Название книги:

Клубок коротких нитей

Автор:
Елена Садыкова
Клубок коротких нитей

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

13

12 августа 1005 г. Бухара

Молодой человек в высоком тюрбане шел по улице, прижав к себе мешок, в котором лежало все его имущество – несколько книг, немного еды и одежды. На его красивом умном лице была печаль. Наверное, бог проклял Бухару, если этот город подвергается полному разграблению каждые семь поколений! С приходом новых завоевателей, занятых лишь дележом богатой добычи, все приходится начинать заново. Торговля и порядки умирают, на улицах страшно ходить не только с наступлением темноты, но даже днем. Хусейн вышел за городские ворота и, даже не оглянувшись на безумный город, двинулся в путь.

Путь его лежал в Ургенч – столицу Хорезма, где, как он слышал, процветали науки и множество великих умов собрались под защитой и покровительством Хорезм-шаха Абалаббаса Ма-муна. Хусейну было что показать этой ученой публике, в его мешке лежала книга «Исследование о душевных силах», которую он написал еще семнадцати лет от роду. Были у него и более поздние сочинения о риторике и поэзии, но медицина привлекала его более всего. Абу Али не боялся дороги и временных трудностей, более всего его тревожило, как будет принят он, молодой человек, этими умудренными жизненным опытом учеными мужами. Конечно, слухи о нем уже разошлись в тех краях, куда он направлялся, и даже сам Махмуд Газневи приглашал молодого ученого к своему двору. Хвала богу, ему достало сил, чтобы отказаться от предложения жестокого и капризного султана, стремившегося собрать в своей неприступной крепости Газне самых лучших ученых, каких только можно было найти. Авиценна предпочел Ургенч, вызвав гнев великого Махмуда, и сейчас все мысли молодого человека занимала предстоящая встреча с Абалаббасом Мамуном.

К его удивлению, он был принят довольно любезно не только шахом, но и придворными философами, не усмотревшими в нем никакой опасности для себя. Проблему составлял лишь Абулхайр ал-Хаммар, лучший медик двора хорезмшаха, до того времени пользовавшийся непререкаемым авторитетом во дворце. Поначалу Хусейн пытался наладить отношения и с ним, но ревность и страх быть отвергнутым стали непреодолимой преградой, которую воздвиг Ал-Хаммар. Кто знает, сколько бы продолжался этот дурной мир, если бы не случай.

Шах Мамун занемог, и консилиум медиков, созванный главным визирем, был единогласен: все признаки отравления налицо – шаха знобило, он терял силы и падал без сил от малейшего напряжения. Шаха поили бульоном и вином с чесноком, окуривали благовониями, заставляли чихать, растирали устье желудка, дули ему в рот и выщипывали волосы, но все безрезультатно. Абалаббас Мамун терял силы. Проверки на кухне ничего не дали, выявить отравителя никто не смог. На всякий случай казнили несколько поваров, но ситуация не изменилась.

Ибн Сина, который вместе с остальными докторами был приглашен к расследованию и лечению, также осмотрел шаха. После осмотра он подтвердил: это отравление, и яд из наихудших, тех, что противоположны натуре человека. Эти яды труднее всего лечить. Поняв, что самому ему ничего не узнать – столь заметной была его фигура среди придворных, он отправил на кухню своего слугу, чтобы тот порасспрашивал как следует. Выдав слуге несколько монет, Ибн Сина напутствовал его:

– Десять монет – достаточно для того, чтобы развязать язык и страже визиря. Думаю, что такой смышленый юнец, как ты, обойдется и четырьмя. Остальные можешь оставить себе, и разузнай все как следует.

– Что же я должен узнать, мой учитель?

– Узнай, кто имеет доступ к телу шаха, с кем он общается.

Ученик замялся:

– Вы говорите о гареме?

– Конечно. Мне нужно знать, кто сейчас его любимые наложницы и каково их самочувствие.

Авиценна знал, что порой невольниц кормят ядом, чтобы убить владык, которые имеют с ними общение. И если его предположение верно, то среди любимых наложниц сейчас есть несколько тяжелобольных. Наутро слуга пришел чуть рассвело и рассказал, что две самые любимые наложницы шаха заболели. Да так, что одна из них вот-вот испустит дух. Ибн Сина спросил:

– А можешь ли ты описать мне недуг, которым страдают наложницы?

– Их знобит, и они вялые. Это сторож говорит, у него приятель – евнух при купальне. Сторож с этим евнухом в кости играет, когда женщины уже спят.

Авиценна подумал и дал юноше еще пару монет:

– Узнай, не меняли ли недавно черных служанок, тех, что прислуживают женщинам в гареме.

Юноша пропал еще на полдня и вернулся весьма довольный:

– Все, как вы и говорили, учитель. Месяц назад в гареме произошел несчастный случай – в бассейне утонула служанка, и на ее место взяли новую.

Ибн Сина удовлетворенно кивнул и строго посмотрел на слугу:

– Хоть слово кому-нибудь скажешь об этом – тебе отрежут язык!

Слуга побелел от страха и прошептал:

– Я буду нем, мой господин!

Вечером того же дня Ибн Сина встретился с визирем:

– Мой досточтимый господин, теперь я могу начать лечение нашего солнцеподобного шаха Абалаббаса Мамуна!

Визирь удивился:

– Почему же только сейчас? Вы знали, что он болен, еще несколько дней назад!

Ибн Сина покачал головой:

– Несколько дней назад мои старания не принесли бы облегчения нашему шаху.

Визирь остановился и пристально посмотрел на ученого.

– А что же теперь?

– Теперь я знаю не только как вылечить болезнь, но и как устранить причину, ее породившую. Ведь если не вырвать корень зла, он пустит новые ростки, и это сделает бесполезным все мои усилия.

Визирь погладил свою бородку и покачал головой, стараясь не выдать охватившего его волнения:

– Значит, вы увидели корень зла?! И где же он?!

– В гареме!

Визирь не ожидал подобных заявлений от человека, казавшегося вполне разумным. Он разочарованно махнул рукой и сказал:

– Идите с миром, Авиценна! Я не буду рассказывать о нашей беседе никому, чтобы не повредить вашей репутации!

Авиценна в свою очередь поклонился визирю со словами:

– Ценю ваше доброе отношение ко мне, о визирь! И в свою очередь никогда не буду упоминать о том, что предупреждал вас об опасности, проникшей в гарем великого шаха!

Визирь, склонившийся в прощальном поклоне, резко выпрямился и спросил:

– Опасность проникла в гарем?!

Авиценна поведал о своих подозрениях:

– Месяц назад в гарем приняли новую служанку, и в то же время заболел наш повелитель. Ходят слухи, что две любимые наложницы шаха больны, а ведь он имеет с ними общение столь тесное, что болезнь легко может передаться. Больше мне вам сказать нечего, и я полагаюсь на вашу расторопность.

Визирь почтительно склонился перед своим собеседником:

– Вы спасаете мне жизнь, Авиценна! Можете рассчитывать на меня впредь!

Он удалился, оставив Ибн Сину, который в свою очередь поспешил к постели больного. Через неделю хорезмшах уже мог самостоятельно вставать со своего ложа и прогуливаться в компании новой наложницы.

14

3 июня 2006 г. Эмираты

Когда последние дети покидали школу Корана, к дому подъехал автомобиль, каких было тысячи на эмиратских дорогах. Бросив свою машину прямо у центрального входа, мужчина быстро вошел внутрь. Позвонив несколько раз в дверь, он с нетерпением посмотрел на часы и достал телефон. Однако звонить ему не пришлось, потому что сухощавый старик в сомнительно белом тюрбане открыл дверь и поклонился гостю.

– Добро пожаловать, господин Густав, в нашу скромную обитель.

Густав Флобе с большим почтением поклонился в ответ неприметному человеку, встретившему его у двери.

– Да продлит Аллах дни ваши, мудрейший.

Старик покачал головой.

– Это шейх Салим – мудрейший. А я всего лишь его скромный помощник. Входите, господин, учитель сейчас освободится.

Густав отказался войти и объяснил свое поведение, удивившее старика Назира:

– Мой визит предназначен вам, господин Назир. И никоим образом не побеспокоит учителя Салима.

В глазах у Назира мелькнула тревога.

– Мне? Чем же вызван интерес ко мне у такой важной особы?

Флобе отвел старика в сторону и тихо сказал:

– Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Это касается вашего отца.

Старик вздохнул.

– Не думал я, что под старость лет мне придется ворошить прошлое своей семьи. Однако если этот разговор неизбежен, я бы предпочел предаваться воспоминаниям в каком-либо другом месте, более для этого подходящем.

Густав согласился:

– Если вы не возражаете, я подожду в машине, пока вы освободитесь.

Старик не возражал, и через полчаса они уже ехали вдоль залива по направлению к временной резиденции Флобе.

Дом Густава был небольшим, но довольно комфортным. Большая гостиная, уставленная невысокими диванами и стилизованными сундуками, два больших мягких ковра из Ирана и невысокий кофейный столик, на котором стоял серебряный кофейник в восточном стиле и большой поднос со сладостями. Мягкий полумрак и прохлада располагали к неспешному общению. Густав усадил старика на диван, где тот буквально затерялся среди множества больших полосатых подушек, и придвинул столик с угощениями поближе. Старик вежливо отказался от сладостей, но согласился выпить с Густавом чаю.

Густав постарался как можно осторожнее начать разговор:

– Что заставляет вас, потомка столь славной семьи, жить в бедности, простым служителем при школе Корана?

Старик задумался.

– Вы преувеличиваете мои достоинства. Если бы я действительно был богатым наследником, как вы полагаете, то мы бы сейчас с вами не вели этот разговор.

Густав настаивал:

– Так что же могло заставить вас бросить родину, друзей и отправиться сюда, в дикую страну из песка и обмана?

Старик улыбнулся.

– Обман, или мираж, есть в любой стране. Только здесь он очевиден. Потому что здесь его нечем скрыть.

Некоторое время они сидели молча, каждый со своей чашкой и со своими мыслями. Оба мужчины боялись и ждали этого разговора, но никто не хотел сделать первый шаг. Густав не хотел спугнуть старика, чтобы тот не заперся в своей раковине из страхов, а Назир не хотел казаться навязчивым со своими воспоминаниями. Наконец Густав, как более молодой и нетерпеливый, спросил:

 

– Вы сохранили что-нибудь в память о родине?

Назир поднял голову и улыбнулся:

– Зачем? Зачем хранить то, что должно умереть?

– А ваш отец?

– Мой отец был священником. Да вы и сами знаете.

– Я знаю лишь, что перед вами открывалось большое будущее. Вы – потомок древнего рода, вашим отцом был священник, обладающий даром предсказания…

Старик сдвинул брови.

– Никакого будущего там, на родине, у меня быть не могло. Я – сын священника, обвиненного в колдовстве. Я не просто уехал из родных мест, я бежал. Ночью, как вор. Мне довелось увидеть, как разрывали и оскверняли могилу отца. Как вытащили из гроба тело и надругались над ним. Как отрезали голову и вбили колья в тело родного мне человека!

Старик задрожал от ярости. Густав постарался успокоить его:

– Но вы же ничего не могли сделать.

Назир печально вздохнул:

– Я и сейчас ничего не могу сделать. Они сожгли его.

Густав знал, что если бы мэрия небольшого греческого городка не затеяла тогда, в тридцатых годах, перенос церковного кладбища, этот неприметный старик, сидящий сейчас перед ним, не бежал бы с земли своих предков и никогда бы он, Густав, не напал на след древних книг.

Из-за этих книг и началось расхождение греческой и римской церкви – католиков и православных. Католики первыми начали переводить с древних языков эти книги и натолкнулись на нечто ужасное, противоречащее самой природе человека и Земли. Не в силах отказаться от запретного плода, они объявили его божественным даром и отнесли к лику святых каждого, чье тело не подверглось разрушению в веках. В то же время Константинопольская Ортодоксальная церковь, владеющая большинством книг, богатая и могущественная, предпочла не иметь дела с ересью и признала нетленность мертвого тела противоестественной.

Когда на старом греческом кладбище эксгумировали тело священника, умершего в прошлом месяце, гроб случайно открылся, и взорам носильщиков предстало отлично сохранившееся тело отца Назира. Бросив в ужасе свою ношу, служащие бежали. И в тот же день по небольшому городку поползли ужасные слухи. Семью покойного, ранее почитавшуюся среди горожан, стали обходить стороной, а потом и вовсе начались гонения. Страхи множились, превращаясь в неуправляемую дикую стихию. И вот уже несколько сильных мужчин, подкрепленных изрядным количеством спиртного, подожгли дом Назира, подперев двери так, чтобы никто не смог выйти. Назир в тот день допоздна засиделся в церковной библиотеке, где проводил почти все свое время, занимаясь переводами с арабского и персидского языков. И лишь звук колокола, возвещающего бедствие, оторвал его от книг и заставил броситься к дому, от которого уже почти ничего не осталось. Стоя в стороне от толпы, он понял, что его несчастья только начинаются и прав был отец, когда предупреждал его, что книги целиком завладевают жизнью тех, кому пришлось вникнуть в их суть.

Назир не плакал, боли не было, только усталость. Эти книги отнимали слишком много сил, он становился их рабом. Мысленно простившись с домом, он побрел обратно к церкви, но на этом его мучения не закончились. Подойдя к церковной ограде, он вынужден был бессильно смотреть, как обезумевшие люди творили зло.

Назир тихо пробрался в церковное хранилище, стараясь остаться незамеченным, сложил в мешок книги и ушел прочь из города. Через полгода скитаний он отправился навстречу неведомой и жестокой стране, пропитанной алчностью. Назир, как человек грамотный, поступил в услужение к местному священнику, а потом к учителю Корана. И до сего времени никого не интересовало его христианское прошлое.

Густав не мешал старику предаваться воспоминаниям, пока Назир сам не спросил его:

– Почему ваша компания интересуется мною?

– Потому что именно вы написали рассуждения на тему души. Не ваш отец, как можно было подумать.

Назир удивился.

– До сих пор никого не волновало, кто автор. Мне было всего пятнадцать, и никто бы не взялся опубликовать мысли несовершеннолетнего. Отец согласился поставить под ними свою подпись, и опус сразу же взяли. Местный священник тогда даже прочитал несколько проповедей на эту тему.

– Опасная тема для деревенского служителя.

Назир улыбнулся.

– Душа не опасна. Опасны неправильные рассуждения о ней.

– И тем не менее чаще всего люди рассуждают о душе.

Назир поднялся со своего места и в задумчивости прошелся по комнате.

– Вы читали мой опус и знаете, что я согласен с древними, предполагавшими наличие у человека двух душ. Одна из них – животная, привязанная к телу, а другая – нетленная, свободный парящий дух.

Густав следил за перемещениями Назира, готовый вступить в разговор.

– Эту тему поднял еще в десятом веке Ибн Сина в своих медицинских трактатах.

– Да, но этот врач был далек от священных церковных обрядов. Почему, скажите, такое внимание уделяется похоронам? Особенно на Востоке?

Густав молчал, полагая, что сейчас не время рассуждений, и Назир продолжил:

– Что можно считать моментом смерти человека?

Он смотрел на Густава, и тот вынужден был хоть что-то ответить:

– Кто говорит про остановку сердца, а кто о моменте, когда душа покидает тело…

Назир почти вплотную приблизился к Густаву и, заглянув ему прямо в глаза, спросил:

– Тогда почему человека не хоронят сразу же после того, как доктора признали тело мертвым? Почему подготовка его похорон занимает столь долгое время и стоит недешево?

Густав согласился с ним.

– Даже сегодня ритуалы сохраняют свою силу. Мы также страдаем и боимся. И хороним своих покойников на третий день.

Назир сел обратно на свое место, устав от напряжения.

– Да, в момент смерти от человека отлетает его нетленная душа – та, что будет искать себе следующее тело, чтобы вернуться в мир людей. А на третий день человек прощается со своей животной душой, своими жизненными силами. Говорят, что человек все видит и слышит, пока третья лопата земли не брошена на его могилу.

Густав налил ему чай и спросил:

– Почему многие христианские обряды предписывают класть монетки на глаза и в рот покойника?

Старик раздосадовано махнул рукой:

– Глупые люди от всего хотят откупиться! Они полагают, что монеты закроют уста и глаза покойника лучше всего. И он не будет высматривать себе того, чью душу можно взять себе и чьи жизненные соки можно выпить. Ничья душа или дух не проникнет в безжизненное тело, если лежат монеты.

Густав насторожился, а Назир, словно не замечая его присутствия, продолжал:

– Душа создана для смертных и пребывает в них. Дух – существо бестелесное, которое не может быть связано с тленным телом…

Старик увлекся, и беседа продолжалась глубоко за полночь. Густава мучили сомнения. Он чувствовал, что старик уже рассказал ему нечто важное, но никак не мог поймать эту ускользающую нить.

Назир уже давно ушел, а Густав все прокручивал в памяти некоторые обрывки фраз Назира: «Древним были известны законы мироустройства, но люди, получавшие к ним доступ, использовали их по своему разумению. И натворили много бед. Поэтому некоторым книгам лучше исчезнуть, ведь никто не знает, что будет, если они попадут в руки слабых людей».

Потом Густав лег на диван, на котором еще недавно сидел Назир, и взял телефон. Подумав еще какое-то мгновение, он набрал номер Макса Кладо:

– Вы были правы, господин Кладо.

У Макса от волнения перехватило дыхание:

– Так значит, книга у него?

– Я уверен в этом. И еще я уверен, что ни за что на свете он не захочет расстаться с ней…

15

6 мая 2007 г. Эмираты

Проснулась я рано, сказывалась разница во времени. В шесть часов я лежала на кровати, уставившись в потолок, и думала, как убить три часа до приезда Али. Душ занял минут двадцать, одевание еще полчаса. Так что оставалось два часа неубитого времени. Я спустилась в холл в надежде узнать, где здесь ближайший банкомат. Девушка на reception оказалась испанкой, так что мне пришлось переваривать ее испанский английский. По ее версии выходило, что всего в квартале отсюда есть то, что мне нужно. Посмотрев на часы, я решила не брать машину и прогуляться пешком.

Я обзавелась картой местности и самоуверенно решила, что по ходу во всем разберусь. Из гостиницы я вышла в десять минут восьмого и медленно продефилировала по тротуару до светофора. Повернув направо, я обнаружила расхождения с картой. Дальше на карте был обозначен какой-то пустырь, а затем магазин. Оторвав взгляд от карты, я увидела, что напротив меня стоит высотное здание и никакого магазина не наблюдается. По российской привычке я попыталась отыскать прохожего и узнать, где ближайший банк, но прохожие в такой ранний час старались избегать общения. Тогда я использовала еще один испытанный метод – остановила такси. Таксист покачал головой и сказал, что не нужно туда ехать, потому что банк еще закрыт. Немного расстроившись из-за своих бесплодных попыток, я пошла обратно. Но, по каким-то невероятным трансформациям местности, вышла на совсем незнакомую улицу. Мой пространственный кретинизм и раньше играл со мной подобные шутки, но сейчас это было совсем некстати. Как на зло на улице не было ни одного такси, и я решила идти куда глаза глядят, пока не найду дороги или не поймаю какую-нибудь машину.

Перестав нервничать, я стала разглядывать номера на машинах. Некоторые были шестизначные, и я было подумала, что это они номера телефонов сзади вешают. На некоторых машинах были всего две-три цифры. Потом мне объяснили, что чем круче араб, тем меньше у него цифр в номере. Ну что ж, правильно! Читать и думать должны специально приспособленные для этого люди.

Начали открываться магазины. Какой-то кругленький лысоватый мужчина никак не мог справиться с рольставней, которая все время падала вниз. Он обегал ее с разных сторон, пытаясь приподнять, и грязно ругался. Я уже начала переходить улицу, но отвлеклась на него и не заметила несущуюся машину. Меня отбросило в сторону, и лысый с его ставней перестал быть гвоздем программы. Теперь прохожие больше интересовались женщиной, сидящей на тротуаре. Меня взяла досада. Машина проехала мимо, не останавливаясь и даже не сделав попытку притормозить. Сумочка моя валялась где-то поблизости, и я начала медленно вращать шеей в надежде, что она попадется мне в поле зрения. Не успела я заприметить свою сумку, как возле меня остановилось авто, ехавшее за машиной. Открылась пассажирская дверца, и вышел мужчина, полноватый и в роговых очках.

– Пардон, мадам. Вас не сильно задело?

Я была мало вменяема.

– Мне нужно переодеться!

Он помог мне подняться, подал сумочку и спросил:

– Куда вас отвезти?

Я потерла ссадину на локте.

– Мне надо в отель.

Мужчина проводил меня к машине и открыл дверь. Салон был довольно необычным. В нем не было привычной глазу заводской обивки.

Каждая деталь внутренней отделки была подобрана со вкусом и на заказ. На ручках дверей красовался логотип в виде орнамента, который, затейливо переплетаясь, образовывал четыре английские буквы: CORE. Я устроилась на заднем сиденье и начала задавать вопросы:

– Почему вы остановились, а не та машина, которая на меня наехала?

Мужчина, казалось, ждал этого вопроса:

– Если для вас это не принципиально, я бы хотел взять ответственность на себя. Можете назвать свои условия.

Условий у меня никаких не было. Хотелось только добраться до банкомата.

– Покажите, где ближайший банкомат, а потом отвезите в отель. Мне на работу к девяти.

Мужчина призадумался:

– Банкомат я вам, конечно, покажу. Но толку от него никакого.

– Почему? Здесь не принимают русские кредитки?

– Принимают. Но не в восемь утра.

Выдержав паузу, он предложил:

– Сколько вы хотели снять? Мне бы хотелось загладить свою вину.

Я не стала торговаться:

– Две.

Мужчина достал портмоне и отсчитал деньги.

– Здесь немножко больше, потому что одежду придется сменить.

Я не стала ломаться и взяла деньги. Оказалось, что мой отель всего в двух кварталах от того места, где со мной приключилась эта оказия. Проводив до дверей, мужчина пожелал мне поскорее оправиться от шока и посоветовал сходить на завтрак:

– В этом отеле неплохая кухня. Месяца два назад они привезли русского повара.

– Не знала, что русские повара пользуются популярностью.

– Они знают, как угодить соотечественникам, скучающим по привычной еде.

Мы распрощались, и мужчина двинулся к своей машине, стоявшей у обочины. В номере его машины было всего четыре цифры.

 

У меня в запасе был еще час, чтобы смыть грязь и приклеить пластырь на ссадины. Переоделась я быстро, взяла сумочку и вспомнила про деньги. Оказалось, что незнакомец выделил мне в качестве морального ущерба пять тысяч, которые я пообещала себе потратить правильно, то есть на косметику. Али приехал ровно к девяти, и я начала сомневаться в его арабском происхождении, потому что настоящие арабы не отличаются пунктуальностью. Подмигнув мне, как хорошей знакомой, он пропел что-то веселое по-арабски, и мы поехали работать.

Мы подъехали к жилому дому, где, как оказалось, и располагался наш офис. Офис в моем понимании – это нежилое помещение, где нет квартир, по крайней мере, на одном этаже. В арабском мире все устроено иначе. Дом был новый, с внутренним двориком и охраной, со светлыми мраморными полами в коридорах и свежими, еще пахнущими клеем дверьми. Квартир на этаже было около десяти, и в основном это были нормальные жилые помещения, куда жители приходили после работы, где они проводили свободное время, готовили еду и спали. Такое тесное соседство бизнеса с повседневной жизнью меня поразило. Дома все, что связано с бизнесом, было за пределами видимости и пристального внимания соседей. Поэтому мне пришлось какое-то время привыкать к местным порядкам.

Открыв двери своим ключом, Али вежливо пропустил меня вперед. В помещении никого не было. Я могла бы сказать, что не было никого и ничего. Это была пустая квартира, где даже розетки еще не поставлены, не говоря уже о компьютерах. Восемь стульев в целлофане стояли у стены и пара рабочих столов посреди комнаты.

Я прошла на кухню. Кухонная мебель все-таки присутствовала в виде большой плиты, кухонного стола и пары подвесных шкафов. Подойдя поближе, я обнаружила, что плита газовая. Я мысленно выразила надежду, что мне не придется с ней общаться. Но, как только я закончила свою мысль, вошел Али:

– Ты кофе варить умеешь?

– В кофемашине.

Али вздохнул:

– Я так и думал. Иди поближе, буду тебя учить.

– Зачем?

Он открыл верхний ящик и вытащил банку с молотым кофе. Я открыла крышку и сунула туда нос. Пахло как-то необычно, к запаху кофе примешивался запах незнакомой мне травы.

– Это что?

Али отобрал у меня банку и поставил на стол.

– Это кардамон. Его специально добавляют, чтобы быть бодрым и сильным. И чтобы не спать.

Он зажег газ и налил воду в небольшую эмалированную турочку. Вода быстро вскипела, и он всыпал туда ложку сахара. Вода в турке вспенилась и постаралась выбежать. Но бдительный Али снял ее с огня и всыпал туда две большие ложки кофейной смеси.

– Смотри! Когда ты все засыпала, мешать нельзя. Нужно, чтобы кофе сам равномерно поднимался. Все время держи за ручку и иногда снимай с огня, а то убежит.

Я старательно пыталась запомнить все, что он говорит.

– А когда кофе готов? Как узнать?

Али с важным видом показал на кофейную пену:

– Вот когда эта пена упадет и сквозь нее проступит черная жидкость – готово!

Али достал маленькие чашечки и разлил напиток поровну:

– Пробуй!

Я осторожно отхлебнула густовато-сладковатую кофейную жидкость. Как от хорошего коньяка по телу медленно разливалось тепло.

– Мне нравится.

Пока я знакомилась с необычным напитком, Али уже поставил свою пустую чашку на поднос и скомандовал:

– Посуду нужно убирать сразу же, чтобы она не стояла. Вдруг посетители придут, а у нас беспорядок? Султан не терпит беспорядка.

Меня позабавил ужас от беспорядка в виде пустой кофейной чашки на лице взрослого мужчины. Однако через два дня я сама познакомилась с параноидальной привычкой Султана. У него на столе все лежало строго и перпендикулярно. Если какая-нибудь вещь была в работе или была случайно сдвинута, Султан входил в крайнюю степень раздражения.

Посмотрев на Али, я поняла, в чем дело. Арабский мужчина не мог убрать за собой грязную чашку. Что подумают о нем приятели, если вдруг окажутся рядом в этот злополучный момент?! Спасая коллегу от виртуального позора, я захватила обе чашки на кухню. Там, где работают в одной комнате по нескольку человек, никого не смущает, если арабский мужчина сам заботится о своей посуде. Но если он на виду, а в комнате есть женщина, он постарается переложить заботу о посуде на нее. Я спорить не стала. Я начала торговаться.

– Али, я что, всегда буду мыть все чашки в офисе?

Он постарался выглядеть убедительным:

– Если мои глаза мне не врут, ты женщина. А значит, чашки будешь мыть ты.

– Это все мои обязанности, или будет что-нибудь еще?

Он не ожидал такого вопроса:

– Я тебе уже рассказывал, что визы и бронь для русских – твое. И чашки тоже. И кофе варить всем будешь ты. Когда научишься.

Я сделала выпад:

– А возить меня на работу и с работы будешь ты.

– Это еще почему?

Я сделала невинное лицо и ласково сказала:

– Потому что ты не захочешь, чтобы посетители, а особенно твои приятели, которые наверняка будут заглядывать сюда на огонек, видели, как ты сам моешь свою чашку

Али попыхтел немного, но потом согласился, что обмен справедливый.

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?

Издательство:
Автор
Поделится: