Название книги:

Убийца Войн

Автор:
Брендон Сандерсон
Убийца Войн

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Эмили, сказавшей «да»



Brandon Sanderson

WARBREAKER

Copyright © Dragonsteel Entertainment, LLC 2009


© А. Смирнов, перевод, 2017

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

У Сандерсона выдающиеся героини и герои, особенно Вашер, чьи особые отношения с разумным мечом полны зловещего сарказма. Эти трехмерные персонажи раскрывают для нас секреты жизни после смерти, самопознания и предназначения, политики и магии. Сандерсон предлагает нам не только яркий мир и оригинальное общество, но и сюжет, изобилующий неожиданными поворотами… Все, кому хочется свежей и необычной фэнтези, будут в восторге.

Майкл Муркок

Снова Сандерсон демонстрирует свое умение разворачивать большие и сложные темы и одновременно создавать достоверных героев. А еще он искусно строит красочный, дышащий магией мир… Любителям фэнтези здесь есть что почитать.

Library Journal

Безусловно, Сандерсон – мастер создавать эпические сюжеты, великолепные миры и сильных героинь.

Booklist

В высшей степени увлекательный роман от автора знаменитой трилогии «Рожденный туманом». Как и ожидалось, миропостроение выше всяческих похвал. А еще очень продуманная система магии и религии. Настоятельно рекомендуем любителям эпической фэнтези.

RT Book Reviews
* * *


Пролог



«Умора, как часто все у меня начинается с каталажки», – подумал Вашер.

Пересмеиваясь между собой, стражники с лязгом захлопнули дверь камеры. Вашер встал, отряхнулся и, морщась, повращал плечами. Нижняя половина двери была из толстого дерева, а верхняя – зарешечена, и он увидел, как трое тюремщиков открыли его вместительную котомку и принялись рыться в пожитках.

Один перехватил его взгляд. Здоровенный кабан с бритой наголо головой и в грязном мундире, на котором едва проступали некогда яркие – желтые и синие – цвета городской стражи Т’Телира.

«Яркие краски, – подумал Вашер. – Придется к ним снова привыкнуть».

В любой другой стране веселенькая желто-синяя расцветка солдатской формы показалась бы дикой. Однако он находился в Халландрене – в краю возвращенных богов, безжизненных слуг, биохроматических изысканий и, разумеется, красок.

Тюремщик-амбал лениво приблизился к двери камеры, предоставив друзьям развлекаться имуществом Вашера. Смерил его взглядом.

– Говорят, ты крутой, – сказал он.

Вашер не ответил.

– Трактирщик гонит, что при разборке ты уложил человек двадцать. – Стражник поскреб подбородок. – Мне ты таким крутым не кажешься. Короче, ты зря засветил жрецу. Остальные-то переночуют под замком, а тебя, бесцветный козлина, подвесят!

Вашер отвернулся. Его камера была удобна, хотя и убога. Свет проникал через узкий проем в верхней части одной стены. Сами каменные стены сочились влагой и поросли мхом, в углу гнила куча грязной соломы.

– Что, язык проглотил? – ощерился страж, подступая еще ближе к двери.

Цвета его мундира стали ярче, как будто улучшилось освещение. Перемена была небольшой. У Вашера осталось мало дохов, и его аура слабо влияла на окружающие цвета. Страж не заметил перемен – как и там, в кабаке, когда со своими громилами поднял Вашера с пола и зашвырнул в скотовозку.

– Эй! – подал голос стражник, рывшийся в котомке Вашера. – А это что?

Вашер всегда находил занятным, что люди, ведающие тюрьмами, обычно ничем не лучше тех, кого они караулят. Возможно, так и было задумано. Общество, похоже, не заботило, где именно пребывают такого рода субъекты – вне камер или внутри оных; главное – подальше от более честных людей.

Если таковые существуют.

Стражник извлек из котомки продолговатый предмет, закутанный в белое полотно. Развернул и присвистнул при виде длинного узкого меча в серебряных ножнах. С рукоятью черной как ночь.

Старший всмотрелся в Вашера, прикидывая, не из благородных ли этот тип. Хотя в Халландрене аристократии не водилось, во многих соседних королевствах имелись и лорды, и леди. Но разве лорд облачится в бурый дырявый плащ? Разве лорд будет расхаживать небритым, в сапогах, истоптанных за многие годы пешей ходьбы, да с синяками, которых нахватался в пьяной драке? Стражник отвернулся в уверенности, что Вашер не аристократ.

Он был прав. И в то же время ошибся.

– Дай-ка взглянуть, – потребовал старший и взял меч.

Он крякнул, откровенно удивленный весом оружия. Повернул и заметил застежку, которая крепила ножны к рукояти, не позволяя извлечь клинок. Он расстегнул ее.

Краски стали насыщеннее. Не ярче – не такими, как жилет стражника, когда тот приблизился к Вашеру. Они сделались гуще. Темнее. Красное обернулось бордовым. Желтое уплотнилось до золота. Голубое приобрело цвет морской волны.

– Осторожно, приятель, – кротко предупредил Вашер. – Этот меч бывает опасен.

Стражник поднял глаза. Все было спокойно. Тогда он фыркнул и двинулся прочь от камеры Вашера, не выпуская меча. Остальные двое понесли следом суму Вашера и дошли до караульного помещения в конце коридора.

Хлопнула дверь. Вашер тотчас встал на колени перед кучей соломы, набрал пучок покрепче. Надергал ниток из плаща – подол уж истрепался – и сплел человечка дюйма три ростом, с лохматыми ручками и ножками. Выдрав из брови волосок, он приложил его к голове куклы и вытянул из сапога алый шейный платок.

Затем Вашер дохнул.

Нечто выплыло из него, пыхнуло в воздух – прозрачное, но блескучее, как маслянистые разводы на воде в лучах солнца. Вашер почувствовал, как он исторгся – биохроматический дох, по выражению ученых. Большинство называло его просто дохом. По крайней мере, так бывало обычно. Один человек – один дох.

У Вашера было около пятидесяти дохов – только для первого повышения. Обладая столь малым и помня, чем владел когда-то, он ощутил себя нищим, но многие сочли бы пятьдесят дохов несметным богатством. Увы, но даже пробуждение фигурки из органического материала с фокусировкой волоском – частичкой себя – отняло добрую половину его дохов.

Соломенное чучелко дрогнуло, впитывая дох. Алый платок в руке Вашера наполовину стал серым. Вашер нагнулся, воображая желаемые действия фигурки, и завершил первый этап процесса, отдав команду.

– Забери ключи, – велел он.

Соломенное чучелко встало и вскинуло на Вашера единственную бровь.

Вашер указал на караульное помещение. Оттуда донеслись удивленные возгласы.

«Времени в обрез», – подумал он.

Соломенный малютка пробежал по полу, подпрыгнул, протиснулся меж прутьев. Вашер снял плащ и расстелил на полу. Получились идеальные очертания человеческой фигуры: прорехи соответствовали шрамам на теле Вашера, проделанные в капюшоне дыры – его глазам. Чем больше предмет напоминал человека, тем меньше дохов расходовалось на пробуждение.

Вашер склонился, стараясь не думать о временах, когда ему хватало дохов, чтобы пробуждать, не заботясь о форме и фокусе. Сейчас положение изменилось. Морщась, он выдернул клок волос и рассыпал по капюшону.

Еще один дох.

На этом дохи кончились. Без них – плащ дрожит, платок вконец обесцвечивается – Вашер почувствовал себя… более тусклым. Потеря доха несмертельна. Сказать по правде, те лишние дохи, которыми воспользовался Вашер, когда-то принадлежали другим людям. Они их ему отдали. Но иначе, конечно, и быть не могло. Дох нельзя забрать силой.

Отсутствие доха изменило его всерьез. Краски померкли. Он не чувствовал людской суеты в раскинувшемся над темницей городе – лишился связи, которую всегда считал неизменной и неотъемлемой. Обычно интуитивная настороженность по отношению к окружающим – та, что предупреждает шепотом в полусне, когда в комнату кто-то входит, – была у Вашера в пятьдесят раз острее, чем у большинства.

А теперь она сгинула. Всосавшись в плащ и соломенное чучелко, наделила их силой.

Плащ пошевелился. Вашер нагнулся.

– Защищай меня, – скомандовал он, и плащ замер. Вашер выпрямился и надел его снова.

Соломенная фигурка вернулась к окну и приволокла большое кольцо с ключами. Ножки чучелка испачкались в крови. И алая кровь сейчас казалась Вашеру невыносимо блеклой.

Он взял ключи.

– Спасибо, – сказал. Он всегда их благодарил. Зачем и почему – неизвестно, особенно с учетом дальнейшего. – Твой дох – ко мне, – скомандовал он, дотронувшись до груди соломенного человечка.

Тот мигом опрокинулся за дверь, лишившись жизни, а Вашер вернул свой дох. Привычное чувство бдительности восстановилось – осознание сопричастности, встроенности. Забрать же дох назад он смог лишь потому, что сам пробудил это создание – вообще, такого рода пробуждения редко бывали стойкими. Он использовал свой дох как резерв – сперва поделился, потом вернул.

По сравнению с прежним достоянием двадцати пяти дохов было смехотворно мало. Но по сравнению с ничем – бесконечно много. Он удовлетворенно поежился.

Вопли, доносившиеся из караульного помещения, оборвались. В темнице воцарилась тишина. Нельзя стоять столбом.

Просунув руку за прутья, Вашер отпер ключами камеру. Он распахнул толстую дверь и выскочил в коридор, оставив чучелко валяться на полу. В караулку не пошел и к выходу, который за ней находился, – тоже; взамен он повернул на юг и начал углубляться в тюрьму.

 

Это была самая ненадежная часть плана. Найти таверну, завсегдатаями которой слыли жрецы Радужных тонов, было достаточно просто. Ввязаться в драку и врезать такому святоше – не труднее. В Халландрене крайне серьезно относились к духовенству, и Вашер заработал не обычное заточение в местную кутузку, а путешествие в темницы Бога-короля.

Зная нравы тамошних тюремщиков, он очень ловко смекнул, что они попытаются извлечь Ночного Хищника и отвлекутся, а он тем временем добудет ключи.

Но дальше предстояло непредсказуемое.

Вашер остановился, пробужденный плащ колыхался. Опознать нужную камеру оказалось легко, благо ее солидно окружили обесцвеченным камнем – тускло-серыми были и стены, и двери. В таких-то местах пробуждающих и держали, ибо нет цвета – нет пробуждения. Вашер подошел к двери, глянул сквозь прутья. Голый, в цепях, под потолком висел человек. Для зрения Вашера он был окрашен ярко: кожа – чистый коричневый цвет, следы побоев – синие и фиолетовые пятна.

Узнику вставили кляп. Еще одна мера предосторожности. Нужны три вещи, чтобы пробуждать: дох, цвет и команда. Иные называли их обертонами и оттенками. Радужные тона, взаимосвязь цвета и звука. Команду полагалось произнести ясно и четко на родном языке пробуждающего. Малейшее заикание, ничтожный сбой в произношении – и пробуждению не бывать. Дох исторгнется, но объект не сможет действовать.

Вашер отпер дверь украденными ключами и вошел в камеру. Когда он приблизился, аура узника резко подчеркнула окружающие цвета. Столь мощную ауру заметил бы любой, хотя достигшему первого повышения такое далось намного легче.

Это была не самая сильная биохроматическая аура на памяти Вашера – те, другие, принадлежали возвращенным, считавшимся здесь, в Халландрене, богами. И все-таки биохрома узника производила сильное впечатление и была гораздо мощнее, чем у самого Вашера. В узнике заключалось много дохов. Сотни сотен.

Человек качнулся в оковах, изучая Вашера. Запечатанные губы кровоточили от обезвоживания. Помедлив секунду, Вашер выдернул кляп.

– Ты, – прошептал узник и глухо закашлялся. – Ты пришел меня освободить?

– Нет, Вахр, – тихо ответил Вашер. – Я пришел тебя убить.

Вахр всхрапнул. Заточение стало для него суровым испытанием. При их последней с Вашером встрече он был дороден. Судя по истощенному телу, его уже какое-то время не кормили. Порезы, кровоподтеки и ожоги были свежими.

Пытки и затравленный взгляд Вахра, под глазами которого набрякли темные мешки, выдали горькую правду. Дох можно было передать лишь добровольной, целенаправленной командой. Но к ней можно подстегнуть.

– Значит, – прокаркал Вахр, – ты осуждаешь меня, как все.

– Твой неудачный мятеж меня не касается. Мне нужен только твой дох.

– Тебе и всему халландренскому двору.

– Да. Но ты не собираешься отдавать его возвращенным. Ты расплатишься им со мной за твое убийство.

– Та еще сделка. – Голос как бы опреснился – утечка эмоций: то, чего Вашер не заметил, когда годами раньше простился с Вахром.

«Странно, – подумал Вашер, – что в самом конце я все-таки нахожу в нас нечто общее».

Вашер держался в безопасном удалении от Вахра. Теперь, обретши голос, тот мог отдать команду. Но он не соприкасался ни с чем, кроме железных цепей, а пробудить металл очень трудно. Тот никогда не оживал и был далек от человеческих очертаний. Лично Вашеру даже при полной силе удавалось лишь считаные разы пробудить металл. Конечно, некоторые сильнейшие пробуждающие умели оживлять предметы на расстоянии. Но это требовало девятого повышения. Такой уймы дохов не было даже у Вахра. По сути, Вашер знал лишь одного такого: Бога-короля.

Поэтому Вашеру, пожалуй, ничто не грозило. Вахр был богат дохами, но пробуждать ему было нечего. Вашер обошел закованного в цепи, затрудняясь выразить хоть какое-то сочувствие. Вахр получил по заслугам. Однако жрецы не дадут ему умереть с таким солидным запасом дохов: умрет – и дохов не станет. Они исчезнут. Необратимо и навсегда.

Упустить такое сокровище не позволяло себе даже правительство Халландрена с его крайне строгими законами о покупке и передаче дохов. Оно жаждало их до того алчно, что воздерживалось от казни опасного преступника. Потом оно проклянет себя за столь убогую охрану Вахра.

Но и Вашер, в конце концов, два года ждал подходящей возможности.

– Итак? – спросил Вахр.

– Отдай мне дох, Вахр, – шагнул вперед Вашер.

Тот фыркнул.

– Сомневаюсь, что ты искуснее палачей Бога-короля, а я продержался против них уже две недели.

– Ты бы удивился. Но это не важно. Ты всяко отдашь мне дох. Ты знаешь, что у тебя только два пути: передать его либо мне, либо им.

Вахр, подвешенный за кисти, медленно вращался. Молча.

– У тебя маловато времени на размышления, – заметил Вашер. – Мертвых стражников могут обнаружить в любую секунду. Объявят тревогу. Я уйду, а тебя обязательно продолжат пытать, и ты точно сломаешься. Затем вся мощь, которую ты накопил, достанется тем самым людям, кого ты призывал уничтожить.

Вахр уставился в пол. Вашер дал ему еще чуток повисеть – пусть до него дойдет суровая действительность. Наконец Вахр поднял взгляд на Вашера.

– Та… вещь, с которой ты ходишь. Она здесь, в городе?

Вашер кивнул.

– Я слышал крики. Это из-за нее?

Снова кивок.

– Как долго ты пробудешь в Т’Телире?

– Какое-то время. Может быть, год.

– Ты используешь дох против них?

– Чем я займусь – мое дело, Вахр. Ты соглашаешься или нет? Быстрая смерть в обмен на дохи. Это я тебе обещаю. Твоим врагам они не достанутся.

Вахр замолчал.

– Забирай, – прошептал он в итоге.

Вашер возложил на чело Вахра ладонь, стараясь не коснуться узника одеждой, дабы Вахр не приобрел для пробуждения цвет.

Вахр не шелохнулся. Он словно оцепенел. Затем, когда Вашер уже заволновался, не передумал ли узник, Вахр дохнул. Краски хлынули из него. Прекрасная Радуга – аура, которая сохраняла его величие вопреки оковам и ранам. Она вытекла изо рта и мерцающим туманом повисла в воздухе. Вашер закрыл глаза и вобрал ее.

– Моя жизнь – к твоей, – скомандовал Вахр с ноткой отчаяния. – Мой дох – стань твоим.

Дох перетек в Вашера, и все вокруг ожило. Бурый цвет плаща насытился, сделался гуще. Кровь на полу предстала ослепительно-красной, как пламень. Даже кожа Вахра выглядела шедевром живописи: густо-черные волосы, ультрамариновые синяки и ярко-алые порезы. Вашер уже много лет не ощущал такой… жизни.

