Название книги:

(Не)запрещенное цензурой. О Боге, религии, церкви

Автор:
Лев Толстой
(Не)запрещенное цензурой. О Боге, религии, церкви

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Составление, вступительные статьи, послесловие и комментарии Г.С. Абрамян

© Абрамян Г.С., составление, вступительные статьи, послесловие и комментарии, 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Исповедь мученика Любви

Чем ближе люди к истине, тем они терпимее к чужим заблуждениям. И наоборот.

Л. Н. Толстой

Л. Н. Толстой не только один из великих художников русской и мировой литературы, но один из величайших религиозных мыслителей конца XIX – начала XX веков. Трудно найти область его творчества, которая не становилась предметом исследования литературоведов, искусствоведов, философов, педагогов и т. д. Тем не менее религиозные взгляды Толстого в нашей стране долгое время оставались практически неизученными. Авторы существующих работ в основном рассматривали религиозные воззрения Толстого в связи с теми произведениями, где эта тема была доминирующей – «Воскресение», «Смерть Ивана Ильича» и некоторых других. В то же время вне пределов исследования оставались работы, которые вызывали некоторое «неудобство», тем не менее именно они дают очень многое для осмысления произошедшего в 70-е годы перелома в мировоззрении Толстого. Неудобство это вызвано не только запретом цензурой некоторых произведений Льва Николаевича, что в условиях реакции 80-х гг. и времени правления Александра III было вполне ожидаемым, особенно после появления в 1884 году книгоиздательства «Посредник», основателем и идейным вдохновителем которого был сам Л. Н. Толстой, но и по причине их дискуссионной, и даже болезненной темы[1].

Приняв христианское учение в его сути, Толстой выступил против официальной Церкви как государственного института. Такая позиция отчетливо видна во многих религиозно-философских произведениях этого периода. В них же можно найти истоки тех идей, которые затем были реализованы в «Смерти Ивана Ильича», «Отце Сергии», «Воскресении», «Власти тьмы», «После бала», «Крейцеровой сонате» и др., и именно по ним можно судить о развитии религиозной мысли Толстого.

Общественная жизнь второй половины XIX века в России бурлила противоречиями русского духа: муками между верой и неверием, глубокими «антиномиями ума и сердца», поисками смысла жизни, идеями о спасении всего человечества, вызванными отчасти и социально-политическими условиями. Этот период ознаменовался обращением многих активных общественных деятелей к религии и философии. Секуляризм занимает одно из центральных мест в русской общественной мысли. Возможно, именно эта «светскость» русского религиозно-философского поиска привела к появлению разных, а иногда и взаимоисключающих философских течений. Даже радикалы с их народовольческим движением, которые занимали главенствующую позицию на социальной арене во второй половине позапрошлого столетия, не обошлись без религиозного влияния. По замечанию академика А. Панченко: «Молодежь, начавшая в 70-е годы “хождение в народ”, одушевлялась и бунтарством, и Евангелием». Что касается чисто религиозного мышления, то оно, как пишет В. Розанов еще в 1905 году, «в пределах схемы христианской, давно представляет собой иссохшую мумию в драгоценном саркофаге, о которой никто не заметил даже момента, когда же именно она перестала жить и дышать. Всегда она была одна и та же, всегда страшилась изменить свои черты; всегда считала себя “истинною”. И никто не заметил времени, когда эта “истина” с недвижными чертами перестала быть кому-нибудь нужною и занимательною» (18, с. 348). Вполне естественно, что в этих условиях каждый представитель общественной мысли искал свой путь, свое понимание истины. Но, наверное, ни один мыслитель того времени не вызывал в общественных кругах того резонанса, который вызвали идеи Льва Толстого. Его поиски истины не укладываются в рамки богословских догматов, и, тем более, не смыкаются с представлениями радикалов. Его литературное творчество тесно соседствует с религиозными, философскими, этическими и эстетическими поисками. Диапазон оценок Толстого как писателя-философа в литературной, философской и богословской критике весьма широк, а выводы далеко не однозначны и противоречивы.

Лев Толстой в зеркале русской критики

В марте 1908 года Л. Н. Толстой работал над улучшением второго издания своего «Круга чтения». Мысли и изречения, вошедшие в него, собирались автором на протяжении нескольких десятилетий и расположены им по календарным дням с 1 января по 31 декабря. На 2 сентября Толстой записал: «Чем ближе люди к истине, тем они терпимее к чужим заблуждениям. И наоборот» (4, т. 2, с. 8). Эта мысль может служить эпиграфом ко всему тому, что писала беспощадная критика о моралисте, философе, художнике и христианине Толстом. С этой позиции мы и предлагаем рассматривать все pro и contra, вызванные сложными, а иногда и двойственными воззрениями Толстого. С ним можно спорить, можно соглашаться, но в одном ему отказать нельзя. «Репутация плохого мыслителя» незаслуженно закрепилась за автором «Войны и мира», а между тем «Гр. Толстой во всех своих доводах опирается единственно на разум и логические доказательства» (10, с. 57). Так писал один из исследователей творчества Толстого Н. Михайловский в статье «Десница и шуйца Льва Толстого», и у нас нет оснований не согласиться с ним. Заканчивая свою статью, Н. Михайловский убеждает читателя в необходимости «признать, что это – мыслитель честный и сильный, которому довериться можно, которого уважать должно. Самые противоречия такого человека способны вызвать в читателе ряд плодотворных мыслей» (10, с. 134).

Итак, несмотря на глубокие противоречия, а может быть, именно благодаря им, Толстой как мыслитель достоин глубокого уважения хотя бы потому, что не испугался самого сложного, самого честного на пути к истине – спора с самим собой.

Упоминая об оценке критики религиозных воззрений Толстого, нельзя обойти вниманием русского писателя, философа, в чьих статьях о религии и церкви Толстому уделено немало внимания. Речь идет о Василии Васильевиче Розанове. Статья «Л. Толстой и Русская Церковь», как отмечает сам автор в предисловии, была написана для французского журнала «Revue contemporaine» и ориентирована на западноевропейского читателя. Основной ее тезис состоит в следующем: Толстой и Русская Церковь разошлись по причине непонимания и даже незнания друг друга. Говоря о русском духовенстве, Розанов отделяет его от всего русского общества, от России. В его интерпретации Русская Церковь является институтом совершенно отдельным, замкнутым. Члены этого института заняты проблемами внутреннего характера, т. е. отношением со светской властью, «экономическим своим обеспечением или, вернее, полной необеспеченностью» (19, с. 365), внутренними раздорами; так что талант великого писателя, его глубокие нравственные и философские поиски явились для духовенства только «вздором и баловством барской души». Это – непонимание со стороны духовенства. Стараясь быть объективным, Розанов рассматривает и сторону Толстого. Автор статьи отмечает, что «темнота и корыстолюбие», «мелкая бытовая неряшливость», «непрямота в отношении к богатым людям» и «равнодушие к нравственному состоянию народа» – все эти «мелкие специфические личные недостатки и пороки» Русской Церкви не могли остаться незамеченными для Толстого. И тем не менее в любвеобильной Русской Церкви звучат молитвы о доброте и прощении, а «духовное настроение полно нежности, деликатности, глубокого участия к людям». Эти основные противоречия Русской Церкви обострились к концу XIX века, следствием чего, очевидно, явилось возникновение и развитие секуляризма в России. Эти же противоречия глубоко вошли и в светскую жизнь, где «не плоть, а дух растлился», и где каждый «свет обретши, ропщет и бунтует»[2]. Возможно, такое общество было более восприимчивым к появлению новых теорий и толстовская идея непротивления, его «новая мораль» если не были приняты полностью, то, по крайней мере, нашли в нем определенный отклик. Далее Розанов пишет: «Бывали случаи в России, что темный человек зарежет на дороге путника; обшаривая его карманы, найдет в них колбасу, тогда он ни за что не откусит от нее куска, если даже очень голоден, если убийство случилось в постный день, когда церковью запрещено употребление мяса. Это ужасный случай, но он действителен» (19, с. 359).

Но самую главную «великую задачу» русского духовенства и Церкви – «выработку святого человека, самого типа святости» – по мнению Розанова, Толстой «просмотрел». Образ русского святого, «божьего человека», ушедшего в тишину пещеры или шалаша, терпящего голод, холод, нужду, затем духовно очищенного и возвратившегося с Богом в душе, особенно близок и мил Розанову. Именно в воспитании стремления к святости у русского человека видит он основную функцию русского православия. Этот святой дан русской Церковью, церковным духом, церковными молитвами о доброте, кротости, примирении всех людей, прощении обид, неосуждении ближнего и т. д. Словом, он явился воплощением всего лучшего, что несло в себе русское православие. Вернувшись из уединения, русский святой или странствует, или поселяется вблизи монастыря, но, как пишет сам автор, никогда в самом монастыре.

 

Что касается Толстого, то как раз, критикуя официальное духовенство, он не только не «просмотрел» русских святых, но проникся глубоким уважением и симпатией к таким «божьим людям», странникам и богомолам, о чем свидетельствует личная переписка и дневниковые записи писателя.

Однако, несмотря на попытку объективного анализа взглядов писателя, Розанов тем не менее вносит большую долю субъективности. Он высоко оценивал духовную основу Церкви и, увлекшись определением своего отношения к внутреннему и внешнему ее проявлению, «просмотрел» главное в неприятии Толстым этого института. Отношение Толстого к Церкви выразилось не только и не столько в критике пышных церковных служб и властолюбия духовенства, сколько в осуждении страшных противоречий между нравственными проповедями и фактическим проявлением нравственности ревнителями православной веры, их фарисейством.

Деятельность Льва Толстого не оставила равнодушным и великого русского философа Николая Бердяева. Если опустить его эмоциональность и политическую ангажированность, большую долю субъективизма, категоричность и жесткость оценок, четко проступающую личную обиду периода 1918–1920 гг., когда он обвинял писателя во всех грехах русской революции, то уже в 1946 г. менее эмоционально и более взвешенно в книге «Русская идея» Н. Бердяев допускает возможность духовной основы у Толстого, а также нетерпимость всякого насилия. Философ считает, что, несмотря на отличие Толстого от проповедников западного христианства и некоторой близости к буддизму, все же «русская человечность ему очень свойственна… толстовское учение о непротивлении, толстовское отрицание насилий истории могло возникнуть лишь на русской духовной почве» (11, с. 125). Если в 1918 году критик противопоставлял Толстого-художника Толстому-мыслителю и моралисту, то в 1946-м автор выступает против своего же противопоставления. Несомненно, писатель Толстой в гениальной художественной форме выразил религиозные, философские и нравственные идеи Толстого-моралиста. Причем идеи эти возникли не вдруг, в момент перелома его мировоззрения, а постепенно накапливаясь, отражались уже в ранних произведениях. Это справедливо замечает и Н. Бердяев: «Основные толстовские мотивы и идеи можно уже найти в ранней повести “Казаки”, в “Войне и мире” и “Анне Карениной”. Там уже утверждалась правда первичной народной жизни и ложь цивилизации, на которой покоится жизнь нашего общества» (12, с. 9). Вся глубина толстовского мышления, вся сила его анархизма в том, что он решился противопоставить «Царство Божие» «царству кесаря», закон Бога закону мира. Всей силой своего духа он восставал против смешения теоретического признания евангельских основ и полного пренебрежения ими в практической жизни, «… и это делает ему великую честь, хотя бы его религиозная философия была слабой, его учение практически неосуществимым» (12, с. 99). В сборнике «Из глубины» в 1918 году Н. Бердяев писал, что грех и покаяние были неизвестны Толстому. Это отчуждало его от христианства и делало чуть ли не врагом православия. В «Русской идее» автор придерживается почти противоположного мнения: Толстому не только знакомы греховность и склонность к покаянию, потребность в самоисправлении, но это осознание он получил от православия. Даже нигилизм его суть православная основа. И, наконец, завершая описание пути Толстого в «Русской идее», Н. Бердяев говорит не о «преодолении» толстовских взглядов, а, напротив, призывает узнавать и изучать его. «Отказаться от Льва Толстого значило отказаться от русского гения, в конце концов отказаться от русского призвания в мире» (12, с. 125). Впрочем, это не значит, что автор принимает всю религиозно-философскую систему Льва Николаевича, но иллюстрирует потребность в изучении толстовских идей и места, которое они по праву должны занять в истории христианства.

Таков краткий обзор наиболее значительных, на наш взгляд, критических работ русских мыслителей-классиков, затрагивающих религиозную философию Толстого.

Великий перелом

Россия в 70-е годы XIX столетия представляла собой пеструю арену борьбы социально-политических движений: от призыва к революции, т. е. к убийству одних ради счастья других, до богоискательства и защиты догматов Церкви. В сложившейся ситуации была неизбежна реакция Толстого как писателя и глубокого мыслителя. Истоки перелома, произошедшего в его мировоззрении в конце 70-х, были заложены еще в юности: «1844. Мая 29. Экзамены по “закону Божию” в Казанский университет на восточный факультет. Перед экзаменом Толстой, гуляя по Черному озеру, заучивая тексты катехизиса, молился о том, чтобы выдержать экзамен и ясно сознает, что “весь катехизис этот – ложь”»[3] (6, с. 18). Тем не менее, по выражению М. М. Бахтина, «этот перелом нельзя понимать только как событие личной жизни Л. Толстого: перелом был подготовлен и стимулирован теми сложными социально-экономическими и идеологическими процессами, которые совершались в русской общественной жизни и которые требовали от художника, сложившегося в иную эпоху, изменения всей творческой ориентации» (8, с. 100). Война с Турцией и в связи с ней официальная позиция Церкви, проповедующей христианские заповеди, но фактически благословляющей на убийство, была для Толстого неприемлема. 22 мая 1878 года в дневнике он пишет: «Подо все в службе я могу подвести объяснение, меня удовлетворяющее. Но “многая лета” и одоление на врагов есть кощунство (Врагов у христианина нет). Христианин должен молиться за врагов, а не против их» (3, с. 70). Здесь мы еще не находим критики обрядов Церкви как таковой, а лишь несоответствие взглядов на войну, которая для Толстого всегда была преступлением. И благословлять христианина на преступление, на убийство, требовать клятву верности, что само по себе противоречит Евангелию – все это с точки зрения Льва Николаевича есть кощунство.

По дневниковым записям и записным книжкам периода 1878–1879 гг. видно, что Толстой был погружен в решение религиозно-нравственных проблем и художественным творчеством не занимался. Именно в это время им было написано большое количество теоретических статей. В этот период Толстой выводит религиозные постулаты исходя, в основном, из этических категорий и подходит к вопросам религии с точки зрения этики. Этика – часть философской системы, философия же, в свою очередь, есть область разума, следовательно, с помощью разума Толстой определяет понятие «религии – веры», причем объединяет их в одно целое; с другой стороны, Толстой ставит понятие веры гораздо выше понятия разум, которым она должна управлять как нравственная основа. Возможно, чрезмерное увлечение этическими категориями в решении религиозных вопросов было следствием несостоятельности официальной Церкви дать определенные ответы на существующие проблемы. По этому поводу литературовед В. А. Жданов писал: «Попытки раствориться в иррациональных формулах, щедро предлагаемых церковью, не могли ослабить главного в душе писателя – критического взгляда на жизнь, стремления осмыслить события и сделать свой вывод» (9, с. 9). Вероятно, именно это привело Толстого в конце концов к отрицанию Церкви как государственного института.

27–28 января 1878 года Толстой, отвечая на письмо Н. Страхова об исканиях веры, писал следующее: «Я об этом начал писать и написал довольно много, но теперь оставил, увлекшись другими занятиями… Разум мне ничего не говорит и не может сказать на три вопроса, которые легко выразить одним: что я такое (…) Но я не один искал и ищу ответов на эти вопросы. Все жившее человечество в каждой душе мучимо было теми же вопросами и получало те же смутные ответы в своей душе (…). Ответы эти – религия (…)» (1, с. 732). В этот период Толстой читает Макса Мюллера, начинает интересоваться движением раскольников. 15 февраля 1877 года он писал: «Отцы мои были раскольниками… Опровержение. Я стану выше отцов, примирив» (3, с. 348). 17 декабря того же года он приводит три вывода о древних религиях, выписанный у Мюллера. Первый из них – «С молоду все религии чисты» (3, с. 349). Возможно, это натолкнуло Толстого на изучение истории религии, что в свою очередь привело к мысли о единстве в Церкви. Однако до мая 1878 года критики церковных обрядов у Толстого не встречается.

В ноябре-декабре 1879 года Толстой пишет статью «Церковь и государство». Она представляет собой квинтэссенцию размышлений писателя о соотношении духовного и государственного в Церкви, является своеобразным итогом его исканий второй половины 70-х годов. Подтверждением тому является близость дневниковых записей этих лет и статьи «Церковь и государство». Разрозненные заметки дневников и записных книжек выстраиваются в систему. Все эти материалы показывают, что конец 1879 года явился определенным законченным этапом в жизни писателя, ознаменовавшим перелом в его мировоззрении. Этим объясняется и долгий перерыв в работе над большим художественным произведением – романом о декабристах, – который Толстой начинал писать в 1873 и 1877 годах, но так и не завершил. Упоминание о большом религиозно-философском сочинении, над которым работает Толстой в этот период, находим в письме С. А. Толстой к Т. А. Кузминской от 21 октября 1879 г. Софья Андреевна сетовала на то, что Лев Николаевич пишет «об Евангелии и о божественном вообще, что очень жаль. Все у него голова болит» (7, с. 589).

Первые записи, касающиеся учений христианской Церкви, встречаем в дневнике от 22 мая 1878 года. С этого дня Толстой постепенно идет к тому, что Церковь и истинная христианская вера во многом противоречат друг другу, а порой и взаимно исключают друг друга.

Определяя значение веры как силы, дающей направление жизни, как откровение, помогающее понять смысл жизни, Толстой удивляется тому, что появляются люди, готовые совершать страшные преступления только ради того, чтобы заставить остальных принять их форму откровения. «Являются люди, – пишет он в статье “Церковь и государство”, – которые из кожи лезут вон для того, чтобы другие люди пользовались непременно этой, а не той формой откровения (…), проклинают, казнят, убивают всех, кого могут из несогласных. Другие делают то же самое (…). Третьи – то же самое. И так все друг друга проклинают, казнят, убивают, требуя, чтобы все верили, как они. И выходит, что их сотни вер, и все проклинают, казнят, убивают друг друга» (3, с. 69). Возможно, к такому выводу Толстого привела идея о расколе, записанная им в том же 1878 году 22 мая в дневнике: «Раскол (в Церкви) наводит меня сильнее и сильнее на важность мысли о том, что признак истинности церкви есть ее единство (всеобщее единство)…» (3, с. 69).

Далее, углубляя эту идею, Толстой приходит к тому, что предложенные пути спасения различны во всех религиях – для христианина, магометанина, буддиста и язычника и т. д., и если это так, то не значит ли это, что все они «суеверия и предрассудок, и самое разнообразие путей спасения не есть ли доказательство, что все они ложны?» (3, с. 189). Эта мысль записана им где-то между июлем-августом 1878 года. Тогда же он ставит вопрос: «Что есть вера? Людское или божественное?» – и называет ее «божественным, если не божеским», а через год, 30 сентября 1879 года пишет: «Если есть душа, то есть заповеди Божьи». В том же году эти идеи получили более глубокую интерпретацию в статье «Церковь и государство»: «…всякая вера есть обман, и… суеверие. Глядя с общей точки зрения, и я неотразимо пришел к признанию того, что все ветви – обманы людские, но я не могу не остановиться на соображении о том, что сама глупость обмана, очевидность его и вместе с тем то, что все-таки все человечество поддается ему, что это самое показывает, что в основе этого обмана лежит что-то необманчивое» (2, с. 475).

Вероятно, это «необманчивое» и есть душа и заповеди «книги Божья», о которых Толстой писал. Тем не менее желание обратить в свою веру всегда присутствовало в истории Церкви, и ему часто сопутствовало насилие, тогда как человек истинно верующий знает, что «вера есть отношение человека к Богу» и установить это отношение насилием невозможно. Однако в истории были случаи, когда миллионы людей насильно были обращены в ту или иную религию, точнее, им навязывались внешние проявления этой религии – то, что Толстой называл подобием веры, обманом веры. Поэтому расколы в Церкви есть лишь порождение насилия, как считает Толстой. 30 октября 1879 года он писал: «…Лютеранство, кальвинизм, англиканство – все не вера, а форма насилия» (3, с. 196).

 

В поиске ответов на эти вопросы Толстой обратился к изучению истории христианства. Еще в сентябре 1879 года в записной книжке отмечал: «Церковь, начиная с конца и до III века ряд лжей, жестокостей, обманов. В III веке скрывается что-то высокое. Да что же там есть? Если есть что-нибудь. Посмотрим Евангелие»[4] (3, с. 195). Этим Толстой сам отвечает на свой вопрос. Евангелие как оно есть, без толкования, без объяснения – вот то «высокое», что оставалось в Церкви в первые два века христианства, пока оно не стало государственной религией. В чем же проявилось это извращение с точки зрения Толстого. Прежде всего – в обмане, то есть в изменении или неверной трактовке слова «экклезия». «В языках всех народов слово экклезия означает дом молитвы», – писал Толстой. В то время как «жрецы» Церкви приравнивали это слово к понятию истины. Другого доказательства истинности у «жрецов» не было, а доказательство это было необходимо, так как им «без памяти хотелось учить других своей вере» (2, с. 477). И, во-вторых, чем было вызвано желание учить вере. Самый первый и примитивный ответ следующий: «Попу нужны лепешки и яйца, а архиерею – дворец, кулебяки, и шелковая ряса» (2, с. 477).

Но только ли материальная заинтересованность порождает это насилие? Для разрешения этой проблемы Толстой обращается к истокам христианства. Еще у апостола Павла он находит проявление внешнего богопочитания и учительства. Хотя на первых порах Церковь остается еще только собранием верующих и «не включает в себя выражение верований словами» (2, с. 478). Однако возможность и желание толковать и учить разобщало верующих, создало почву для разделения Церкви, тогда как сама идея толкования противоречила начальному положению, выраженному Христом: «Будьте как дети». Позднее, в 1880 году, Толстой писал о том, что различное толкование Евангелия породило распри, злобу, убийства: «Да и где велено толковать? Нигде. Везде указано быть как дети. И то, что скрыто от мудрых, открыто детям и нищим духом» (3, с. 328).

Оставалось уяснить, в какой момент развития христианства Церковь, с точки зрения Толстого, изменила законам Христовым. Вернемся опять к записным книжкам. В записи от 30 октября 1879 года читаем: «Христианство насиловано Константином при разделении Запада и Востока» (2, с. 196). Эта мысль в статье выглядит следующим образом: «…до царя Константина и Никейского собора церковь есть только понятие, со времени же царя Константина и Никейского собора она становится делом, и делом обмана» (2, с. 196). Фактически языческая религиозность была заменена христианской религиозностью, но только по форме. «Одни догматы заменили другие, содержание и поведение римского императора остались прежние: (…) Константин, пресытившись по́хотной жизнью, предпочел некоторые догматы христианства прежним верованиям» (2, с. 479). Другими словами, помимо учительства и материальной заинтересованности христианство, начиная с III века, соединилось с властью. Об этом в октябре 1879 года писал Толстой: «Вера, пока она вера, не может быть подчинена власти по существу своему… Вера отрицает власть и правительство – войны, казни, грабеж, воровство, а это все сущность правительства. – И потому правительству нельзя не желать насиловать веру» (3, с. 195). С этого времени Церковь как государственный институт была вынуждена прикрыть сущность христианского учения в том виде, в котором оно было принесено Христом. В противном случае Церковь пришла как бы к отрицанию себя, ибо и истинная вера в основе своей противоречит понятию власти, правительства, то есть иерархичности, чинопочитанию, проявлению силы и т. д. Поэтому догматы были выставлены на передний план, Церковь затушевывал дух христианства, заполнила его формами, внешними проявлениями веры, оставляя в тени духовную сторону. Это было необходимо, чтобы сделать возможным сосуществование взаимоисключающих понятий – христианской веры и государства, узаконить последнее с точки зрения религии. «Освещение власти государственной христианством есть кощунство, есть гибель христианства… везде в угоду власти изуродовав все учение христианства, чтобы оно могло ужиться с государством, пытались объяснить святость, законность государства и возможность его быть христианским. В сущности, же слова “христианское государство” есть то же, что слова теплый, горячий лед. Или нет государства, или нет христианства» (2, с. 479).

Чтобы доказать это, Толстой последовательно рассматривает развитие христианства в Риме: от формальной замены внешних форм религии до затушевывания основ веры в Христа. Принятая государством церковь должна была давать свое благословение на все, что делалось этим государством, и она благословляла войны, грабежи, разбои, убийства, казни во имя Христа, который отрицал все эти войны, грабежи и казни. Все же Церковь пыталась сохранить учение, в союзе с государством она рассчитывала упрочить насилием свои позиции, распространить шире свою веру – веру «о смирении, самоотверженности и терпении обид… Учение говорит о смирении, самоотречении, любви, нищете. Но учение проповедуется насилием и злом» (2, с. 481). Такая двойственность создавала проблему, ибо если Церковь отходит от учения, она растеряет учеников, ей перестанут верить, но чтобы оправдать свою связь в властью, она должна всеми способами скрыть истинную сущность учения. «А для этого нужно перенести центр тяжести учения не на сущность учения, а на внешнюю сторону его. И это самое делает иерархия» (2, с. 481).

Отсюда стали возможны расколы, происходившие от несогласия во внешних проявлениях веры и игнорирования причин единения Церкви. Об этом Толстой писал еще в дневниках в 1878 году: «(…) единство это не может быть достигнуто тем, что я, А или Б обратит всех к своему взгляду на веру (…), но только тем, что каждый, встречаясь с несогласными, откидывая в себе причины несогласия, отыскивает в другом те основы, в которых они согласны. Осьмиконечный или четырехконечный крест, пресуществление вина или воспоминание, разве не то же ли самое» (3, с. 69).

Итак, по мнению Толстого, Церковь, соединенная с государством, хотела учить своей вере, потому что истинная вера разоблачала ее «жрецов». Следовательно, правителям необходимо было заменить ее другой верой – государственной. Таким образом, государственная вера становилась насилующей уже сама по себе, так как устраивала гонения на возникающие ереси, отклонения от государственной религии. Гонимые же приверженцы христианства были ближе к истинному учению уже тем, что не обольщались обманом, не поддавались ему со стороны официального духовенства. «Истинны только угнетенные павликиане, донаты, богомилы и т. п. И те не вполне, потому что насилованы», – писал Толстой в октябре 1879 года (3, с. 196). В статье эта же мысль раскрывается более осознано. «Истинная вера везде может быть, только не там, где она явно насилующая, не в государственной вере. Истинная вера может быть во всех так называемых расколах, ересях, но наверное не может быть только там, где она соединилась с государством» (2, с. 481).

«Если в первые века христиане ошибались только в одном: считали, что большое их собрание, экклезия, определяет и истинность их вероучения, то с появлением государственной веры понятие “церкви” стало уже не только плохим аргументом, а стало для некоторых властью. Оно соединилось с властью и стало действовать как власть. И все то, что соединилось с властью и подпало под нее, перестало быть верою, а стало обманом» (3, с. 189).

Подводя итоги своей статьи, Толстой приходит к выводу, что христианство на протяжении всей своей истории, во всех церквах подразделялось на два отдела: первый, «внешняя сторона, догматы, учения о формах верованиями; второй – внутренняя сущность учения о добре, благе и любви к ближнему. Первый всегда порождал насилие, расколы, злобу, второй – единение и самоусовершенствование, согласие и всепрощение». Исходя из этого, Толстой предлагает отбросить первую сторону, догматы, «откинуть причины несогласия», вызывающие разъединение единоверцев, и принять внутреннюю суть христианства, как религии добра и любви. Эта мысль пришла к Толстому гораздо раньше, в 1878 году, где-то между июнем и сентябрем в его записной книжке сохранилась следующая запись: «Я, христианин, откинул противоречия икон, мощей, чудес и удовлетворяюсь средствами спасения христианства, так как не знаю и не могу себе представить другого высшего начала началу отречения себя и любви» (3, с. 189).

Размышляя об иерархии, Толстой говорит, что она не могла отрицать внутреннюю сущность христианства, «но не смогла и выставлять, как учение, ибо это учение отрицало его самое» (2, с. 483).

Призывы к возращению единой истинной веры логически подвели Толстого к отрицанию существующей государственной Церкви, оттолкнули от нее, и чем больше он убеждался в несостоятельности и несовершенстве Православной Церкви, тем больше углублялся в непосредственный текст Евангелия. Будучи религиозным мыслителем, Толстой не мог отказаться от следования Христовым заветам, вместе с тем отклоняя все то, что касалось внешних проявлений религии. Такая позиция неизбежно должна была привести его к такому истолкованию евангельских текстов, которое в свою очередь приводило Толстого к идее непротивления злу насилием. Впоследствии, в 1882–1884 годах в статье «В чем моя вера?» он подробно описал, как пришел к мысли о непротивлении и как это не только не противоречило всей системе его религиозно-философских взглядов, но и было их логическим продолжением. Однако первый этап «великого кризиса» в его сознании – отказ от официальной Церкви и принятие «евангельского христианства» – завершился к концу 1879 года. Еще одним доказательством этого утверждения является то, что в период с 1878 по 1879 годы его статьи и критические очерки в основном остались неоконченными. Заглавия многих произведений указанного отрезка времени часто стоят в форме вопроса-размышления, например, «Что можно и что нельзя христианину?», «Чьи мы?». Причина в том, что сам Толстой колебался, задавался вопросами и искал на них ответы. После 1879 года, уяснив свою точку зрения, сделав свой выбор, Толстой приступает к объяснению своей позиции читателю. Именно тогда, в конце 1879 года, он начинает «Исповедь», «Исследование догматического богословия» уже не как искатель истины, но как человек, которому открылась одна из тайных завес жизни.

1В частности, цензуре были подвергнуты рассказ Толстого «Три старца» и статья «Христианство и патриотизм», написанная в 1893–1894 гг. В печати эта статья появилась только в 1906 г. в издании Н. Е. Фельтена, за что он был привлечен к судебной ответственности. Статьи «Исповедь» и «В чем моя вера?» также были запрещены до 1905 г.
2Цит. стихотворение Ф. Тютчева «Наш век» (Не плоть, а дух растлился в наши дни).
3Здесь Н. Н. Гусев цитирует один из первоначальных вариантов «Исповеди».
4Противоречия и разногласия, связанные с ролью правопреемников Христа и нормами церковной дисциплины, появившиеся еще в I в. в среде первохристиан, к III в. стали основанием для серьезных конфликтов внутри Церкви и в результате послужили поводом для первых расколов, что впоследствии привело к разделению Церкви на Восточную и Западную.

Издательство:
Эксмо
Книги этой серии:
  • (Не)запрещенное цензурой. О Боге, религии, церкви
Поделится: