Название книги:

Остров Веры

Автор:
Эдуард Сребницкий
Остров Веры

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

– Да, – сказал Рузавал, – примут.

– О Верховный вождь и жрец народа исседонов Рузавал! Согласны ли Всевышний Бог, дающий жизнь, и Великие Духи, следящие за жизнью, принять ту жертву, что предстала пред ними на закате солнца, а пред народом исседонов – в свете жертвенного огня?

– Нет, – сказал Рузавал, – не согласны.

Сторож, готовый произнести фразу «Да будет так!», замер от неожиданности. Лицо Рузавала сохраняло непроницаемое выражение. Принимая ответ, сторож поклонился. По рядам теснившихся на поляне исседонов понёсся изумлённый гул. Расталкивая окружающих, к центру круга вышел Сургон, к которому тотчас повернулся человек с видеокамерой, свидетельствуя о том, что съёмка ведется и нынешней ночью.

– О Верховный вождь и жрец народа исседонов Рузавал! – произнёс Сургон. – Нет ли в твоих словах какой-либо ошибки?

При свете костра на шее Сургона стал виден длинный узкий синяк: след от верёвки, которой Алекс усмирял противника в лесной лаборатории.

– Ошибки нет, – ответил Рузавал. – Всевышний Бог, дающий жизнь, и Великие Духи, следящие за жизнью, не хотят принимать представленную жертву.

– Не сообщишь ли ты нам причину их нежелания? В чём она состоит?

– В нечистоте жертвы. В ней слишком мало крови исседонов, всего лишь четверть.

– Но разве Всевышний Бог, дающий жизнь, и Великие Духи, следящие за жизнью, не знают про закон «Об освящении разбавленной крови»? – в голосе Сургона за нарочитой почтительностью проскользнули ноты сильного раздражения. – Разве приготовленный к жертвоприношению внук Боеру Холви не стал исседоном, пройдя обряд инициации? И разве Большой Круг Старейшин не обсуждал заранее детали сегодняшнего ритуала?

– Всевышний Бог, дающий жизнь, и Великие Духи, следящие за жизнью, являют свою волю вне зависимости от людских законов и обсуждений, – сказал Рузавал.

– Что же предложили Верховному вождю и жрецу Рузавалу Всевышний Бог, дающий жизнь, и Великие Духи, следящие за жизнью? – поинтересовался Сургон. – Ведь мы не можем отменить жертвоприношения, иначе народ исседонов постигнут несчастья.

– Они предложили согласно обычаю предков принести в жертву одного из чистых исседонов, самого достойного из нас: самого умного, сильного, энергичного, решительного, так, чтобы вобрав его сущность, весь народ исполнился этих достоинств.

Провисшая часть лица Сургона вдруг нервно дёрнулась.

– Всевышний Бог и Великие Духи не могли потребовать такого от исседонов, которых и так осталось слишком мало!

– Разве ты, Сургон, присутствовал при общении со Всевышним Богом и Великими духами? – спросил Рузавал. – Или, может быть, ты боишься чести оказаться достойнейшим из нас?

– Мне нечего бояться, – ненавидяще глядя на Рузавала, проговорил Сургон. – Голосование Большого Круга Старейшин ещё не состоялось, и о том, кому будет оказана честь, известно лишь Всевышнему Богу, дающему жизнь.

– Тогда надо торопиться, ибо ритуальная ночь не бесконечна. Старейшины Большого Круга! – громогласно произнёс Рузавал. – Я прошу вас приблизиться и по традиции предков осуществить выбор ритуальной жертвы.

Отделившись от толпы, возле столба с черепом собралось десятка два исседонов, часть из которых были женщины.

– Старейшины Большого Круга! – обратился к вышедшим Рузавал. – Сейчас каждый из вас получит глиняную табличку, на которой должен будет указать имя самого достойного, на ваш взгляд, чистого исседона из ныне живущих и присутствующих здесь. В случае, если избранных окажется двое или больше, будет проведён дополнительный этап голосования. Возьмите таблички и костяные стержни для писания.

Исседон-таксист с красными пятнами на теле, склоняясь, вынес и раздал старейшинам средства для голосования.

– Можно начинать! – объявил Рузавал.

– И таблички оказались заготовлены, – недобро усмехнулся Сургон, беря свою часть принадлежностей.

Не поглядев на него, Рузавал остановил взгляд на Алексе, которого возле жертвенного камня продолжал удерживать ветеринар Гызат.

– Убери его отсюда, – сказал Рузавал Гызату, – можешь недалеко, чтобы был на виду.

Пока ветеринар оттаскивал пленника с поляны и привязывал к ближайшему дереву, голосование завершилось. Алекс, для которого и с нового места происходящее оставалось в поле зрения, видел, как Рузавал просмотрел заполненные таблички, разложил их в аккуратные стопки и, посчитав количество в каждой из стопок, во всеуслышание объявил:

– Братья и сёстры! Процесс волеизъявления старейшин Большого Круга завершён и не требует продолжения! В соответствие с результатами подсчёта голосов исседоном, удостоенным чести стать жертвенной плотью для своего народа, выбран… Сургон!

Рузавал рассыпал самую высокую стопку.

– Каждый из вас может сам проверить поданные за него голоса.

Толпа загудела. Сургон, услышав результат голосования, кинулся к табличкам и, удостоверившись, что Рузавал не лжёт, отшатнулся от них.

– Нет! – закричал он. – Это всё подстроено! Подстроено Рузавалом! Он давно плетёт против меня интриги. Он боится меня, боится, что я займу его место. Братья и сёстры! – закричал Сургон толпе. – Не слушайте Рузавала. Хватайте его и насытьтесь его кровью! Мы выберем нового Верховного вождя и жреца исседонов, достойного нашей общины!

Старейшины Большого Круга, кто с осуждением, кто с сочувствием смотрели на беснующегося Сургона. Но сомнений в их лицах не было. Поняв это, Сургон попятился к чаще и, развернувшись, метнулся под её укрытие. Не добежав нескольких шагов, он дёрнулся и осел как подкошенный. Ветеринар Гызат, приблизившись, вытащил из спины Сургона иглу.

– Несите его сюда, – приказал Рузавал.

ГЛАВА 43

Двое исседонов, подхватив обмякшего Сургона, вернули его в круг. Сторож турбазы обратился к Рузавалу:

– О Верховный вождь и жрец народа исседонов Рузавал! Согласны ли Всевышний Бог, дающий жизнь, и Великие Духи, следящие за жизнью, принять ту жертву, что предстала пред ними на закате солнца, а пред народом исседонов – в свете жертвенного огня?

– Да, – сказал Рузавал, – согласны.

– Да будет так! – поклонился сторож и скрылся в толпе.

– Да будет так! – провозгласил Рузавал.

Толпа кровожадно зашумела. Рузавал вылил на голову жертвы воду из чаши, двое исседонов, сорвав с Сургона одежду, распластали его на гранитном камне, и когда по распластанному телу пробежали судороги, свидетельствуя об окончании действия паралитического вещества, ветеринар Гызат взялся за свои инструменты.

Истязание Сургона продолжалось не менее двух часов. Глядя на извивающееся, кричащее сквозь кляп человеческое существо, толпа исседонов живо обсуждала происходящее, словно присутствовала на увлекательном зрелище, а не являлась свидетелем страшных мук своего соплеменника и совсем недавно одного из старейшин Большого Круга. Когда муки Сургона кончились, ветеринар Гызат перерезал ему горло, и присутствующие, вначале Рузавал, а за ним все остальные, торжественно испили тёплую кровь. Омыв тело Сургона и зажарив его на костре, исседоны приступили к кульминации мистерии – каннибальской трапезе, предваряла которую общая молитва. Здесь же на костре стали жарить и другое мясо, принесённое с собой, происхождение которого было неизвестно. Изготовленные из человеческих черепов чаши, имевшиеся у каждого исседона, или как минимум у каждой семьи, до краёв наполнялись вином, так что вскоре людоедское застолье превратилось в буйное веселье, завершившееся песнопениями и плясками. В целях безопасности исседоны выставили по лесу многочисленные дозоры, и дозорные, подходя к общему столу и отведав угощение, отправлялись обратно на посты.

Всё это время о привязанном к дереву Алексе никто не вспоминал. Опутанный верёвками, он наблюдал происходящее, сотрясаясь от отвращения и ужаса. Как мог, он старался не замечать в скопище исседонов Таисию, но она всё равно попадалась ему на глаза то вонзающей зубы в мясо Сургона, то скачущей в веселье возле костра.

Под утро пиршество кончилось. Совершив ещё одну совместную молитву, исседоны группами и по одному стали растворяться в рассветной мгле, следуя в заросли леса, или отплывая в лодках от берега. Несколько оставшихся исседонов, среди которых была и Таисия, под надзором правителя Разувала принялись за уборку поляны. Уборщики поместили в лакированный ларец золотой череп; выкопали столб и отнесли его в глубокую чащу; аккуратно сложили в чистый мешок кости и череп Сургона; тщательно вымыли жертвенный камень; а под конец собрали мусор и ликвидировали следы костра. И если бы не горький дым, пропитавший окружающий лес и стелящийся над озером, которое под утро стало безмолвным, безвольно-плоским, будто опустошённым, трудно было представить, что творилось на этой поляне минувшей ночью.

– А что делать с ним? – указал на Алекса один из исседонов-уборщиков.

– Останься и убей его, – распорядился Рузавал. – Никто из посторонних не должен знать наших обычаев. Размозжи ему лицо, чтобы нельзя было сразу опознать, и утопи в озере.

– Да, Верховной вождь и жрец Рузавал, – сказал исседон.

Это был приговор, смертельный приговор. Поняв, что терять больше нечего, Алекс приготовился закричать в надежде, что его крик донесётся по водной глади до окружающих Тургояк туристических баз, яхт-клубов и посёлка, расположенного на противоположном берегу, но исседон, которому поручено было убить пленника, тут же зажал ему рот ладонью, а потом заклеил широкой полосой скотча.

– Вообще-то, этот парень не совсем посторонний, – тихо обратился к Верховному вождю и жрецу Рузавалу сторож турбазы. – В нём на четверть крови исседонов, и через три года он мог бы стать достойной жертвой Всевышнему Богу, дающему жизнь, и Великим Духам, следящим за жизнью.

– Нам не удастся заманить его снова, – сказал Рузавал. – А держать три года у себя – слишком много риска и неудобств. Нет, пусть эту скромную жертву от народа исседонов примет великий Тургояк.

Окинув взором убранную поляну, Рузавал направился к лодкам. Остальные исседоны двинулись туда же. К Алексу подошла Таисия и с некоторым сожалением произнесла:

 

– В том, что всё так вышло, виноват лишь Сургон. Не останови он на тебе свой выбор, ты бы здесь не оказался. Но теперь Сургона винить бесполезно. Прощай.

Таисия, привстав на цыпочки, приложилась к скотчу губами. Представив, что эти губы только недавно касались свежей крови и жареного человеческого мяса, Алекс дёрнул головой от брезгливости. Таисия засмеялась низким бесстыдным смехом и захромала, словно одна нога у неё была короче другой. Повергнув Алекса в оторопь, она засмеялась ещё громче и, оставив хромоту, побежала к берегу.

От воды донёсся скрип уключин. С того места, где находился Алекс, озера не было видно, но отчётливо слышался сдержанный говор, а затем плеск разгоняющих лодки вёсел. Алекс остался один на один со своим убийцей.

Тот разбирал пустые мешки. Это был седоватый и неторопливый в движениях исседон, отмеченный, подобно другим своим соплеменникам, наследственными недугами, а потому щедро облепленный пластырем на лице и руках.

Подняв один из мешков, исседон прикинул длину тела, которое туда предстояло поместить и, по-видимому, остался доволен. Сложив остальные мешки в рюкзак, он обратил взор в сторону груды камней, лежащих возле поляны. Выбрав камень поувесистей, но так, чтобы тот входил в руку, исседон приблизился к привязанному Алексу и, размахнувшись, нанёс сильный удар. Раздался стук камня и треск переломленной живой ткани. Рассыпавшись по глади озера, треск достиг плывущих в лёгком тумане лодок, которые на несколько секунд прекратили движение, а потом двинулись дальше. Звуки с поляны разнеслись по воде ещё дважды и стихли.

Присев над грудой камней, исседон стал набивать ими выбранный мешок. Алекс, на плечи которого свисали переломленные сильнейшими ударами ветки дерева, с трудом сознавал, что до сих пор цел и невредим. Как заворожённый наблюдал он за исседоном, собиравшим в мешок камни, а затем вернувшимся за рюкзаком. И только тут заметил, что у этого сплошь заклеенного пластырем человека на обеих руках не хватает по пальцу – безымянному или среднему.

Четырёхпалый исседон, с усилием подняв набитую камнями ношу, потащил её к берегу. Алекс слышал, как мешок стукнулся о дно лодки, как мощно заработали вёсла о воду, а спустя время вдали раздался плеск брошенной в воду тяжести.

Несколько дней, мучаясь от скотча на губах, Алекс внимал шуму леса и гулу разбушевавшегося Тургояка. Сначала было холодно и хотелось есть, а потом тело охватила жара, и хотелось только пить, пить, пить. Граница между реальностью и снами стала истончаться, прерываться, позволяя видениям переходить из одного состояния в другое, или пребывать в них одновременно. Иногда ещё раздавались голоса – не извне, а изнутри сознания, но вскоре не стало и сознания, погрузившегося в пропасть плотного небытия.

ГЛАВА 44

Это было утро: неизвестно где, неизвестно когда, но по ощущениям – утро: чистое, прозрачное, солнечное. Отец и Вильям разговаривали между собой вполголоса, как если бы кто-то болел, и они боялись побеспокоить больного. Слушать их было неизъяснимо приятно: просто покачиваться на волнах родных голосов, ни о чём не беспокоясь, будто плыть на надёжном паруснике в тёплых знакомых водах. Алекс проснулся, но отец и Вильям об этом не знали. Захотелось обратить на себя их внимание, сказать: «Я уже не сплю!», а потом, обняв обоих, засмеяться, как в детстве, когда ещё жива была мама, и они все находились под одной крышей.

Детские годы помнились Алексу безоблачными и счастливыми. Существующая в его душе потребность в родных людях получала тогда своё полное удовлетворение. Эти люди пребывали рядом с ним, и их можно было любить: ни за что-то, а просто так, и точно так же ни за что получать их любовь. Много лет прошло с тех пор, и многое изменилось. Но только не близость семейный отношений! Ведь вот – и отец, и Вильям, и сам Алекс – собрались наконец вместе, чего не было очень-очень давно.

Алекс глубоко вздохнул и улыбнулся. Отец и Вильям, перестав разговаривать, повернулись к нему, и Алекс улыбнулся им снова.

– Алекс, мальчик мой, ты слышишь меня? – спросил отец.

– Конечно, слышу.

Щёки отца задрожали. Он что-то забормотал, суетливо принялся поправлять Алексу одеяло, а затем, вскочив с места, убежал из комнаты.

– Ну, ты лентяй, – сказал Вильям. – И притворщик, каких поискать.

Алекс не стал возражать – притворщик так притворщик, и лишь улыбнулся снова.

– Гастроли закончились? – спросил он хриплым голосом.

– Ещё нет, но я решил уехать. Пусть поработают без меня. Должен ведь я уделять время семье!

Отец примчался с миловидной девушкой, одетой в униформу нежно-зелёной расцветки. Он говорил возбуждённо и показывал рукой на Алекса. Девушка села рядом.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

Странно спросила, не так, как отец или Вильям, но Алекс её понял и сообразил, что спрашивает она по-русски.

– Хорошо чувствую, – ответил по-русски Алекс. – Вы кто?

– Я доктор, меня зовут Светлана Андреевна.

– Длинное имя.

– Можете называть меня Светлана.

– Мы с отцом зовём её Света, – встрял Вильям, услышав в непонятном ему диалоге нечто знакомое.

– Можно Света, – покраснела доктор.

Алекс с подозрением посмотрел на брата. Выражение лица Вильяма было самое прекраснодушное, а Света покраснела ещё больше.

– Надо что-то делать, – требовал отец. – Главный врач распорядился, чтобы в случае необходимости сразу вызывали его!

– Я вас не понимаю, я не говорю по-английски, – извинялась Света. – Не волнуйтесь, самое плохое уже позади. Сейчас мы сделаем осмотр, и я дам необходимые указания.

Алексу было тепло и уютно. Он снова захотел спать. Глаза закрылись сами собой, и сон окутал его, как мягкое пушистое покрывало.

ГЛАВА 45

Уже два месяца Алекс Коннелл находился дома, в Соединённых Штатах Америки. До этого он лечился в России, когда в крайне измождённом и бессознательном состоянии был обнаружен привязанным к дереву возле озера Тургояк. Лечение, проходившее сначала в Миассе, а потом в областном центре Челябинске, завершилось успешно, благо за время, проведённое Алексом без пищи и воды, в его организме ещё не успели начаться необратимые процессы. Последние недели в больнице Алекс коротал между восстановительными процедурами, общением с отцом и Вильямом, дачей показаний следователям и бесчисленными интервью слетевшимся журналистам. История Алекса наделала много шума. Рассказ об американском гражданине, попавшем в лапы племени каннибалов, стал главной темой мировых средств массовой коммуникации. Ход следствия контролировали из Москвы и из Вашингтона.

Но поиски людоедов оставались тщетными. Выяснилось, что в научном центре Ильменского государственного заповедника никогда не слышали о человеке с именем Сергей Устинов, и ни одного из сотрудников центра потерпевший не опознал в качестве такового. Сторож «со звериными ушами», хоть и работал на турбазе какое-то время, был принят туда без оформления документов, а с окончанием сезона уволился. Лесная лаборатория, принадлежавшая заповеднику, но давно не используемая по назначению, а потому пустовавшая, неожиданным образом сгорела. В бывшем доме Бориса Холвишева перепуганные хозяева рассказывали, что, польстившись на деньги, сдали жильё на месяц незнакомым людям.

Анализ адресов электронной переписки между Сергеем Устиновым и Александром Коннеллом, а затем и с Вильямом Коннеллом ожидаемо показал, что письма от Устинова отправлялись с применением изощрённых технологий интернет-анонимности. Ритуальная поляна исседонов была обследована на каждом сантиметре, но кроме сведений, уже сообщённых Алексом, дополнительных улик не дала.

В общее дело с поисками людоедов объединили ещё одно громкое преступление в Миассе, где был обнаружен труп мужчины с отрубленной головой и отсечёнными кистями рук. Объединить эти дела позволила коробка, подкинутая в больницу Алексу Коннеллу. В коробке лежали отсечённые у убитого кисти с четырьмя пальцами вместо пяти на каждой. Алекс сообщил следователям, что подобную примету имел исседон, следивший за ним возле лесной лаборатории, а затем сохранивший ему жизнь на ритуальной поляне. Но ввиду того, что у трупа отсутствовала голова, идентифицировать его пока не удавалось.

Надо сказать, что трудности, с которыми столкнулось следствие, были ожидаемы и начались задолго до того, как Алекс Коннелл смог давать показания полиции. Об этом ему ещё в период лечения рассказал брат Вильям.

Первым уехавшего в Россию Алекса хватился отец, встревоженный тем, что вопреки договорённости Алекс за всё время отсутствия позвонил ему только однажды, из Екатеринбурга. Отчасти отца успокаивал Вильям, получивший от брата пару весточек. Но когда немного погодя отец сам попытался дозвониться до России и не смог этого сделать, беспокойство его вспыхнуло с новой силой. Отец, а затем и Вильям, набирали Алекса каждый день и каждый день слышали в трубке информацию о невозможности связаться с вызываемым абонентом. Не ответил Алекс и на письмо, посланное по электронной почте. В разысканной Вильямом екатеринбургской фирме, оформлявшей Алексу приглашение на конференцию, сообщили, что тот ни у них, ни на конференции не появлялся. И тогда уже родственники всполошились не на шутку.

Они обратились в полицию, а те сделали запрос коллегам в Россию. Русские полицейские, проведя проверку, подтвердили, что местонахождение гражданина Соединённых Штатов Америки Александра Коннелла в настоящее время неизвестно, и следы его теряются с самого дня прилёта в Екатеринбург. И как только это выяснилось, к делу, похоже, подключились спецслужбы обеих стран. С родственниками подолгу беседовали люди в штатском, перетрясали компьютер Алекса и семейные документы, отец с Вильямом давали показания русским посредством видеосвязи, но расследование не продвигалось. Отец, который страдал гипертонией, теперь жил только на лекарствах. Вильям не поехал на гастроли и каждую минуту пытался выяснить что-нибудь новое о судьбе брата.

Неизвестно как долго продолжалось бы состояние невыносимой неопределённости, если бы в дом Алекса и Вильяма вдруг не пришло извещение из нотариальной конторы города Уоррен штата Мичиган. Этим извещением потомков Бориса Холвишев (Boris Holvishev) приглашали на получение письма, которое предписывалось вручить им через тридцать лет после смерти Бориса. На следующий день Вильям был в Уоррене в нотариальной конторе, где с него потребовали документы, доказывающее прямое родство с Борисом Холвишев, скончавшимся тридцать лет назад в городе Уоррен; список всех имеющихся потомков Бориса Холвишев; а также обеспечение их личного участия во вручении письма, или документально подтверждённые причины отсутствия. Поэтому Вильям из нотариальной конторы сразу поспешил за помощью в полицию.

Когда же письмо наконец вскрыли, то вначале не знали, как к нему отнестись. Оно представляло собой длинный и неправдоподобный на первый взгляд рассказ о причинах, побудивших Бориса Холвишев покинуть Россию. В письме говорилось о глубоко законспирированном племени исседонов, к которому принадлежал когда-то сам Борис, описывались кровавые обычаи племени, сообщалось время и несколько мест проведения каннибальских ритуалов, а в конце содержалось уже известное в семье предупреждение детям и внукам категорически избегать поездок на родину Бориса.

Рассказ выглядел фантастическим, но если было предположить, что всё описанное является правдой, исчезновение Алекса Коннелла представлялось совершенно в ином свете. Появлялась возможность выдвинуть версию, что улетевший в Россию Алекс, как это ни дико звучит в двадцать первом веке, попал в руки людоедов-исседонов.

Многое в этом деле было удивительным, в том числе мистическое совпадение доставки письма с периодом активных поисков Алекса, словно дед предугадал, когда понадобится его помощь. Серьёзную же тревогу полиции и родственников вызывало указание в письме на день осеннего равноденствия как на начало кровавых мистерий исседонов, а в момент получения письма этот день уже миновал.

Отец, Вильям и представители американской полиции, или кто уж там они были, срочно вылетели в Россию: русские уладили все формальности мгновенно. В Челябинске прибывших американцев включили в состав совместных оперативных групп, которые в течение ближайших суток обследовали каждую из упомянутых Борисом Холвишев территорий и на одной из них, у озера Тургояк близ города Миасса, обнаружили привязанного к дереву крайне истощённого, но ещё живого гражданина Соединённых Штатов Александра Коннелла.

Всё это Алекс внимательно выслушал от Вильяма сначала в больнице, а затем в Сиэтле, куда, как только Алекс поправился, братья вернулись вместе с отцом.

Дома Алекс восстановился окончательно. Вскоре он уже возобновил физические занятия и созвонился с однокурсником, звавшим его в UPS. Отец, пожив немного у сыновей, отправился в Орегону, а Вильям, проявив недюжинную энергию, занялся поисками стабильной работы и покупкой собственного дома, намереваясь вскоре ввести в него русского доктора Свету. Тем не менее Алекс выбрал время, чтобы ещё раз поговорить с братом про свою едва не кончившуюся трагедией поездку и про Бориса Холвишев, их деда. Алекс напомнил Вильяму о фотографии у бревенчатой стены, о знаке в виде крестика и рассказал о пустующем тайнике, вскрытом сначала Сургоном, а затем и самим Алексом, и спросил, нет ли у Вильяма каких-либо соображений по этому поводу? Неожиданно для Алекса соображение у брата имелось.

 

– Тебе, наверное, до меня в то Рождество не было дела, потому что ты получил от родителей в подарок игровую приставку, которую тут же уволок в свою комнату, – сказал Вильям. – А я нашёл под ёлкой только поздравительную открытку с раскрашенным крестиком и отчаянно разревелся. Мама кинулась меня утешать. Она сказала, что подарок мой не простой, а с секретом, как любил делать дедушка, и чтобы я посмотрел в ту сторону, куда смотрит крестик. Я установил открытку на прежнее место, развернулся посмотреть, куда «смотрит крестик», и увидел там огромную коробку с самосвалом: мой подарок был просто слишком большой, чтобы поместиться под ёлкой.

– Самосвал помню, – сказал Алекс.

– Ещё бы! – расплылся Вильям. – Шикарный был самосвал. Его кузов до сих пор стоит у меня под всякие мелочи.

– И ты хочешь сказать…

– Вот именно, – кивнул Вильям. – Что следовало бы глянуть, куда «смотрит крестик».

– Почему же ты раньше об этом молчал? – возмутился Алекс.

– Откуда я знал, что ты ищешь какой-то подарок? – развёл руками Вильям. – Вспомни лучше, что располагалось напротив стены с крестиком? Ведь ты там был.

Алекс напряг память.

– Ничего. Сад.

– Ну, возможно, следует покопать в саду. Он большой?

– Подожди, – перебил брата Алекс. – Там, кажется… Точно! Там находилась купальня!

– Купальня?

– Она называется «русская баня». Я мылся в такой. По виду – маленький дом, и тоже из брёвен.

– Значит в дополнение к рытью сада надо будет разобрать каждое бревно «русской бани». Но для начала выкупить землю вместе с домом и купальней, а то хозяевам может не понравиться чужая активность на своём участке. Ты собираешься этим заняться?

Алекс покачал головой:

– Иностранцам попасть в Миасс обычным порядком нет ни какой возможности: в этом городе делают ракеты.

– Нет возможности? – удивился Вильям. – Ах, да, Света говорила что-то такое. Но, насколько я понял, это было давно, ещё в Советском Союзе.

Алекс понимающе усмехнулся: Сургон солгал и насчёт «закрытого города»:и тоже с целью ограничить чрезмерную тягу гостя к самостоятельным перемещениям.

– А сейчас все родственники Светы зовут меня в гости, – сообщил Вильям. – Слушай, у неё, оказывается, столько родственников!

– Даже если иностранцы имеют право посещать Миасс, я всё равно не поеду, – сказал Алекс. – Может быть, ты?

– Ни за что.

Оба слишком хорошо помнили коробку с отрубленными руками четырёхпалого исседона. После её получения возле палаты Алекса был установлен круглосуточный полицейский пост, а Вильям, мало того что отказался без сопровождения доктора Светы покидать пределы больницы, так теперь свадьбу намеревался устроить исключительно в Соединённых Штатах, ломая голову над тем, где найти денег на приезд многочисленных русских родственников.

– Но у меня есть предложение… – сказал Алекс, поворачиваясь к компьютеру.

Братья быстро сочинили текст. Алекс распечатал его на принтере и вложил в конверт вместе с фотографией Бориса Холвишев, сделанной у бревенчатой стены. Затем Алекс и Вильям отправились в нотариальную контору, где, оставив конверт, распорядились вручить его своим потомкам спустя тридцать лет после смерти последнего из братьев.

ЭПИЛОГ

Сургон, закончив читать вслух, поднял к губам изготовленную из черепа чашу и с удовольствием отхлебнул вина. Недавно покрытая позолотой чаша сверкала на свету ярче, чем золотой перстень на одном из пальцев, её обхватывающих.

– Роман готов, – с удовлетворением констатировал Сургон, – можно отправлять в редакцию.

В лесной лаборатории было пусто и холодно. Вещи вывезли ещё два дня назад, и сейчас оставалось захватить кое-какие мелочи и прибраться в остающихся на зиму помещениях. Лес за окнами дышал шумно, со свистом, будто ветеринар Гызат, а с сизого неба иногда падал серый колючий снег.

– Только я не могу понять, – задумчиво произнёс Сургон, – финал романа сочинил я сам, или эти виденья промелькнули в мозгу Алекса Коннелла, когда его повели к жертвенному камню, а уже потом посредством чаши передались мне?

Сургон глянул на неровный золочёный сосуд в своей руке и отпил ещё вина.

– Ведь посмотрите, как всё ярко и достоверно описано: и про мою ужасную смерть, и про его неожиданного спасителя, и про приезд отца с братом. Интересно, работает ли вправду в больнице молодая врач Светлана Андреевна? Вряд ли.

– Мне больше всего понравилось про поцелуй в заклеенный скотчем рот, – засмеялась Таисия, сметая с пола мусор. – И про то, как я потом захромала. Получается, Алекс догадался, с кем он придавался любви, становясь исседоном?

Ветеринар Гызат, принёсший чемодан с инструментом, ждал, когда можно будет отправиться в дорогу.

– Твой вопрос очень интересен, – сказал Сургон, закрывая ноутбук. – Ведь если это всё мысли Алекса, а не мои, то значит, на него в предсмертные минуты нашло озарение, и он догадался не только про тебя, но и про клад своего деда, Боеру Холви, и тогда непременно стоит поискать золото в бане. Я просто заинтригован.

Допив вино, он сполоснул золочёную чашу во дворе и, вернувшись, передал её ветеринару Гызату.

– Пора на зимнюю квартиру, – сказал Сургон, – копаться, как архивная крыса, в картотеке. – Он застегнул пальто и пристроил на плече сумку с ноутбуком. – Три года пролетят быстро, и нужно уже сейчас подбирать следующую жертву, достойную народа исседонов.

Выйдя из заброшенной лаборатории, Сургон и Таисия наблюдали, как ветеринар Гызат закрывает дверь на большой навесной замок. Затем все трое двинулись по направлению к городу Миассу, лежавшему у подножия Ильменского хребта. С ближайшей горы на них смотрел жёлтыми глазами вожак стаи одичавших собак. Его шерсть колыхалась от налетающего ветра, а снег, падая на морду, плавился и стекал каплями к губам. С силой оттолкнувшись от холодеющей земли, вожак направился вниз – наперерез троим людям, двигавшимся по едва видимой лесной дороге. Он приближался к ним, убыстряя бег, не суетясь и не оглядываясь, как и подобает вожаку непобедимой стаи, уверенному, что она несётся вслед за ним, яростно оскалив пасти в предвкушении скорой добычи.

КОНЕЦ


Издательство:
Автор
Поделиться: