Предисловие
Поток беженцев, тянущийся к границе под хмурым осенним небом, казался бесконечным. На мосту через Буг их серая толпа разбивалась о зеленую цепь советских пограничников и понуро поворачивала обратно. Лишь перед редкими счастливцами цепь по какой-то непонятной причине расступалась, и они поспешно проходили сквозь нее, будто спасаясь от смерти. Да они и вправду спасались от нее – как и невысокий худой мужчина лет сорока, наблюдавший эту картину с другого берега реки. Он вспоминал, как месяц назад в Варшаве, на углу Сенной и Желязной, его остановил немецкий патруль. Лощеный офицер смотрел на него гадливо, как на таракана, которого надо как можно скорее раздавить.
– Юде? Во ист дайн аусвайс?
Он протянул свой польский паспорт и тут же получил сильный удар в челюсть. Когда он поднялся, выплюнув с кровью несколько зубов, его пинками погнали в соседний полицейский участок и заперли в комнате для задержанных. Его судьба была ясна: захватив в сентябре 1939-го польскую столицу, немцы сразу же создали в ней гетто, куда согнали евреев со всего города и окрестных местечек. Находиться вне гетто без особого разрешения оккупационных властей было запрещено; нарушителям угрожал расстрел. Мужчина хорошо знал это, но в гетто не собирался – это была та же смерть, только чуть отсроченная. Когда немцы вошли в его родную Гура-Кальварию, он бежал в Варшаву – в большом городе легче укрыться. Две недели он прятался в погребе у мясника-поляка, которому хорошо заплатил. Несколько раз выходил на улицу купить сигарет или просто подышать воздухом – и вот нарвался на патруль!
Что же делать? Для обычного человека ситуация выглядела безвыходной, но его способности были далеко не обычными. В мемуарах под названием «О самом себе», написанных много лет спустя, он вспоминал: «Сидя в карцере полицейского участка, я понял: или я уйду сейчас, или я погиб… Я напряг все свои силы и заставил собраться у себя в камере тех полицейских, которые в это время были в помещении участка. Всех, включая начальника и кончая тем, который должен был стоять на часах у выхода. Когда они все, повинуясь моей воле, собрались в камере, я лежавший совершено неподвижно, как мертвый, быстро встал и вышел в коридор. Мгновенно, пока они не опомнились, задвинул засов окованной железом двери. Клетка была надежной, птички не могли вылететь из нее без посторонней помощи».
Позже Вольф Мессинг рассказывал историю иначе: часового, охранявшего выход, он почему-то загипнотизировать не смог и вынужден был прыгнуть из окна второго этажа на булыжную мостовую. Этим будто бы и объяснялась болезнь ног, мучившая его всю жизнь и ставшая в конце концов причиной его смерти. Но эта маленькая неувязка меркнет перед той легендой, что объясняла его арест. В тех же мемуарах он писал: «Еще в 1937 году, выступая в одном из театров Варшавы в присутствии тысяч людей, я предсказал гибель Гитлера, если он повернет на Восток. Об этом моем предсказании Гитлер знал: его в тот же день подхватили все польские газеты – аншлагами на первой полосе». После этого немецкий фюрер будто бы назначил за его голову громадную награду – 200 тысяч марок. Когда немцы заняли Варшаву, они – снова будто бы – расклеили по всему городу плакаты с фотографией Мессинга и объявлением о награде. Гитлер, неравнодушный к мистике любого рода, велел доставить к нему дерзкого предсказателя, чтобы выведать все его тайны – а потом, конечно же, ликвидировать, как ликвидировал он собственного астролога, знаменитого Эрика Хануссена.
Этот случай без тени сомнения пересказывается во всех книгах о Мессинге; фигурирует он и в нашумевшем сериале В. Краснопольского и В. Ускова «Вольф Мессинг: видевший сквозь время». Если верить ему, то Мессинг, знаменитый телепат и гипнотизер, был еще и великим провидцем. Но все дело в том, что верить ему никак нельзя – хотя бы потому, что ни одна польская газета ничего не сообщила о сенсационном предсказании ни на первой полосе, ни на последней. О нем не упомянул ни один из «тысяч» зрителей, присутствовавших на выступлении. Кстати, в те годы самый большой зал Варшавы, оперный театр, вмещал всего 1800 зрителей, и в его программе за 1937 год – как и за все прочие – выступления каких-либо гипнотизеров начисто отсутствуют. Никто не видел и плакатов, обещавших награду за голову Мессинга. Да и вообще в Польше его имя было почти неизвестно до войны и остается таковым до сих пор. То же можно сказать об остальном мире за пределами СССР. А ведь в своих мемуарах Мессинг пишет, что еще в довоенное время выступал с гастролями по всему миру от Аргентины до Японии и общался со многими знаменитостями, которые дружно восхищались его даром – но по какой-то причине никому об этом не сообщили.
Возникает вопрос – а можно ли доверять хоть чему-то из рассказанного в мемуарах Мессинга? И вообще, является ли он их автором? Ведь мемуары написаны хорошим литературным языком, а Вольф Григорьевич, по свидетельству близких к нему людей, до конца дней писал по-русски с трудом, да и говорил далеко не идеально. Известно, что у него был литобработчик, известный журналист Михаил Хвастунов, скрывшийся под псевдонимом «Васильев» – настоящая фамилия в этом случае слишком прозрачно намекала на неправдивость мемуаров. Но никто не знает, какие вымыслы в них принадлежат Хвастунову, а какие надиктовал сам Мессинг. Многие истории, включенные в текст, он и прежде рассказывал друзьям и зрителям, целенаправленно создавая образ человека «не от мира сего», владеющего загадочными, почти колдовскими способностями. В этом он достиг успеха – еще при жизни молва наделила его званием чародея, получившего свой дар то ли от дьявола, то ли от самого Всевышнего. А после смерти, на волне растущего интереса к мистике всех мастей, имя Мессинга и вовсе вознеслось на недосягаемую высоту. Одни рифмовали его фамилию с «миссией», другие с «мессией», третьи – со словом «мессир», доказывая, что именно он был прототипом булгаковского Воланда, хотя Булгаков закончил «Мастера и Маргариту» в 1937 году, а Мессинг появился в СССР только в 1939-м.
![](/pub/t/5975782.json/_01.jpg)
Журналист Михаил Хвастунов – негласный соавтор мемуаров Вольфа Мессинга
![](/pub/t/5975782.json/_02.jpg)
И все-таки Вольф Мессинг остается человеком-загадкой
Легенда о Мессинге так усердно тиражировалась в журналах, книгах, телепередачах, что это вызывало у многих раздражение. Если друзья покойного артиста всячески раздували его славу, умножая тем самым и собственную, то коллеги-иллюзионисты указывали, что все сотворенные им «чудеса» имеют вполне рациональное объяснение, а громкая известность объясняется прежде всего умелым пиаром и наличием влиятельных знакомых. Нашлись и те, кто противопоставил легенде «антилегенду», изображая Мессинга лживым, трусливым, алчным, ненавидящим людей и, самое главное, бездарным, не имеющим никаких талантов, кроме банальной ловкости рук. Однако такая версия вряд ли ближе к истине, чем та, что видит в телепате гения и чародея. За годы жизни в СССР он общался и дружил с множеством людей, включая известных ученых, актеров, писателей. Подавляющее большинство из них не только восхищалось талантом Мессинга, но и высоко ценило его человеческие качества – в том числе доброту и щедрость. Известно, например, что артист многие годы до самой смерти содержал целый детский дом под Ташкентом. Вдобавок почти все знакомые считали Мессинга человеком необыкновенным, и практически каждый мог рассказать о нем то, что никак не вписывалось в обычные человеческие рамки.
Итак, загадка Вольфа Мессинга все-таки существует. Разгадать ее в рамках этой небольшой книги, конечно, нельзя – документы почти отсутствуют, свидетелей уже не расспросишь, а те из них, что все-таки оставили свои «показания», скорее запутывают дело, чем проясняют его. Наша задача – собрать воедино все известные факты о жизни знаменитого телепата и попытаться понять, какие из них могут соответствовать истине, а какие нет. Следует сказать, что эту задачу во многом уже решил историк Борис Соколов, выпустивший книгу о Мессинге в знаменитой серии «ЖЗЛ». Не вполне соглашаясь с его выводами, я благодарю его за скрупулезность научного поиска и анализа. Хочется также выразить благодарность близким знакомым Мессинга – Т. Лунгиной, В. Чернову, Э. Месину-Полякову, постаравшимся донести до нас свои воспоминания об этом незаурядном человеке.
Волшебник из Гура-Кальварии
В советском паспорте, выданном Мессингу после прибытия в СССР, значилось, что он родился 10 сентября 1899 года в городе Гура-Кальвария Варшавской губернии. В том же документе впервые называлось его полное имя – Вольф Гершикович Мессинг, хотя позже телепат предпочитал называть себя Вольфом Григорьевичем. Есть сведения, что в детстве он носил другое имя – Велвел, на древнееврейском «волчонок», что соответствовало идишскому Вольф. Фамилия Мессинг, по-немецки означающая «латунь», известна с XVI века; в Польше ее носили исключительно евреи, главным образом мастера-жестянщики, которые работали в Варшаве, а жили в соседних «спальных» городах, включая Гура-Кальварию.
Название этого городка переводится как «Лысая гора», то есть Голгофа. В начале XIX века его населяло всего 500 жителей, но потом он начал бурно расти – прежде всего за счет евреев, переселявшихся из глухомани поближе к столице Царства Польского. Век спустя здесь жили более 5000 человек, из которых евреи составляли больше половины. В 1859 году здесь поселился Ицхок-Меир Алтер, основатель династии цадиков – духовных наставников так называемых гурских хасидов. После этого Гура-Кальварию прозвали «польским Иерусалимом», и на праздники сюда стекались хасиды со всей Польши. В 1941 году все еврейское население городка – более 3500 человек – было отправлено в Варшавское гетто, откуда позже их вывезли в лагерь уничтожения Майданек. После войны в город вернулись лишь несколько евреев, а сегодня там проживает лишь один старик, который по праздникам посещает уцелевшую синагогу и читает там кадиш – поминальную молитву. Немцы вывезли в Варшаву и городской архив, погибший в пламени войны. По этой причине в сегодняшней Гура-Кальварии ничего не напоминает о Вольфе Мессинге и его семье.
![](/pub/t/5975782.json/_03.jpg)
Гура-Кальвария в начале XX века
О детстве Мессинга мы имеем всего два свидетельства. Одно – его собственные мемуары, другое – документальная повесть писателя Игнатия Шенфельда «Раввин с горы Кальвария», впервые опубликованная в 1989 году в эмигрантском журнале «Грани», а в 1994 году изданная отдельной книгой в Смоленске. Ее автор родился в 1915 году во Львове, стал писателем и переводчиком, а в 1941 году, бежав от гитлеровцев, оказался в Ташкенте. Там он будто бы и познакомился с Мессингом в камере местной тюрьмы, куда обоих бросили за «антисоветскую деятельность». Это было в феврале 1943 года, и вскоре Шенфельд получил стандартный срок – 10 лет с последующей ссылкой. Освободившись из ГУЛага после смерти Сталина, он, как бывший иностранный гражданин, смог выехать в Польшу, а оттуда перебрался в Западную Германию, где работал на радио «Свобода». Он перевел на польский многие произведения российских авторов, включая Булата Окуджаву, с которым был дружен; позже тот написал предисловие к его книге.
Повесть о Мессинге стала самым крупным произведением Шенфельда – к сожалению, поскольку это довольно примитивный пасквиль, написанный с крайней неприязнью к герою. Многие подробности жизни Мессинга, который тот почему-то вдруг выложил случайному знакомцу в тюремной камере, выглядят, мягко говоря, сомнительными. Не исключено даже, что автор вовсе не встречался с Мессингом, а факты повести взял из его мемуаров, «творчески» исказив их так, чтобы каждый поступок телепата наполнился негативным смыслом. Причина могла быть банальной – зависть способного, но не достигшего даже скромной известности писателя к соплеменнику, который, по его мнению, пользовался совершенно незаслуженным успехом.
Не исключено, конечно, что Мессинг с Шенфельдом и правда встретились в камере ташкентской тюрьмы. В годы войны артист много выступал перед ранеными и эвакуированными, а в столице Узбекистана тех и других было предостаточно. С этим городом артиста явно связывали особенно крепкие узы – недаром опекаемый им детдом находился именно в Ташкенте. В память об избавлении от опасности иудеи часто раздают милостыню бедным и сиротам, и Мессинг, который до конца жизни хранил верность традициям иудаизма, вполне мог сделать эту милостыню постоянной в память о своем спасении из тюрьмы (об этом мы поговорим далее).
Возможно, повесть Шенфельда все-таки содержит крупицы правдивой информации о детстве Мессинга. Автор пишет, что после войны встречался с уцелевшими гурскими евреями, чтобы расспросить их о знаменитом земляке: «Один из них, Феликс Карпман, помнил только, как он мальчишкой, с ватагой другой сорванцов, приставал на улице к Вольфу, вопя “Мессинг, Мессинг, погадай!” Другой, ушедший от немцев в партизаны Генрих Прайс, мой ровесник, знал Мессинга лучше. Он запомнился ему как тихий, никому не мешавший человек с ухватками старого холостяка, одевавшийся как франт, чтобы создать видимость, как, мол, ему хорошо живется». Но в любом случае эти детали Игнатий Норбертович узнал не от самого Мессинга, иначе трудно объяснить ошибки в его книге. Например, отец телепата там назван Хаимом Босым, хотя, как мы уже знаем, его звали Гершка или Гирш, о чем Шенфельд мог догадаться хотя бы по отчеству Мессинга – имя «Гирш» в русифицированном варианте чаще всего превращалось в «Григорий».
Сам Мессинг вспоминал о детстве так: «Маленький деревянный домик, в котором жила наша семья – отец, мать и мы, четыре брата. Сад, в котором целыми днями возился с деревьями и кустами отец и который нам не принадлежал. Но все же именно этот сад, арендуемый отцом, был единственным источником нашего существования. Помню пьянящий аромат яблок, собранных для продажи… Помню лицо отца, ласковый взгляд матери, детские игры с братьями».
В изложении Шенфельда эти воспоминания стали куда более пространными и цветистыми: «Отец мой – не хочу сказать блаженной памяти, хочу верить, что он жив, – арендовал сады, с которыми была возня от зари до зари. Этот гешефт имел и свой страх и свой риск: кто мог знать, какой будет осенью урожай? Весь год гни спину, вкладывай деньги, а только осенью узнаешь, пан или пропал. Если получался рейвах (прибыль. – В.Э.), отец с этой прибыли расплачивался с долгами и запасался продуктами на долгую зиму.
Я был у отца первым помощником. Мать – да пребудет священным имя ее! – изнуренная родами, выкидышами, тяжелым трудом, рано состарилась и часто болела. Из детей, кроме меня, в живых остались еще два моих младших брата.
Сад был для меня сущим наказанием. Он был почти всегда вдали от местечка, отец не успевал один ухаживать за деревьями и кустами, бороться с вредителями, и я должен был заниматься окуриванием. Знаете, что это такое? Глаза воспалены, слезы текут, горло дерет, прямо задыхаешься. А потом, когда урожай дозревал, сад надо было стеречь от деревенских сорванцов, которые налетали ватагами, трясли деревья и обрывали кусты. Злую собаку, которую давали мне в помощники, я боялся больше, чем этих шайгецов (озорников – В.Э.). Шалаш, в котором я прятался от дождя, продувало насквозь, и ночами я дрожал от холода и страха. Ой, цорес ын ляйд (горе горькое – В.Э.)! Незабываемыми событиями в моей жизни были тогда две поездки с отцом в Варшаву: мы там сдавали товар купцам в Мировских торговых рядах. Второсортные фрукты, или которые с гнильцой, мать выносила на местный рынок».
Для отца у Мессинга ласковых слов не нашлось: «Отец не баловал нас, детей, лаской и нежностью. Я помню ласковые руки матери и жесткую, беспощадную руку отца. Он не стеснялся задать любому из нас самую беспощадную трепку. Во всяком случае, к нему нельзя было прийти пожаловаться на то, что тебя обидели. За это он бил беспощадно, обиженный был для него вдвойне и втройне виноватым за то, что позволил себя обидеть. Это была бесчеловечная мораль, рассчитанная на то, чтобы вырастить из нас зверят, способных удержаться в жестком и беспощадном мире». Похоже, такими «зверятами» Вольф считал своих братьев, с которыми у него никогда не было особой близости. Утешала его только мать (по некоторым данным, ее звали Сарой), но когда мальчику было 13 лет, она умерла от разрыва сердца, а вернее – от тяжелого беспросветного труда.
Мессинг в своих мемуарах постарался доказать, что с раннего детства был наделен незаурядными свойствами: «Мне рассказывали, что в самом раннем детстве я страдал лунатизмом. Якобы мать однажды увидела, как я во сне встал с кровати, подошел к окну, в которое ярко светила луна, и, открыв его, попытался влезть на подоконник… Излечили меня – опять же по рассказам – корытом с холодной водой, которое в течение некоторого времени ставили у моей кровати. Вставая, я попадал ногой в холодную воду и просыпался… Какова доля правды в этом сообщении, установить не берусь, но я дал обещание ни о чем не умалчивать. Может быть, какой-нибудь на первый взгляд совсем малозначащий эпизод окажется для кого-нибудь из специалистов, прочитающих эту книгу, наиболее интересным и важным». Артист, конечно, знал, что лунатизм издавна считался видом транса, в котором человек может изрекать пророчества и исполнять волю богов. Впоследствие он научился искусственно вводить себя в транс или, во всяком случае, убеждать публику в этой своей способности, чему служили и детские воспоминания.
Когда Вольфу исполнилось шесть лет, родители озаботились его образованием и отдали мальчика в хедер. Он вспоминал: «Люди ниже среднего достатка, какими были мои родители, да еще в бедном еврейском местечке, могли учить своих детей только в хедере – школе, организуемой раввином при синагоге. Основным предметом, преподаваемым там, был Талмуд, молитвы из которого страница за страницей мы учили наизусть… У меня была отличная память, и в этом довольно-таки бессмысленном занятии – зубрежке Талмуда – я преуспевал. Меня хвалили, ставили в пример. Именно эта моя способность и явилась причиной встречи с Шолом-Алейхемом… Но общая религиозная атмосфера, царившая в хедере и дома, сделала меня крайне набожным, суеверным, нервным».
Упомянутая встреча со знаменитым еврейским писателем Шолом-Алейхемом (Шолемом Рабиновичем) якобы состоялась в 1909 году, когда будущему телепату было девять лет. В мемуарах говорится: «Помню его внимательный взгляд из-под очков, небольшую бородку и пышные усы. Помню, как он ласково потрепал меня по щеке и предсказал большое будущее… Нет, это не было предвидением. Просто Шолом-Алейхем верил в неисчерпаемую талантливость народа и в каждом втором мальчике хотел видеть будущее светило». В этой встрече не было бы ничего невероятного, если бы не одно обстоятельство – в 1905 году, после кровавых еврейских погромов, писатель покинул Российскую империю и не возвращался туда до 1914 года. Поэтому он никак не мог в промежутке между этими датами посетить Гура-Кальварию, и его «благословение» Мессинга стало первым из вымышленных встреч последнего с видными историческими деятелями. Из мемуаров видно, что телепат любил подчеркнуть свою близость к сильным мира сего, не стесняясь при этом приврать – благо все, с кем он будто бы встречался, к тому времени ушли из жизни.
За исключением этого эпизода, свои ранние годы Мессинг описывал вполне правдиво: «У меня не было детства. Была холодная жестокость озлобленного жизнью отца. Была убивающая душу зубрежка в хедере. Только редкие и торопливые ласки матери могу я вспомнить тепло. А впереди была трудная кочевая жизнь, полная взлетов и падений, успехов и огорчений. Впрочем, вряд ли бы согласился я и сегодня сменить ее на любую другую». В версии Шенфельда он добавляет: «Когда Бог был милостив и случался большой урожай, да еще удавалось его выгодно продать, отец посылал меня в хедер, чтобы я немного поучился. Тогда мне позволяли надевать ботинки, а то я, делая честь отцовскому прозвищу, бегал босым до поздней осени. Брюки и курточку мне шили из перелицованной старой отцовской одежды. Еда у нас была: черный хлеб, картошка, лук, репа, кусочек ржавой селедки на ужин и кофе из ячменя и цикория, который мать утром варила на весь день в большой кастрюле».
Создается впечатление, что Вольф учился от случая к случаю, да так ничему и не выучился. Но вряд ли это так: после хедера раввин решил послать его в иешибот (точнее, йешиву, что означает «заседание») – учебное заведение, готовившее духовных служителей. Это значит, что он был прилежным учеником и успешно усваивал талмудическую премудрость – ничему другому в хедере не учили. Программа йешивы была богаче – здесь изучали также русский язык, арифметику, иврит, историю и географию Палестины. Окончивший йешиву становится раввином, но Мессинга эта участь не прельщала: «Я наотрез отказался идти после окончания хедера в иешибот. Со мной сначала спорили, потом отступились. И тут произошло первое и единственное в моей жизни чудо, в которое я верил довольно долго. С тех пор я не верю чудесам, но ведь тогда мне было всего девять лет…
Однажды отец послал меня в лавку за пачкой папирос. Время было вечернее, солнце зашло и наступили сумерки. К крыльцу своего дома я подошел уже в полной темноте. И вдруг на ступеньках выросла гигантская фигура в белом одеянии. Я разглядел огромную бороду, широкое скуластое лицо, необыкновенно сверкавшие глаза… Воздев руки в широких рукавах к небу, этот небесный – в моем тогдашнем представлении – вестник произнес: “Сын мой! Свыше я послан к тебе… предречь будущее твое во служение Богу. Иди в иешибот! Будет угодна Богу твоя молитва…” Нетрудно представить себе впечатление, которое произвели эти слова, сказанные громоподобным голосом, на нервного, мистически настроенного, экзальтированного мальчика. Оно было подобно вспышке молнии и удару грома. Я упал на землю и потерял сознание».
Очнувшись, потрясенный мальчик согласился поступить в йешиву, которая находилась в другом городе – «с этого началась моя жизнь вне дома». Вместе с другими учениками он жил в молитвенном доме при школе, занимаясь после уроков уборкой и другими хозяйственными делами. Питались они по графику в домах местных жителей, которые кормили чужаков впроголодь. «Так прошло два года, – вспоминает Мессинг. – И так, наверное, и сделали бы из меня раввина, если бы не одна случайная встреча». Однажды в молитвенный дом явился нищий громадного роста, в котором Вольф к своему удивлению узнал «посланца неба», который заставил его подчиниться родительской воле. В голове его мгновенно пронесся вихрь мыслей: «Значит, отец просто сговорился с этим прошедшим огонь и воду проходимцем, может быть, даже заплатил ему, чтобы тот сыграл свою “божественную” роль! Значит, отец попросту обманул меня, чтобы заставить пойти в иешибот! Если пошел на обман мой всегда справедливый и правдивый отец, то кому же верить?! Тогда ложь все, что я знаю, все, чему меня учили… Может быть, лжет и Бог?!. Может быть, его и нет совсем? Ну конечно же его нет, ибо существуй он – всезнающий и всевидящий, он не допустил бы такое… Он на месте поразил бы громом нечестивца, осмелившегося присвоить себе право говорить от его имени».
Эти мысли, по словам Мессинга, «мгновенно разметали в клочки и очистили мой разум от всего того мусора суеверий и религиозности, которым меня напичкали в семье и в духовных школах». В Советском Союзе, особенно во времена хрущевских гонений на религию, телепат не мог написать ничего другого. На самом деле, как уже говорилось, он на всю жизнь сохранил верность иудаизму и покинул училище не из богоборчества, а из-за желания вырваться из тесноты местечка в просторный и полный возможностей большой мир. Впрочем, покинул ли? Не исключено, что он благополучно закончил йешиву (учеба там длилась от четырех до семи лет) и даже стал раввином. Это позволило ему не поссориться с суровым отцом и прочими родственниками, которые в случае бегства неминуемо прокляли бы его – а мы знаем, что вплоть до своего бегства в СССР Мессинг часто появлялся в родном доме и подолгу жил там. К тому же в советской анкете он указал, что знает иврит, а этот сложный язык он мог выучить только в йешиве. Если он действительно сумел завершить образование, то его эстрадная карьера началась не в 1911 году, как сказано в мемуарах, а в начале 20-х, что выглядит куда правдоподобнее.
Кроме иврита, Мессинг, как и большинство его земляков, знал польский язык и близкий к идишу немецкий, а потом выучил еще и русский. На всех этих языках он много читал – в мемуарах упомянуты «несколько сотен» любимых книг. Особенно любил книги по психологии (что вполне естественно), а также детективы и приключенческую литературу. Последней, похоже, навеяна вся история бегства будущего телепата из школы и его поступления в бродячий цирк. Уже сама причина бегства изображена чересчур романтически: «Мне нечего было больше делать в иешиботе, где меня пытались научить служить несуществующему Богу… Я не мог вернуться и домой к обманувшему меня отцу. И я поступил так, как нередко поступали юноши в моем возрасте, разочаровавшиеся во всем, что было для них святого в жизни: обрезал ножницами длинные полы своей одежды и решил бежать. Но для этого нужны были деньги, а где их взять? И тогда я совершил одно за другим сразу три преступления. Сломав кружку, в которую верующие евреи опускали свои трудовые деньги “на Палестину”, и твердя про себя извечные слова всех обиженных и угнетенных: “Вот вам за это!..”, я пересыпал себе в карман все ее содержимое: раз Бога нет, значит, теперь все можно…
Пошел на ближайшую станцию железной дороги. По дороге очень захотелось есть – путь был неблизкий. Накопал на чужом поле картошки (второе преступление за одну ночь!). Разжег костер, испек ее в золе. Для меня и теперь нет лучшего лакомства, чем печеный картофель – рассыпчатый, пахнущий дымом, с неизбежной добавкой солоноватой золы…
Вошел в полупустой вагон первого попавшегося поезда. Оказалось, что он шел в Берлин. Залез под скамейку, ибо билета у меня не было (третье преступление) и заснул безмятежным сном праведника. Было мне в ту ночь одиннадцать лет. Но на этом дело не закончилось. Случилось то, что неизбежно должно было случиться: в вагон вошел контролер. Он будил заснувших пассажиров и проверял билеты.
– Молодой человек, – у меня в ушах и сегодня еще звучит его голос, – твой билет…
Нервы мои были напряжены до предела. Я протянул руку и схватил какую-то валявшуюся на полу бумажку, кажется, обрывок газеты. Наши взгляды встретились. Всей силой чувств мне захотелось, чтобы он принял эту грязную бумажку за билет. Контролер взял ее, как-то странно повертел в руках. Я сжался, сжигаемый неистовым желанием. Он сунул газетный обрывок в тяжелые челюсти компостера и щелкнул ими. Протянув мне назад «билет», он подобревшим голосом сказал:
– Зачем же ты с билетом – и под лавкой едешь? Вылезай! Через два часа будем в Берлине…
Так впервые неожиданно появилась у меня способность внушения».
Этот случай, «боевое крещение» гипнотизера, вспоминают всегда, когда речь заходит о Мессинге. В принципе ничего невероятного в нем нет, но гипноз в исполнении одиннадцатилетнего мальчика, причем без предварительной тренировки, выглядит не слишком убедительно. К тому же между Варшавой и Берлином пролегала государственная граница, и в поезде неминуемо должны были появиться не только контролер, но и полицейские, проверяющие паспорта. Их отсутствие означает только одно – что вся история выдумана. Мессинг часто рассказывал ее знакомым и всегда по-разному. Один из таких вариантов сохранил в воспоминаниях Михаил Владимирович Михалков, младший брат автора советского гимна: «Мне одному в минуту откровенности Мессинг рассказал, как он в возрасте четырех лет убил человека. Его послали в соседний город к бабушке в сопровождении двух старух. Ехали на поезде, провожатые задремали, маленький Вольф пошел погулять и в тамбуре натолкнулся на контролера. Тот в шутку потребовал билет. Впечатлительный мальчик от растерянности выхватил конфетный фантик и протянул его контролеру, страстно желая, чтобы это был билет. Контролер то ли в шутку, то ли всерьез прокомпостировал бумажку. Но власть над человеком так потрясла Мессинга, что он сразу захотел проверить свою силу еще раз. И не нашел ничего лучшего, как внушить ему, что поезд стоит и надо выйти на перрон. Контролер открыл дверь и разбился насмерть».
Михалков-младший дружил с Мессингом, который, похоже, притягивал к себе людей незаурядных. В годы войны он попал в плен и несколько лет прослужил в войсках СС – по собственному утверждению, как разведчик-нелегал, а по мнению ряда историков, как банальный предатель. Обеим версиям есть подтверждения: после 1945 года он был отправлен в ГУЛАГ, но довольно быстро освобожден, награжден несколькими орденами за участие в войне и много лет сочинял патриотические песни под псевдонимом Михаил Андронов. Ходили слухи о его сотрудничестве с КГБ, и некоторые даже считали, что он наблюдал за Мессингом по заданию «конторы». Будучи изрядным фантазером, Михалков наверняка приукрасил историю с часами, но сочинил ее наверняка сам Вольф Григорьевич. Путаница с датами привела к тому, что некоторые чересчур доверчивые авторы заставили телепата погубить целых двух контролеров – одного в четырехлетнем возрасте, другого в одиннадцатилетнем.
Далее в мемуарах рассказана столь же фантастическая история прибытия Мессинга в немецкую столицу: «Берлин… Много позже я полюбил этот своеобразный, чуть сумрачный город. Конечно, я имею в виду довоенный Берлин; в последние десятилетия я не был в нем. А тогда, в мой первый приезд, он не мог не ошеломить меня, не потрясти своей огромностью, людностью, шумом и абсолютным, как казалось, равнодушием ко мне… Я знал, что на Драгунштрассе останавливаются люди, приезжавшие из нашего городка, и нашел эту улицу. Вскоре я устроился посыльным в доме приезжих. Носил вещи, пакеты, мыл посуду, чистил обувь.
Это были, пожалуй, самые трудные дни в моей нелегкой жизни. Конечно, голодать я умел и до этого, и поэтому хлеб, зарабатываемый своим трудом, был особенно сладок. Но уж очень мало было этого хлеба! Все кончилось бы, вероятно, весьма трагически, если бы не случай…
Однажды меня послали с пакетом в один из пригородов. Это случилось примерно на пятый месяц после того, как я ушел из дома. Прямо на берлинской мостовой я упал в голодном обмороке. Привезли в больницу. Обморок не проходит. Пульса нет, дыхания нет… Тело холодное… Особенно это никого не взволновало и никого не беспокоило. Перенесли меня в морг… И могли бы легко похоронить в общей могиле, если бы какой-то студент не заметил, что сердце у меня все-таки бьется. Почти неуловимо, очень редко, но бьется…
- Вольф Мессинг. Экстрасенс Сталина
- Екатерина Великая. Тайная жизнь императрицы
- Леонардо да Винчи. Опередивший время
- Черчилль. Верный пес британской короны
- Ольга Чехова. Тайная роль кинозвезды Гитлера
- Коллонтай. Валькирия и блудница революции
- Ванга. Величайшая пророчица ХХ века
- Булгаков. Мистический Мастер
- Клеопатра. Любовь на крови