Его захлестнуло, и он задохнулся, валясь на колени; ему пришлось выставить руку и упереться в каменный пол, чтобы не опрокинуться. «Как же я жил без этого?»

Он понимал, что на самом деле его чувства несовершенны, но стал таким зорким! Более восприимчивым к красоте ощущения. Камень восхитил его своей грубостью. А шум ветра за узким тюремным оконцем? Неужто он всегда был таким мелодичным? Как он не замечал?

– Покончи со своей частью сделки, – потребовал Вахр.

Вашер оценил тональность его голоса, красоту каждой нотки, их близость к гармонии. Вашер обрел идеальный слух. Дар каждому, кто достиг второго повышения. Недурно обзавестись этим заново.

Конечно, Вашер мог при желании в любую минуту достичь пятого повышения. Пришлось бы принести определенные жертвы, а этого он не хотел. И потому он заставлял себя действовать по старинке, собирая дохи людей вроде Вахра.

Вашер выпрямился, извлек использованный ранее бесцветный платок. Набросил его на плечо Вахру, затем дохнул.

Он не потрудился придать платку человеческие очертания и не настроил фокус ни волоском, ни кожей, – правда, ему пришлось извлечь из сорочки цвет.

Вашер посмотрел в безнадежные глаза Вахра.

– Души вещи, – скомандовал Вашер, коснувшись пальцами трепещущего платка.

Тот немедленно дернулся, высосав большое – ныне, впрочем, несообразное – количество доха. Платок проворно обвился вокруг шеи Вахра и начал затягиваться, удушая его. Вахр не сопротивлялся и не пытался вздохнуть, только с ненавистью смотрел на Вашера, пока не выпучил глаза и не умер.

Ненависть. В свое время Вашер наелся ею досыта. Он быстро вернул из платка дох и оставил Вахра качаться под потолком. Вашер тихо прошел по тюрьме, дивясь цветам дерева и камня. Пройдя немного, он заметил в коридоре новый цвет. Красный.

Он обогнул лужу крови, которая натекла сквозь наклонный пол, и вошел в караульное помещение. Трое стражников были мертвы. Один сидел на стуле. Ночной Хищник, большей частью остававшийся в ножнах, пронзил ему грудь. За серебряными ножнами примерно на дюйм виднелся черный клинок.

Вашер аккуратно дослал оружие в ножны. Застегнул застежку.

«Я сегодня молодец», – произнес в голове голос.

Вашер не ответил мечу.

«Я всех убил, – продолжил Ночной Хищник. – Ты мной гордишься?»

Вашер поднял оружие, привык к его необычному весу и оставил в одной руке. Забрал и повесил на плечо свою суму.

«Я знал, что ты впечатлишься», – удовлетворенно сказал Ночной Хищник.

1



Быть незначительной крайне выгодно.

Вообще говоря, по меркам многих, Сири сложно назвать незначительной. Все-таки королевская дочь. К счастью, детей у отца было четверо, а семнадцатилетняя Сири – младшая. Фафен, третья по старшинству, исполнила семейный долг и стала монахиней. Выше Фафен стоял Риджер, старший сын и наследник престола.

И оставалась Вивенна. Спускаясь по дорожке обратно к городу, Сири вздохнула. Вивенна, первеница, была… Вивенной. Тут и добавить нечего. Царственная красавица, совершенство во всех отношениях. Обрученная с богом… Так или иначе, а Сири, как четвертый ребенок, оказалась не у дел. Вивенне и Риджеру пришлось сосредоточиться на учебе, Фафен занималась своей работой на пажитях и в домах, но Сири, будучи малозначимой, могла от всего отвертеться и часами пропадать невесть где.

Конечно, это замечали, и да, она попадала в переделки. Но даже отцу приходилось признать, что ее исчезновения не причиняли больших неудобств. Город прекрасно обходился без Сири, – сказать по совести, без нее было даже чуть лучше.

Маловажность. Для кого-то она огорчительна, но для Сири стала благословением.

Она улыбалась, вступая собственно в город, и неизбежно притягивала взгляды. Хотя Бевалис официально являлся столицей Идриса, он не был настолько велик, чтобы все его жители не знали Сири в лицо. Судя по речам прохожих шатунов, ее город недотягивал и до села по сравнению с огромными метрополисами других государств.

А ей он нравился даже с грязными улицами, соломенными хижинами и унылыми, но прочными каменными стенами. Женщины, бегающие за гусями, мужчины, погоняющие ослов с весенней рассадой, и дети, ведущие овец на пастбище. В больших городах – Ксаке, Гудресе, а то и в ужасном Халландрене – встречались экзотические пейзажи, зато их наполняли безликие, горластые, напористые толпы и спесивая знать. Сири такое было не по душе, ей даже Бевалис казался слишком шумным.

«И все-таки, – подумала она, взглянув на свое простецкое серое платье, – цветов там больше, в тех городах. Бьюсь об заклад. Вот бы их увидеть».

Шевелюрой ей больше не выделиться. В полях, где Сири неизменно охватывала радость, длинные локоны, как всегда, посветлели и превратили ее в блондинку. Она сосредоточилась, пытаясь их укротить, но сумела довести цвет лишь до тускло-каштанового. Стоило ей отвлечься – и вот они уже прежние, какими были всегда. У нее плохо получалось управлять ими. То ли дело Вивенна.

В городе за ней увязалась орава малышей. Сири улыбалась, притворяясь, будто не обращает внимания на детей, пока один не осмелел достаточно, чтобы забежать вперед и дернуть ее за платье. Тогда она с улыбкой повернулась. Они ответили суровыми взглядами. Идрийских детей с малых лет приучали не позориться бурными эмоциями. Острийские догмы не усматривали в чувствах ничего дурного, однако привлекать к себе ими внимание не полагалось.

Сири не отличалась особенным благочестием. Она рассуждала, что не ее вина, если Остр создал ее непокорной. Дети терпеливо дождались, когда Сири вынет из фартука несколько цветков, и широко распахнули глаза, таращась на буйные краски. Три цветка были синими, один – желтым.

Цветы ярко выделялись на фоне подчеркнуто серых городских улиц. Ни капли краски – разве что на коже или в глазах. Камни отмыли добела, одежду обесцветили до серой и бурой. Делалось все, чтобы не допустить красок.

Ибо без цвета не будет и пробуждающих.

Девчушка, которая тянула Сири за подол, в конце концов зажала в ручонке цветы и бросилась прочь, а вся ватага устремилась за ней. Сири перехватила неодобрительные взгляды прохожих. Правда, никто не сказал ей ни слова. Есть свои плюсы в том, чтобы быть принцессой, хоть и маловажной.

 

Она продолжила путь к дворцу – невысокому одноэтажному зданию с просторным, плотно утрамбованным земляным двором. Избегая собравшихся во дворе крикливых толп, Сири обогнула дом и вошла через кухню. Как только дверь отворилась, Мэб, главная стряпуха, перестала петь и смерила взглядом Сири.

– Отец тебя ищет, дитя, – сообщила Мэб, отвернулась и, мыча под нос что-то невнятное, набросилась на груду луковиц.

– Подозреваю, что да. – Сири подошла к котлу, понюхала. Запах был мирный и пресный, картофельный.

– Снова бродила на холмах? Готова поспорить, что прогуляла уроки.

Сири с улыбкой извлекла еще один ярко-желтый цветок и повертела его в пальцах.

Мэб закатила глаза:

– И снова, наверное, портила городскую молодежь. Честное слово, девочка, в твоем возрасте уже поздно забавляться такими вещами. Отец тебе скажет пару ласковых слов за то, что отлыниваешь от обязанностей.

– Люблю слова, – сказала Сири. – А когда отец злится, всегда узнаю новые. Я ведь не должна пренебрегать образованием?

Мэб фыркнула, нарезая соленые огурцы.

– Серьезно, Мэб, – продолжила Сири, вертя цветок и чувствуя, как ее волосы чуть рыжеют. – Я не понимаю, в чем незадача. Остр сотворил цветы, так? Он их раскрасил, значит они не могут быть злом. Во имя всего святого, ведь мы зовем его богом красок.

– Цветы не зло при условии, что остаются там, где Остр их посадил, – возразила Мэб, добавляя в стряпню пряную траву. – Нам нельзя возвеличиваться за счет красот Остра.

– От цветка я важнее не становлюсь.

– Да неужели? – спросила Мэб, ссыпая траву, огурцы и лук в кипящий котел. Она постучала по нему ножом, прислушалась, кивнула и полезла под стойку за новой порцией овощей. – Скажи кому другому, только не мне, – продолжила она оттуда, и голос ее зазвучал приглушенно. – Ты правда думаешь, что не притягиваешь к себе внимание, когда расхаживаешь по городу с цветком?

– Это только потому, что город такой унылый. Будь вокруг хоть немного красок, цветка никто бы и не заметил.

Мэб выбралась из-под стойки с ящиком всевозможных клубней.

– Ты хочешь, чтобы здесь все разукрасили, как в Халландрене? Может, начнем приглашать пробуждающих? Как ты на это смотришь? Когда какой-нибудь дьявол будет высасывать из детей души, душить людей их собственной одеждой? Поднимать из могил покойников и привлекать к дешевому труду? Приносить в жертву женщин на нечестивых алтарях?

Сири почувствовала, что от страха у нее чуть побелели волосы. «Прекратить!» – подумала она. Но волосы были себе на уме и отзывались на внутреннее состояние.

– Про жертвенных дев – это пустая болтовня, – сказала Сири. – На самом деле там ничего подобного не бывает.

– Болтают не зря.

– Да, старухи зимой у камина. По-моему, нам нечего бояться. Пусть в Халландрене делают что хотят. Меня это устраивает, лишь бы нас не трогали.

Мэб шинковала клубни, не поднимая глаз.

– Мэб, есть договор, – напомнила Сири. – Отец и Вивенна позаботятся о нашей безопасности, и Халландрен оставит нас в покое.

– А если нет?

– Оставит. Тебе нечего бояться.

– У них и войска лучше, – заметила Мэб, не поднимая глаз и продолжая шинковать, – и сталь, и больше еды, и эти… вещи. Вот народ и беспокоится. Ты, может быть, и нет, а люди разумные…

Слова стряпухи было трудно пропустить мимо ушей. Мудрость Мэб не ограничивалась приправами и супами, но и нервничала она часто попусту.

– Мэб, ты напрасно беспокоишься. Вот увидишь.

– Я говорю одно: принцесса выбрала неудачное время, чтобы бегать с цветами, выделяться и гневить Остра.

Сири вздохнула.

– Ладно, – сказала она, бросая последний цветок в сотейник, – теперь мы выделимся скопом.

Мэб замерла, затем закатила глаза, шинкуя корешок.

– Должно быть, это был ванавель?

– Конечно, – ответила Сири, принюхиваясь к пару. – Не буду же я портить хорошее блюдо. И повторяю: ты паникуешь зря.

Мэб шмыгнула носом.

– На, – протянула она нож. – Займись-ка делом. Надо нарубить корешков.

– А отцу не показываться? – спросила Сири, принимаясь за кривой корешок ванавеля.

– Он отошлет тебя сюда и в наказание заставит работать в кухнях, – ответила Мэб, снова стукнув ножом по котлу.

Она твердо верила, что звук говорит о готовности блюда.

– Да поможет мне Остр, если отец прознает, что мне здесь нравится.

– Ты просто любишь быть поближе к еде, – сказала Мэб, выуживая и выбрасывая цветок Сири. – Тебе все равно к нему нельзя. Он совещается с Ярдой.

Сири ничего не ответила, молча продолжила резать, однако ее волосы побелели от волнения. «Отцовские совещания с Ярдой обычно затягиваются на часы, – подумала она. – Зачем торчать тут без дела и ждать, когда он освободится…»

Мэб отвернулась на секунду, а когда посмотрела вновь, Сири уже выскочила за дверь и устремилась к королевским конюшням. Через считаные минуты она уже галопом неслась от дворца, одетая в любимый коричневый плащ, дрожа от восторга и превращаясь в совершенную блондинку. Добрая прогулка верхом – отличный способ завершить день.

В конце концов наказание наверняка будет тем же.

* * *

Король Идриса Деделин положил письмо на стол. Он успел на него насмотреться. Настало время решать, посылать ли на смерть старшую дочь.

Несмотря на приближение весны, в его палате стоял холод. Тепло было редкостью на Идрийских Высотах; его жаждали и ему радовались, оно же лишь ненадолго задерживалось каждое лето. В покоях было еще и пусто. В простоте заключалась красота. Кичиться богатством не имел права даже король.

Деделин встал и посмотрел в окно на двор. По мировым стандартам дворец маловат – всего один этаж с заостренной деревянной крышей и осадистыми каменными стенами. Однако по меркам Идриса он был велик и граничил с роскошью. Это считалось простительным, поскольку дворец служил также залом собраний и деловым центром всего королевства.

Король краем глаза видел генерала Ярду. Здоровяк стоял в ожидании, заложив руки за спину, его густая борода была перевязана в трех местах. Больше в палате не было никого.

Деделин снова взглянул на письмо. Ярко-розовая бумага казалась каплей крови на снегу. В Идрисе не водилось ничего розового. Однако в Халландрене – мировом центре красок – такие безвкусные тона считались в порядке вещей.

– Итак, дружище? – спросил Деделин. – Дашь ли ты мне совет?

Генерал Ярда покачал головой:

– Ваше величество, приближается война. Я чувствую ее дыхание в ветрах и читаю о ней в донесениях шпионов. Халландрен продолжает считать нас мятежниками, а наши северные пути слишком заманчивыми. Он нападет.

– Тогда мне незачем ее посылать, – произнес Деделин, снова глянув в окно.

Двор кишел людьми в плащах и шубах, пришедшими на рынок.

– Войну нам не остановить, ваше величество, – сказал Ярда. – Но… мы можем ее отсрочить.

Деделин повернулся к нему.

Ярда шагнул вперед и заговорил мягко:

– Время нынче плохое. Наши войска еще не оправились от осенних набегов Вендиса, а после зимних пожаров в зернохранилище… – Ярда снова покачал головой. – Мы не можем позволить себе летнюю оборонительную войну. Наш лучший союзник против Халландрена – снег. Мы не можем допустить, чтобы конфликт развился на их условиях. Иначе нам всем конец.

Прозвучало разумно.

– Ваше величество, – сказал Ярда, – они и рассчитывают, что мы нарушим договор, дав повод к нападению. Если мы сделаем первый шаг, они ударят.

– Если мы соблюдем договор, они все равно ударят, – возразил Деделин.

– Но позднее. Может быть, через несколько месяцев. Вы знаете, насколько медлительна политика Халландрена. Если мы выполним условия, начнутся дебаты и прения. Если они затянутся до снега, мы выиграем время, в котором так остро нуждаемся.

Все это имело смысл. Жестокий, откровенный смысл. Долгие годы Деделин тянул время и наблюдал, как халландренский двор становился все более агрессивным. Из года в год звучали призывы задать жару «мятежным горцам-идрийцам». И с каждым годом эти голоса приумножались и делались громче. Мирная политика Деделина ежегодно сдерживала войска. Наверное, он надеялся, что вожак повстанцев Вахр и его единомышленники из Пан-Каля отвлекут внимание Халландрена от Идриса, но Вахра схватили, его так называемое войско рассеялось. Но Халландрен не отвлекся, а только больше сосредоточился на врагах.

Мира не сохранить. Не с урожаями Идриса, не с его соблазнительными торговыми путями. Не при нынешнем выводке халландренских богов, которые казались куда безумнее предшественников. Он все это знал, но понимал и то, что нарушение договора будет глупостью. Когда живешь в логове зверя, бестию лучше не злить.

Ярда встал рядом с ним у окна и выглянул, облокотившись о раму. Он был суровым уроженцем страны с лютыми зимами. Но также лучшим человеком, какого знал Деделин; глубоко в душе король мечтал выдать Вивенну за генеральского сына.

Вздор. Деделин всегда понимал, что этот день настанет. Он лично составил договор, по которому требовалось выдать дочь за Бога-короля. Халландрен нуждался в дочери королевской крови, чтобы возродить в своей монархии традиционную кровную линию. Именно этого давно домогались растленные и тщеславные жители равнин, и только этот отдельный пункт договора сберег Идрису последние двадцать лет.


Издательство:
Азбука-Аттикус
Книги этой серии:
Книги этой серии:
  • Убийца Войн
Поделится: