Бывает, что птицы высоко летят,
Но выше небес им лететь не дано.
А сердце людское желаний полно —
Где ставит пределы желаньям оно?
Книга песен и гимнов II, VII, X[1]
![](/pub/t/70771090.json/i_001.jpg)
ФантАзия
![](/pub/t/70771090.json/i_002.jpg)
Иллюстрация Lanawaay
![](/pub/t/70771090.json/i_003.jpg)
© Марибель Ли, текст
© Lanawaay, иллюстрация
© В оформлении макета использованы материалы по лицензии @shutterstock.com
© ООО «Издательство АСТ», 2024
Одно солнце заходит, восходит другое.
Было их десять братьев-солнц, десять трехлапых воронов. Их мать – богиня Сихэ, их дом – древо Фусан, их жизнь – небосвод. Восходили они на небо по очереди, и был покой и порядок в мире, пока однажды младший ворон не уговорил братьев померяться силами – кто быстрее взойдет к небесам. Ринулись все десять воронов, и десять солнц разом вспыхнули над Землею. Не знал мир смертных бедствия страшнее. Слепли люди, загорались посевы, таял мир восковой рекою. Тогда взял Хоу И лук и выстрелил в небо. Девять стрел выпустил герой – девять воронов пали на Землю. Их золотые перья чернели, пеплом покрывая мир смертных. Лишь один из братьев остался на небосводе – одно солнце на одном небе. Ужас обуял сердце их матери Сихэ, не желала она терять своих детей. Укрыла она павших с небес в Земле, выбрала одного среди смертных и явила ему меч Трехлапого Ворона, чтобы стал он хранителем священных поверженных птиц. Но на все есть глаза. Плотно Небеса обволакивают Землю. Дабы не нарушилось равновесие, Небесный правитель даровал миру Белоснежный Лотос, сила которого равнялась той, что таили жаждущие мести птицы. Один божественный лепесток вложил Правитель в меч Белого Лотоса и отдал его слепому монаху. С тех пор не было врагов заклятее, чем Учение Белого Лотоса и Учение Трехлапого Ворона. Десятки тысяч десятков тысяч раз входило над Землей единственное солнце, Хоу И давно дышал чернилами древних сказаний, а легенда о запечатанной силе Девяти Воронов все еще палила сердца земных героев.
* * *
– Сразись со мной!
Она вышла вперед.
Она знала, окружающие их воины не верят своим глазам. Они видят лишь наряд младшего ученика и тупой меч, годный только для показательных боев. Она знала, что ветер шепчет: «Безумие». Да, она была безумна, оставалось только верить, что судьба позволит увидеть его глаза в сверкающей схватке.
– Сразись со мной!
То, что он появился сегодня здесь, уже казалось милосердием судьбы. Его белые одеяния спокойно струились по ветру. Непроницаемое лицо, слишком бледное, взгляд коршуна. Он. Это был он. Бай Син. Глава Белого Лотоса, лучший боец в Поднебесной. Так говорили, слишком много, часто, громко, не давая ей ни на секунду забыть о его существовании. Куда бы она ни пошла, его имя змеилось едким дымом. Помни, помни!
– Как ты смеешь!
Чужие голоса. Она не слышала их.
– Простите, Глава, я не знаю, как она оказалась здесь.
Она не слушала. Она шла вперед.
– Сразись со мной!
Ей нужен был только он. Она смотрела прямо в глаза. За одно это его адепты могли разорвать ее, стоило ему поднять руку. Еле заметно, так что и широкие рукава его одеяния не шелохнулись бы. Миг, и ее бы не стало. И ни одной капли не расцвело бы кровавым лотосом на его безмятежности.
– Ты имеешь право сражаться со мной?
Ветер поднял с сухой земли пыль, и небо зажмурило глаза. Но она не могла. Больше не могла.
– Кто ты?
– Мое имя Гао Фэнь.
– Если не отразишь три моих удара, больше никогда не ступишь на землю Учения.
Три удара.
Она сжала рукоятку меча, не отрываясь от его глаз.
Она готовилась к этому долго. Дольше, чем он мог представить. Дольше, чем он мог подумать. Она хотела одного – увидеть блеск меча Белого Лотоса. Вспомнить его пронзающий звук, как обещание, что в этом мире все еще есть другой – меч Трехлапого Ворона, спящий, усмиренный, ждущий. Ее.
Шаг, внезапная атака. Он был слишком быстр, слишком легок. Она с трудом увернулась и отразила удар. Ее отбросило, но она устояла.
Вдох, закрыть глаза. Только слушать. Ее меч закружился, превращаясь в тонкий стебель над головой. Прыжок, удар – три шага. Он отразил, и тут же она увернулась от его стремительной атаки. Три шага, вниз, лишь края одежд коснулось острие ее меча. Она открыла глаза. Только он один мог так двигаться, обманывая даже ветер. Бай Син, слухи о нем не лгали. Он смотрел на нее теми же холодными глазами, не пробраться, не коснуться. Ей оставалось лишь одно – улыбка. Они все не переносили радости на ее лице. Шаг к нему, она спрятала меч и закружила вихрем Сводящих Шагов. Никто до него не мог просчитать ее движений, техника Танца Смерти. На одиннадцатый шаг острие меча должно было вонзиться в него, но коснулось лишь ткани рукава. Но это была победа – меч Лотоса холодным вихрем отбил ее атаку. Уворачиваясь, она почувствовала, как его ледяное дыхание серебрит волосы.
Третий удар был отражен.
Она закружила, мечом поднимая между ними завесу пыли. Шаг, еще один, он не должен был заметить ее, но раньше, чем она успела обмануть, меч Лотоса замер у шеи.
Всего три.
Ее рука устало опустилась, меч коснулся земли. Всего три. Достаточно, и все-таки горечь обожгла легкие.
– Принята.
Одно движение, и меч Лотоса исчез. Ни слова больше, она видела лишь его спину. Он уходил. Прочь. Все тот же. Только его поступь стала еще грациозней.
– Гао Фэнь признает тебя своим Главой!
Она рухнула на колени и поклонилась.
Не смотри, не смотри. Ветер подсказал ей, что его одеяния замерли, но он не обернулся.
Ни слова больше. Только лес тихо покачал головой.
Она рассчитала верно, он не узнал ее. Да и она бы не узнала его. И хорошо, хорошо. Она сделала это. Можно было подниматься, можно было идти. Двери Учения Лотоса были открыты, и он даже не узнал ее.
Бай Син, я вернулась.
Было сложно поверить, что они когда-то знали друг друга, что его меч так легко остановился в одном дыхании от ее шеи. Так сложно поверить, что когда-то она стала его женой.
Бай Син, я вернулась.
Бай Син, У Минчжу вернулась.
Пролог
Горькое вино
Для меня ты – как солнце,
Ужели же время заката?[2]
Ли Бо
![](/pub/t/70771090.json/i_004.jpg)
1
![](/pub/t/70771090.json/i_005.jpg)
Больше всего я любила османтусовое печенье[3] тетушки Цзюань. Она готовила его каждый раз, когда мы с отцом приезжали во Дворец Безмятежности. Она ласково подзывала меня к себе и вручала сладости:
– Ешь, Чжу-эр[4], не грусти, эти взрослые вечно заняты!
Тетушка Цзюань была права. Они всегда были заняты. Папа и дядя Бай Фэн. Я могла только ждать, пока кончатся их беседы и они наконец вспомнят обо мне. Папа был самым красивым мужчиной, каким только любовалось небо. Высокий, статный, в черных золоченных одеяниях с вышитым Вороном – глава целого Учения. Он редко баловал меня во Дворце Золотого Крыла, но, когда мы приезжали к дяде Бай Фэну, он гладил меня по волосам и разрешал играть на его коленях, пока не приходила заботливая тетя Цзюань и не уводила меня к другим детям.
Мне было шесть лет, но я до сих пор помню дворик позади пруда, где мы ловили лягушек с черноглазым Бай Сином и молчаливым Ду Хувэем. Вернее, лягушек ловила я, а сын дяди Бай Фэна сидел на неудобном стуле и старательно переписывал очередной трактат, смущая небеса своей каллиграфией. Он был слишком хорош. Во всем. В том, как он ходил: прямая спина, ни пятнышка на подоле его одежды; в том, как он смотрел: прямо, не склоняя головы; в том, как он говорил: никогда не повышая тона. Он был старше меня на четыре года, но тогда мне казалось, что он просто родился таким занудой. Я отыскивала несчастных лягушек, кузнечиков, жуков и подкрадывалась к нему со спины. Маленькая, неповоротливая, он слышал каждое мое движение, но никогда не уворачивался. Перепуганные насекомые грязной кляксой поражали его идеальные иероглифы, но он ни разу не вскрикнул, он даже не повернул головы. Только спокойный голос:
– Чжу-эр, ты зря портишь бумагу.
И осторожное движение рукой – он стряхивал насекомых на землю, стараясь не запачкать одежду.
Зря, зря, зря! С ним все было зря. Он никогда не играл со мной. Даже когда я приносила ему османтусовое печенье, он лишь качал головой, не отрываясь от своих книг. Мое любимое, самое вкусное, что было во дворце, я была готова отдать ему, а он будто не замечал. В те минуты мне хотелось вырвать его книгу и убежать, чтобы он наконец-то вскочил и крикнул что-то вслед, но все было напрасно.
Позже, вспоминая те дни, я поняла, что и трех слов не сказала ему за все детство. Только он, только своим холодным тоном:
– Чжу-эр, садись рядом и читай.
Как будто я была совсем как он. Я и была в каком-то смысле. Он наследник Учения Белого Лотоса, я наследница Учения Трехлапого Ворона. Наши отцы были лучшими воинами Поднебесной, чья дружба на десятилетия подарила миру спокойствие и процветание. Мы должны были стать залогом долгого мира. Этот бледный юноша, в чьих руках кисть порхала изящней бабочки, и я, злобно смотрящая на него и убегающая к тетушке Цзюань.
Никто не знал о моих проказах. Бай Син никогда бы унизил себя такими разговорами, а Ду Хувэй был ничем не лучше его. Высокий, худой, с нервно подрагивающей рукой, он всегда был рядом с Бай Сином, и только иногда, когда он смотрел на мои отчаянные попытки привлечь внимание, уголки его губ подрагивали. Тогда я злилась на него еще сильнее. И убегала быстрее.
Ду Хувэй хоть и был на год старше молодого господина, никогда не выказывал своего старшинства. Он был лишь племянником Главы Лотоса, а Бай Син – будущим Главой. Я не знала, чем уж Вэй-гэ[5] так не подходил на роль наследника, по мне он был точной копией Бай Сина – такой же противный. Вслед за молодым господином он часами упражнялся в каллиграфии, читал скучные трактаты и совсем не замечал меня.
Если подумать, я и не знаю, почему так любила приезжать с отцом во Дворец Безмятежности. Кроме сладостей и никому не интересных насекомых меня ждали там только скучные наставления.
Отец обсуждал с дядей Бай Фэном дела Учений и свои провинции. Иногда я слышала, как они спорят, молчат, потом снова спорят, смеются, а потом всегда какой-нибудь взрослый тянул меня за руку и уводил к молодым господам. Тогда Бай Син отрывался от своих книг и усаживал меня за стол.
– Дядя Чжичэн сказал, что ты восхитительно держишь кисть.
«Восхитительно» было не про меня и уж точно не про мою каллиграфию. Бай Син просто смеялся надо мной своими непроницаемыми холодными глазами и вручал кисть.
От его пристального взгляда моя рука начинала подрагивать, и в такт ей на листе пританцовывали кляксы. Я испортила немало бумаги во Дворце Безмятежности.
И все-таки я так и не забыла дни, проведенные там.
Когда мне исполнилось двенадцать, я приехала на Гору Лотоса в предпоследний раз.
Молодой господин теперь все время был занят – то тренировками, то делами Учения – и почти не показывался гостям. Дядя Бай Фэн редко хвалил его, но я чувствовала, как он гордится сыном. Я больше не искала лягушек и кузнечиков, а важно ходила за тетушкой Цзюань и выспрашивала советы. Мама готовилась родить, а я готовилась стать ей помощницей.
И даже отец с дядей Бай Фэном уже не были прежними. Они чаще спорили, и в ту ночь я не слышала смеха из Зала Белых Звезд, только напряженные голоса.
Небо над нами тихо искрилось чистым озером. Я чувствовала: оно обманывает. Я хотела сбежать. Единственное спасение – кухня, где можно было найти печенье. Но в тот раз все было по-другому. Не было ни крошки. А еще и служанки чуть не застали меня на месте преступления. Бродит по ночам и мышкой шарит по кухне – чем не повод несколько месяцев перемывать косточки молодой дочери Главы У? Я не могла позволить тому дню закончиться так плохо, поэтому он закончился еще хуже. Я спряталась между высокими корзинами, надеясь переждать и улизнуть, когда кухня вновь опустеет.
– Все вернется на круги своя! – кряхтела старая служанка. – Как зверя ни ряди, а все равно руку откусит!
– Говорят, этот Ворон все повесить на нашего хозяина хочет! – Другая села и принялась чистить побеги бамбука.
Этот Ворон. Мой отец.
– А я и не верила, что это долго будет длиться. Верно говорили Страж Вэнь и Почтенный Лоу: нечего Учению Белого Лотоса водиться с этими треклятыми воронами. Били их всегда за то, что перьями своими мир в крови утопить хотели, били их, говорю тебе, мечом угощали, не чаем! И теперь их бить надо. Слышала, всю деревню вырезали ради какого-то жалкого пороха. А в провинции что творят? Уже с сотню жалоб прилетело голубями. Все у нашего Главы защиту просят.
В углу было холодно, мне хотелось свернуться клубком и исчезнуть. Я не знала, о чем они говорят. Только их голоса змеились горькой чернотой злобы. Лишь позже, гораздо позже я поняла, что произошло и почему наши отцы спорили до рассвета.
Только позже я узнала, что Учения Лотоса и Ворона были врагами с самого их основания, и я никогда бы не держала за руку тетушку Цзюань, не ловила бы кузнечиков за Прудом Лунной Зари, если бы тридцать лет назад юные бойцы У Чжичэн и Бай Фэн не встретились в странствиях и не стали бы назваными братьями. Они усмирили вражду и пытались выкорчевать ненависть из людских сердец. Два крупнейших Учения заключили мир и вместе оберегали Поднебесную. Но сердца людей крепче камня и мягче монеты.
– У него жена дитя носит, а он землю кровью чужих детей орошает! Верно говорили старики, беда будет, раз не один, а сразу два ворона родились в тот год!
– Если недовольна чем, уходи!
Никогда до этого я не видела тетушку Цзюань такой рассерженной. Служанки бросились в ноги, а она пригрозила им укоротить языки. Только когда они ушли, я еще долго не могла выбраться из угла черной кухни. Мне так хотелось домой, мне так хотелось, чтобы наконец пришел рассвет и отец нашел меня. Но никто не искал. Я знала. Нужно было самой вырываться из плена темноты и ядовитых голосов.
Рассвет пришел, и мы с отцом уехали. Я прижималась к нему, надеясь, что все закончится, как только мы окажемся дома. Я помню, он погладил меня по голове, но так ничего и не сказал. Еще долго он снился мне таким: нежным, молчаливым и совсем потерянным.
2
![](/pub/t/70771090.json/i_006.jpg)
Иногда я хотела, чтобы мы никогда не возвращались. Мы бы ехали и ехали. Он хмурый, сильный – и я, жавшаяся к нему в поисках тепла. И небо над нами мчалось осколками, и земля под нами встревоженно пылила птицами. И мы бы ехали по кругу вечность, и тогда бы беда не накрыла нас липкой сетью.
Но мы добрались до дома раньше, чем нас ждали, позже, чем несчастливая звезда зацепилась за острие нашей пагоды.
Когда мы вошли, все уже почти кончилось. Мертвая тишина струилась по колким силуэтам сада. Из маминых покоев больше не выбегали служанки, никто не просил горячей воды. Только моя кормилица рухнула в ноги отцу.
– Умирает госпожа! Не утерпела!
У мамы было странное лицо, искаженное болью и радостью. Глаза блестели, а рот кривился. И руки у нее были холодные, так что даже мои ладони, разгоряченные после скачки, не могли ее согреть.
– Мама, мама, мы вернулись!
Она все смотрела на отца, и ее губы кривились, пока она не выплюнула последний воздух. Если бы я была старше, я бы оставила их. Я бы не трясла ее руки и не плакала, как испуганная ива. Я бы не звала ее, не просила папу сделать хоть что-нибудь, я бы просто спряталась и позволила им попрощаться. То была моя первая смерть, отравляющая воздух разлукой. Я помню, как папа шептал ей что-то в еще дышащие губы, шептал что-то после, когда ее рука больше не хотела моего тепла и выпадала, выпадала, выпадала…
В ту ночь родился мой брат, а с рассветом наш дом погрузился во мрак.
Я взяла его на руки. Он спал.
– Синфу, – прошептала я.
Счастье, благосклонность судьб[6]. Мама всегда говорила, что даже несчастье нужно принимать как милость. Но судьба не хотела милости, она хотела крови. Я не знала и прижимала крохотное тельце, обещая, что никогда не оставлю его.
За те несколько дней, пока мы с кормилицей выхаживали брата, все рухнуло.
Я только слышала пересуды, что в Главном Зале собрался Совет Девяти и требовал разорвать мир с Учением Лотоса. Несколько дней отец не появлялся, куда-то пропали наши служанки.
– Плохо дело, милая, зажглись Девять Солнц, – шептала кормилица, когда я поднимала на нее глаза. Она знала, что я хотела спросить, и качала головой. – Плохо, но господин справится.
Я была лишь ребенком, который не знал, что такое власть, который не знал, что все эти годы отец собой сдерживал рвущийся наружу поток бурлящей ненависти. Я редко видела дядю Баолина. Он всегда обходил меня стороной. Мама говорила, что его сердце не злое, просто судьба начернила его сожалениями. Они родились с отцом в одну ночь, но отец вдохнул воздух первым и стал наследником. А дяде досталось лишь место Первого Советника. Когда он пришел нас убивать, я впервые усомнилась в маминых словах. Он был злым, его люди, окружившие наши покои, были злыми, и его меч карал не судьбу, он хотел нас: меня и Синфу. Я помню только, что кровь кормилицы была теплой и липкой, а камни в саду впивались в мои босые ступни. Я помню, что луна была белой, а небо черным. Я помню, что Синфу плакал, а мне было нельзя. Я помню, что, когда чей-то меч хотел, чтобы я заплакала кровью, отец отвел удар. Помню, что кровь закружилась на острие меча Трехлапого Ворона, земля стала красной и мы бежали по ней. Мы бежали вечность, и его меч острыми крыльями перекрашивал небо кровавым рассветом. Мы бежали, и когда я падала, руки отца поднимали меня. Не помню, как мы выбрались, не помню, как отец нашел лошадь. Лучше бы я совсем забылась. Только когда перед нами уже белела Река Зеленого Карпа, я поверила, что мы спасемся. Там, бамбуковой рощей на другом берегу, начинались земли Учения Лотоса. Но земля слышала мои мысли, она была против нас. Когда наша лошадь вошла в воду, над нами засвистели стрелы. Наши преследователи уже были здесь. Помню, как я почувствовала, что осталась одна – отец упал в реку, из его спины багрились три стрелы. Помню, как рухнула наша лошадь и я пыталась спасти от воды Синфу. Он плакал, а я начинала тонуть. Руки отца, его крик, я не слышала слов, я не разбирала его слов, только подступающий шепот смерти. Я пыталась плыть, но что-то тянуло вниз. Потом чьи-то пальцы, не отца, топили меня, убивали меня. Я помню, как вдруг мои руки освободились и я почувствовала свободу. Я не сразу поняла, что это пустота. Я пыталась искать его, а потом вода заглотнула меня. Солнце так и не взошло, оно шипело раскаленным маслом в темной воде. Оно прожигало легкие, это был страшный, пустой конец.
3
![](/pub/t/70771090.json/i_007.jpg)
Свет рассек зрачки. Кто-то тряс меня. Кто-то хотел, чтобы я дышала. Я помню запах тины и ржание коней.
Я помню тихий струящийся воздух через круглое окно, слезы на щеках тетушки Цзюань и теплые пальцы старого лекаря, держащего мою руку.
– Внутренних повреждений нет.
Помню, как комната кружилась вокруг и закрывала мои глаза. Спи, спи, спи. Сон наваливался черным облаком.
Я очнулась через день. Болела голова, пустота покалывала тело. Я попыталась подняться, но сил хватило только на два шага.
– Тебе рано вставать, – тихий голос. Кто-то не дал мне упасть.
Смерть. Я вырвалась и рухнула на пол. У меня не было даже ножа, чтобы защититься.
– Чжу-эр.
Он не нападал.
– Я помогу тебе подняться.
Теперь нападал, теперь он приближался ко мне. Я оттолкнула его руку и забилась у подножия кровати.
– Чжу-эр, все хорошо.
Голос, незнакомо теплый, пытался убедить меня, что я была в безопасности. Я не хотела слушать его, я хотела спрятаться, но, когда посмотрела в его черные глаза, руки опустились.
– Бай Син.
Шепот прожег губы. Я была во Дворце Безмятежности. Мы были спасены.
– Папа…
– Глава У жив, отец с ним.
– Я хочу к нему.
Даже если Бай Син совсем не понимал меня, а я его, он был единственным, кто бы не стал меня уговаривать. Он просто протянул руку и помог подняться. Он держал меня весь путь, пока я не опустилась у постели отца.
– Папа… па…
– Глава У спит, он приходил в себя прошлой ночью.
Лекарь Гу почтительно поклонился и отошел.
– Чжу-эр, твой отец поправится, – дядя Бай Фэн.
Его теплая рука легла мне на плечо. Я поверила ему.
– Мне так жаль. – Я поверила ему.
– Мы обязательно вернем твоего брата. – Я поверила ему.
Синфу.
Я вздрогнула, и мои руки беспомощно опустились. Я не удержала его. Я знала, что не удержала его.
Несколько дней я просидела у постели отца. Несколько дней я верила, что Синфу утонул в реке. Я верила, что утопила его, пока дядя Бай Фэн не получил известия из Дворца Золотого Крыла. Мой брат был жив. Не вода, чужие руки освободили меня. Мой брат был у дяди. Мой дом, очищенный кровью, уже не был моим, а отец больше не хотел открывать глаза.
– Чжу-эр, ты должна поесть. – Тетушка Цзюань приносила дымящиеся подносы, но я не притрагивалась к ним. Запах еды пробуждал вкус крови, и меня выворачивало. Я не хотела есть, я хотела, чтобы отец очнулся.
Кто-то приходил: чаще старик-лекарь, дядя Бай Фэн, кто-то еще. Они кружили вокруг, потом исчезали, и иногда я даже засыпала, положив голову рядом с рукой отца.
Помню даже светлые одежды Бай Сина. Он пришел один раз с тетей. Он стоял в стороне, невозмутимо слушая ее причитания:
– Она ничего не ест. Пока господин У очнется, бедняжка совсем ослабеет.
Они не знали, не знали, не знали. Но у меня не было сил объяснять им. Я не хотела видеть ни бесстрастного взгляда молодого господина, ни жалости тети Цзюань, ни закрытых глаз отца. Помню, что Бай Син ушел первым, а тетя еще долго поправляла одеяло и пыталась разговорить меня своими теплыми объятиями.
Потом стихло. Потом все остановилось. Я взяла руку отца и прошептала:
– Пожалуйста, пожалуйста!
Но он не слышал.
Потом кто-то заставил меня отпустить его руку.
– Пей.
Бай Син держал дымящуюся чашу.
Я потянулась к отцу, но он перехватил меня и одним движением заставил выпить теплую горькую жидкость. У меня еще были силы. Их было столько, что я смогла оттолкнуть чашу, вдребезги изрешетив пол.
– Отпусти.
Он не слушал, он вытер мое лицо своим рукавом.
– Ты не можешь быть такой слабой.
И ушел.
Я знаю, что продержалась те дни только благодаря ему и странной горькой жидкости, которую он приносил каждый день. Я знаю, что ненавидела его каждый раз, когда он появлялся со своим безмятежным спокойствием и подавал чашу. Я знаю, что была благодарна за равнодушие, это было лучше, чем жалость, отравляющая комнату каждый раз, когда приходили люди. И все-таки лучше бы он оставался равнодушным до конца и никогда не приносил мне тот отвар.
Отец пролежал в забытьи лишь пять дней. Не месяц, не год, не вечность, как мне казалось. Он очнулся не на следующее десятилетие и только раз коснулся моего лица холодной ладонью. Потом тетя Цзюань увела меня. Стоило ей уйти, я сбежала. Я хотела вернуться в покои отца, но двери были закрыты, отец о чем-то говорил с дядей Бай Фэном. Я сидела под окном комнаты, но ничего не слышала.
– Чжу-эр. – Я вздрогнула.
Ду Хувэй опустился рядом и с тревогой смотрел на меня.
Я покачала головой.
– Ты плохо выглядишь, я отведу тебя к лекарю.
– Не надо.
– Ты должна отдохнуть.
У меня не было сил спорить с ним. Помню, что в тех покоях было тихо и я уснула, стоило мне закрыть глаза. Во сне я начала тонуть. Черная вода липким угрем обвивала мою шею и заклинала смерть. Ни крика, ни звука, только черная бездна, заглатывающая мои кости. В том сне я не выплыла, меня просто разбудили.
– Это лишь сон.
Сон. Я выдохнула, в моих легких не было водорослей.
Рядом сидел Бай Син. Я быстро отвернулась. Я боялась, что плакала во сне и он мог заметить.
– Глава У зовет тебя.
Я кивнула.
Он вышел из комнаты, давая мне время поправить платье. Я надеялась, что он ушел, но он ждал у дверей покоев. В этом был весь Бай Син – предупредительный молодой господин.
Я покорно пошла за ним, хотя и сама знала дорогу. Его холодное молчание, его ледяная грациозность. Он был все тот же, только подол моего платья впитал чужую кровь.
Прежде чем мы вошли, я услышала кашель. Отец что-то говорил наклонившемуся над ним дяде Бай Фэну. Заметив нас, он подозвал меня:
– Чжу-эр, подойди.
Отец был бледнее, чем лилии, цветущие в мамином пруду. Его рука была холодной и слабой.
– Папа.
Я села рядом. Он не должен был знать, как меня пугают холодные руки. Они слабели, но в них еще была сила.
– Чжу-эр, ты очень храбро держалась! Мама бы гордилась тобой.
Я знала, что не справилась.
– Это твой отец ошибся. Я виноват, что все так обернулось, – шептал он, сжав мою руку.
– Неправда.
– Правда. Но твой отец все исправит. Ты должна запомнить доброту Учения Лотоса.
Я кивала и боялась посмотреть на дядю Бай Фэна.
– Я запомню.
– Я хочу, чтобы это место стало тебе новым домом.
– Мой дом там, где ты.
– Я слишком слаб. Сейчас я не могу защитить тебя.
– Я сама буду защищать тебя!
Отец пытался скрыть кашель, но я чувствовала, как мало сил осталось в нем.
– Я хочу, чтобы ты была здесь, в безопасности.
– Я буду там, где ты.
Но он не слушал.
– Тетя Цзюань позаботится о тебе, слушайся ее, а дядя Бай Фэн примет тебя как дочь.
– Я только твоя дочь.
Но он не слушал.
– Мы должны спасти твоего брата, Чжу-эр.
– Да, отец.
– Мой меч, твой дядя… – кашель, – не должен заполучить его.
– Я поняла.
– Хорошая девочка.
Его рука коснулась моих волос.
– Я хочу, чтобы ты стала женой Бай Сина. Не противься, только Дворцу Лотоса я могу доверить тебя.
– Отец…
Я знала, что отец желает мне добра, я знала, что нам некуда идти. Я знала, что если он уйдет, то не возьмет с собой. Я знала, но не хотела верить.
– Отец!
– Только Учение Лотоса может спасти тебя и твоего брата.
– Отец!
Кашель изрезал его лицо красными змеями.
– Чжу-эр, твой отец поправится, я обещаю тебе. – Дядя Бай Фэн присел рядом и сжал мою руку. Его пальцы были теплыми, живыми. – Лекарь Гу сможет излечить его, но потребуется время. Дворец Безмятежности станет тебе новым домом.
Домом. Я не хотела дома. Я не хотела чужих теплых рук. Я хотела, чтобы облака тихо плыли над нами, земля дышала вязким теплом, а мы скакали, скакали и никогда не наступала ночь.
– Чжу-эр.
Я вырвала руку и убежала.
4
![](/pub/t/70771090.json/i_008.jpg)
Пруд Лунной Зари всегда укрывал меня. Я знала, где можно было спрятаться. Только в ту ночь слова, чужие крики и кашель окружили меня даже там. Они роились вокруг меня, сводя с ума. Я сидела под мостом, на выступе, у самой воды, колосящейся спящими кувшинками. Не знаю, как он нашел меня.
– Сейчас не время прятаться.
Я вздрогнула от голоса. Он стоял на мосту, отражение колыхалось темной водой. Бай Син. Он не мог видеть меня, он не мог заметить. Казалось, если крепче обхватить колени, то никто не найдет меня, не узнает, что я и правда здесь.
– Твой отец может положиться только на тебя. Ты не должна отказывать ему и причинять еще больше беспокойства.
Он заслужил всех лягушек, которых я подкинула ему. Я не хотела слушать.
– Сейчас твой дядя взял власть над всем Учением Ворона.
Я знала.
– Твой брат у него, и только наши воины могут дать ему отпор.
Я знала!
– Но мы не можем так просто вмешиваться в борьбу за власть в твоем Учении. Поэтому твой отец хочет, чтобы ты стала частью семьи Бай. Твой отец потерял много сил, и вряд ли он когда-нибудь полностью оправится от ран. Сейчас мы не можем медлить. Либо однажды твой дядя утопит в крови нас всех.
Он говорил как взрослый. Наверное, он и был им уже тогда. Он знал больше меня, он понимал, что происходит. И мне было стыдно чувствовать себя ребенком, который все еще прячется, мечтая проснуться.
– Если мы начнем действовать сейчас, у нас появится шанс вернуть все на свои места малой кровью.
Я не хотела ничего знать про кровь, но ветер поднимал с воды холод, шепча, что поздно искать спасения в чьих-то объятиях.
Он говорил правду, я знала. Не было времени бояться и плакать. Но я лишь прижала ладони к глазам, пытаясь спастись от холода, рвущегося изнутри.
– Как вы спасете моего брата?
– У Баолин прислал гонца, завтра он будет готов обменять твоего брата на меч Трехлапого Ворона.
– Вы отдадите меч?
– Меч нельзя отдавать ему, разве ты не знаешь?
Я молчала.
Сказать «не знаю» значило сказать «все эти годы я прожила не желая ничего знать». Совсем бесполезная.
– Меч твоего отца – символ власти Главы, только сила этого меча может открыть вход в Запретные Залы Ворона. Мой отец спрячет его в Павильоне Ледяных Стрел.
– Тогда как вы спасете Синфу?
– Мы застанем У Баолина врасплох.
– А если он не придет сам? Пошлет других?
– Придет. Он не позволит никому другому коснуться меча.
Я была только маленькой девочкой, которая ничего не знала о сражениях и смерти. Он знал больше. Его голос был спокоен, и даже отражение лишь мерно покачивалось в свете луны. Я не могла позволить своим рукам дрожать.
– Хорошо, я сделаю все, что нужно.
Он не ответил, и темная вода стерла его отражение. Ушел. Тишина зазвенела пустотой. Теперь можно было плакать, никто бы не увидел. Но я больше не могла плакать.
– Не бойся.
Его бесшумные шаги. Он всегда заставал меня врасплох. Я вздрогнула при звуках его голоса. Совсем близко. Он стоял рядом и протягивал мне руку.
– Я не боюсь.
Мне хотелось крикнуть, что, если я прячусь, это не значит, что я боюсь. Но не было сил кричать, да и я всегда немела в его присутствии.
Рука Бай Сина не грела, но это был не тот смертельный холод, обдающий страхом. Это была его температура безмятежности. Ни тепло, ни холод, что-то между, что я никогда не могла определить. Но в ту ночь его спокойствие спасло меня. Я почувствовала, что могу, как он, быть взрослой и рассудительной.
Я вышла из укрытия и пошла за ним к тетушке Цзюань. Она хлопотала, беспокойно раздавая приказы заспанным служанкам.
– Как же так. И совсем повременить не могут! В такой спешке!
– Я буду ждать тебя.
Бай Син отпустил мою руку и ушел.
5
![](/pub/t/70771090.json/i_009.jpg)
Я безразлично смотрела на приготовления к обряду. Я не вмешивалась и не мешала. Бай Син был прав. Некогда прятаться и плакать. Если это может спасти брата и помочь отцу – я была готова.
Платье было мне велико. Головной убор чуть спадал на лоб, и приходилось постоянно его поправлять. Но я едва ли замечала его груз. Мне закрыли лицо красной вуалью, так что все расплылось в кровавом тумане. Но моя рука не дрожала, сжимая круглый расписной веер. Красный цвет платья напоминал мне о том, почему я была здесь. Белая луна, черное небо, красная земля – мой дом.
Тетя Цзюань вела меня за руку.
Я знаю, что мама бы плакала, увидев меня такой. Я знаю, что мама бы никогда не позволила мне совершить обряд в платье, расшитом не ее рукой. Но мама была мертва. И не было времени плакать.
Отец не мог подняться, поэтому мы совершали обряд в его покоях. Я видела лишь силуэты господина Бай Фэна, моего отца, сидящего на постели, Бай Сина. Он плыл красным пятном ко мне. Потом взял руку, и мне передалось его спокойствие. Это ничего не значило. Ничего. Перед всем, что уже произошло, это ничего не значило. Мои руки не дрожали, когда нам подали ножницы и мы отрезали пряди волос, чтобы связать их. Мои руки не дрожали, когда кто-то поднес вино. Брачное вино – я впервые пила что-то крепче чая. Горькое, оно обожгло горло и упало на дно камнем. Я подавила кашель. Мы подошли к отцам и отдали три поклона. Первый Небесам и Земле, второй родителям, третий друг другу. Убор сползал мне на глаза, и тяжелое платье давило плечи. Бай Син помог мне подняться.
- Легенда о Вороне и Лотосе