© Елена Александровна Потехина, 2016
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Рассказы тетки Дарьи
От автора
Много детских воспоминаний связано у меня с древними Волжскими городами и селами – Кинешмой, Решмой, Сокольским, Юрьевцем, с самой нашей красавицей – Волгой. Мое знакомство с Волгой началось с изучения ее притоков – малых рек: Казохи, Кинешемки, Решемки.
Однажды летом мы связали две камеры от грузовой машины. Получился настоящий плот, замечательный плот. И мы решили плыть на нем по нашей Казохе. Но мы представляли, что это вовсе не Казоха, а Амазонка. И что сейчас из-за поворота покажутся индейские пироги. Мы – это вся наша команда. И все мы – двоюродные братья и сестры. Я с Наташей, Олька с Толиком, Нина с Санькой. Было здорово интересно и немного страшно. Мы плыли по реке, заросшей кустарником. Но когда Толик сказал, что Амазонка кишит аллигаторами, то я невольно поджала ноги под себя и чуть не плюхнулась в воду.
С рекой связаны мои самые светлые воспоминания. Я могла часами смотреть на воду и не замечала времени. И сколько там было в ней забавного и интересного. Жуки – плавунцы, усатые гальяны, существа, похожие на скорпионов, только очень маленькие. Игра воды и света, тишина и звук бегущей воды, ее удивительная песня.
Детство, детство… Светлая пора единения с природой, с миром. Когда нет понятия враждебности.
В тот день Толик (он был старше всех) поспорил с Санькой, кто из них самый смелый. Мы были «прекрасными дамами» и они нас должны были защищать от врагов. Толик всегда в душе был рыцарем. Я думаю и остался таким до сих пор. Он здорово изображал ДАртаньяна. Очень много читал. Но самым замечательным был в его исполнении Лимонадный Джо.
Так вот всю дорогу с реки Толик с Санькой спорили, размахивали руками, призывали в свидетели Нину с Наташей. Нас с Олькой в свидетели не брали. Мы были самые младшие и нас можно было «подкупить конфетами».
В самый разгар спора поднялся сильный ветер. И тогда мы увидели, что начинается гроза.
Толик закричал:
– Торнадо, приближается торнадо! Всем в укрытие!
Мы побежали к нам домой. И только мы запрыгнули на крыльцо, как грянул гром и пошел такой ливень, что земли было не видно.
Толик с умным видом провозгласил:
– Начался сезон дождей. Теперь охоту на аллигаторов придется отложить. Амазонка выйдет из берегов и зальет все устье. Но хуже всего то, что гигантские анаконды будут подплывать к самым хижинам индейцев.
Толик был очень начитанным мальчиком. Мы слушали его, затаив дыхание. А при упоминании о гигантских анакондах мы все бросились в дом и там закрылись на все запоры.
Снаружи бушевал ветер, гремел гром, было почти темно. А мы сидели на кухне, закрыв двери на все крючки. Было здорово страшно и интересно.
Тут с чердака послышались странные звуки, какая-то возня и писк. Кто-то вспомнил детектив о трех поросятах. И все почему-то посмотрели на нас с Олей. Наверное мы были самые маленькие и «молочные».
Толик с Санькой взяли в руки все ножи и вилки, какие нашлись у нас в доме, и решили идти на чердак, чтобы сразиться с «тем, кто сидит наверху». Я представляла «того, кто сидит наверху» очень страшным, черным и лохматым. У него были огромные горящие глаза. Я знала, что его очень трудно поймать, потому что он может становиться невидимым. И еще «тот, кто сидит наверху» не боится ни вилок, ни ножей. Он боится чего-то другого. А чего, я тогда не знала.
Детство – детство… Как я благодарна за мое замечательное детство! Ведь у меня было все. Сестры и братья, река, лес, дедушка и бабушки, был свой велосипед, магнитофон, туфли на платформе. У меня было прошлое моих предков и был колоссальный запас энергии для будущей взрослой жизни. Я дружила с мальчишками, легко вливалась в любой коллектив, играючи училась в школе, потом так же играючи поступила в институт и закончила его. Во мне с детства сидела вера в свои силы, в то, что у меня все получится, что все будет хорошо.
Когда я выросла, мои географические познания расширились. Кроме Кинешмы я узнала Иваново, Сокольское, Юрьевец. Но Волга, красавица – Волга, оставила в моей детской памяти самый яркий след..
Волгу многие называют матушкой, кормилицей. А уж я-то знаю, какой крутой нрав у нашей «матушки». Не прощает она ни бесшабашности, ни жестокосердия. Не любит она людей пришлых, заносчивых, жадных до легкой наживы. Потому – то издавна и селились вдоль Волги люди особой породы – волгари. Открытые, легкие в общении, хлебосольные. И говор у них особенный – волжский, протяжный, окающий. Словно и не говорят, а песню поют. И жизнь в те времена была другая – степенная, неторопливая, размеренная. Телевизоров тогда не было. А по вечерам соседи собирались на беседу. Возле самовара узнавали все последние новости, делились сокровенным, решали житейские вопросы.
Это сейчас дома в деревнях запирать стали, раньше такого сроду не водилось. Подойдешь к дому – в замочных ушках палка торчит. Сразу ясно, что хозяев дома нет.
Уже будучи взрослыми, мы с сестрой несколько раз ездили в Сокольское, на родину нашего отца, словно подчиняясь зову предков (это сейчас Сокольское – Нижегородская область, а в пору моего детства оно принадлежало к нашей – Ивановской).
Левобережье Волги отличается от нашего привычного представления о Волге правобережной. Кажется, что это совершенно другая река, с другим характером.
А какие там песчаные отмели! Идешь, идешь, далеко-далеко, а все мелко и дно видать. И вода чистая – чистая. Почва песчаная и грязи почти не бывает.
Нашим гидом была двоюродная сестра – Лида. Она водила нас за черникой и земляникой. Она-то и познакомила нас с Галашиной Серафимой Ивановной из д. Солищи Сокольского района Нижегородской области, которая и стала прообразом тетки Дарьи. И хотя много лет прошло с тех пор, но ее рассказы, пересыпанные острыми словечками (на местном диалекте), остались в моей памяти до сих пор.
Дом у Серафимы Ивановны добротный, высокий. Сама хозяйка гостеприимная и добродушная. Вечером мы все собрались у самовара. Тетка Дарья угощала нас домашней наливкой и пирогом с малиной. А потом шел задушевный разговор. Похоже было, что хозяйка устала от одиночества и была нам несказанно рада. Мы же слушали хозяйку с «раскрытыми ртами», да и было что послушать. Ее истории были сами по себе необычны, да еще и ее местный выговор придавал рассказам особый колорит. Живая от природы, подвижная и смешливая, она изображала все так натурально, что мы хохотали до слез. Я записала по памяти эти местные истории – побывальщины. А вот получилось у меня или нет передать весь колорит необычной яркой русской души, судить вам, мой дорогой читатель.
Как тетка Дарья с председателем поссорилась
Много но свете народу всякого живет. И смешливы, и сурьёзны. И таки, что ни-ни, ни подступись. Особливо среди начальников. Но про это опосля обскажу.
А хочу я вам обсказать об одной бабе нашей деревенской. И вроде обычна баба, неприметна. Но пренепременно с ею всяки истории происходют. И не просто там мелочь кака-то, а ну я вам покажу.
И вот эта сама баба, а звать то ее Дарья, ни при каких обстояниях присутствия духу не терят. А ешо и к магазину придет, где бабы автолавку ждут, и ну про себя всяку побывалщину сказывать. Ну, бабы зубы скалют, Дарью поднаривают.
Хотел один раз наш председатель Дарью-то приструнить, охолонуть значит:
– Что енто ты, Дарья, всяку околесицу несешь? И на ся и под ся. Срамота да и токмо! И баб в сенокосну пору от работы отрывашь?
Так она ево так охолонула, что он опосля ее за версту обходить зачал.
И говорит ему тодысь Дарья-то:
– Ты, Пётр Фомич, свою сурьезность-то оставь. От сурьезности всяки хвори быват, особливо запоры. Вот ты щас на меня с сурьезным-то видом взирашь, брови-то насупил. А промежду бровей у тебя вокурат жилка вздуласа. И видится мне, Петр Фомич, как такой унылой и сурьезной, вместо того, чтобы со своей Нюркой чай у самовара с блинами пить, сидишь ты в причинном месте, и жилка у тебя промеж бровей от натуги вздулася. Ох и вздулася! А все от чего? От излишней твоей сурьезности.
Ну, бабы в покат. Нюрка Рогушинска чуть не ноги задират. А Петр Фомич от такого конфузу помидорой залилса. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Дарье кулаком грозит, а сказать ниче не можот, токмо рот откроет, опять закроет… Откроет, закроет… Так молча и ушел.
Но, сказывал дед Культя, что грозилса он Дарью-то без дров в зиму оставить.
Но Дарья она Дарья и есть. И долго на е никто в деревне не серчат. Да и за что серчать-то. Собака лат, ветер несет.
А хозяйка она завидна. И дом у ей справной, добротной, высокой. Да и сама она баба приветлива, последню рубаху скинет – отдаст. А каку наливку делат! А пироги с малиной! Не мудрено, что одиноки бабы, как скотину управют, – к Дарье на самовар. А коли кто из заезжих сгодится, так на постой непременно к Дарье. Вот тодысь – само оно. Може и Дарье-то одиноко, целой день, окромя скотины, не с кем словом перекинуться. А тут стока народу. И пойдет у самовару-то само веселье. И про что токмо Дарья-то нам не сказывала. А мы-то слушам, рты раззяв. Поди в городах-то ентова отродясь не слыховали. Да и Дарья, ну чисто Райкин, все так изображат, что ни оден актер в самых высоких званиях не покажот. И хошь много годов с тех пор утекло, много чево запамятилоса. Но которы побывальщины Дарьины я до сих пор помню. И как она енто все изображала ровно перед собою вижу. И по памяти рассказы енти вам топерь поведаю.
![](/pub/t/17191849.json/image0_56addecca6153c0500bff522_jpg.jpeg)
Как тетка Дарья помирать собиралась
Одно лето не заладилося. И льет, и льет, и хмурит, и хмурит. И в голбце вода, и на огородах мокрень, и на гувенниках трава полегла. Ни тебе по грибы, ни по ягоды. Тоска смертна. И взяла меня эта тоска за живо. Ни есть, ни пить. Пришла ко мне Нюрка Рогушинска за солью. А я ей сказываю:
– Веё, Нюра, видно пора мне домой сбираться.
А она, этак невпопад, отвечат мне:
– Чой-то? Куды эйто ты удумала? Аль к Зойке своей непутной? Ишь, изменщица.
– Да не к Зойке я. Куды я им. Они и без меня кажной день грызуться. Помирать я собралася, Нюрушка. Тоска меня взяла. Чую, смертушка под окнами ходит.
Тут под окном Клавка Полувертова мелькнула. Мне от печи Клавкину голову в черном платке видать. А Нюрка Рогушинска с девок пужлива. Ее братья в детстве вывернутым тулупом напужали. Так она обмерла вся и на табурет осела, сама ровно смерть.
Ну, Клавка шумлива, да и в сенцах темно. Загремела ведрами (коромысел зацепила). Так Нюрка стала креститься, да пришептывать.
А тут Клавдя во всей красе, наше вам с кисточкой:
– Даша, не бут ли у тя соли в заем?
– И шо вас седни прорвало? Несолены… Человек, можно сказать, последни часы на свет Божий взират. А они тут со своею солью.
Ну, Клавка с Нюркою всколыхнулиса. Давай вокруг меня кружить, отговаривать это значит, чтобы не помирала я пока. Но я на энти их уговоры ни-ни, не пошла.
И стала я им наказы давать, во что меня обрядить, где положить, да ково на вынос позвать. Тут Нюрка Рогушинска мне и присоветовала на лавку со свечкой прилечь, вроде как примериться. Как оно, если я уже померла, а они по мне сокрушаютса. Ну, лежу этак я, справно лежу. Клавка причитат, как положено:
– Ой, девонька наша, кровиночка! На ково нас оставила! С кем мы чайот у самовару пить будем? С кем по чернику-то пойдем? Кто самоварот нам раздуёт? Кто наливкой-то нас угостит?
А самовар-то у Дашки хорош. Самовар я себе заберу.
Ой, пошто нас покинула, подруженька ты наша ненагдядная! Безо времени-и-и!
А ты, Нюрка, подзор Дашкин себе забирай. Он ей никчему топеря. А Зойка ее непутна все одно все спустит.
Ой, ой, пошто нас отстаила, осиротинила-а-а?
А половики домотканы мы Культе снесем. Он нам за то печку в бане переложит. Культя давно на мои половики зарится. Ну, у Дашки хошь они и не таки справны, как у меня, а Культе сгодятся.
Вот тут-то меня и приподняло:
– Чем это мои половики хужее твоих? И по какой такой причине вы тут мое добро, за столь годов нажитое, шуруете. Не видать вам мово подзору и мово самовару. Передумала я помирать-то. Вам назло. А от тебя, Клавдея, не ждала я такой обиды. Ишь, половики у меня не таки, как у нее!
Так и не стала я помирать в то лето. Да и распогодилось поутру. И грибы пошли. Белых в то лето хошь косой коси было. Когда уж тут помирать-то.
![](/pub/t/17191849.json/image1_56addf14a6153c0500bff595_jpg.jpeg)
Как тетка Дарья вора ловила
Одну зиму повадился ко мне курей воровать чей-то пес. Уж я и клетушку запирала, и ворота санями припирала. Все едино – обманет, окаянной, и куренка уташит. Сижу свечера, жду. Как заслышу на дворе шум – я с лампой туды. Но токмо хвост и мелькнет. Я все на соседского Полкана грешила. Но Тарас Манькин мне одно толдычет, что ихней пес на цепи всю неделю. Ну, я думаю не я буду, если вора не изловлю. И вешь уследила! И хошь на дворе потемки были, изловчилася я и ухватила эту псину за хвост, крепко ухватила. А он, этакий здороветня (отъелся на моих курях), через весь двор меня протащил и – под ворота. И я, со всего-то размаху, в воротину, лбом – «хрясь»… Аж в глазах померкло. Тут я хвост-то из рук и выпустила.
Утром головушка моя распухла, ломота. На лбу шишка огромная, а под глазами круги синие. А ить скотину-то поить надо. Взяла я коромысел и – по воду. А Манькин Тарас у свово дому снег кидат.
– Что это ты, – говорит, – Даша, мне не кланяшься?
А я ему в ответ:
– Тьфу на тя, кланяться! И на твово Полкашку – вора! Глянь, что со мной сотворил твой пес – разбойник! Убил! Убил! Начисто убил! Чуть не вусмерть! И последню курченку со двора снес!
Ну, Тарас Манькин божиться. Повел меня к ихнему дому.
– Глянь, – говорит, – вишь, Полкан на цепи. И следу круг его нету. Снег свечера шел. Не мог я его с утра на цепь посадить.
Гляжу я на ихнего пса и сумление меня берет. Уж больно хил. Не мог меня энтот пес через весь двор пропереть. Я – женщина тельная, крепкая. (При этих словах тетка Дарья недвусмысленно погладила руками свои круглые бока.)
Пошли мы с Манькиным Ткрасом к моему дому. Я ему на следы кажу:
– Смотри, смотри. Вот он со двора вышел. Вот и кровь на снегу.
Присел Тарас на корточки, в затылке почесал, а потом и говорит мне ентаким загадошным голосом:
– Эвона что… Знаешь, Дарья? А ведь следы-то волчьи…
У меня от энтих слов внутри все захолонуло. Особливо, как вспомню, что я энтово волка за хвост таскала, так до сих пор лоб чешется.
![](/pub/t/17191849.json/image2_56add6c5a6153c0500bfec9e_jpg.jpeg)