![Георгиевские чтения. Сборник трудов по военной истории Отечества](https://aldebaran.ru/pub/c/cover_250/64874801.jpg)
000
ОтложитьЧитал
РОССИЙСКОЕ ВОЕННО-ИСТОРИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО
Фотография на обложке: © Владимир Гребнев / РИА Новости.
Рецензенты:
Вишняков Я. В.,
д-р ист. наук, профессор Московского государственного института международных отношений (университета) Министерства иностранных дел Российской Федерации
Постников Н. Д.,
канд. ист. наук, доцент Московского государственного областного университета
![](/pub/t/64874801.json/i_001.jpg)
© Российское военно-историческое общество, 2021
© ООО «Яуза-каталог», 2021
Каргопольские князья – участники Куликовской битвы[1]
![](/pub/t/64874801.json/i_002.jpg)
Константин Александрович Аверьянов
д-р ист. наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН
Аннотация. «Сказание о Мамаевом побоище» сообщает, что к Дмитрию Донскому на помощь пришли белозерские князья. Ни один из них не известен сохранившимся родословцам, что заставило историков усомниться в этом факте. Привлечение данных синодиков, сфрагистики, изобразительных материалов позволило выявить еще одну ветвь белозерских князей – князей Каргопольских, действительно принимавших участие в Куликовской битве.
Ключевые слова: «Сказание о Мамаевом побоище», Куликовская битва, Белозерские князья, Каргопольские князья, Андомские князья, Кемские князья, Каргополь.
Несмотря на то что со времени Куликовской битвы прошло 640 лет, многие аспекты ее истории остаются неясными. Связано это с тем, что наиболее полный рассказ о событиях 1380 г. содержится в «Сказании о Мамаевом побоище», созданном спустя полтора столетия. При этом оказалось, что целый ряд зафиксированных в нем фактов не находит подтверждения в других источниках и даже порой им противоречит. К тому же отмечается парадоксальная картина – чем дальше по времени от самой битвы создавался рассказ, тем больше в нем появлялось подробностей и уточнений. Так, в Киприановской редакции «Сказания», отразившейся в Никоновской летописи, рассказывается, что, узнав об угрозе нашествия Мамая, на помощь к Дмитрию Донскому пришли белозерские князья: «И приидоша князи белозерстии, крепцы суще и мужествени на брань, съ воинствы своими: князь Федоръ Семеновичь, князь Семенъ Михайловичь, князь Андрей Кемский, князь Глебъ Каргопольский и Цыдонский; приидоша же и Андомскиа князи…»[2]
В перечислении белозерских князей внимание привлекает упоминание князя Глеба «Каргопольского и Цыдонского». Но Цыдонских князей никогда не существовало. В. Н. Татищев, полагая, что в текст летописца могли вкрасться небольшие неточности и описки, исправил определение Глеба с князя «каргопольского и цыдонского» на «каргопольского и кубенского»[3]. Более критичным оказался Н. М. Карамзин, заметивший, что упомянутых выше «Сказанием» белозерских князей не встречается в опубликованном к тому времени их родословии, помещенном в «Бархатной книге»[4]. Все это привело историографа к оценке «Сказания» как источника в высшей степени недостоверного и во многом баснословного: «Не говоря о сказочном слоге, заметим явную ложь…» И далее, приводя пересказ Никоновской летописи, он сделал вывод, что эти белозерские уделы возникли только в XV в., а сами «князья <…> принадлежат к новейшим временам»[5].
Мнение Н. М. Карамзина, поддержанное С. М. Соловьевым[6], стало господствующим в отечественной историографии XIX – первой половины XX в. В частности, крупнейший историк княжеских родословий А. В. Экземплярский отметил, что рассказ Никоновской летописи о Куликовской битве «заключает в себе много нелепостей, как, например, участие в этом походе каких-то баснословных князей Цыдонских и Каргопольских»[7].
Только в середине 1950-х гг. Л. А. Дмитриевым был поднят вопрос о достоверности упомянутых в «Сказании» белозерских князей. Толчком для этого стало то, что имена белозерских князей встречаются не только в «Сказании о Мамаевом побоище», но и в более ранней и считающейся достоверной «Задонщине», где названы «князи белозерстии Федор Семеновичь, да Семен Михайловичь»[8]. По мнению исследователя, в «Сказании», составленном много позже описываемых в нем событий, вкралась ошибка: вместо «князь Каргаломский» переписчик написал «князь Каргопольский», поскольку в XV–XVI вв. Каргополь являлся одним из крупнейших городов Русского Севера, а Карголом (неподалеку от современного Белозерска) к этому времени запустел. Очевидно, все эти уделы образуются в составе Белозерского княжения в конце XIV в., а в следующем столетии уже прекращают существование. Это были настолько мелкие, незначительные и кратковременно существовавшие уделы, что упоминание их как самостоятельных единиц в «Сказании» говорит о том, что оно было написано в начале XV в., когда эти уделы еще имели какое-то значение[9].
Последующие историки согласились с тем, что в «Сказании» была допущена описка и вместо «Каргопольский» следует читать «Карголомский». Споры возникли лишь относительно времени образования этого удела. Если Ю. К. Бегунов утверждал, что о существовании Карголомского удела можно говорить лишь с первой четверти XV в., то В. А. Кучкин относил его возникновение уже к концу XIV в.[10]
Оригинальную версию выдвинул Л. А. Демин. По его мнению, белозерский полк, как и другие княжеские полки того времени, состоял из княжеской дружины, т. е. воинов-профессионалов, и ополчения, которое набиралось по волостям. Эти отдельные волостные отряды, например каргопольский, были подразделениями белозерского полка, возглавляемыми либо членами княжеского рода, либо другими близкими к князю лицами, например старшими дружинниками, волостными управляющими и т. п. Упоминание в летописном источнике какого-то неведомого нам князя каргопольского «отражает, по-видимому, деление белозерского войска на более мелкие волостные подразделения, возглавляемые своими военачальниками. Их летописец мог ошибочно называть “князьями”»[11].
Чтобы разобраться в вопросе, существовали ли князья каргопольские, обратимся к довольно любопытному источнику, остающемуся вне поля зрения историков, занимающихся XIV в. В московском Новоспасском монастыре на сводах паперти соборной церкви Преображения Господня сохранилось написанное в XVII в. масляными красками «Родословное древо российских государей». Оно начинается с первых русских князей, заканчивается сыновьями Ивана IV – Федором и царевичем Дмитрием и представлено в виде дерева (в средневековье именно так изображались генеалогические таблицы), которое ветвями покрывает свод. Среди ветвей находятся круги, в которых изображены великие и удельные князья и цари. Все портреты написаны одним стилем, и лица различаются более возрастом, чем индивидуальными чертами. Нарисованные персонажи были взяты, очевидно, из монастырского синодика. По склонам свода с правой стороны среди прочих изображены князья Иоанн Дмитровский, Феодор Каргопольский, Василий Михайлович, Петр Дмитриевич[12].
![](/pub/t/64874801.json/i_003.jpg)
Помещение этих лиц в «Родословном древе» московских князей объясняется просто – все они были связаны с ними тесными узами родства и свойства. Иоанн Дмитровский – это князь Иван Федорович Галичский, сидевший одно время в подмосковном Дмитрове и на дочери которого женился князь Андрей, младший сын Калиты. Василий Михайлович – кашинский князь, внук Семена Гордого от его дочери Василисы, вышедшей замуж за кашинского князя Михаила. Петр Дмитриевич – один из сыновей Дмитрия Донского, сидевший на уделе в Дмитрове. И хотя имя князя Феодора Каргопольского в других источниках более не встречается, судя по биографиям лиц, изображенных на соседних с ним портретах, можно полагать, что он жил приблизительно во второй половине XIV в. и был связан родственными узами с московским княжеским домом. Таким образом, имеется возможность достаточно уверенно говорить о Каргополе как центре особого удела в XIV в. и даже о ветви сидевших здесь каргопольских князей.
Именно благодаря бракам с этими княжескими домами Москва расширяла владения, в т. ч. и в Каргополе, за счет земель, полученных в счет приданого. Подтверждение этому находим в летописях. Под 1378 г. сообщается, что на озеро Лаче (к югу в непосредственной близости от Каргополя) был сослан некий поп, действовавший в интересах сына последнего московского тысяцкого Ивана Васильевича Вельяминова, пытавшийся отравить великого князя Дмитрия Донского и захваченный перед сражением с татарами на р. Воже[13]. Правда, о самом Каргополе в этом известии ничего не говорилось, и поэтому историки города прошли мимо данного свидетельства. Но позднее в научный оборот был введен Устюжский летописный свод, уточняющий, что местом заточения узника стал именно Каргополь[14].
Но принадлежал ли князь Глеб Каргопольский к Белозерскому княжескому дому? Для этого нужно обратиться к родословной белозерских князей, которую они вели от князя Глеба Васильковича Белозерского, брата Бориса Васильковича Ростовского. Родословцы сообщают, что сыновьями у Глеба были бездетный Демьян и Михаил. «В лето 6785 (1277) князь Михайло Глебович женился у князя Федора Ростиславича Ярославского». От этого брака произошли два сына: Федор Белозерский и Роман[15].
После смерти старшего брата Бориса в 1277 г. родоначальник белозерских князей Глеб Василькович стал ростовским князем[16]. Но, прокняжив чуть более года, он скончался 13 декабря 1278 г.[17] Сразу же после его кончины в Ростове начались раздоры. Дело дошло до того, что немногим более двух месяцев после смерти Глеба ростовский епископ Игнатий, очевидно, по наущению сына Бориса Ростовского князя Дмитрия Борисовича, осуществил неслыханное дотоле дело: «Неправо творяще, не по правиломъ осудилъ бо бе своего князя Глеба, уже по смерти за 9 недель, и изрину князя изъ соборныа церкве въ полунощи, и повеле его погрести у святого Спаса въ Княгинине манастыре». Этот первый, но, к сожалению, далеко не последний в отечественной истории пример мщения покойным политическим противникам был настолько вопиющим, что им пришлось специально заниматься митрополиту Кириллу сразу после его приезда в Северо-Восточную Русь из Киева. Результатом этой ссоры между внуками Василька Ростовского явилось то, что в 1279 г. старший сын Бориса Ростовского Дмитрий отнял у Михаила Глебовича Белоозеро: «князь Дмитреи Борисовичь отъимал волости у князя Михаила Глебовичя съ грехомъ и съ неправдою, абы ему Бог пробавилъ»[18].
Под 1286 г. Устюжская летопись сообщает о разделе Ростовского княжества между Дмитрием Борисовичем и его младшим братом Константином: «И паде жеребеи болшему князю Дмитрею Углеч Поле да Белоозеро, а меншему брату князю Констянътину Ростов да Устюг»[19]. В результате этих событий сыновья князя Глеба Васильковича лишились родовых владений и должны были искать мест приложения своей деятельности за пределами Белозерского княжества.
Источники позволяют выяснить, где они оказались. Под 1293 г. Никоновская летопись дает перечень русских князей, отправившихся в Орду с жалобой на великого князя Дмитрия Александровича. Приведем его полностью: «Въ лето 6801. Идоша во Орду ко царю князи русьстии жаловатися на великого князя Дмитрея Александровичя Владимерскаго, внука Ярославля, правнука Всеволожа: братъ его меншой князь Андрей Александровичь Городецкий, князь Дмитрей Борисовичь Ростовский, да братъ его князь Констянтинъ Борисовичь Углечский, да из двуродныхъ братъ ихъ князь Михайло Глебовичь Городецкий, да тесть князя Михаила Глебовичя Белозерскаго князь Феодоръ Ростиславичь Ярославский и Смоленский, да князь Иванъ Дмитреевичь Ростовскаго, да епископъ Тарасий Ростовский»[20].
В данном отрывке обращает на себя внимание определение «Городецкий» применительно к Михаилу Глебовичу. То, что речь идет именно о сыне Глеба Васильковича, подтверждается указанием летописца, что он приходился двоюродным братом ростовским князьям. Но, как известно, городецким князем именовался и Андрей Александрович, вскоре получивший великое княжение. Судя по летописям, он княжил в Городце вплоть до своей кончины в 1304 г.[21] То, что князю Михаилу Глебовичу дается определение «Городецкий», можно объяснить лишь тем, что к тому времени он служил великому князю Андрею Александровичу и был наместником в его стольном Городце.
В этой связи крайне любопытными представляются находки в 1980-х гг. двух идентичных печатей. На их лицевой стороне помещено изображение святого Андрея в полный рост, с крестом в правой руке, а на оборотной – изображение княжеской тамги. Одна из них была найдена на месте древнерусского Белоозера (в 15 км к востоку от современного Белозерска), а другая пятью годами позже в Городце на Волге[22]. Данный факт позволяет объяснить одно неясное место из Никоновской летописи. Сообщая о разделе Ростова и Углича между ростовскими князьями, она тут же добавляет: «А брат ихъ изъ двуродныхъ князь Михайло Глебовичь, внук Василковъ, сяде на Белеозере»[23]. Поскольку кроме этого указания Никоновской летописи у нас нет ни единого свидетельства о том, что Михаил Глебович княжил на Белоозере, А. В. Экземплярский, комментируя его, спрашивал: «Но и в этом случае является вопрос, где же до этого времени Михаил Глебович был?»[24] Зная о переходе Михаила Глебовича на службу к великому князю Андрею Александровичу, можно предположить, что Михаил воспользовался этим фактом и сумел возвратить свои белозерские владения.
Михаил скончался в 1293 г. в Орде и был похоронен в Ростове[25]. Поскольку в этот период служба была наследственной, его сын Федор Михайлович продолжал служить Андрею Александровичу. На рубеже XIII–XIV вв. видим его великокняжеским наместником во Пскове, посаженным «из руки» Андрея Александровича. Об этом говорит одна из грамот Великого Новгорода, датируемая 1305–1307 гг. и адресованная Михаилу Ярославичу Тверскому, ставшему великим князем после смерти Андрея. В ней новгородцы жаловались на недостойное поведение князей, служивших в Пскове и Кореле, и требовали их официального отзыва. Из этого документа выясняется, что «город стольный Пльсков» был дан еще предшественником Михаила на великом княжении великим князем Андреем и новгородцами некоему князю Федору Михайловичу[26]. Как выяснил В. Л. Янин, псковский кормленщик был белозерским князем Федором Михайловичем, упоминаемым в начале XIV в.[27]
Но кто же сменил Федора Михайловича на псковском столе? Для ответа на этот вопрос необходимо обратиться к известной записи писца об окончании работы над книгой в Псковском Апостоле. Судя по ней, переписка этой книги была закончена около 1310 г. «при архиепископе новгородьскомь Давыде, при великомь князи новгородьскомь Михаиле, а пльскомь Иване Федоровици, а посадниче Борисе <…>» Л. В. Столярова, проанализировавшая эту запись, предположила, что названный в ней псковский князь Иван Федорович, возможно, был сыном упоминаемого в этом городе в начале XIV в. князя Федора Михайловича[28]. Имя Ивана Федоровича и позднее связано со Псковом. Под 1343 г. псковские летописи сообщают, что «псковичи со изборяны подъемше всю свою область и поехаша воевати земли немецькия о князи Иване и о князи Остафии и о посаднице Володцы, и воеваша около Медвежии голове пять днеи и пять нощеи, не слазя с конь, где то не бывали ни отцы, ни деди»[29]. Очевидно, что упоминающимся здесь князем Иваном был все тот же Иван Федорович, сын Федора Михайловича[30].
Иван Федорович продолжал служить великим князьям и позже. Последний раз он упоминается под 1363 г., когда летописец сообщает о попытке князя Дмитрия Константиновича Суздальского вторично сесть на великокняжеский стол во Владимире. Суздальскому князю удалось просидеть на нем всего лишь несколько дней, пока он не был согнан с него московской ратью Дмитрия Донского. Вместе с князем Дмитрием Константиновичем был «князь Иван Белозерец, пришел бо бе из Муратовы Орды с тритьцатию татаринов»[31].
Имеющиеся в нашем распоряжении родословцы, как уже говорилось выше, дают Глебу Васильковичу только двоих сыновей: бездетного Демьяна и Михаила. Но насколько верны их показания? Данный вопрос задан не случайно: широко известно, что из-за обычая местничества составителями родословцев нередко выбрасывались целые ветви, «захудавшие» к моменту их составления. Кроме дошедших до нас родословцев существовали и другие, в частности те, что использовал известный генеалог XIX в. П. В. Долгоруков. Он утверждал, что у Глеба Васильковича кроме Демьяна и Михаила было еще двое сыновей: Василий и Роман Глебовичи. Но никаких известий о них не сохранилось, и поэтому видный исследователь русских княжеских родов А. В. Экземплярский говорил о сомнительности их существования[32].
Между тем у нас имеется прямое указание новгородского летописца, что Роман Глебович вместе с братом Михаилом перешел на службу к великому князю Андрею Александровичу. Под 1293 г. он сообщает: «Того же говенья посла великыи князь Андреи князя Романа Глебовича <…> в мале новгородцовъ к городу свейскому»[33]. Судя по отчеству, Роман Глебович был никем иным как сыном родоначальника белозерских князей Глеба Васильковича. За это говорит и хронологический расчет времени жизни этих лиц. Также по Новгороду служил и сын Романа – Дмитрий. Под 1311 г. новгородская летопись сообщает: «В лето 6819. Ходиша новгородци войною на Немецьскую землю за море на Емь съ княземь Дмитриемь Романовичемь»[34].
Что касается другого сына Глеба Васильковича, указанного П. В. Долгоруковым, то подтвердить реальность Василия Глебовича историки смогли только в последней четверти XX в., когда в Новгороде нашли печать, на одной стороне которой имеется конное изображение св. Георгия, а на другой – надпись о принадлежности: «Печать княжа Васильева». Точное место находки буллы, к сожалению, осталось неизвестным, но сам принцип оформления печати тождествен тому, который применен при оформлении булл великокняжеских наместников в Новгороде, что позволило В. Л. Янину отнести данную печать к периоду новгородского княжения великого князя Юрия Даниловича Московского (1318–1322). С находкой печати встал закономерный вопрос – кто был ее владельцем? Очевидно, один из служилых новгородских князей. Как выяснил В. Л. Янин, в Новгороде в XIV в. служили белозерские князья. Поэтому, обратившись к их родословию, он предположил, что печать могла принадлежать князю Василию Сугорскому (сыну Федора Белозерского), единственному из белозерских князей носившему это имя[35]. Однако он не учел того, что князь Василий Федорович Сугорский жил во второй половине XIV в., был убит в 1394 г. и тем самым не мог иметь ничего общего с владельцем печати, выпущенной в первой четверти XIV в. Поэтому ясно, что владельцем данной буллы мог быть только Василий Глебович, живший в конце XIII – первой четверти XIV в.
Находка печати Василия Глебовича в Новгороде дает основания полагать, что он, как и братья, связал жизнь со службой в Новгороде. За нее он, очевидно, должен был получить в кормление от новгородских властей определенные владения. Где они располагались?
Одним из таких городков являлась пограничная крепость Копорье. Впервые укрепление появилось здесь в 1240 г., когда рыцари Ливонского Ордена построили здесь крепость. Но уже в 1241 г. Александр Невский отбил ее у немецких рыцарей и разрушил. Вновь крепость появилась тут в 1280 г., когда великий князь Дмитрий Александрович поставил в Копорье каменный город. Но через два года его разрушили новгородцы в результате конфликта с князем. Вновь укрепления появились в 1297 г., когда, согласно новгородской летописи, «поставиша новгородци городъ Копорью»[36]. Именно в это время на службе в Новгороде появляются сыновья Глеба Васильковича, одному из которых – Василию Глебовичу – и достались владения в Копорье.
Новгородцы, наученные прежним опытом, старались не отдавать важные пограничные города целиком одному служилому князю. В этом плане весьма характерным представляется известие новгородской летописи под 1333 г. о том, что приехавшему служить в Новгород сыну великого литовского князя Гедимина Нариманту (в крещении Глебу) новгородцы дали несколько городов, включая и половину города Копорья[37]. При этом В. Л. Янин обратил внимание на то, что другая половина Копорья оставалась вне сферы власти Нариманта, а следовательно, она имела иной статус, и в ней, очевидно, должны были сидеть особые князья, находившиеся на новгородской службе.
Кто же владел второй половиной Копорья? Под 1338 г. новгородский летописец сообщает о набеге немцев на Копорье. Наримант, владевший первой половиной Копорья, не пожелал защищать новгородский пригород: «князь же Наримантъ бяше в Литве, и много посылаше по него, и не поеха, нь и сына своего выведе изъ Орехового, именемь Александра, токмо наместьникъ своих остави». В этих условиях сопротивление врагу организовали владельцы второй половины Копорья: «вышедши копорьяне с Федоромъ Васильевичемь, и биша я; и убиша ту Михея Копорьянена, мужа добра, а под Федоромъ конь раниша, нь самому не бысть пакости, выихале бо бяху в мале»[38].
Кем был Федор Васильевич, упоминаемый при описании событий 1338 г.? Зная его отчество, можно предположить, что он был сыном Василия Глебовича, который к тому времени уже умер. То, что он упоминается без княжеского титула, не должно смущать: вплоть до начала XV в. князья, переходя на службу, утрачивали свой титул.
Тем самым выстраивается следующая схема: возобновление копорских укреплений в 1297 г. было связано с тем, что часть города была дана в держание князю Василию Глебовичу, а затем перешла к его сыну Федору Васильевичу, продолжавшему служить с этого города и отразившему в 1338 г. набег немцев на Копорье. Разбирая это известие, обращаем внимание на факт участия в обороне города наряду с Федором Васильевичем некоего «Михея Копорьянина». Это дает основания полагать, что после отказа Нариманта его половина Копорья была отдана Михею, судя по всему, брату Федора Васильевича. Строго говоря, его звали Михаилом. Именно так он именуется в одном из списков. Но в других буквы «а» и «л» оказались стертыми, и он в итоге превратился в Михея[39].
Выяснив это обстоятельство, необходимо вновь вернуться к перечню белозерских князей, упоминаемых в «Сказании о Мамаевом побоище». Среди них видим следующих лиц: Федора Семеновича, Семена Михайловича, Андрея Кемского, Глеба Каргопольского и Цыдонского, не названных по именам андомских князей. Вопрос их «привязки» к основному родословию белозерских князей легче всего решается относительно последних.
Для этого следует привлечь опубликованный в 1995 г. С. В. Коневым т. н. Ростовский соборный синодик. В отличие от родословцев его следует признать более достоверным источником, поскольку при составлении списка имен умерших для поминовения в церкви перед его автором не стояло задачи «выгладить» кого-то из предков. К тому же он составлен по семейным записям более ранним, чем имеющиеся в нашем распоряжении родословцы, и указывает не только имена, но и отчества персонажей. Имена многих князей, названных в нем, известны только по этому тексту. При этом, как отметил С. В. Конев, происхождение Василия Сугорского, родоначальника всех последующих ответвлений белозерских князей, оказывается иным, чем полагали отечественные генеалоги. По версии синодика, он – сын Федора Михайловича, а не его младшего брата Романа, и, следовательно, продолжатель старшей ветви белозерских князей, а не младшей[40].
Ввиду важности Ростовского синодика для изучения родословия белозерских князей приведем посвященную им часть памятника полностью, обозначив для удобства цифрами упоминаемых в нем лиц: «Благоверным князем (1) Михаилу Глебовичю, (2) Феодору Михаиловичю, (3) Василию Феодоровичю, (4) Юрию Василиевичю, (5) Роману Михаиловичю, (6) Семену Василиевичю, (7) Юрию Ивановичю Белозерьскимъ вечная память. Князю (8) Андрею Юрьевичю Шелешпаньскому вечная память. Князю (9) Василию Ивановичю, князю (10) Андрею Юрьевичю Андожскому, князю (11) Василию Дмитреевичю, князю (12) Владимиру Андреевичю, князю (13) Юрию Васильевичю, князю (14) Ивану Белозерским вечная память». И далее среди поминания убитых в 1380 г. на Дону видим: «Князю (15) Феодору Романовичю Белозерьскому и сыну его князю (16) Ивану… (17) Семену Михаиловичю…»[41]
Известен и другой синодик белозерских князей, хранящийся в Череповецком музее, который в свое время использовал А. И. Копанев: «А се Белозерские князи: благоверного князя (1) Михаила, (2) Романа, (3) Федора (4) Василья, (5) Иоанна, (6) Феодора, (7) Георгия, (8) Андрея, (9) Георгия, (10) Афанасия, (11) Семена, (12) Андрея, княгини Анны, Феодосьи, Марии Голендуки, Варвары, Олены»[42].
На основе этих двух источников попытаемся реконструировать родословие белозерских князей. Для этого обозначим буквой Ч – Череповецкий синодик, а буквой Р – Ростовский синодик. Первым в обоих синодиках назван Михаил Глебович (Ч1, Р1). Затем в Ч упомянуты оба его сына – Роман Михайлович (Ч2, Р5) и Федор Михайлович (Ч3, Р2), за которыми следуют сыновья Федора Михайловича – Василий Федорович Сугорский (Ч4, Р3) и Иван Федорович (Ч5; в Р он в этом месте пропущен), а также сын Романа Михайловича – Федор Романович (Ч6, Р15: здесь он помещен в списке погибших на Куликовом поле вместе со своим сыном Иваном – Р16). Вслед за этим Ч помещает сына Василия Федоровича – Юрия Васильевича (Ч7, Р4) и сына последнего – Андрея Юрьевича Шелешпанского (Ч8, Р8). Затем следуют сын Ивана Федоровича – Юрий Иванович (Ч9, Р7) и братья Юрия Васильевича Сугорского – Афанасий Васильевич (Ч10; в Р он пропущен) и Семен Васильевич (Ч11, Р6). Завершает мужские имена Ч сын Юрия Ивановича – Андрей Юрьевич Андожский (Ч12, Р10). Далее в Р следует сын Ивана Федоровича – Василий Иванович (Р9). Относительно Василия Дмитриевича (Р11) затрудняемся сказать что-либо определенное, так как не встречаем в синодиках имя его отца Дмитрия. Что же касается Владимира Андреевича (Р12), он может являться как сыном Андрея Юрьевича Андожского, так и Андрея Юрьевича Шелешпанского (более склоняемся ко второму варианту). Юрий Васильевич (Р11) – это сын Василия Ивановича. И наконец, Р заканчивается именем Ивана Белозерского (Р14) – под ним следует разуметь пропущенного в своем месте Ивана Федоровича. Составитель Р, обнаружив этот пропуск, просто вписал его имя в конце поминания белозерских князей. Таким образом, генеалогия первых поколений потомков Михаила Глебовича, выстроенная на показаниях синодиков, представляется в виде табл. 1.
Анализируя составленное на основе синодиков родословное древо, видим, что в нем упоминается князь Андрей Андожский, живший приблизительно в первой четверти XV в.
Таблица 1
Белозерские князья по Ростовскому и Череповецкому синодикам
![](/pub/t/64874801.json/i_004.png)
Его отцом и дядей были соответственно Юрий и Василий Ивановичи, сыновья уже неоднократно упоминавшегося нами князя Ивана Федоровича Копорского. Поскольку внук последнего упоминается с определением «Андожский», с большой долей вероятности можно отнести это определение и к Юрию и Василию Ивановичам. По хронологическому расчету поколений они жили как раз в эпоху Куликовской битвы и, очевидно, именно они упоминаются «Сказанием» как не названные по именам князья Андомские. Тем самым возникновение Андомского удела Белозерского княжества необходимо датировать именно этим временем.
Но как быть с возражениями Ю. К. Бегунова и В. А. Кучкина, относивших образование этого белозерского удела к 20-м гг. XV в.?[43] Историками достаточно давно было подмечена разница в написании владельцев данного удела: сначала они писались андомскими, а затем стали именоваться андогскими. Но никто из специалистов так и не объяснил замену одной буквы другой. Между тем на территории Белозерья имеются две реки: Андома, впадающая в Онежское озеро, и Андога, приток Суды. Первая из них послужила основой названия удела XIV в., а вторая – для удела XV в. (судя по родословцам, родоначальником Андогских князей стал князь Михаил Андреевич, пять сыновей которого жили при Иване III).
«Сказание о Мамаевом побоище» дошло до нас во множестве списков. Все они могут быть сгруппированы в отдельные редакции. Текст памятника, наиболее близкий к первоначальному авторскому тексту произведения, читается в основной редакции, сохранившейся в нескольких десятках списков. Основная редакция, в свою очередь, разбивается на несколько вариантов. Один из таких вариантов, отличающихся тем, что в целом ряде случаев он сокращает текст «Сказания» за счет выпуска религиозно-риторических сравнений, отступлений автора, молитв великого князя, был в свое время опубликован Л. А. Дмитриевым. По одному (из трех привлеченных для публикации списков) он был условно назван вариантом Михайловского[44]. К сожалению, для позднейших исследований он не привлекался, хотя содержит любопытные уточнения и, в частности, дает отчество князя Андрея Кемского. Прибытие белозерских князей к Дмитрию Донскому он описывает следующим образом: «И приидоша к Москве белозерские князи: Феодор Семенович, да князь Семен, да князь Андрей Иванович Киевский, да князь Глеб Каргапольский с вой своими вельми учрежено – доспехи на них и шеломы, яко вода колышет морскими волнами. По числу же с ними приидоша белозерские и каргопольския силы 30 000»[45]. Комментируя этот отрывок, Л. А. Дмитриев полагал, что надо читать не «киевский», а «кемский», как это указано в других вариантах основной редакции «Сказания», а здесь перед нами явная описка[46]. Зная отчество Андрея Кемского и обратившись к составленному на основе Ростовского соборного синодика родословию белозерских князей, легко определить, что единственно возможным его отцом мог быть только князь Иван Федорович Копорский, а сам Андрей Иванович, по хронологическому расчету, жил в эпоху Куликовской битвы.
Возникновение Кемского удела родословцы обычно соотносят с Семеном Васильевичем Кемским, чье имя фигурирует в Ростовском синодике. Однако никакого противоречия здесь нет. Судя по «Сказанию», на Куликовом поле погиб целый ряд белозерских князей, среди которых, очевидно, был и Андрей Кемский. В этой ситуации его удел оказывался выморочным и чуть позже мог достаться его двоюродному брату Семену Васильевичу, который и стал родоначальником всех последующих князей Кемских.
Загадочным остается происхождение упомянутого «Сказанием» первого из белозерских князей – князя Федора Семеновича. В свое время Д. И. Иловайский обратил внимание на то, что следующим после Федора Семеновича «Сказание» называет Семена Михайловича. Это обстоятельство позволило ему предположить, что в данном случае мы имеем дело с родственниками – отцом и сыном. Правда, историку не был известен Ростовский синодик и, основываясь лишь на родословцах, он сделал неправильный вывод, что Федор Семенович мог быть племянником убитого в 1380 г. князя Федора Романовича Белозерского[47].
- Русское военное искусство Первой мировой
- Собибор. Взгляд по обе стороны колючей проволоки
- Зеленые погоны Афганистана
- Первый бронепоезд. От Двинска до Кушки
- Марш Смерти Русского охранного корпуса
- Георгиевские чтения. Сборник трудов по военной истории Отечества
- Трагедия войны. Гуманитарное измерение вооруженных конфликтов XX века
- Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы