи на запрещённых для большинства территориях того мира, где нас поселил злой демиург…
Тут Рудольф невольно вздрогнул совпадению своих размышлений о некоем демиурге и упоминанию Чапосом о том же. Увы! Чапос не был говорящим забавным инопланетным фруктом, а был откровенно жутким их пожирателем. Удивительным было то, что он всегда приятно благоухал. Он словно бы напитался ароматом тех пригожих плодов, коими не только торговал, но и жрал их без меры. Хотя весь секрет заключался в том, что он приобретал себе самые дорогие парфюмерные изыски, возможные на Паралее. А поскольку всякий душистый эксклюзив не являлся настолько уж и доступным кому ни попадя, тут было чему удивляться. Здесь и запахи были кастовыми. Выходило, он не врал о своём доступе в селения избранных по праву того, кто близок к чьему-то «высоко породному» телу. Какая-то порочная, высоко сидящая в своих садах «вишенка» вырядила простонародный овощ в корку апельсина, наделив и соответствующим запахом. А воняй он как тухлый кочан капусты, то ему бы оно подходило в самый раз.
Напомаженный «апельсин» тем временем уже разошёлся, – Их губы красны и жадны, а ненасытное тело не признает этикетов, запретов и приличий. Только такая женщина даёт удовлетворение настоящему мужчине. Припав к такой, – другой не возжелаешь уже никогда. И ваша сдобная аристократка, ваша «сливочная бомбочка» в душе точно такая же заурядность – одна из множества влагалищ безразмерной Матери Воды, украшенная небесным ликом всегда обманывающей вечности, всегда линяющей, всегда умирающей и протухающей. И только в чёрных пластах почвы она уже никого не обманывает, там действительно она вечность. Нет Ему, Надмирному Отцу, и дела до земляных вонючих порождений, которые Он устал разрушать, не имея сил выносить их бесчинства и богохульства. Она же, его похотливая и гулящая жёнушка Мать Вода всё не устаёт совокупляться с подземным и жгучим Чёрным Владыкой, всё порождает и порождает с ним на пару своих временных детей. Наделяет их текучие и непостоянные тела украденными у законного Мужа Духа зёрнышками бессмертия, чтобы владыка внутренней планеты испёк из этого зерна свой насущный хлеб, когда накопит его нужное количество, чтобы приобщиться к сферам высшего существования, подлинной небесной жизни, а не её земляной подделки. Только Надмирный Отец не даёт и не даст ему сотворить это бесчинство, не даст своего высшего смысла тому, кто обречён растаять без следа в потоке разрушающего и всё очищающего Времени. А когда это произойдёт, никакого Времени не будет. Само Время есть ассенизатор вселенских нечистот. Другое его имя – Смерть. Оно лишь слуга Надмирного Отца.
– Заехал в метафизическую канаву! Женщина, время, смерть… При себе держи свою тухлую философию, а то сам пастью воняешь как падальщик, – но сейчас Рудольф и себя ощущал таким же гнусным скотом. – Не марал бы имя своего Надмирного Света всуе.
– Всуе? – повторил Чапос, не поняв слова, так как было оно произнесено на языке далёкого и неизвестного ему мира.
– Впустую.
Но Чапос пропустил объяснение – аналог мимо ушей. Его поразило отчего-то странное слово «всуе».
– Всуе, – произнес он, словно играл каждой буквой по отдельности, пробуя её на вкус.
– Ты случайно Хагора не знаешь?
– Отца Гелии? Видал по случайности. Общался.
– Выходит, ознакомился с его дискурсом? То-то так разит вялым упавшим духом от твоей премудрости. Но если Хагор – неизлечимый импотент, то ты-то совсем ему противоположное и мощно – упругое животное.
Чапос удовлетворённо чавкнул, будто съел неожиданный комплимент.
– Ваши обороты речи достойны того, чтобы создать из них ещё один неведомый и звучный язык! И ведь ни разу не пояснили ни одну из своих загадочных фраз. Да! Только не животное я, а человек, наделённый человеческим умом и осмысленной душою. Наверное, неоднозначен я, чтобы все меня вокруг восхваляли. Наверное, не настолько добряк, чтобы меня запрячь в целях, к моему благу отношения не имеющих. Однако, повезло всякой женщине, познавшей меня близко как мужчину. Никто не жаловался. Напротив, после первого же раза стремились в мои объятия очень охотно…
Похабные речи обладали плотной физиологической фактурой, так что казалось, от них тоже разит пряным мясом. – Не берусь, конечно, судить о глубине, или напротив, заурядности его суждений, общался с ним поверхностно, да и то он был в сильном охвате «Матери Воды». Бредил больше, чем говорил разумно. «Мать Вода» она не для слабаков. А он-то явный хиляк. Я знал другого умного человека. Он объяснял мне многие тайны мира.
– Кто же тот человек?
– Его давно нет в живых, – ответил он охотно. Обычно же цедил свои откровения с трудом, как бы давя на собеседника, – за просто так дураки развлекают, не мешало бы стол-то загрузить кушаньями. А тут слагал свои новеллы, плёл о полузабытых снах, украшая их художественным узорочьем, и жрал то, что и принёс служитель заведения из стандартного набора закуси, не требуя добавки. Или минута такая выдалась, что хотелось быть откровенным бескорыстно. Задумчиво и даже мягко осоловел он глазами, – Помню, не только давал он мне книги из своей библиотеки, а и допускал до их осмотра… Брожу, бывало, вдоль шкафов, отражаясь в хрустальных дверцах. Свет из окон до пола, слышен щебет птиц в лазурных ветвях, а под ними девочка крошечная и будто росинка чистая, в платьице воздушном играет и словно на незримых крыльях порхает над травой… Каков отец, думал, таковы и дети его – мира высшего дары. Чуете, о ком я вспомнил вдруг?
Рудольф молчал.
– С трепетом открываю ручищами трудовыми эти самые хрупкие створки шкафа, а там… Роскошь-то какая! Запах мудрости и запертых знаний, голова даже кружилась, как до книг этих дотронулся…
«Бери», -говорит, – «какая тебе глянется. Душа, может, и шепнёт, что тебе надобно»?
«Да чего она там шепнёт», – робею я, – «когда тёмен ум мой. Лишь читать и обучен».
«Не скромничай», – отвечает, – «ты не кажешься тёмным. Ты уже начитан и любознателен. Слушаешь чужие беседы с пониманием очевидным. А сверх сознание, наличие которого тебе может и неведомо, а только есть оно у всякого, само подскажет, к чему именно тебя влечёт…
Чапос свесил голову, вроде как, и уснул. Пауза затянулась.
– Так выходит, тебя с юности к знаниям влекло? – подтолкнул его вопросом Рудольф.
– К чему влекло, если честно, уже и не помню. Слов впитал множество, а вот смысла в них как не было, так и нет для меня. Потому что никакие книги разгадки жизни не дают. Даже у вас, у существ загадочных и сильных, её нет. Разгадки этой.
– Как же ты попал в такие непростые места? – спросил Рудольф, тоже не видя смысла в том, зачем ему тайны жизни уже самого Чапоса.
– А я тогда был на побегушках у своего приёмного отца. После того, как придавило меня в шахте, едва позвоночник мой и уцелел, не треснул лишь чудом, отец и нашёл работёнку полегче. А отец мой приёмный служил у хозяина аристократической усадьбы телохранителем. Расположился ли аристократ ко мне по прирождённому своему человеколюбию, развлекался ли в минуту отдыха, только сказал он мне: «Учись! Ты имеешь способности впитывать знания. Я помогу тебе. Буду платить за твоё обучение. Иначе ты пропадёшь. В тебе имеется опасная врождённая склонность к саморазрушению и хищности. Но это преодолимо, если тренировать дух, а дух – это и воля, и психика и интеллект». И он был прав! Вообще же у меня было три отца, можно так сказать. Один породил, другой вскормил, а третий был отцом, давшим моим мыслям начало поиску смысла, направление в сторону развития…
Чапос опять завис. На сей раз настолько глубоко и печально, что долго не выходил из своего погружения. – Во всяком случае, он пытался это сделать. Он говорил, что человек должен много читать, учиться, думать и общаться, но смысл жизни он должен искать сам. Интеллектуальное иждивенчество, так он говорил, не даёт человеку подлинного постижения мира. Оно приходит из глубин самого человека, в процессе его духовного раскрытия. У него были такие сильные, тренированные руки, но они были очень доверчивыми. Он готов был протянуть свою руку для пожатия любому и, в конце концов, рука убийцы схватила его за эту протянутую руку… – он опять замолк надолго.
– Руки? Кто его схватил? И кому он их протягивал? – Рудольф решил, что Чапос заговаривается, засыпая прямо за столом.
– Да всем. И мне в том числе. А что я мог? Меня хотели сбросить в бездонную расщелину вниз головой. Там на дне протекала чёрная река. Зев преисподней. Лютый холод шёл оттуда, снизу, а вовсе не жар, как думают иные. Смрад каких-то ядовитых испарений. До сих пор вижу это так, как будто только что меня свесили туда вниз головой. Один из военных вдел мои ноги в какие-то петли и шибанул в спину. Я повис головой вниз… долго раскачивался, ожидая минуты обрыва креплений, но они лишь туже затягивались. Кровь прилила к моим головным сосудам, и они едва не лопались от напряжения и ужаса…
«Ты хочешь туда нырнуть»? – спросил один из мучителей, по виду ласковый начальственный хромоногий старичок. – «Стоит только разжать крепления на твоих ногах, и ты со свистом пролетишь до самого дна, а если повезет, поплывёшь по той реке. Хочешь? Ты умеешь плавать»?
Тот гад сделал бы это, я знаю. А она уверяла, что меня просто обманули, взяли на испуг. Её руки, такие маленькие и детские по виду, били меня по лицу настолько твёрдо и сильно как руки мужчины, потому что она решила, что это я виноват во всём. Она вообразила, что к ней снизошло озарение в тех тоннелях. А ведь известно, что там очень странная смесь воздуха, – она словно бы пьянит, хотя и бодрит… Когда я вылез наружу, моё лицо было в синяках от её ударов. Но я позволял ей себя бить, поскольку посчитал, что виноват перед нею ничуть не меньше того влиятельного гада. Перед её детьми… Потому что не надо было мне приходить в Департамент Безопасности, уж коли никто меня туда не приглашал… но я вообразил тогда, что смогу откупить своего приёмного отца. Я ж не знал, простонародный дурак, что в таких местах вовсе не деньги обладают силой, а степень причастности человека к высоким уровням общества. Чем выше обитаешь, тем больше силы над обстоятельствами.
– Хромоногий был в то время начальником Департамента Безопасности? И что же с ним произошло потом?
– Впоследствии Тон-Ат просто раскромсал ему мозг, даже не вскрывая его черепную крышку. Этот мрачный чародей мог убить и меня, а не стал. А, может, и не смог. Он сделал эту попытку впоследствии, когда направленным воздействием своего кристаллического оружия пытался разорвать моё сердце, но оно только треснуло, а я выжил. Или у него не было на тот момент необходимых сил, или я был слишком силён, только я выжил, а он вынужденно приблизил меня к себе…
И снова зависание. Один глаз сказителя уехал куда-то к переносице, другим он яростно всматривался вбок, хотя там никто не стоял. При сильном волнении Чапос заметно косил.
– Дай пояснение своему повествованию, уж коли его начал.
– Как начал, так и забыл! А скажу вам вот что. Нэя настолько глупее и ничтожнее той, кто дала ей только отсвет от своей нездешней красоты. Любимое, но не сказал бы что удачное, дитя столь счастливого и столь кратковременного союза двух необыкновенных людей. И никакого пояснения я не дам, и уж тем более ни в чём не признаюсь. И только увидев собственную смерть, я, возможно, ей одной во всём и признаюсь. Но не раскаюсь. Я выбрал свой дальнейший жизненный путь, вися вниз головой над адской расщелиной, и ни разу не пожалел о своём выборе. Знаю я только одно. Преступлением спастись нельзя. Я до сих пор плыву по этой адской реке, ставшей моей жизнью. Как вы мне однажды рассказывали о реке преисподней – реке забвения. Вот и я всё забыл. От этого в моих воспоминаниях нет связности. Они как сны…
– Ладно, не будем о твоих снах. Как именно погиб тот, кого ты назвал своим духовным отцом?
– Он, к сожалению, был погублен теми, кого считал своими соратниками. Они втянули его в заговор, а потом его же и подставили. Он не успел дать мне того, что и обещал. Образования. А он никогда не обманывал. Никого. Праведный человек был. Всё лучшее у меня от него, что впитал я по случаю в своей юности. А сам я земляной ком с горючей и чёрной начинкой. Проживи он дольше, и я был бы другим человеком. Я мог бы взрастить в себе дерево смысла. Совершить бросок вверх. Но кому было меня поливать? Зерно истины во мне засохло, не взошло.
– Где оно, твоё лучшее? В чём выражается? Кому ты сделал благо, хоть самое малое? Демокрит собачий! Роешься всю жизнь в чьих-то выпотрошенных кишках, а тявкаешь о небесных смыслах. Никогда я не встречал такого двуликого урода.
– Ты способен услышать? Говорю же – усох зерном духа. Но это не значит, что не страдаю от житейской никчемности. А кто этот Дем-Крит?
– Он любил философствовать, сидя на свалке или на кладбище, всех презирал и клялся собакой. А молился, как и ты, пустоте, в которой бессмысленные атомы толкают и пихают друг друга. Ко всему прочему он обожал деньги и неплохо умел мошенничать. Ты бы лучше не страдал, а покончил со своим гнусным промыслом работорговца.
– Не могу. К кому будете обращаться в случае чего? – Чапос засунул пальцы в свою пасть, пытаясь вытащить застрявший между зубов стебель от свежего гарнира, поданного к его невозможному для употребления, если по виду, кровяному мясищу, и Рудольф отводил глаза от людоедского пиршества. Понятно, это была тушка домашнего зверька, но в сочетании с общим видом потребителя мяса, рвущего его выдающимися по размеру зубами и практически глотающего куски, не жуя, зрелище холодило неким реликтовым ужасом.
Рудольф содрогнулся, давя позыв к тошноте, от вида крови из недопечённого умышленно, по рецептуре, куска жаркого. – И не исключено, что весь этот груз мешает мне впитать в себя что-то такое, что важнее всего этого любопытного, накопленного хлама, ни к чему не годного…
Чапос скосил один глаз в сторону Рудольфа, а другой отъехал куда-то в сторону, как бы по своим делам. Иногда Чапос косил, что было признаком его озабоченности несколькими мыслями сразу. Невзирая на беседу и всегдашний интерес к Рудольфу, он напряжённо думал о чём-то ещё. Лоб Чапоса не был покатым, надбровные валики умеренные. Свод черепа был высок, а замаскированный волосами костяной нарост – гребень делал его голову вытянуто-огромной. При задумчивости или глубоком погружении в себя, лоб его разглаживался от нервических морщин, кровь отливала от расширенных капилляров, он светлел и становился даже приглядным, на особый вкус, конечно, но лицо привлекало несомненным наличием ума и характерной силой. Тупым или малоразвитым он не казался нисколько. Если бы он был лишён своей всегдашней озлобленности и презрения к окружающим, он не выглядел бы отталкивающим, только неординарным. А ведь многие люди любят тех, кто выделяется из общего фона. Особенно женщины.
Взяв голубеющую полупрозрачную ягоду с подноса для фруктов, Рудольф разжевал её, пряно-травянистую на вкус и мало сладкую. Ягоды оставляли приятное послевкусие, и он стал их поглощать, что было знаком его примирения с наличием Чапоса рядом. Стал оглядывать посетителей, занятых своей нехитрой трапезой. Никто не ел столь отвратительно, не пыхтел, не разбрасывал слюну как несытый зверь. Вполне симпатичные, в меру стеснительные перед лицом себе подобных люди, понимающие, что они не у себя в пещере или норе, где нет свидетелей поглощения добычи. Да здесь и не было нор – пещер, исключая беженцев в горах. А и у тех были больше скальные города, чем первобытные пещеры.
Отшлифовавшись внешне, Чапос был бессилен изменить свою структуру внутреннюю. Возможно, это и происходит с отдельными экземплярами, а накапливаясь, изменения меняют и целые группы и сообщества людей.
На Земле в прежние времена мудрецы считали, что Бог всегда лишает грешников, рано или поздно, орудия греха. Но кто Он? Бог? То, что называли эволюцией? Нет. Человек выпал из природной эволюции. Человек стал вне природным, над природным существом. А затем и существом космическим. И что это, как не поиск своего начала, своего смысла, своего утраченного или обещанного «золотого века».
Вот безумец Хагор уверяет же, что жил в таком хрустальном «саду наслаждений», что совершенный мир без малейшей щербинки возможен, что он есть. Но Хагор никогда и ничего не мог, или умышленно не хотел говорить ему такого, чего и без его утомительной болтовни не имелось бы в его собственных накопленных информационных хранилищах памяти. Хагор был похож в этом смысле на побирушку, каких существовало много на Паралее, копающегося в завалах ненужного барахла, выбрасываемого высшими этажами социального местного дома. Мало ли, и ценное что найдут. И находили, находят. Прислушиваясь невольно к нескончаемому говорению этого космического бомжа, и было ещё под вопросом, насколько он таковым являлся, а не был беженцем с островов, анализируя потом, Рудольф вдруг с удивлением узнавал давно знакомое из тех исторических книг, что приходилось ему самому читать в юные годы погружения в человеческую спираль развития. Где была там правда, где кривда, соотносить приходилось с самим продуктом развития на его последнем открытом завитке.
Сидящий же теперь перед ним был, что называется, артефакт, существующая невозможность, говорящий и едящий одушевлённый апельсин, вызревший на ветвях страшной местной эволюции. В том же, что была она страшной, доказательств хватало.
К соседнему столу подошла девушка-подавальщица, ставя перед заказчиками поднос с едой. Она была стройна, и Рудольф пытался дорисовать своим воображением ту часть её нежных и юных ног, что скрывала рабочая туника. Девушка как почуяла пристальное внимание к себе, обернулась к нему, заодно и к Чапосу. Лицо круглое как суповая миска. Красивой она, к сожалению, не оказалась. Да и почему к сожалению? К чьему?
– Что-нибудь желаете заказать ещё? – спросила она тонким певучим голоском и подошла к их столу.
– Не лезь, если тебя никто не звал! – грубо одёрнул её Чапос. После чего протянул руку и похлопал её по ягодицам. Она вспыхнула, но промолчала.
– Твёрдые настолько, что руку отшибёшь, – дал оценку Чапос. – Что означает, никто тебя пока что не растряс, как следует. Или и не пытался даже. А не желаешь ли стать услаждением моих глаз, куколка? Я поселю тебя в уютном и обеспеченном местечке, где уже не ты, а тебе будут прислуживать.
Девушка подняла на него глаза, полные ужаса. Ни нагрубить ему, ни ответить она не могла. И похоже, знала, кто такой Чапос, к чему может привести его слишком пристальное внимание.
Чапос заулыбался, с удовольствием наблюдая её страх и смятение. В этом тоже была частичка его власти над столичными обывателями, и он смаковал эту частичку как глоток «Матери Воды». – Ты рылом не вышла для такого человека как я, – добавил он. – Я пользуюсь только красотками высшего качества и баснословной дороговизны. Ты довольно неуклюжая, да и не обученная пока для того, чтобы украсить собою мой отдых. Прочь! – он легонько подтолкнул девушку прочь от себя. Приложи он силу, она упала бы. – Строит из себя недотрогу, а сама только и мечтает, кому бы себя всучить. Работа тут не только сытная и денежная, но и такова, что мужа себе небедного точно уж отыщет, если с пути кто раньше времени не собьёт. В такие дома яств устроиться трудно. Только по родственным или влиятельным связям, – Чапоса явно увлекла девушка, да Рудольф рядом помешал применить к ней давно обкатанные приёмы – Может, её хотите? Так я организую. Правда, дороговато выйдет.
– С ума сошёл! Своими плодами-ягодами торгуй. На чужое добро пасть свою несытую не разевай! Только попробуй её тронуть. Я уж точно всё проверю, если что себе позволишь. Я постоянно сюда прихожу. Здесь еда хорошая, а обслуга расторопная. Понял меня?
– На кой мне она, если все столичные дома яств нашпигованы таким добром под завязку. Где они и теряют свою свежесть, невостребованные, как и те фрукты, коими забиты кладовые этих домов. Товар всегда превышает своей массой количество тех, кто его и потребляет. Излишки выбрасывают за бесценок на простонародные рынки.
– Экономист, – отозвался Рудольф, – цены твоим познаниям нет.
– Что правда, то правда. Никто меня в юности не оценил, как я того заслуживал. Кроме одного человека, о ком я скорблю и буду скорбеть до конца моих дней. А теперь мне ничья оценка не важна, не нужна, никчемна.
Нисколько не стесняясь и не уважая Рудольфа, Чапос сплюнул в тарелку, демонстративно являя нарушением элементарного этикета своё презрение не только окружающим людям, но и тому, кто его в данный момент накормил. Напоил он себя сам.
– Я не толкователь снов, – Рудольф вернулся к оборванной теме откровений Чапоса о некой страшной реке, протекающей где-то то ли в бреду Чапоса, то ли в скрытой реальности самой Паралеи. – Я понял, о чём ты тут страдальчески мычал. Ты убил Виснэя Роэла! Пусть тебя и запугали, а попали твои мучители в самую точку, правильно вычислили того, кто на всё способен за плату. А уж какой будет эта плата, неважно. Они же не привлекли к осуществлению злодейского замысла никого другого. Разве узилище на тот момент пустовало? Но в твоём лице они нашли штатного и дешёвого ликвидатора и на будущее. Поскольку люди из потомственного клана наёмных убийц берут очень большие деньги за свою специфическую работу, да и контакты с ними всегда проблематичны по своим последствиям. Их не только трудно, а и невозможно контролировать.
Вызвав отвращение физиологическим неряшеством, Чапос опять утратил как объект свою притягательность. Захотелось встать и уйти от него, чтобы не сунуть ему в жующую челюсть кулаком для назидания. – То, что для тебя наполнение твоего существования как земляного червя, для меня только комок грязи на ботинке, неизбежный, если обходного пути через эту грязь не существует. Улавливаешь разницу? – Рудольф сунул ботинком в ногу Чапоса.