Название книги:

Некромант. Новелла о непутёвой ученице

Автор:
Игорь Осипов
Некромант. Новелла о непутёвой ученице

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Глава 1
Рабы живые и мёртвые

– Решай скорее, ты с живыми или мёртвыми? – шептала на ухо смерть, сжимая свои сухие руки на самом сердце и застя глаза тьмой великой бездны.

А мертвецы шли в бой плотной массой, чавкая по раскисшей глине долины, шли, не ведая ни усталости, ни страха, ни жалости. Частые молнии выдёргивали их тёмные силуэты из черноты ночного ливня. Они шли, тускло поблёскивая стальными масками на лицах, щитами и наконечниками копий, а впереди кипел бой. Пылая белым огнём, девять рыцарей Белого Пламени рубили своими двуручниками наседающих на них воинов смерти. Их движения тоже были сродни тем молниям, из которых, казалось, они родились – быстрые, точные, разрушительные. Я видел их силуэты, но не мог различить лица, хотя они никогда не носили шлемов, лишь обручи, сияющие тонким ободом света вокруг голов.

– Решай же, – шептало дитя безумия и ночи, играя пальцем на нити моей судьбы, словно на струне арфы, и мотив её был прост.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Так бьётся человеческое сердце.

Я стоял, а мертвецы обходили справа и слева, словно для них меня не было, они лишь толкались под руки в своём обречённом шествии. Они шли, а я глотал ртом воздух, держась за проткнутое арбалетным болтом плечо и истекая кровью. Они проходили мимо, а я готовился стать одним из них, не имевших ни души, ни жизни, ни собственной воли солдат.

Внезапно один из мёртвых встал передо мной.

– Господин, – позвал он смутно знакомым голосом, – господин, проснитесь…

Голос ключника выдернул меня из того кошмара, который преследовал почти каждую ночь. Кошмара, отзывающегося болью в давно зажившем плече, куда когда-то угодила отравленная стрела, поставив на колени перед богинями, плетущими нити людских судеб, поставив перед выбором, и я решил цепляться за жизнь.

– Господин, – повторил тот.

Я открыл глаза, шершавые изнутри, как кора дерева. Ключник стоял в трёх шагах от большой деревянной бадьи, в которой я начал засыпать, разнеженный тёплой водой, треском огня в открытом очаге и переливами канареечной песни.

– Что тебе? – неохотно отозвался я, положив руку на край бадьи.

– Надо зерно перетаскать из амбара на сушильню, не то задо́хнется. А там мертвяки этого, того.

– Чего того?

– Ну как они будут зерно тягать, ежели тухнуть начали. Так вся пшеница пропахнется падалью.

– Прямо-таки все? – спросил я, глядя в высокий тщательно побеленный потолок.

– Ну, не все, но много. Господин Мостисав нам обещал парочку свежих со скидкой. И обязательство даёт, что тех не менее пяти лет гниль не тронет.

– Сколько протухло? – переспросил я у слуги, мысленно матерясь и зарекаясь покупать в порту дешёвых о́трупов.

– Четыре, господин.

– Тьфу ты, я уже думал не меньше десятка.

– Нет-нет, только четыре, господин.

– Хорошо, возьми. Только завтра, сегодня тебе этих вполне хватит.

– Да, господин, – ответил ключник, сделав чуть заметный поклон.

Когда расторопный слуга вышел, я снова закрыл глаза, погрузившись поглубже в остывающую воду. Головная боль отозвалась внутри меня протяжным стоном. Последняя амфора вина была действительно лишней и хотелось лежать вот так, без движения, целую седмицу.

– Ну, у тебя и рожа, – раздался рядом ехидный девичий голос.

– Мира, тебя не учили, что врываться к старшим без разрешения не принято? – пробормотал я, поднимая тяжкие веки, принимая более ровное положение тела и сгребая ароматную пену на середину бадьи. – Я не одет, между прочим.

Гинэй стыда никогда не шептал мне ни единого слова при служанках и рабынях, они на то и есть. Но сейчас не тот случай. Совершенно не тот.

– А то я на состязаниях атлетов не была, – заговорила девушка, – Там все бегают и борются в воздушной тоге. Это как бы голышом. И на празднике плодородия будто не была. Там избранные вообще прилюдно…

– Хватит, Мираэль, то атлеты и избранные, а я родной дядя, и здесь не стадиатр и не храм. Не надо из себя строить взрослую циничную матрону. Тебе всего пятнадцать, – произнёс я, глядя на невысокую смуглую девчурку с карими глазами и длинными вьющимися чёрными волосами. Глаза были большими, а лицо худеньким, совсем как у матери. Через два-три года девушка наполнится соком женственности, и отбоя от женихов не будет. Немного портили внешность отцовы густые брови, но у женщин много хитростей, чтоб выгодно показать себя. – К тому же нагота священна и не для повседневной суеты, – продолжил я. – Не зря же одежду боги нам даровали. Лучше кинь полотенце.

– Если скажешь «пожалуйста» и признаешь, что мне уже пятнадцать. Я взрослая, – произнесла она, сделав ударение на слово уже.

– Нет. Я лучше отцу расскажу. Он быстро объяснит, сколько тебе лет. И что ты, хочу знать, здесь делаешь?

– А ты не помнишь? – съязвила племянница, взяв с серебряного блюда яблоко. – А-а-а, кислое.

– Полотенце.

– На!

Поймав толстый свёрток мягкой ткани, я обвёл взглядом большую светлую комнату с огромными, почти в размер стены, окнами, выходящими на город с его резными колоннами двухэтажных усадеб, крытых яркой черепицей всех цветов радуги, дворов, утопающих в зелени виноградных лоз и оливковых рощ, бескрайнее тёплое море и такое же бескрайнее небо, разбавленное редкими облаками. Светло-голубые занавески, прибранные по бокам оконных проёмов, колыхались под тёплым ласковым ветром, несущим запахи солёной воды и спелых фруктов и крики чаек.

На маленьком столике лежали чистые вещи, в которых я вскоре отправлюсь на свою суточную смену служения, а в самом углу сидела на крохотной скамейке рабыня.

Я скривился, силясь вспомнить, откуда она здесь взялась.

– Это кто?

– Это папа привёз, – отозвалась Мира, захрустев спелым яблоком позади меня. – Мама сказала, чтоб дома этой гадости не было.

Точно. Её мне вчера брат подарил, вернувшись из странствий. Как же, правая рука командующего экспедиционным легионом. Тащит домой всякое. Да хранят боги единоутробного засранца, с которым мы возливали вино до самого утра. Это из-за него у меня голова болит. Но не спорю, харизское было отменное.

– И он спихнул это мне, – пробормотал я. – О, великие небеса.

– Не спихнул, а подарил, – поправила меня Мира.

Судя по внешности, худющая ярко-рыжая веснушчатая девушка родом из северных островных княжеств. Тяжко ей придётся в наших тёплых краях. Только и успевай глядеть за ней, чтоб не напекло темя, а кожа не пошла волдырями.

Я встал из бадьи, быстро обернувшись полотенцем, и направился к своему подарку, оставляя цепочку мокрых следов на тонких гранитных плитках. Девушка сжалась в комок от страха. Ещё бы, ведь перед ней стоял ужасный некромант, повелитель мёртвых, мучитель и убивец, который в мрачном подземелье заживо потрошит своих беззащитных жертв и снимает с них кожу. На севере мы главная страшилка для детей, хотя пребывая в похмелье, я должно быть действительно выглядел воплощением зла. К тому же у неё на родине не было рабства, и это тоже один из их кошмаров. А у нас существовало, но во владении живым человеком не было особой необходимости, поднятые мертвецы в полной мере заменяли собой раба в не обременённом размышлениями труде, не просили еды, не спали и не уставали. Владение живым человеком превратилось в роскошь.

Я прикоснулся к девушке, так как надо её ощупать на предмет повреждений. Пальцы медленно прошлись по голове, а подушечки начало покалывать от колдовства, впитывая знания о теле. Сотрясений нет, слух в норме, ударов и ран не было. Это хорошо. Но процедуру осмотра нужно завершить.

– Гашпадин, пажалушта, нет, – тихо запричитала девушка, когда рука скользнула ниже, по шее и груди к низу живота под льняной сарафан, остановившись там, где под кожей живота скрывалось женское лоно.

Забавный у неё акцент, но наш язык она худо-бедно понимает, и это хорошо.

– Замолчи, дурёха. Дай сосредоточиться, – процедил я, понимая, чего боится рабыня.

Не трону её, хотя мог бы. Но моё ложе только вчера утром, когда подоспел брат, тактично покинула светлейшая Танра, взъерошив нам обоим головы ладошками на прощание. Единоутробный странник долго цокал языком, восхваляя обворожительную деву, которую я привечаю в своём доме. После полногрудой и крутобёдрой дочери рода Кунсаманри эта тощая замухрышка не впечатляла.

– Что делаешь? – почти над ухом прошептала Мираэль.

– Что тебе надо? Что ты прилипла? В куклы не играется? – огрызнулся я, не оборачиваясь.

– Ты вчера отцу обещал, что меня в ученицы возьмёшь.

– Да? – переспросил я, оторвавшись от рабыни и проведя ладонью по лицу, опухшему от хмельного.

О, великие боги! Всё верно! Обещал.

– У тебя дара нет, – попытался я вяло отречься от обещания.

– Магистр Марамек сказал, что есть. Я теперь буду госпожой некридой, дочерью жизни и смерти, повелительницей нежити, – пафосно произнесла Мираэль, горделиво выпрямившись и повернув голову в профиль.

Я же глубоко вздохнул, предчувствуя, что спокойная жизнь кончилась. Племянница настырная, как её отец, не отстанет, пока не добьётся своего. К тому же клятва. О, боги!

– Мне просто нужно проверить, не обрюхатили ли её пираты, грабившие северный берег, а потом продавшие брату, как жемчужину льдов, – наставительно начал я, снова сунув ладонь под одежду рабыне. Пальцы скользнули по мягкой и тёплой коже живота, жёстким лобковым волосам и остановились у самого женского лона.

– А-а-а, – протянула Мира, – мама тоже меня водила к целителю. Боится за мою девственность.

– А она у тебя ещё есть? – с усмешкой спросил я, чувствуя, как под пальцами растеклось лёгкое тепло, смешанное с мелким покалыванием, извещая о целостности внутренних органов.

Даже удивительно, что нет никаких повреждений женского лона. Я-то был уверен, что её насиловало не менее двух десятков оголодалых моряков. Впрочем, если девушку изначально хотели продать подороже, то могли вполне сносно с ней обращаться, поддерживая товарный вид. Вот только страшных баек ей понарассказывали столько, что все поджилки у бедной трясутся, того гляди обмочится прямо на скамье.

 

– Представь себе, – огрызнулась Мира, – я же не шлюха какая. Я честь блюду.

Тяжело вздохнув, я продолжил осмотр. Из всех повреждений нашлись небольшие потёртости на запястьях и лодыжках от тугих верёвок. Не найдя больше ничего, приложил ко лбу рыжей рабыни указательный палец и зашептал заклинание.

– А это что? – тут же подалась вперёд племянница.

Она наклонилась и упёрлась руками в колени. Чёрная косичка, свесившаяся через плечо, защекотала мне спину концами непослушных волос.

– Не нужно мешать колдуну, когда он заклинание читает, – пробурчал я, а потом начал пояснять. – Я наложил нить Миссаны. Петля дичи кидается на подопечного, петля ловца на того, кто наблюдает. Это даёт небольшую связь, так что можно воспринимать ощущения чужого тела и знать, где примерно оно находится. Это полезно при контроле целителем здоровья другого человека, и несложно для чародея. Такую же накладывают на детей и нерадивых девушек. На девушек особенно в период цветения, дабы знать, не провели ли они ночь с кем-либо. Заклинание хорошо тем, что его почти невозможно снять постороннему магу.

– Зелёнка зелёная, – восхищённо произнесла Мира.

– Это что за молодёжный говор?

– Ну, замечательная вещь.

– Не радуйся, – ухмыльнулся я, – на тебе такое же стоит. А второй конец на матери. Так что не зря тебя к целителю водили. Мать почуяла страсть и любовный экстаз.

Мираэль сжала губы, опустила голову и покраснела так, что румянец стал виден даже через смуглую кожу.

– Не было у меня мужчин, – наконец, процедила она и добавила. – Никак не снять?

– Да так и понял, что ты одна была, – произнёс я, а потом смилостивился. – Хорошо, на себя переброшу нить. Я её ставил, и ключ-слово у меня. Только пообещай не уединяться.

– А когда снимешь? – спросила сникшая Мира.

– Ну, либо когда выучишься всему, либо когда замуж выйдешь. То есть, ближайшие три года точно нет. Тебе всё равно нужно сосредоточиться на учении некромантии.

Я вытянул руку, на мгновение коснувшись лба племянницы, а потом посмотрел на рабыню. Когда же моя рука взяла из шкафчика для письменных принадлежностей небольшой острый нож, которым я открывал конверты с письмами, она заревела и схватилась за подолы сарафана, пытаясь, с одной стороны, не задеть меня, а с другой – снять одежду.

– Гашпадин, я лягу на ложе, только не делатте иж меня ходячий тлуп.

– Дура, – зло пробурчала Мира за спиной.

Я молча остановил рабыню и срезал с тощей бледной шеи красный шёлковый шнур с висящей на нём медной бляшкой, значащий временную принадлежность прошлому господину, бросив тот в огонь. С похмелья руки немного дрогнули, и из царапины на её горле потекла кровь.

Потом заживлю, шрама и так не будет.

– Гашпадин, пажалушта, гашпадин. Я умалялю ваш, – бухнулась на колени и затараторила рабыня, неправильно истолковав мои действия.

Боль от её ушибленных коленок передалась мне. Я скривился, но связь не обрубил, лишь аккуратно защёлкнул тонкий золочёный ошейник с инкрустированными в него гранёными кусочками прозрачного, как слеза, хрусталя и узенькой серебряной табличкой. На табличке была вытравлена кислотой до черноты фраза: «Сие езмь господаря Ирга́трэ О́рса ценность». Старомодно, но я не хочу менять. Крохотный замочек, качающийся как подвеска на колье, можно было отодрать пальцами, но ей это пока знать необязательно. Ошейник защитит от лишнего внимания, а если потеряется по незнанию мест, то любой стражник вернёт. За серебряную монетку, разумеется. А сбежать ей теперь некуда. На родине сожгут заживо, как осквернённую проклятой землёй.

– Вина, – коротко бросил я.

– Пьянь, – пробурчала Мира, а рабыня бросилась к столику, словно в быстроте заключалось её спасение от ужасных мук.

Она даже уронила серебряный поднос с яблоками, и тот загромыхал по всему залу, заставив меня ещё раз скривиться. Но вот вино в блестящем кувшине оказалось передо мной в дрожащих руках девушки. Я аккуратно подхватил его за ручку и отпил несколько больших глотков. Оно было некрепким и обладало лёгкой кислинкой красной смородины, самое подходящее для похмелья.

– Пей, – сказал я, протянув кувшин своей новой рабыне.

– Гашпадин?

– Пей, говорю.

Девушка пару секунд смотрела на светло-жёлтую жидкость, а потом приложилась губами к серебряным краям, да так, что пришлось останавливать её.

– Тебя как зовут?

– Тако́ля, гашпадин.

– Я твой новый хозяин, господин Ирга́трэ. Ирга́трэ О́рса. Понятно?

– Да, гашпадин.

– Повтори.

– Гашпадин Ильгатле. Ильгатле Ольща.

Я немного опешил от такого произношения моего имени. Дурацкий акцент. Девушка опять съёжилась, не понимая, чем задела меня.

– Тагато́рия! – громко позвал я, задрав голову.

Эхо не успело пронестись по залу, как дверь тихонько скрипнула, и помещение вошла пожилая служанка из вольнонаёмных.

– Таря, распорядись, чтоб мяса принесли, и одень Таколю, как подобает в сопровождении господина. Капли валерьяны дай ей, а то запуганная она. Я её на каменоломни возьму.

При слове «каменоломни» из угла донеслась новая порция нытья.

– Да где ж не запуганной ей быть? – ответила служанка. – Вы вон с ножом и в одном полотенце, да с пьяной рожей перед ней стоите. Она и у пиратов страху натерпелась, а ныне ещё и среди нежити побывала.

Я удивлённо вздёрнул бровь.

– Да вы с вашим братцем, да ниспошлёт доброму господину Великий Владыка здоровья, так нажрались на радостях долгожданной встречи, что не помните, как притащили сюда умертвие и давай в него парные игровые ножи метать.

– Да? И кто выиграл?

– Да никто. Токмо все шторы порвали. Менять поутру пришлось.

– А…

Я коротко метнул косой взгляд на рабыню.

– Ваша краля, пресветлая госпожа Танра, да ниспошлёт богиня жизни ей сотни лет красоты, может быть спокойна, вы девку не тискали, вы только её копчёной змеёй пытались накормить со словами, у вас там такого нет. Она же жуть как их боится, и змей, и мертвяков, она же северная. Там это за проклятие считают. А потом пытались оживить жареного петуха.

– Получилось? – с надеждой спросил я.

– Нет, хозяин. Но в печке его на всякий случай сожгла. Мало ли кто отравится потом.

– Может, ты ещё скажешь, зачем мы это делали? – с лёгкой улыбкой поинтересовался я.

– А я знаю, хозяин, какие дурные мысли вам в головы пришли? Вы как дети. Хорошо, что ваша матушка не видела, да продлятся её счастливые годы.

– Ладно, хватит об этом, – оборвал я речь своенравной и сварливой служанки, которая была при нашем доме ещё тогда, когда я ползал на четвереньках и не умел разговаривать. – Жратвы на нас троих и одеться.

– Да, хозяин.

– Пропойца, – буркнула молчавшая всё это время Мира.

Служанка поклонилась и вышла, чтоб через пять минут появиться снова с белоснежным платьем из тончайшего шёлка. В то же время я был уверен, что уже весь двор знает о наших выходках. Всё-таки некромант фигура видная, и его жизнь не утаишь.

Глава 2
Якорь на каменоломне

Мираэль я отправил домой за вещами, чтоб она могла поселиться в моей усадьбе на правах ученицы. Тагатория переодела напуганную Таколю в один миг, нисколько не постеснявшись моего присутствия, отчего перед моим взором предстала тонкая девичья фигурка с едва развитыми грудями. Та же Мира была в сравнении с ней пышногрудой нимфой, хотя и не обладала чем-то выдающимся. Как оказалось, веснушки покрывали не только лицо рабыни, но и тощие плечи и спину. Совершенно непонятно, что в ней брат нашёл. Если только из жалости подобрал. Впрочем, определённая интересность в ней имелась. Особенно привлекали внимание огромные изумрудные глаза, полные какого-то беззащитного обаяния, как у голодного бездомного котёнка.

Сам я оделся в короткую тогу цвета тёмной вишни с кантом из чередующихся чёрных и жёлтых полос, то были традиционные цвета гильдии некромантов. При этом дома предпочитал ходить в одежде светлых тонов.

На ноги наскоро нацепил добротные сандалии.

Но перед этим склонился над остывшей бадьёй и, воспользовавшись небольшим зеркальцем, мыльной кистью и бритвенным ножом, соскрёб щетину с лица и головы, как того требовал Устав гильдии некромантов. Не подобает служителю нашей профессии ходить с паклями.

После моего ухода бадью унесут слуги, а Таря протрёт пол.

Я встал перед зеркалом. В нём отразился высокий смуглый мужчина двадцати восьми лет. Лицо не то чтобы худощавое, но и не полное. Глаза карие. Гладко выбритая голова слегка поблёскивала в свете утреннего солнца, приникающего в дом. Нос прямой, мамин. Отцов нос, с лёгкой горбинкой достался брату, а вот его дочь тоже была с прямым носом, отчего шутили, что она больше похожа на меня, чем на него. При этом губы у нас с братом тонкие, а у Миры наоборот, пухлые.

– А вот и я! – раздался в зале звонкий голос, подтверждающий поговорку, что поминать лихо не стоит, в гости придёт.

– Зачем так громко? – спросил я, поворачиваясь.

Племянница стояла в дверях полностью переодетая. На ней сейчас красовалась лёгкая туника до колен из багрового шёлка, перетянутая двумя чёрными лентами – в области груди и вокруг бёдер. Если бы не эти ленты, то сквозь прозрачный шёлк были бы видны женские прелести. На левом плече туника прихватывалась золотой брошью, оставляя правое плечо открытым.

– Ты что так вырядилась?

– Я же ученица некроманта. Мне так положено.

Я вздохнул. Эта юная особа стоит на носу галеры и думает, что приплывёт раньше остальных.

– Ты пока не ученица.

– А как же клятва?

– Клятва клятвой, но мне ещё предстоит взнос сделать в казначейство гильдии за репетиторство. И за тебя надо внести вступительный взнос. Там бюрократов больше, чем истинных некромантов, и все как один важные.

– Не знала, – озадаченно произнесла Мира.

– Да, и пусть боги смилостивятся над нами, – громко выкрикнул я, а потом показал на рабыню. – Хватай эту, и пойдём.

– Темнятство, – выругалась племянница непонятным мне молодёжным говором, хотя я себя старым не считал, – она-то зачем?

– Потом поймёшь, – буркнул я и направился к выходу.

Летняя зала находилась на третьем этаже, и большие окна были только на ней. Остальные помещения либо имели узкие бойницы, призванные защитить от воров, либо выходили во внутренний дворик, мощённый мраморной плиткой. В центре дворика журчал небольшой фонтан, служивший как украшением, так и источником чистой питьевой воды. На фонтане стояли чары, поднимающие грунтовые воды по узким керамическим трубам вверх. Пришлось отдать хорошую сумму серебряных драхм опытному гидроманту, но работа того стоила.

Путь на каменоломню был длинный. Пешим ходом осилили его за полтора часа. По сути, сам городок обязан своим появлением белоснежному мрамору, что добывали недалеко от удобной бухты, и жемчугу, за которым ныряли вдоль береговой полосы в обе стороны от поселения.

Кроме того, здесь стоял небольшой морской гарнизон, занимавшийся ловлей пиратов, контрабандистов и залётных западных варваров, что были не прочь поживиться идущими для восполнения припасов торговыми судами.

Здесь же нашёлся и удобный перевал, позволявший вьючным караванам сократить путь в случае перегрузки с кораблей на целую неделю до княжества Полуденных владетелей. Оттуда в основном везли шелка́, специи, и диковинных рабов, а туда бумагу, мраморные изделия, хорошую оружейную сталь и свитки с целительными заклинаниями. Особенно славился заговор от зубной боли. Чары умерщвляли зуб, но не давали ему сгнить. Наша империя некромантов поставила это весьма прибыльное ремесло на поток. Зубы всегда у всех болели.

Кроме мёртвых, разумеется.

Со временем из промышленного посёлка расцвёл город и окружил мраморные копи со всех сторон. В него приехали умельцы по мрамору, ювелиры, кузнецы-оружейники и прочий мастеровой люд.

Благодаря мимоходным торговцам в городе появилось много коптилен, готовящих свинину, баранину, сыр и различную рыбу.

Усадьбы богатых людей, среди которых была и моя, воздвигались по большей части вдоль берега, на вечнозелёных холмах.

Я мог бы взять колесницу, но мне по нраву пешие прогулки, такие как сейчас.

Таколя всю дорогу молчала, таращась на кипящие жизнью и утопающие в зелени улицы, удивлялась огромным гроздьям винограда, свисающим с овитых лозой плетёных заборчиков, шарахалась от трудящейся нежити.

Умертвия, возвращённые к жизни усилиями некромантов, таскали тяжёлые тюки, амфоры и корзины, перекапывали землю и поливали сады. Худые до невозможности трупы с медными, серебряными либо просто деревянными масками вместо лиц пугали её.

 

Зато Мира не замолкала.

– Дядь Ир, а когда мы пойдём в гильдию?

– Завтра.

– А когда мёртвых оживлять начнём? – спросила она, сорвав с нависшей над дорогой ветки сочную грушу.

Кожура под её тонкими пальцами лопнула, и по рукам побежал сок.

– Точно не завтра. Завтра мы тебе книги в библиотеке возьмём. Купим ритуальные принадлежности. Да и вообще, замолкни. Голова болит.

– Да-а-а? – ехидно протянула Мираэль, а потом ухватилась рукой за колючий стебель розы, растущий вдоль дороги.

– Мира! – закричал я, схватившись за своё запястье.

– Нить Миссаны снимешь?

– Нет! – огрызнулся я. – Теперь я в ответе за тебя и не хочу, чтоб что-то случилось.

– А так?

Племянница подняла с дороги гвоздь и ткнула себе в бедро. Было видно, что она стиснула зубы от боли и захромала.

– Нет, – дёрнулся я, – я лучше откажусь от тебя. Отдам другому на попечение. Например, магистру Тулию.

– Да ты рехнулся! Все знают, что он извращенец! У него наложницы мёртвые! Я к нему не пойду! – закричала Мира, указав рукой куда-то в сторону, словно именно там находился мой коллега.

– Тогда к магистру Маркерию Край.

– А этот старый, как какашки Первого бога! Он даже двух слов связать не может.

– Он сильнейший в окру́ге.

– Он был им полвека назад!

– Тогда прекрати дурью маяться, – произнёс я.

Дальше мы некоторое время шли молча. Но это молчание, как ни странно, прервала не Мира, а Таколя.

– Гашпадин, дажвольте ваплош? – наконец, осмелев, осторожно заговорила она, когда наше путешествие уже подходило к концу.

– Да, спрашивай.

– Жачем у них машки на личщэ?

– Когда кто-либо из нашего народа умирает, то тело не предают погребению, а поднимают и вновь заставляют приносить пользу обществу. И чтобы лица родственников и друзей не сильно бередили душу, их закрывают. Сначала ведь мертвяков использовали там, где даже каторжане мёрли, как мухи, от непосильного труда, либо в виде солдат первой линии, ведь никому неохота махать киркой в угольной шахте, таскать по болотам бревна или получать первые удары вражеских копий и стрел. Это потом стали закупать для быта.

– Гашпадин, а что вы тагда земле пледалёте?

– Во-первых, мы не хороним, а сжигаем, а во-вторых, нежить со временем тоже рассыпается. Кроме того, родственникам умершего перед поднятием тела отдают сердце покойного. Его и предают огню. В специальном месте, которое зовётся Полем Покоя, ставится камень с небольшой нишей, куда вкладывается посмертный сосуд. Это такая кубышка размером с кулак. Она из стекла. Туда помещается прах, крышка плотно запечатывается прозрачной смолой и накладывается заклинание. Внутри в ритме живого сердца бьётся цветной огонь, а посмертный сосуд издаёт тихий стук. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Очень красиво ночью. Сверчки, ночные птицы и пульсация сердец. Камнем ведь не ограничиваются, часто там такие произведения искусства, аж дух захватывает. Статуи, миниатюрные храмы, фонтаны, стенки с барельефами и мозаиками.

– Штлашно, – тихо ответила рабыня.

– Не знаю, мне не страшно.

– Там ночняк, – произнесла Мира.

– Что?

– Ну, очень хорошо летней ночью. Мы там с девчонками вино пьём, – пояснила племянница таким тоном, словно я законченный недоумок.

Ох, уж эти подростки.

– А мама знает?

– Неа. Но ты же не скажешь. Я же твоя любимая ученица.

Я усмехнулся, и все снова замолчали.

Мы шли дальше по городу, один раз уступив дорогу паланкину, несомому четвёркой умертвий, оттуда мне кивнула с приветливой улыбкой знакомая горожанка. Я махнул рукой в ответ, а потом показал ладонью на пышную процессию посреди небольшой мощёной площади, обращаясь к Таколе.

– Смотри. Что ты видишь?

Таколя, затравленно уставившись на людей и не ответив, остановилась.

Толпа окружала фигуру воина в стальном доспехе-лорике и коротком шелковом плаще белого цвета, с полированной до блеска серебряной маской на лице, изображающей скорбь. Воин неподвижно стоял, держа в одной руке большой прямоугольный щит, а в другой копьё. На поясе у него в алых ножнах висел гладиус.

– Это похороны, – продолжил я монолог для испуганной девушки. – Ты спросишь, кого хоронят? Его. Того, кто стоит по центру. Да, он уже мёртв и поднят силами мастеров. Он мёртв, но продолжит служение родине, оставив своё сердце дома. Только достойные после смерти стерегут своих вдов и сирот.

– Чудосве́тность полнейшая! – восхищённо глядела на процессию Мира.

Меж тем воин сделал шаг, а затем другой. С каждым шагом окружающие его люди прикасались к мертвецу, оставляя разноцветные отпечатки ладоней. Синие, красные, золотые. Это были пожелания удачи не умеющему слышать и говорить, переставшему жить. Тому, чьё сердце осталось сверкать на Поле Покоя. Воин шёл ровным и лёгким шагом к распахнувшему объятия в ритуальном приветствии некроманту от пятого пограничного легиона.

– Дядь Ир, а ты же тоже воевал. Расскажешь потом? – повернувшись ко мне, спросила Мира.

– Потом. Но лучше приёмы самообороны некроманта покажу. Вдруг пригодятся.

– Зеленяк! Договорились! – коротко бросила Мираэль.

А потом мы молча дошли до места моей работы. Меня уже ждал другой некромант. Я должен был сменить его в бдении, а следующим полуднем сменят меня. Всего нас четверо. Он коротко рассказал о том, что случилось и о том, что не случилось за прошедшее с последнего моего бдения время, и ушёл домой. Я расписался в подшивной грамоте, что принял бдение.

В небольшом домике, где располагалась моя временная обитель, сразу появился управляющий каменоломней. На эти сутки предстояло наложить заклятие нетленности на сваи одной из штолен, дабы они не обрушили потолки, и поднять семнадцать свежих трупов, пришедших по разнарядке с горной каторги. Их уже выпотрошили, забинтовали и пропитали специальным раствором подготовленные работники. Осталось только оживить мертвяков.

Только дело этим не ограничивается. Нежить, такая как здесь, требует постоянного контроля. Нет, за ней не нужно следить из опаски нападения, наоборот, без воли некроманта они замирают, как марионетки, повешенные на гвоздик. Все эти триста трупов нужно завязать на свой разум, подстёгивать и толкать на действие, причём всех единовременно. К тому же такой работник умеет исполнять только то дело, которое может творить сам некромант, контролирующий его. Посему я умею махать киркой, пилить древесину, класть кирпичную кладку, носить коромысла с корзинами и даже биться в тесном строю. Адская работа, и к концу смены я сам буду немногим отличаться от мертвеца. Но и платят неплохо.

– Гашпадин, – тихо заговорила бледная Таколя, всё ещё находящаяся под впечатлением от увиденного, но понявшая, что убивать её не будут, когда мы остановились на краю мраморного карьера, чьи стенки уходили далеко вниз и чернели норами боковых штолен. – Зачем я вам?

– Да, дядь Ир, зачем? – подхватила вопрос Мира, вытирая пот со лба и держа в руке флягу.

Солнце встало совсем высоко и жарило не на шутку. Там внизу же копошилось множество неодушевлённых человеческих тел, иссушенных посмертием, как рыба солнцем, с лицами, закрытыми грубо выструганными деревянными масками. Это отражалось в больших голубых глазах северянки на пару с суеверным страхом.

– Вы видите, их сотни и сотни, – медленно начал я. – Каждый связан со мной. Каждый черпает щепотку меня. Каждому нужно вложить мою волю. У этого есть большой минус.

– Что ешть? – спросила северянка.

– Плохая доля, – пояснил я. – Это затягивает меня в мир мёртвых. Мне нужен якорь, маяк, чтобы не сойти с ума.

– Маляк это я?

– Да. Ты отныне – люминэ́я, огонёк жизни, к которому я сейчас тянусь и за который цепляюсь. И нить Миссаны мне в этом дополнительно помогает. Между якорем и некромантом всегда очень тесная связь. Они со временем становятся ближе, чем любовники.

– Зеленяк! А мне якорь положен? – тут же встряла Мира. – Знаешь, такого атлета, чтоб у-ух!

– Закончишь обучение, посмотрим, – с ухмылкой ответил я, а потом вздохнул и повернулся к рабыне.

Мне действительно было важно общение с якорем. Пальцы легонько приподняли её подбородок.

– Я тебя попрошу. Если я начну угасать, становиться бесчувственным как они, ты поймёшь, про что я, то будь как можно живее. Рассказывай что-нибудь интересное, подноси мне напитки и вкусные яства, в конце концов, просто тормоши меня.

Девушка коротко кивнула, но по её глазам я увидел, что она ничего не поняла.


Издательство:
ИДДК
Поделится: