bannerbannerbanner
Название книги:

Командир особого взвода

Автор:
Вадим Шарапов
Командир особого взвода

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Серия «Боевая фантастика»

Иллюстрация на обложке Ивана Хивренко

© Вадим Шарапов, 2020 © ООО «Издательство АСТ», 2020

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

* * *

Вадим Шарапов

Родился в Тюмени. Творческая каша в голове зародилась благодаря истфаку ТГУ, а еще – уральской и сибирской рок-тусовке середины 90-х. Перепробовал многое. Работал охранником, научным сотрудником музея, монтировщиком декораций в театре, ведущим на радио, корреспондентом теленовостей, пиарщиком и много кем еще. Мотался автостопом по Сибири и окрестностям. Болеет Севером и недолюбливает юг. Ценит грамотный русский язык, хороший сюжет в литературе и верных друзей в жизни.

Россия. Новосибирск. Наши дни

В университетской аудитории было тихо. Солнечный зайчик бегал по потолку, натыкался на лампы, дрожал, повторяя рябь воды в уличной луже. Потом успокоился и притих в углу.

– Так что вы мне скажете, уважаемый Александр? – профессор Ангела Румкорф откинулась на спинку стула и посмотрела на высокого светловолосого парня, который задумчиво глядел в учебник, машинально потирая ладонью висок. – Не надо смотреть в книгу, там этого нет. Смотрите лучше в конспекты… ах да, я и забыла, Александр, что у вас были дела поважнее, чем мои лекции.

Светловолосый вскинулся в праведном негодовании.

– Ангела Викторовна! Вот вы ко мне придираетесь, честное слово!

– Я? – непритворно изумилась женщина. Опираясь на трость, она тяжело поднялась со стула и подошла поближе к расстроенному студенту. Пригладила свои седые волосы, коротко стриженные без намека на модную прическу. Потом вынула из рук Александра учебник и небрежно провела пальцем по обрезу страниц, которые сухо затрещали.

– Что тут у нас? Ах, бессмертный труд академика Мартынова… Чушь какая. Это, господин Рассказов, давно пора переписать. Учебник устарел, но, к сожалению, кое-кто в Минобре этого просто не понимает. Уцепились за свои чины и теплые места, развели бюрократию…

В голосе профессора Румкорф, несмотря на почтенный возраст, проскальзывали звонкие, почти девичьи нотки. Небрежно брошенный учебник шлепнулся на парту.

– Что вы на меня так смотрите, Дарья? Я что-то не то сказала, или на мне что-то не то написано?

– Нет… Ангела Викторовна… – тихо отозвалась тоненькая сероглазая девушка в джинсовой куртке, украшенной несколькими яркими значками. – Просто… я подумала…

– Это у меня на семинарах всегда поощряется, госпожа Пономарева, – усмехнулась пожилая женщина. – Говорите, не мнитесь, не укушу.

– Вы рассказывали на прошлом семинаре про начало войны, – помолчав, сказала девушка. От волнения она, сама того не осознавая, наматывала прядь рыжих волос на палец, – все эти политические предпосылки, первые дни, соотношение сторон. И только вскользь, практически одним словом упомянули про… про так называемых Охотников. Про особые части. Я потом попробовала поискать в архиве, у нас же практика. Но почти ничего нет, одни обрывки… как будто такого и не было никогда.

– Так это же легенда, Даш, ты что! – рассмеялась соседка девушки, пышная брюнетка с яркой восточной внешностью и длиннющей черной косой. – Какие Охотники? Это прямо как городские страшилки про Черную руку, Зеленую простыню…

Аудитория зашумела.

– Тихо, уважаемые коллеги! – Ангела Румкорф подняла руку. – Тихо. Вы же не школьники, а вполне солидные третьекурсники истфака. Которые уже должны уметь анализировать и делать выводы.

Она снова тяжело оперлась на трость и прокашлялась.

– Прошу прощения… Так вот, Дарья. Вы совершенно правы. Охотники – не миф. Они были. Создание Особых частей – это тяжелая, крайняя и вынужденная мера, на которую государство было вынуждено пойти в те, самые первые дни, когда враг спустил с поводка не только армию, но и силы, которые оказались выше людского понимания. Мы привыкли, что живем в мире сугубо материальном, где все подчиняется законам природы. Оказалось, что это не так. Оказалось, что есть другие законы, которые вполне можно назвать «что-то иное», и они способны стереть нашу реальность в порошок.

– Но… – Александр Рассказов ошарашенно вскинул руку жестом школьника, просящегося к доске. – Как же так?! Почему об этом так мало пишут?

– Потому что многие архивы после войны были намеренно подвергнуты чистке, – спокойно ответила Румкорф. – Потому что армейские архивы и данные спецслужб до сих пор засекречены. А еще – потому что почти все подразделения Охотников полегли в полном составе, не оставив после себя даже списков контингента. Кстати, их и было-то немного, всего несколько взводов.

Студенты жадно слушали, тридцать пар глаз не отрываясь глядели на профессора. Потом соседка Дарьи все-таки осмелилась вставить слово.

– Ангела Викторовна, но ведь сейчас рассекречивают почти все. Каждый день появляются новые статьи, которые основаны на архивных документах. Вон, Прижинцев, доцент с вашей кафедры, рассказывал нам недавно, что сумел получить доступ к личным архивам высшего руководства…

– Ну, для начала я бы советовала вам, Зейнур, делить все, что говорит господин Прижинцев, как минимум на четыре, – коротко улыбнулась Румкорф. Переждала вспышку смеха и продолжила: – Поймите вот что. ВСЕ архивы никогда не будут открыты. Потому что вещи, которые там хранятся – рапорты, донесения, сводки об операциях Охотников – содержат такое, чего обычным людям знать не нужно. По одной банальной причине. Бессонница замучает, или кошмары. Это как раз тот случай, когда вроде бы трусливая поговорка «Меньше знаешь – крепче спишь» оправдана на все сто процентов.

– Тогда откуда вы знаете про Охотников? – требовательно спросила Дарья.

– Откуда… – Ангела Румкорф сняла очки с толстыми стеклами и провела по морщинистому лицу рукой, словно стирая какие-то старые воспоминания. Тяжело опустилась на стул и невидяще уставилась в окно. Потом глубоко вздохнула.

– Ладно. Годы мои уже не те, чтобы зря опасаться.

Она надела очки, внимательно посмотрела на Дарью, обвела взглядом серьезные лица студентов.

– Я знаю про Охотников потому, что мне самой довелось столкнуться с их работой. Не скажу, чтобы это было приятно, хотя и воспоминаний об этом у меня почти не осталось. Слишком мало лет мне тогда было, понимаете ли… Но кое-что в память мне врезалось намертво. И кое-кто. Поэтому потом, уже став взрослой, я начала искать. По крупицам, буквально по молекулам воссоздавать картину.

Молчание – напряженное, внимательное – разлилось по аудитории.

– Начнем с того, что первые отряды Охотников формировались в условиях, близких к хаосу. После первого магического удара страна балансировала на грани поражения. Так уж получилось, что командиром самого успешного Особого взвода стал человек, хлебнувший горя – и штрафбата.

Штрафники

Грязной рукой с обломанным ногтем он выковырял из смятой пачки сырую трофейную сигарету. Пару раз щелкнув колесиком самодельной зажигалки, глубоко затянулся. И тут же закашлялся – надсадным глухим кашлем, выворачивающим наружу легкие. Дерьмо, не табак. Бросил окурок под ноги, где на дне окопа под гнилым деревянным настилом чавкала грязь и стылая вода, валялись ржавые консервные банки и размокшие бинты, оставшиеся от старых боев.

Лес молчал.

Степан пристроил локти за осыпавшимся бруствером, внимательно оглядел опушку через штатный прицел карабина. Кусты стояли непроглядной стеной – черт его знает, что там сейчас творится. Разведгруппа, посланная командованием, еще прошлой ночью уползла через проволочные заграждения – Степан сам помогал им подгонять снаряжение, раскуривал самокрутку на дорожку. И ни слуху ни духу.

– Рядовой Нефедов! – сзади негромко окликнул его капитан Рыбаков, сидевший на чурбаке и что-то быстро писавший, подложив планшетку на колено. – Иди сюда. Что там от разведки слышно?

– Ничего, товарищ капитан, – крутнул головой Степан, – ушли – и точка. Словно сгинули.

– Н-да… – пробормотал капитан, сдвинув на затылок фуражку и открывая незагорелый лоб, пересеченный полоской бинта. Он еще раз посмотрел на листок, дописал пару строк. Потом сложил и протянул рядовому.

– Вот что, Степан. Передай это донесение майору. Ждать мы больше не можем, завтра полнолуние. Так ему на словах скажи. Да не робей перед погонами, Иванцов поймет, мужик свой. Он уже с утра ждет, три раза вестового присылал.

– Знаю, – буркнул Нефедов, засовывая листок глубоко в нагрудный карман. – Я с ним с сорок первого воюю, он тогда еще майором был, в разведбате вместе…

– Тем более, – капитан уже думал о другом. – Давай, Степан, отправляйся.

Назад Степан Нефедов вернулся уже к закату. Дружок, Сашка Беляев, молча пододвинул ему котелок холодной «шрапнели» и вернулся на свое место – к брустверу, следить за не по-доброму притихшим лесом. Но Степану было не до еды. Он разыскал капитана и передал ему короткий приказ Иванцова.

…– Значит так, бойцы. Слушать меня внимательно, – Рыбаков устал, поэтому говорил еле шевеля губами. Которую уже ночь он совсем не спал и черные круги под глазами становились у капитана все шире.

– Начинаем операцию по зачистке этого района леса приданными нам силами. Хреновыми, скажем прямо, силами. Времени нет, до утра ждать нельзя. Карты местности будут у каждого закреплены в памяти. Внимание! По данным одной из разведгрупп, в лесу находятся развалины старого погорелого монастыря. Что это значит – объяснять никому не надо. Операция начинается ровно в двадцать ноль-ноль. Приступить к подготовке!

Степан помрачнел. Он без всякого аппетита жевал холодную кашу, думая о том, что единственная вернувшаяся разведгруппа на самом деле не сумела доставить ни одного пленного, вдобавок потеряв при этом двоих своих, сгоревших в пыль вместе с освященными оберегами. Еще одного пришлось выносить на себе – обезумевший, он непрерывно кричал: «Тень в подвале! Тень в подвале!», – пока ему не заткнули рот тряпкой и не связали. Сейчас он мычал и извивался в блиндаже.

 

Отец Петр, настоятель Свято-Апостольского монастыря, спокойно раскрыл Евангелие и стал вслух читать из Деяний Апостолов, обходя мрачно замерший строй. Вслед за ним шел молодой служка, окропляя бойцов святой водой. Священник рисовал солдату на лбу углем восьмиконечный крест и вкладывал в руку пистолетную обойму с черными патронами, где на каждой гильзе было фабрично оттиснуто «Да воскреснет Бог и расточатся врази его». Потом, после напутственной молитвы, все как-то враз кончилось. Капитан Рыбаков еще раз коротко оглядел бойцов и отдал тихую короткую команду. Нефедов, как и все остальные, молча вышагнул из окопа и пошел вперед, шурша долгополой зеленой курткой. В бога он не верил, но понимал, что в такой ситуации, как сейчас, хороши все средства. Тем более что никто толком и не понимал, как надо действовать. «Еще бы муллу позвали, – подумал Нефедов отстраненно, – или шамана какого-нибудь. Хрен редьки не слаще».

И на самой опушке их взяли в тяжелый оборот.

Сначала из лесного сумрака возникли юркие черные твари, которые молча бросались на солдат, но тут же рассыпались яркими искрами, едва касаясь формы. Сжав зубы, Степан пару раз отмахнулся стволом карабина, не замедляя хода. Двоих полусформировавшихся оборотней, найденных по острому запаху логовища, прикололи серебряными кинжалами чернецы.

На этом удача кончилась. На левом крыле вдруг заорали истошно, заматерились, лесную тишину разорвали гулкие беспорядочные очереди – стреляли куда попало, без перерыва, пока вместо выстрелов не послышались щелчки бойков. И крики – тягучие, уже нечеловеческие. Так кричат от страшной боли, когда разум уже отказал, остались только нервы и агонизирующая плоть. Степан рывком отбросил карабин за спину и выдернул из-за голенища длинный кинжал, блеснувший черненым серебром.

– Не рассыпаться! – надсаживаясь, заорал капитан Рыбаков. – Отходить с флангов!

Из-за деревьев уже виднелись заросшие развалины. И оттуда, из подземных щелей, из обрушенных проемов окон молча лезли ссутулившиеся фигуры в обрывках истлевших одежд. Самым страшным было то, что некоторые из них сжимали в иссохших руках новенькие немецкие автоматы. И стреляли. Пули цвиркали над головой, по кустам, отбивали кору с деревьев. Рядом всхрипнул и умолк, заваливаясь в мох, Сашка. А мертвые монахи, неизвестно чьей волей поднятые из пепла столетнего пожарища, двигались, дергаясь, как марионетки. Нефедов выматерился, заметив, как сбились в кучу и побледнели необстрелянные солдаты из последнего пополнения.

– Стоять! Ты куда, сволочь?! – схватил он за воротник тощего паренька с круглыми от ужаса глазами. Карабин тот волочил за ремень, как палку – дулом по земле. Нефедов ударил его кулаком по зубам, паренек всхлипнул, но продолжал вырываться из рук.

– Ботва деревенская! Стреляй, в господа душу мать, если штыка нет! – Следующая зуботычина привела солдата в чувство. Он вскинул карабин. И тут Степан упал, сбитый с ног тяжелым мохнатым телом, прямо над ухом скрежетнули по металлу каски длинные клыки. Дико заорал рядом молодой, снова бросивший карабин и закрывший голову руками.

– Х-ха… – хрипел Степан, ворочаясь под смрадной тушей. – Вре-ешь, сука… Вре-ешь…

Чувствуя, как рвется и трещит несокрушимая ткань куртки, он по рукоять всадил заговоренный дедовский кинжал в горячее брюхо и провел булатом долгую смертельную черту. Хрустнуло чужое мясо, расступаясь под ножом, и зашипела на серебре нечистая кровь. Рык умирающего оборотня почти оглушил Нефедова – он рванулся и вытянул свое жилистое тело из-под твари. Оглянулся по сторонам. Рядом дергал ногами в грязных сапогах давешний паренек, у которого на разорванной шее уже не было головы.

– Бляя-а! – прошипел рядовой, сам щерясь не хуже волка. Но про смерть трусоватой деревенщины он тут же забыл. Хуже было то, что шагах в пяти, прислонившись к сосне и стреляя из «Токарева», стоял капитан, зажимая другой рукой грудь. Из-под пальцев по куртке расползалось алое пятно. Прострелив голову обгорелому трупу, Рыбаков сполз вниз. Увидев метнувшегося к нему Степана, он разлепил губы и выдохнул:

– Степан. Где отец Петр. Найди. Его. Нельзя. Чтобы побежали. А то всем конец… – и уронил голову в мох.

Священник обнаружился впереди, почти у самых развалин. Он спокойно стрелял, окруженный четырьмя оставшимися иноками. Черные фигуры, покрытые коркой обгорелой кожи, падали, но на их место вставали другие. Отец Петр неразборчиво крикнул что-то, сверкнув белыми зубами на запорошенном сажей лице.

И тут Степан Нефедов, бывший командир разведвзвода, а ныне – обиженный начальством штрафник, рванул на груди ворот рубахи. Страшный матерный рык из его груди, на которой мотался старинный, дедов еще амулет, перекрыл автоматные очереди.

– Слушать мою команду, так вашу перетак, трусы, сволочи! За мной, кому жить охота! Режь бл**ским тварям поджилки, мать их… – и рванулся вперед, не пригибаясь и отведя в сторону руку с потускневшим кинжалом. За ним из-за деревьев, медленно, а потом все быстрее, бросились бойцы, побросав карабины и выдирая из чехлов штыки и саперные лопатки.

И началась резня. Твари умирали молча, молодые волколаки визжали под ножами, а люди коверкали рты матюгами и богохульствами – человек не архангел, а в бою все дозволено. Степан, глаза которого заливала кровь с распоротого лба, резал и колол, не чувствуя даже, как на плечах повисло сразу несколько мертвецов. Он таскал их по поляне, обрубая обгорелые пальцы и прикрываясь чьим-то торсом от выстрелов.

И вдруг тяжесть со спины упала. Кто-то толкнул Степана живым, упругим плечом, коротким хватом, словно кузнечными клещами, остановил его руку в замахе и пробежал вперед. Рядовой крутнул головой туда-сюда, смахивая с ресниц капли крови. Из леса молча появлялись здоровенные мужики в пятнистой форме, со странными короткими ружьями. Один из них на глазах Нефедова встретил кинувшегося наперехват волколака выстрелом, который разметал клочья паленой шерсти и дымящего мяса в разные стороны.

Спецкоманда Иванцова подоспела вовремя.

Степан, чувствуя, как ноги подкашиваются, опустил клинок и сел прямо на мохнатый труп, трясущейся рукой шаря по карманам кисет с табаком. Он уже не оборачивался на редкий стук выстрелов и равнодушно глянул, когда мимо него протащили, заломив локти вверх, схваченного в подвале немецкого эсэсмана-инвольтатора. Волоча ноги, по поляне бродили уцелевшие солдаты, собирая карабины, и кто-то вполголоса, но от души читал благодарственную молитву, прерываясь и шипя от боли через каждое слово.

На плечо штрафника опустилась тяжелая ладонь. Он обернулся и поднялся, морщась от внезапной боли в прокушенной насквозь щеке. Перед ним стоял майор Иванцов.

– Товарищ майор… – начал было Степан, но Иванцов отмахнулся широкой, как лопата, ладонью. Глядя в лицо Нефедову светлыми, почти прозрачными глазами, он помолчал. Потом тяжело усмехнулся.

– Вольно. Благодарю за проявленный героизм… снова старшина Нефедов. И пойдем со мной, Степа. Выпьем за победу и за помин души твоего капитана. А потом поможешь мне наградные листы писать.

Степан кивнул и пожал протянутую руку.

– Я сейчас, товарищ майор. Только карабин подберу.

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Давайте так, – Ангела Румкорф облокотилась на учительский стол и достала из своего портфеля толстую кожаную папку. – Вместо того, чтобы, как говорится, растекаться мысью по древу…

– Мыслью? – переспросил Александр.

– Нет, Саша, именно мысью. Посмотрите в интернете на досуге, что это… так вот, вместо этого я буду иногда просто зачитывать вам цитаты из различных книг, военных документов или научных работ. Некоторые из этих работ еще не опубликованы. Некоторые – не будут опубликованы никогда, или находятся в закрытом доступе. Признаюсь, чтобы добраться до них, мне пришлось воспользоваться своими связями. Благо, они у меня есть, – Румкорф усмехнулась и открыла папку. – Итак, начнем.

«После того, как были сформированы первые отряды Охотников – их можно назвать „прототипами“, – обкатывать их работу пришлось сразу же в боевых условиях. Времени на тренировки попросту не было. Действия нацистского руководства, игнорировавшего все ранее подписанные конвенции, едва не привели к магическому коллапсу, когда прорыв реальности, организованный Аненербе, вызвал мощный выброс энергии, породившей тварей, способных изменить ход войны.

В свою очередь, советское командование приняло беспрецедентное решение. Вновь созданные Особые взводы не подчинялись никому, кроме короткой цепочки непосредственного командования, не превышающей двоих-троих человек, находящихся в непосредственном контакте с оперативниками. Эти люди напрямую отчитывались перед Ставкой Верховного Главнокомандующего. При этом войсковая иерархия практически утратила смысл. Так, известно, что одним из Особых взводов командовал оперативник в звании старшины – при этом любые сторонние попытки подчинить это подразделение пресекались быстро и жестко. На карту было поставлено будущее».

(Матвей Первый. «Первые месяцы Великой Отечественной. Закрытые страницы». Ограниченный доступ)

Принеси меду

– Тхоржевский! Казимир! Рядовой Тхоржевский!

Казимир встрепенулся и открыл глаза. Сверху сыпалась земля. Откуда? Но тут же он взглянул наверх и все понял. На краю ямы, из которой местные хуторяне брали песок для всяческого строительства, высилась угловатая, точно вырезанная из твердого картона, фигура лейтенанта Васильева.

– Тхоржевский!

– Я, товарищ лейтенант! – Казимир вскочил, подхватывая винтовку, ремнем обвившуюся вокруг левой руки. Лейтенант несколько секунд разглядывал его – сверху вниз, точно раздумывая, стоит ли вообще говорить с обычным солдатом в грязной шинели, только что поднявшимся от неуставного сна. Потом махнул рукой.

– Слушай, Казимир, – лейтенант протянул откуда-то из-за спины большую жестяную банку из-под растительного масла, которое в войну присылали по ленд-лизу. – Ты вроде говорил, что дед у тебя когда-то в этих краях пасечником был?

– Да, товарищ лейтенант, – Тхоржевский грязным кулаком потер лицо, и лейтенант снова про себя отметил, какой же все-таки этот солдат худой и нескладный, – точно, был дед пасечником. Мать рассказывала, что вроде как и сейчас даже есть. Только не видел я его давно, деда-то. Знаю, что живет здесь, даже пройти смогу, а вот есть там сейчас пасека или нет – наверняка не скажу. Извините.

– Ничего. Раз сможешь пройти, то и хорошо. Все же родная кровь, верно? Дед тебе не откажет.

– Вы о чем, товарищ лейтенант?

– Слушай, Тхоржевский… Я ж тебя не в службу, а в дружбу прошу – хотя сам понимаешь, мог бы и приказать как офицер солдату и подчиненному. Но я тебя прошу… Казимир, принеси меду, а? Без сладкого уже и жизнь не в радость. Больше здесь нигде не достать, а спросишь кого-нибудь – молчат как мертвые, только головами мотают, как будто не меда прошу, а чего-то непонятного. Достань меду, рядовой, а?

– Давайте банку, товарищ лейтенант, – Тхоржевский протянул руку, и Васильев со смешанным чувством облегчения и легкого стыда сунул ему в пальцы жестянку. Казимир зачем-то осмотрел ее со всех сторон. Блестящий ребристый корпус банки показался ему чем-то вроде немецкой мины: такая же, с виду тихая, но изнутри – смертельно опасная. Бодрясь, он подкинул банку в руке и улыбнулся.

– Все в порядке, товарищ лейтенант. Будет мед! Так я пойду?

– Иди, – махнул рукой Васильев, уже глядя куда-то в сторону. Но, видимо, он увидел что-то такое, от чего его лицо мгновенно изменилось, и он торопливо пробормотал: – Стой! Погоди!

Казимир, уже двинувшийся было в сторону леса, замер. Сзади по траве зашуршали чьи-то тяжелые шаги. Пыхнуло дымом, едкая вонь крепкого самосада обожгла Казимиру ноздри. Не оборачиваясь, он судорожно подтянул ближе свою потрепанную «трехлинейку». Шаги приблизились и замерли.

– Товарищ лейтенант, вы далеко отправляете бойца? – спросил старшина особого взвода Степан Нефедов. – Извините, что интересуюсь, сами понимаете – бдительность нам велели проявлять, да и леса тут неспокойные.

Васильев досадливо поморщился, но возражать не стал. Нефедов был хоть и младше по званию, но связываться с ним не хотелось. Особый взвод, под личным контролем полковника Иванцова, выполнял такие задания – даже думать не хотелось, с чем сталкиваются в глухих лесах эти битые жизнью мужики, собранные со всех фронтов. К тому же старшина был у Иванцова на особом счету, старый знакомый. Поэтому сейчас Васильев медленно повернулся и сказал, не глядя в глаза Степану:

 

– Я попросил рядового Тхоржевского сходить к родственникам, они тут на хуторе живут. Ничего срочного, старшина.

– На хуторе? – старшина глянул в лицо Казимиру – словно бритвой полоснул. – Интересно как… Слушай, Тхоржевский, что ж ты мне не говорил-то об этом? Мы тут землю роем, информаторов ищем, местных долдонов деревенских расспрашиваем, которые двух слов связать не могут. А у тебя родственники, значит?

Лейтенант, видя, как парень испуганно мнется с ноги на ногу, вдруг почувствовал глухое раздражение, сменившееся злостью на чересчур дотошного старшину и на себя, который не может осадить его и поставить на место. Он решительно шагнул вперед и встал между старшиной и Казимиром.

– В чем дело, Нефедов? Я, конечно, понимаю, что вы из особого взвода, но кто вам полномочия дал допросы устраивать? Пусть этим смершевцы занимаются, а ваше дело – ловить всякую нечисть, так?

Секунду Степан Нефедов с непонятным выражением на лице глядел на Васильева. Потом чуть усмехнулся и опустил голову.

– Верно говорите, товарищ лейтенант. Наше дело такое. Стреляй да лови, больше ничего. Разрешите идти?

– Идите, старшина, – внутренне Васильев понимал, что старшина уступил ему только по своей прихоти, но чувство облегчения пересилило, и он повернулся на каблуках, – и вы, рядовой Тхоржевский, идите. Все ясно?

– Так точно! – козырнул Казимир и вскинул ремень винтовки на плечо.

В лесу было прохладно и необычно тихо. Солнце здесь кое-как пробивалось сквозь лапы старых елей, до земли обросшие длинными бородами черного мха. Тхоржевский вспомнил, что в этих местах всегда было мало птиц, непонятно почему. Ни щебета не слышно было, ни гнезд, которые так любят зорить деревенские мальчишки, по пути не попадалось.

Пробираясь по заросшей лесной дороге, по которой еще до войны хуторяне возили товары на ярмарку, он постепенно пришел в хорошее настроение, хотя и мрачнел каждый раз, как вспоминал колючий взгляд старшины. Умный мужик этот Нефедов, ничего не скажешь, лейтенант против него кажется просто пацаном. Казимир невесело улыбнулся, вспомнив, как однажды старшина на спор в одиночку вышел против пятерых своих же, из особого взвода, и как здоровенные мужики мячиками разлетались по траве, когда Нефедов вытворял над ними свои почти неуловимые взглядом приемы. Против такого не попрешь – будешь потом, дурак дураком, лежать вот так же, носом в пыли.

Думая о том, о сем, Казимир и не заметил, как оказался на развилке. Заросшая широкая дорога по-прежнему уходила вперед, зато в сторону от нее тянулась еле видимая тропочка. Не знай он этих лесов сызмальства, так, пожалуй, и не заметил бы. Раздвигая кусты банкой, парень свернул на тропинку и уверенно пошел вперед, одними губами проговаривая про себя странные слова чужого языка, непонятные, но накрепко затверженные с детства. Перед ним заклубился синеватый туман. Хищный, словно бы живой, он тянул свои языки к лицу и холодом пропитывал гимнастерку – но, повинуясь неслышимым словам, расступался, подталкивал в спину, словно бы даже говоря: «Иди! Не бойся!»

Казимир не боялся. Шаг за шагом он пробирался сквозь туман – и вдруг все разом закончилось. Он стоял на залитом солнцем лугу, за спиной высился строй елей, а тропа – чистая, не заросшая – вела к большому, просторно рубленному из толстых бревен дому, огороженному высоким забором. Рядом с домом были понатыканы желтые коробочки ульев. Дедовская пасека. А вот и он сам, разогнул спину от пчельника и смотрит из-под ладони, приставленной козырьком. Как всегда, без накомарника и дымника. «Пчела, она не пуля. Укусит, бывает, да не со зла. А если к ним подход знаешь, так и не укусит никогда», – еще маленькому Казику повторял дед, когда брал на руки и подносил к улью.

– Дедушка! – крикнул Казимир и бегом побежал к высокому человеку в черной рубахе.

…– Ну надо же, и впрямь Казик, – приговаривал дед уже в доме, в который уж раз ероша Казимиру волосы на голове своей мозолистой ладонью с длинными и не по-крестьянски тонкими пальцами. Он сидел напротив, за широким столом, по-хозяйски откинувшись на резную спинку старого дубового кресла. Зато бабушка, радостно-смущенная и совсем потерявшаяся от неожиданного появления внука, все ахала и суетилась, не зная, как лучше принять дорогого гостя, пока дед не прикрикнул на нее как бы в шутку:

– А ну-ка, пани Анна, сядьте уже и не мельтешите вокруг!

Казимир оглядывался вокруг, вспоминая, как давно не был здесь. Но ничего не изменилось. Изнутри дом выглядел все так же – совсем не деревенским хутором. Потемневшие портреты предков, шляхтичей Речи Посполитой; сабля-карабела в простых черных ножнах, цепью прикованная к стене. Бабушка Анна поставила перед внуком большой железный кубок, полный до краев.

– Выпей с дороги, внучек, – улыбнулась она, и Тхоржевский тут же подхватил холодный кубок со стола и не колеблясь, выпил до дна. В голове приятно зашумело, старый вкус домашней наливки сладко прошел по горлу.

– Отчего так долго не появлялся, Казик? – спросила бабушка, но дед тут же прицыкнул на нее:

– Ишь, какая! Не видишь разве – солдат он, человек на службе государственной. Да и война была большая. Куда ему появляться-то? Это мы с тобой здесь сидим в глуши, ни о чем не тревожимся, а Казимир – дело молодое у него. Нынче здесь, завтра там!

– Да я что ж… я же понимаю, – чуть всхлипнула бабушка, но тут же отерла глаза кружевным платком и улыбнулась. А дед уже вставал из-за стола, чуть сутулясь и застегивая у горла янтарную пуговицу рубахи.

– Пойдем-ка, внук, во двор. Ты ж вроде за медом пришел? Вот пчел и навестим…

Во дворе дед остановился, да так резко, что Тхоржевский от неожиданности налетел на его широкую и твердую как камень спину. Потом он обернулся, и Казимир глянул в его по-молодому холодные и веселые, со странной красноватой искоркой, глаза.

– Вот что, Казик. Ты никому про дорогу до нас не говорил?

– Да что ты, дедушка, – не отвел твердого взгляда солдат, – ни одной душе, ни живой, ни мертвой не говорил ни слова. Ни к чему им знать.

– Это и верно, – Болеслав Тхоржевский качнул головой и одобряюще сжал плечо внука холодными пальцами, – ни к чему. Слышал я, по окрестным лесам бродят ваши, все доискиваются, что да как.

– Это, дедушка, люди из особого взвода. Они на зло чуткие, оборотней вырубают под корень и прочую нечисть, которая от немцев осталась и людям покою не дает. Тяжелая работа у них. А до хуторян им дела нет. Да и туман не пустит…

– Как знать, – задумчиво протянул дед, заложив ладони под кожаный пояс с подвешенным к нему широким ножом. – Как знать…

Потом он махнул рукой и рассмеялся.

– Ну, что-то я разворчался, старый черт. Co zanadto, to nie zdrowo[1], как у нас говорят. Пойдем, Казик, за медком.

На пасеке дед ловко управлялся с ульями, не обращая внимания на гудевших вокруг пчел. Да и Казимиру не было до них дела – с детства привык, что гудят, да не кусают. Тягучий мед стекал в корчагу (банку дед Болеслав пренебрежительно повертел в руках и кинул в сторону: железяка только вкус меда испортит) и сладкий аромат плыл над пасекой, смешиваясь с запахами нагретого солнцем травостоя. Казимир тоже умело вынимал рамки с сотами, только отмахиваясь, когда какая-нибудь особенно беспокойная пчела вилась совсем близко от лица. Дед протянул ему полную корчагу, оказавшуюся неожиданно тяжелой.

– Подержи-ка, – и быстро замотал горлышко тряпицей.

Отойдя от ульев, Болеслав Тхоржевский долго молчал. Потом вздохнул и сказал:

– Ну что ж, Казик. Хорошо, что зашел к нам. Только помнишь ведь – нельзя тебе слишком часто здесь бывать, рано пока что. Принесешь своим меду – и бардзо добже. За нас не беспокойся, мы подождем, ничего не случится. А теперь иди, тебя уже, поди, заждались. Солнце на закат клонится.

– Что? – рядовой глянул на небо. И впрямь, уже вечерние тени ложились на траву. А показалось, будто провел на хуторе всего полчаса. – Да, пойду я, дедушка.

На прощание они обнялись – крепко, по-мужски.

– С бабушкой не прощайся, – махнул рукой дед, – не любит она этого. Ну, будь здоров, внук.

Привычно миновав туман, по лесной дороге Казимир летел как на крыльях. Радостно было, что своих не затронула война, а еще боялся опоздать на вечернюю поверку. Только на опушке остановился ненадолго перевести дух, да поправить ремень. Корчага оттягивала руки, гимнастерка на спине пропиталась потом. Вдалеке уже виднелись палатки части. Приметив лейтенанта Васильева, Казимир спешно бросился к нему.

1Co zanadto, to nie zdrowo – примерно «Много думать вредно» (польск.).

Издательство:
Издательство АСТ
Книги этой серии: