© Полина Граф, 2022
© Издание, оформление. Popcorn Books, 2022
Cover art © by Sylvia Bi, 2022
КРУГ ТРИНАДЦАТИ
![](/pub/t/68317295.json/i_001.jpg)
ПАДШИЕ СОЗВЕЗДИЯ
![](/pub/t/68317295.json/i_002.jpg)
Здесь вы можете найти словарь терминов и описание персонажей
![](/pub/t/68317295.json/i_003.jpg)
Per aspera ad astra[1]
…Мне выпала странная участь.
Но справедлив ли я, взваливая на брата и детей своих столь тяжкое бремя?
Справедлив ли я, считая, что волен вершить судьбу народа? Грядущих поколений? Тысячи, нет, триллионы душ. Ведь столько их будет однажды, да, это неминуемо. Мириады мириад. В вечной непроглядной Войне.
Я не хочу этого, Вселенная, я не желаю Обливиона своим детям, сопряженной и товарищам. Но какой у меня выбор? Волен ли я выбирать после всего, о чем теперь ведаю?
Нужно лишь разрушить себя, и тогда иного пути не будет ни у кого. Чаша весов наклонится, Эквилибрис нарушится… И это отразится в бесконечности. Конец ради начала, как изрекли Зло и Добро.
Не глуп ли я, что столь легко вверяю им себя и всех, кто еще даже не родился? И все же такова воля сил высших – озвученных и неназванных.
Да простит меня генум за то, что я обрек их на судьбу не завиднее моей. Да помогут эфиры брату моему двигаться дальше, вести других тропой ужаса и пустоты.
Я положу начало чему-то столь великому и столь непреодолимо печальному. Чему-то, в чем мне не будет места.
Все начинается с одного. Все начнется с меня.
Вселенная должна умереть…
Из Верховных архивов Аларонема
Я не могу проклинать судьбу, как и все законы мироздания, поедающие нас каждую секунду наших жизней. Мне не найти виноватых – осталось лишь падать, лелея тени воспоминаний, втравленные в сердце и душу. Оно долбится и долбится в голове, сочится ядом, гнилью, постоянно напоминая о последних мгновениях. Я задыхаюсь в них, опаляю нутро, словно ворохом искр, но не отпускаю, сжимаю в сознании до слома мыслей, воли и костей. Я боюсь потерять и их, боюсь, понимаешь?
Ты ведь все еще рядом со мной? Ты здесь?
Время возвращается, вечно и бесповоротно. Щелкает, гудит и воет на дугах Армиллярных плит. Голодный монстр. Он не заметен взору, и в то же время все заполнено им: каждый атом, каждое небесное тело в бескрайней Вселенной. Он – наш воздух, он – наша жизнь, наша память. Он – это я и ты. Жесточайшее чудовище, перед которым каждый вынужден держать ответ. Время…
Оно – стекло с кровавыми символами в руках мальчика.
Оно – хрупкая красная сфера в руках юноши.
Оно – алая кровь на моих руках.
Все это стало лишь временем. Рассыпалось, растворилось и умерло в нем. Но воспоминания сохранились. Только они не тронуты вечно голодным чудищем. И я храню этот дар – единственное, что осталось у меня и от меня.
Есть лишь я, мальчик со стеклом и юноша со сферой.
Грань между нами троими тонка, но ее не преодолеть даже за пять тысяч Генезисов.
Только пожирающее меня время.
Оно возвращается ко мне.
А я отправляюсь назад.
Часть I
Я должен знать
Глава I
Цели, определяющие нас
Когда-то у нас был загородный дом, но после ухода отца маме пришлось его продать, чтобы оплатить долги за мое лечение. До этого мы проводили там каждый июль и август, среди кричащей зелени, под неизменным солнечным пеклом. Отовсюду звучала жизнь: стрекотали цикады, заливались пением птицы, скрипели многолетние дубы под натиском ветра.
Дом был полностью отделан деревом, дышалось в нем легко, словно ты и не покидал улицы. Пройдя по коридору, можно было увидеть несколько десятков фотографий, развешанных на стенах: везде наша семья и никого другого. Гостиная располагалась так, что под вечер солнечный свет золотом прорывался внутрь, затапливая все, до чего мог дотянуться. Там же располагался старый камин, который явно чистили недостаточно. А снаружи в небольшом саду росли маки. Мама трепетно ухаживала за ними, и поэтому в середине лета весь двор заливался красным.
Моя комната находилась наверху, из обоих окон виднелся лес, густой и темный. Иногда, ухватившись за удивительно крепкий желоб сточной трубы, я дотягивался до кровли, упирался ногой в выступающее из стены бревно, а там уж без особого труда взбирался на крышу. На небе прожектором сияла луна, а звезды казались крупными, прямо как яблоки. Лишь единожды я застал звездопад. Десятки мимолетных вспышек и длинные, но быстро гаснущие линии проносились прямо над головой. Глядя в то небо, хотелось верить. Во все и сразу. В будущее. В мечты. В невозможное. Да, в невозможное. Тогда моя вера была по-детски безгранична, и я с затаенным дыханием смотрел в небеса едва ли не до самого утра.
Я любил это время, ждал его весь год. Почти единственное, когда отец был со мной и мамой. По крайней мере, помнилось именно так. Словно он восполнял все остальные месяцы, проведенные где-то еще, вдали от нас. Мы отправлялись в походы, сидели вечером у камина. Отец часто рассказывал о странах, в которых побывал, а я слушал, ловил всё до последнего слова и хотел, чтобы лето никогда не кончалось.
А еще отец там же начал учить меня управляться с луком. Он и сам это мастерски умел, стрелял лишь по мишеням, в животных – никогда. За отцом было интересно наблюдать: азарт, что появлялся в его глазах, дорогого стоил. У него были разные хобби, но это я почему-то помнил лучше других. Может, потому что мы его разделяли.
Мои навыки росли, отец был страшно доволен, поэтому я старался только сильнее. Хотелось радовать его любыми успехами. Потом записался в секцию, и странно, что не бросил после исчезновения отца. Видно, слишком полюбил это дело. Даже пару соревнований выиграл.
И вот наступило последнее загородное лето. Мне тогда было одиннадцать. В тот день отец ненадолго отвлекся по рабочим делам, мама ушла в сад, а я решил потренироваться с луком. Но вскоре понял, что по дурости умудрился забыть свой колчан в городе. Беда только вначале показалась катастрофической – я быстро вспомнил, что в отцовских вещах должны найтись хоть какие-то стрелы. Поиски не затянулись. В кладовой на одной из верхних полок обнаружился сверток с десятком стрел. Холодные и невероятно красивые, они сверкали серебром. С секунду я сомневался, можно ли их брать, но интерес пересилил. Мне до смерти захотелось посмотреть на них в деле.
Мишени были установлены недалеко от дома. Я провел там немного времени, пострелял, а после за каким-то чертом двинулся в лес. Шел долго, погрязнув в мыслях, пока не отвлекся на вороний крик, такой противный, как будто стекло царапали. Я обернулся, посмотрел вверх. Там на тонкой ветке осины сидела жирная ворона. Перья на ее горле вздрагивали, черные глаза бесстыже смотрели вниз. Казалось, птица надо мной насмехалась. Внезапно она показалась мне такой мерзкой, что загудело в голове. Я вспоминал наставления отца о правилах стрельбы. Ничего – о том, что животных нельзя подстреливать.
Ворона почувствовала неладное в самый последний миг. Но я уже выстрелил. Птицу отбросило, туша шлепнулась в траву. Когда я подошел, она уже умерла. Крылья были расправлены черным занавесом, глаза и клюв открыты.
По правде говоря, я не обрадовался. При взгляде на мертвую кучу перьев на душе стало гадко.
За спиной раздался треск веток. В следующую секунду я увидел отца, и внутри все перевернулось. Его взгляд навсегда врезался в память. Злость – вот чем омрачилось его лицо. Тихая, как погода перед дождем. Собственно, я не совершил ничего криминального, но под его взором почувствовал себя преступником. А отец сказал всего пять сухих слов:
– Мы не можем допускать подобного.
Я хотел извиниться, пообещать, что это больше не повторится, лишь бы не терять его доверия, но он уже развернулся и, ничего больше не произнеся, пошел в сторону дома. Я просидел в комнате до темноты, сокрушаясь о содеянном. Мне было страшно выходить, смотреть отцу в глаза, ведь там мог оказаться все тот же холод.
Когда на небе загорелись первые звезды, в дверь постучали и вошел отец с походным рюкзаком. Сказал лишь: «Пойдем» – и ушел прочь. Я мигом последовал за ним.
Мы вышли из дома, направились в лес. Погода радовала теплом и сухостью; ветер колебал листву, где-то вдалеке насвистывал соловей, сквозь замершие кроны просачивались молочно-белые лучи лунного света. Помню, что в груди вспыхнула паника. Я постоянно озирался, а она зверем грызла изнутри. Темнота страшила. Тени казались такими непроглядными и вязкими, что стоило наступить хотя бы на одну, и я бы исчез. Мне мерещились силуэты, выглядывающие из-за толстых стволов деревьев. Они скалились и ждали, когда же я наконец перестану идти по освещенной светом тропке и наступлю во тьму.
Но тут отец остановился и, опустив на землю рюкзак, стал собирать ветки. Вскоре мы уже сидели у теплого, а главное, отгоняющего темноту костра, обложенного камнями. Ни одна тварь не могла подобраться к нам, и я с удовлетворением посматривал в сторону чернеющих кустов, где, по моему мнению, от света прятались чудовища.
Не передать облегчения, которое я испытал, увидев, что отец улыбнулся. Мы сели на плед, после чего разговорились. Сначала я держался скованно, но потом оттаял – то ли от жара костра, то ли от теплоты отцовского сердца. И вот мы уже смеялись.
Прошло около часа; небо избавилось от маленьких тучек, открывая нам небосвод. Отец посмотрел на него. Его взгляд тоже очистился. Исчезла всякая приземленность. Я, как человек, умело заглядывавший в души даже в свои далекие одиннадцать лет, легко определял на глаз, что чувствуют люди. Но ту эмоцию мне не удалось разобрать. Было интересно узнать, о чем же отец думает, и я уже почти коснулся его руки, но тут он посмотрел на меня, заставив отдернуть ладонь.
И ухмыльнулся.
– Скажи, если я доверю тебе тайну, ты сможешь сохранить ее?
– Да? – с подозрением предположил я. – А что за тайна?
– Хотя нет, – передумал отец, – ты всем разболтаешь.
– Нет, расскажи!
Его улыбка поблекла и стала скорее усталой. Театрально выждав пару секунд, отец все же полез за чем-то в карман.
– Вот, возьми, – произнес он.
В его руке оказался темный шнурок, с которого свисала серебряная подвеска в форме маленькой четырехконечной звезды. Она казалась обычной, и я не понимал, почему отец хочет сохранить ее в тайне.
– Что это? – спросил я.
– Путеводная звезда. – Он вдумчиво вглядывался в подвеску. – Говорят, звезды приносят удачу. Когда им хочется. Можешь носить ее с собой или спрятать, но, главное, сохрани. Хорошо?
– Для чего?
– Так нужно, – спокойно пояснил отец. – Возможно, однажды она поможет тебе отыскать дальнейший путь. Ладно-ладно, рассматривай это как простой подарок. Хочу, чтобы она была у тебя.
С этими словами отец передал подвеску мне.
Потом он решил показать созвездия. Без всякой карты, по памяти. Да что там созвездия, он и звезды знал поименно.
– Вон там. – Отец ткнул в небо в неопределенном направлении. – Видишь, на крест смахивает? Как птица, раскинувшая крылья. Это Лебедь. Старое созвездие. Самая яркая звезда – альфа – Денеб. Малую Медведицу, думаю, ты знаешь. Все ее сравнивают с ковшом. Полярная Звезда – на самом краю.
Он отвел руку чуть в сторону.
– Отсюда не видно, но, поверь мне на слово, там спрятался Змееносец. Сколько, по-твоему, созвездий в зодиаке?
– Двенадцать, – ответил я, ни на секунду не задумавшись.
– Вообще, по-хорошему, должно быть тринадцать, – поправил меня отец. – Тринадцать созвездий, лежащих на эклиптике – линии, по которой за год проходит Солнце.
Звезд было слишком много, и я не удивлялся, что кого-то среди них могли забыть. Но отец помнил, а значит, это было важно.
Вдруг позади хрустнула ветка. Я ожидал увидеть нечто страшное, но там была лишь темнота.
– Немного отмотав назад по эклиптике, мы смогли бы рассмотреть Скорпиона. Хотя его здесь тоже не видно.
Я попытался убедить себя, что раз рядом сидит отец, то мне совершенно ничего не грозит. Он не подпустил бы ко мне тьму или монстров. От этой мысли стало спокойнее. Его лицо, всегда глубокое, излишне удрученное, казалось особо добродушным в тот вечер. Мама и потом говорила, что внешне я был точной копией отца, причем это подтверждалось по мере взросления, но вряд ли бы мне удалось когда-либо стать столь же переменчивым и задумчивым, как он.
– Антарес в нем главная звезда. Одна из самых ярких на небе…
– Как думаешь, а ему не обидно? – спросил я.
– Кому? – Отец удивленно посмотрел на меня.
– Змееносцу. За то, что его забыли.
– Наверное, обидно. Всегда неприятно, когда о тебе думают плохо те, о ком заботишься. Но он терпит.
Я не понял, о чем говорит отец. Он обнял меня за плечи.
– У каждого свое место в этом мире, и, как себя не обманывай, ты в любом случае вернешься к нему.
Сладковатый запах клена, под которым мы сидели, щекотал нос. Огонь пылал, и я не мог поверить, что он рано или поздно догорит, поддавшись темноте.
– Но если у тебя достойные цели, ты сможешь изменить мир вокруг. И добьешься чего угодно. – Отец привалился к стволу дерева, покрытому темной и шершавой, как наждачная бумага, корой. – Нужно иметь их, наиважнейшие цели, ради которых будешь готов отдать себя, которым будешь готов посвятить всю жизнь. Иначе сломаешься.
Подул слабый ветер, раздувая искры костра в разные стороны. Они были похожи на маленьких светлячков.
– Надеюсь, ты научишься искать верные цели, Максимус, – тихо сказал отец. Лишь он один произносил мое имя полностью. – Они определяют нас. Узнай, к чему стремится человек, и ты узнаешь его самого.
Я продолжал смотреть вверх, на сияющие огненным пылом искры. Они все еще несли в себе память о костре. Такие преданные. Искры взлетали ввысь, все выше и выше. Порой они гасли, но большинство продолжало свой путь. За своей целью. Вперед, к небесам. В отличие от меня, они могли туда долететь. Искры спешили сбежать от этой реальности, преодолеть все преграды и оказаться в лучшем месте. Они словно хотели стать новыми звездами.
Глава II
Порядок и подчинение
В помещении терпко пахло твердым огнем. Самоцветы в камине остывали, лишь некоторые из них еще тлели фиолетовыми искрами. От кромешной темноты спасал желтоватый светильник, да и тот освещал лишь небольшой уголок кабинета – ровно там, где за просторным каменным столом сидел эквилибрум.
Задумчивость отражалась на его лице – волевом, вечно хмуром и обремененном тяжестью, словно бы эта душа страдала от гравитации чуть сильнее, чем другие. А еще лицо покрывало множество длинных шрамов, точно кто-то в припадке ярости исполосовал широкие брови, тонкую полосу губ, веки впалых глаз, оставив бледные глубокие рытвины. Звезда дремал, он не замечал ни мигания панелей на столе, ни их жалобных сигналов. Ничто для него не существовало.
А затем в его мире появился настойчивый звон, от которого темнота, казалось бы, покрылась рябью. Эквилибрум с трудом перевел взгляд с пустоты на запечатанный вход. Тот испарился, позволяя посетителю войти в просторный кабинет.
Прибывший звезда отточенным движением скрестил ладони на ключицах, приветствуя вышестоящего по спектру и званию, а затем так же быстро убрал руки за спину. Вошедший немного расслабился и озабоченно оглядел кабинет.
– Луц, как давно вы спали? – Получив в ответ лишь неопределенное пожатие плечами, он с большей серьезностью закачал головой. – Альдебаран, не мне вам указывать, что и как делать, но, если ваша душа надломится от нагрузок, это станет проблемой для всех нас, вы так не считаете? – требовательно вопросил он.
Альдебаран задержал на подчиненном мрачный взор, от которого не по себе становилось многим, но только не его приближенным. Продолжая хранить молчание, он устало ухмыльнулся.
Подчиненный деловито хлопнул по стене ладонью, и широкое матовое окно стало прозрачным. В кабинет рухнул водопад оранжевого дневного света.
– Вам не следует так долго работать.
Альдебаран принялся рассеянно собирать в кучу инфоры, поступившие к нему совсем недавно. В голове гудело, эквилибрум чувствовал себя непривычно вялым, как и всякий раз, когда отдых откладывался надолго.
– Ты и сам знаешь, Сириус, сейчас тяжелое время, – басовито произнес Альдебаран. – У меня нет права откладывать дела, а они всё копятся. К нашему всеобщему разочарованию, нельзя избежать хаоса при смене Верховного. Кто-то должен решать дела префектуры. Нужно переназначить ответственных за поставку омния, третий трансферный поток разрушен после недавнего сражения с дэларами, около пятисот полисов остались без быстрой связи. Сами темные все больше переступают наши границы, а Магистрат Света…
– У вас в распоряжении целый Совет префектуры Кальцеона, – не уступал Сириус, уперев руки в бока. – И не только Совет звезд, но и планетаров, орнега и прочих! Вы не обязаны отвечать за все в одиночку. Как обычно.
Альдебаран взглянул на него: пышные яркие голубые волосы с трудом закрывали полностью сожженное правое ухо – лиловые следы ранения растеклись по виску и щеке. Серебряные глаза строго взирали на руководителя сверху вниз. Но стоило Альдебарану медленно встать и выпрямиться во весь рост, как положение дел резко переменилось и Сириус остался далеко внизу.
– Ты ведь пришел не только из заботы обо мне, не так ли? – утомленно осведомился Альдебаран, подходя к шкафу со стеклянными накопителями.
– В Люксорусе объявлено первичное назначение нового Верховного. Бетельгейзе Хранящая лично обозначила сроки. Вы же не забыли о созыве префектов, верно?
Бетельгейзе. Альдебаран еще раз устало вздохнул, вспоминая образ Первого паладина Света. Как давно он с ней говорил?..
– Еще много времени. К чему же сейчас разговоры об этом?
– Луц… Оно через два зома.[2]
Альдебаран едва не выронил накопитель из рук и изумленно уставился на подчиненного.
– Быть не может.
– Мы же неоднократно напоминали вам об этом!
Эквилибрум озадаченно уставился на все еще мигающую панель в столе. Ему пришло уже множество сообщений. Он физически не успевал проверить все.
Местное оранжевое светило Еретам скользило по черному звездному небосводу к горизонту. Два зома… едва замерцает закат, собрание уже начнется.
– Вам лучше поспешить, – заявил Сириус, подавая Альдебарану серебряную накидку. – Будет огромным неуважением опоздать на такое событие.
– Как же не вовремя, – проворчал Альдебаран. – Нужно перенести встречу с главой Совета планетаров…
– Оно и к лучшему. Шауг ад Денеб просто невыносим.
Альдебаран скрепил плащ под горлом фибулой. На ней был изображен герб его генума, самого большого в Свете, – Белзирака.
Сириус встал у самой двери.
– Идите, я поговорю с вашими заместителями.
– Спасибо, что не даешь мне вконец оторваться от мира, – произнес Альдебаран, выходя в холодный коридор.
* * *
Все-таки стоило поблагодарить Вселенную за то, что недавнее сражение разгромило третий транзитный поток Кальцеона, а не первый, – тогда бы Альдебаран ни за что не успел вовремя. Транзитные узлы сменялись один другим, пространство измерялось не милями, а лишь временем, которое тратилось на преодоление всех чудовищных и необъятных расстояний. Когда же последний рубеж был преодолен, а жужжащая пелена испарилась, Альдебарана поглотил ропот сотен голосов – привычный для Зеркального Шпиля.
Отовсюду лился свет. Казалось, у него не было прямых источников, но в то же время все им озарялось. Каждый барельеф, каждая колоннада, каждый свод этого монументального места сверкали белизной. Шпиль неизменно полнился должностными эквилибрумами со всех уголков Вселенной. Молчаливые фламмо с их стеклянными телами и пылающей головой, напоминающей горящую свечу. Высокие и гордые послы из префектуры Мавры, вечно скрывающие лица за масками, надменно оглядывали толпу; они отдыхали в одной из ниш с софами, а рядом в ожидании поручений преданно стояли астероиды. Пара планетаров, облаченных в серебряные латы, пронеслась мимо, возможно, спеша выполнить указ своей звезды-патрона. Эквилибрумы наполняли все залы и проходы; Альдебаран молча сколь- зил мимо них с той грацией и незаметностью, которые, казалось, не должны быть доступны существу его размеров. Несмотря на все местное великолепие и простор, обстановка душила эквилибрума. Ему было неуютно здесь, в обители стекла и белого камня, в самом центре Света. Таком перегруженном, шумном, огромном, полном не самых приятных воспоминаний.
Альдебаран обогнул широкий атриум, в центре которого светилась объемная переливающаяся карта территорий Армии Света, где огромнейшие, обширнейшие префектуры Вселенной сжались в небольшие клочки. Их было несколько тысяч, каждая со своими провинциями и бессчетным количеством планетарных систем. Каждая имела знамя, правительство, прошлое и, главное, – имперума, титул, передающийся в правящем префектурой генуме. Имперум – хранитель всего эфира своей территории, лицо, приравненное чуть ли не к высшему или даже божественному, ведь было избрано самим Светом. Рука об руку с имперумом префектурой управлял избранный Магистратом префект. Один символизировал все величественное, являясь неоспоримым и честным судьей, распорядителем судеб; второй разгребал все остальные дела, связанные с внутренней и внешней политикой, никак не касавшиеся высших сфер. Под ними двумя находилось множество советов и лож. И все вышеописанное следовало умножать на два, ведь у префектур имелась и другая половина, где правила Темная Армия. Где-то сильнее был Свет, где-то – Тьма, и Эквилибрис держался в равновесии за счет равного распределения эфиров. Два имперума и два префекта, противоборство и баланс. Естественно, обе Армии существовали порознь, и массивные пространства позволяли делать это почти без труда, однако напряжение всегда сохранялось, какими бы обманчиво мирными ни казались времена.
И так повелось издавна. Но в самом начале все было иначе. Давным-давно существовала лишь сравнительно небольшая Империя Света, подчинившая себе Тьму. Затем, в конце второй эры, эры Рабства, темные души вышли из-под контроля, правящий генум Прима измельчал и был свергнут Паладинами при перевороте. Случился первый Раскол Света. Империя умерла. Целых две эры царил хаос с великим множеством душ, провозгласивших себя Верховными своих префектур. Остались лишь одни разобщенные территории, где Свет бился со Светом, а Тьма искала себя. Эра Скитаний, третья по счету, считается самой долгой во всеобщей истории, а к концу четвертой эры Нового Начала все стало приобретать знакомые черты. Тогда генум Орманстрад под предводительством Церены Возрождающей всеми правдами и неправдами, кровью и дипломатией вновь сшил Свет воедино, чтобы вместе устоять перед надвигающейся угрозой. Ведь именно тогда стало ясно: Войны не избежать. Тьма окрепла, набралась сил, захватила множество территорий, воспользовавшись падением Света, и жаждала мести за целые эпохи пленения. При провозглашении Церены Верховной Света Темная армия нанесла удар сразу по множеству префектур, вторгнувшись также и в Люксорус, прямо к началу церемонии. Один из темных Паладинов захватил в плен нескольких членов генума Орманстрад в надежде шантажировать новую Верховную. Впоследствии то событие прозвали Кровавым наречением Церены. Так из пепла Империи Света родилась Армия, и тогда же Бесконечная война обрела свой постоянный облик.
Лишь два раза Тьма нападала на Люксорус. В первый, на посвящении Церены, началась пятая эра Грома и Войны, где конфронтация Света и Тьмы стала открытой и до сих пор не нашла своего финала. Второе вторжение, случившееся ради устранения темными «Непогасимого чудища», окрестили битвой за Люксорус. Она завершила двадцать седьмую эру Коллапса.
Но то было давно и умерло в вечности. Сейчас Армия Света была крепка и надежна, несмотря на все невзгоды, которые повлекла за собой битва за Люксорус. Ее эхо звучало уже сотни Генезисов.
Мысли о незавершенной работе всё еще роились в голове Альдебарана, пускай он и сохранял свойственный ему отстраненный и холодный вид. Но как только префект вышел к стеклянной стене Шпиля, все былые невзгоды улетучились. На замену им тяжелым водным валом приближались другие.
Альдебаран остановился прямо на лестнице и окинул взглядом Люксорус. Белый, плотно застроенный полис сверкал мириадами огней. Он раскинулся куда хватало глаз; его шпили, стеклянные купола и титанические стены было сложно выбросить из головы. Основания зданий напоминали ребра неведомых исполинов, а башни – лезвия мечей, что сотнями прорывали пространство, устремляясь к небу. Между ними протекали реки сияния и малые транзитные каналы; скользили ладьи, плывущие по лучам света и поглощающие эфир сверкающими стеклянными парусами. Думалось, что Люксорус заканчивался где-то впереди, но ощущение было обманчивым. Стоило лишь повернуть голову к небу, и тогда далеко вдали, на полосе темного горизонта, проглядывала еле видимая дуга, с которой в бесконечность срывались потоки местных рек. Люксорус представлял собой кольцо, накрытое ало-фиолетовым куполом, словно в вечных сумерках, а внутри него неизменно кружились черный дэлар и красная звезда – Ревершиль и Баэрдод.
Альдебаран ощущал себя ничтожным, глядя на древний необъятный полис. Никто не мог отделаться от этого чувства незначительности, даже звезды. Слишком много эпох повидал Люксорус, слишком много историй в себе хранил. Он походил на колосса из старых легенд – такой же грандиозный и величественный, но в то же время уставший от своего существования.
Здесь, в Люксорусе, находились резиденции главных организаций Света; указы и управление исходили отсюда. Однако не все бюрократические отделы и министерства тут помещались, а потому некоторые занимали соседние планетарные системы.
Альдебаран не мог представить, сколько же душ обитает в Люксорусе. Он глядел на толпы, снующие по переходам, улицам, стенам. Вдали легко угадывался анимериум – строгое аскетичное здание, мрачно возвышающееся над другими. Еще дальше мерцал главный корпус рекрутов, представляя собой стеклянный многоугольник с гербом Света. А чуть в стороне, у внутреннего края Люксоруса, гордо высилась статуя первого Верховного Света – Баэрдода. Она была обращена к его небесному телу. Из ладоней, сложенных горстью, вниз потоком тек чистейший белый свет.
Но не эти явные места привлекали внимание Альдебарана. Неподалеку от Зеркального Шпиля виднелась световая статуя – полупрозрачная, красная, возведенная сразу после битвы за Люксорус. Альдебаран с тяжелым сердцем взирал на нее с такого большого расстояния и все равно узнавал изображенного эквилибрума. Так много времени прошло, а в памяти до сих пор были свежи образы рушащегося полиса. Запах гари словно въелся в каждую трещину этого места, а стены еще отражали тяжелый стон падающих в пустоту башен. Альдебаран находил что-то неправильное в изящной целостности Люксоруса. Его душа была твердо уверена, что полис обязан оставаться в руинах, охваченный Тьмой, огнем и дымом. Ровно таким, каким его покинул Антарес Непогасимый.
– Альдебаран?
Он спокойно обернулся. Навстречу по белокаменной лестнице спускался облаченный в коричневую мантию звезда. Высокий воротник эквилибрума украшало серебро, под мантией виднелся темно-красный мундир, а на голове красовался простой и толстый серебряный венец.
– Светлого времени, отец, – сдержанно сказал Альдебаран.
Основных различий между Альдебараном и Арктуром было четыре: отец казался заметно ниже сына, впрочем, как и многие вокруг. Они оба принадлежали к красному спектру, достигнув предела своих сил, но если у Альдебарана волосы были темно-алыми, то Арктур обладал гривой бледных, нежно-красных прядей и аккуратной бородкой того же цвета. Кроме того, на великодушном лице отца, таком же скуластом, с теми же густыми бровями, не было ни единого шрама. Арктур имел их раньше, но после возвращения из сомниума, в котором пробыл пятьдесят долгих Генезисов, он не принимал участия в военных действиях. И наконец, Арктур был гораздо щедрее на эмоции, нежели его кажущийся куском стали сын, которому увечья добавляли суровости.
Минуя толпу планетаров, Арктур приблизился к сыну и добродушно потрепал его по плечу.
– Давно не виделись.
– Я и не заметил, но твоя правда, – уклончиво согласился Альдебаран и оглянулся. Что-то не давало ему покоя. – Ты здесь как правовед?
– Да, я обязан присутствовать при таком важном событии, это моя работа. И ты, я так понимаю, тоже? В роли префекта, разумеется. Вряд ли тебя допустили бы сюда как правоведа. – Эквилибрум рассмеялся над собственным замечанием. – Какая все-таки удачная встреча, согласись.
Пока Арктур легким движением поправлял фибулу с гербом Белзирака – такую же, как у Альдебарана, – тот наконец заметил упрямые взоры группки звезд голубого спектра. Судя по форме – рекруты, совсем юнцы. Вероятно, впервые пришли в мир при прошлом Генезисе. А значит, эфиророжденные. В пользу этого говорили недоуменные взгляды, так нагло и неприкрыто бросаемые на префекта и одного из главных правоведов Магистрата Света. Рекруты обсуждали их, Альдебаран знал это наверняка.
«Белзирак», «Элизиум» – доносилось до него надменным шепотом.
– Идем, – сказал Альдебаран отцу. – Скоро начнется.
Когда они проходили мимо хихикающих рекрутов, щеку обдало горячим воздухом. Затем последовали громкий щелчок, хрип боли и взволнованные возгласы юных звезд. Альдебаран не стал оборачиваться, только с ровным сердцем скосил глаза на Арктура. Казалось, его улыбка стала только довольнее.
«Чем быстрее все поймут, каким преимуществом обладают магно-генумы над эфиророжденными, тем лучше», – один из негласных девизов Белзирака – генума, прозванного военным за их опасный дар.
– Итак, ты давно не посещал нас, – спустя пару мгновений продолжил Арктур. Вальяжно сцепив руки замком, он лукаво поглядывал на сына.
– На мне лежит большая ответственность, – холодно ответил Альдебаран. – Вселенная никому не отпускает лишнего времени.
– О да, мне ли не знать! Префект Кальцеона, такая честь. Меньшего мы от тебя и не ждали. Ты всего несколько Генезисов на должности, но под твоим управлением это место воистину засияло.
По одну сторону от них вдоль коридора тянулись высокие статуи бывших Верховных из белого камня, хранившие их подробнейшие черты, вплоть до характерных эмоций. По другую – сплошное окно во всю стену: за ним Баэрдод начал медленно прятаться за Ревершилем, погружая эту часть Люксоруса в темноту.
Арктур смиренно взглянул на небесные тела и сказал:
– Будет крайне интересно посмотреть на развитие событий.
– Какие там события, – прогудел Альдебаран. – Бетельгейзе Хранящая официально выдвинет свою кандидатуру на пост Верховной Света, и ее изберут на первичный срок. А после начнется подготовка к ее полноправному вступлению в должность.
Стоило отцу язвительно усмехнуться, как внутренности Альдебарана стянуло узлом. Арктур не сделал агрессивного выпада, даже не упрекнул сына. Но это было так привычно для их отношений. Альдебаран всей душой ненавидел отцовское снисхождение, тяжкой поступью плетущееся из тех невероятно давних времен, когда он был еще ребенком и ругался с братом, за проделки которого отчитывали обоих.
- Монструм
- Доминум
- Индивидуум