Название книги:

Тарас Бульба (сборник)

Автор:
Николай Гоголь
Тарас Бульба (сборник)

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2007, 2012

* * *

Предисловие

Его называют романтиком, мистиком, монахом, религиоведом, знатоком фольклора и истории, считают, что он обладал пророческим и проповедническим даром.

Имя этого великого человека, в совершенстве владевшего искусством художественного слова, – Николай Васильевич Гоголь.

Н. В. Гоголь родился 20 марта 1809 года в местечке Большие Сорочинцы Миргородского уезда Полтавской губернии. Детские годы его прошли в Васильевке – имении Гоголей.

Отец, Василий Афанасьевич, был творческой личностью. Он писал стихи и куплеты, сочинял пьесы и сам участвовал в их постановке в домашнем театре помещика Д. Трощинского. Впоследствии фразы из этих пьес писатель Николай Гоголь использовал в качестве эпиграфов к «Сорочинской ярмарке» и к «Майской ночи» (они были подписаны: «Из малороссийской комедии»). Отец во многом повлиял на развитие в сыне литературных способностей и на его увлечение театром. Николай Васильевич унаследовал от отца не только внешнее сходство, но и остроумие, талант рассказчика, дар художественно-образного восприятия мира. Не случайно свои первые стихи маленький Никоша написал уже в пятилетнем возрасте.

Под влиянием матери, Марии Ивановны, формировались в основном религиозные, морально-этические и нравственные убеждения Гоголя. В доме Гоголей были обычны ежедневные молитвы, соблюдение религиозных праздников и постов. Все это оставляло свой след в душе впечатлительного мальчика. В одном из своих писем к матери, вспоминая случай из детства, Гоголь писал: «Я просил Вас рассказать мне о Страшном суде, и Вы мне, ребенку, так хорошо, так понятно, так трогательно рассказали о тех благах, которые ожидают людей за добродетельную жизнь, и так разительно, так страшно описали вечные муки грешных, что это потрясло и разбудило во мне всю чувствительность. Это заронило и произвело впоследствии во мне самые высокие мысли»[1].

Ярко выраженный религиозный дух, царивший в доме Гоголей, поддерживался и бабушкой писателя со стороны отца, Татьяной Семеновной. Если верить биографическим источникам, то это была достаточно эрудированная, очень сильная, властная и гордая женщина. Наряду с этими качествами, Татьяна Семеновна обладала и незаурядными способностями к творчеству. Не имея специального образования, она прекрасно рисовала. Кроме этого, бабушка была хранительницей древних украинских традиций, привычек, быта. Именно от бабушки будущий писатель перенял увлечение живописью (живя в Петербурге, он посещал Академию художеств), услышал старинные казацкие песни, рассказы о родном крае и его легендарных личностях.

Несомненно, что именно этот детский период жизни Гоголя можно считать предпосылкой к пробуждению у будущего писателя национального самосознания, патриотизма, интереса к украинскому фольклору и этнографии.

После окончания Нежинской гимназии высших наук Николай Гоголь вместе с товарищем по гимназии А. Данилевским в декабре 1828 года приезжает в Петербург. Город оказался не таким, каким его ожидал увидеть Гоголь, и в своем письме к матери 3 января 1829 года он напишет: «Скажу еще, что Петербург мне показался вовсе не таким, как я думал, я воображал его гораздо красивее, великолепнее, и слухи, которые распускали другие о нем, также лживы»[2]. Несмотря на бытовые трудности, с которыми пришлось столкнуться Гоголю в Петербурге, его творческие планы остаются неизменными. Разочаровавшись в государственной службе, о которой так мечтал еще в гимназии, Гоголь именно в литературе и искусстве видит для себя возможность служения человечеству. Свои литературные интересы Гоголь обращает к украинской тематике, задумав цикл повестей из малороссийского быта. В письме к матери 30 апреля 1829 года Николай Гоголь просит прислать ему «обстоятельное описание» украинской свадьбы, сведения об украинских народных поверьях, обычаях, суевериях: «Еще несколько слов о колядках, об Иване Купале, о русалках. Если есть, кроме того, какие-либо духи или домовые, то о них подробнее с их названиями и делами; множество носится между простым народом поверий, страшных сказаний, преданий, разных анекдотов и проч. и проч. и проч. Все это будет для меня чрезвычайно занимательно»[3].

На основе присланного материала Гоголь пишет сборник повестей «Вечера на хуторе близ Диканьки». Первая часть сборника была опубликована в начале сентября 1831 года. Повести вызвали восторженный отзыв А. С. Пушкина: «…Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия, какая чувствительность!»[4], – писал он в письме к А. Ф. Воейкову. Вторая часть сборника вышла в свет в марте 1832 года. Именно благодаря «Вечерам на хуторе близ Диканьки» Гоголь получил известность как литератор. Интересно, что много позднее сам автор будет считать, что в этой книге «много незрелого». А в письме к В. А. Жуковскому 29 декабря 1847 года Гоголь так расскажет о мотивах появления «Вечеров на хуторе…»: «…Еще бывши в школе, чувствовал я временами расположенье к веселости и надоедал товарищам неуместными шутками. Но это были временные припадки, вообще же я был характера скорей меланхолического и склонного к размышлению. Впоследствии присоединились к этому болезнь и хандра. И эти-то самые болезнь и хандра были причиной той веселости, которая явилась в моих первых произведениях: чтобы развлекать самого себя я выдумывал без дальнейшей цели и плана героев, становил их в смешные положения – вот происхождение моих повестей!»[5]

Одновременно с работой над «Вечерами на хуторе…» проходила работа над так и незаконченным историческим романом «Гетьман». Первая глава из этого романа с подписью «ОООО» (обозначающей четыре буквы «о» из полного имени и фамилии писателя – Николай Гоголь-Яновский) была опубликована в альманахе А. А. Дельвига «Северные цветы на 1831 год». Позже, с поправками, эта глава была напечатана в «Арабесках» с примечанием автора: «Из романа под заглавием “Гетьман”». Первая часть его была написана и сожжена, потому что сам автор не был ею доволен, две главы, напечатанные в периодических изданиях, помещаются в этом собрании». Описанные в романе события относятся к началу XVII века. Главный герой романа – историческое лицо – нежинский полковник Степан Остраница, возглавивший борьбу казачества с польской шляхтой. Основная тема и исторические образы, очерченные в романе, были в дальнейшем использованы Гоголем в «Тарасе Бульбе».

В январе 1831 года в «Литературной газете» была опубликована глава «Учитель» из его неоконченной малороссийской повести «Страшный кабан», а в марте того же года глава «Успех посольства». Сюжет и этого произведения основан на отображении украинского сельского быта, а описание местности, в которой проходит действие повести, во многом напоминает родную для Гоголя Васильевку и ее окрестности.

«Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» впервые вышла в свет в альманахе «Новоселье» в 1834 году, а через год была напечатана в сборнике «Миргород». Повесть может навести читателя на мысль о том, что Гоголь считал обитателей Миргородского уезда чем-то хуже обитателей других местностей. Персонажи кажутся совершенно пустыми и ничтожными в своих амбициях. Однако сам Гоголь просил считать это произведение «совершенной выдумкой» и не забывать при этом, что «лучшие губернские предводители, притом более других пребывавшие в этом звании, были все из Миргородского уезда».

В описании скучной провинциальной жизни, смысл которой главные герои находят в многолетней тяжбе друг с другом после нелепой ссоры, можно найти и юмор, и лиризм. Мастерство простодушного гоголевского юмора мы видим в изображении самих двух Иванов, их привычек, одежды (взять, к примеру, хотя бы описание бекеши Ивана Ивановича в начале повести). Так же поэтична и лирична природа: «…тень от дерев ложится чернее, цветы и умолкнувшая трава душистее, и сверчки, неугомонные рыцари ночи, дружно со всех углов заводят свои трескучие песни».

К концу 1834 года Гоголь пишет первую редакцию героической эпопеи «Тарас Бульба». К созданию этого произведения Гоголь пришел не сразу. Чтобы собрать необходимый материал, он напечатал статью «Об издании истории малороссийских казаков», в которой обратился к общественности с просьбой прислать ему различные исторические источники и документы (песни, легенды, летописи, записки и т. д.). Те из них, что относились к истории казачества, Гоголь использовал в работе над повестью. Кроме истории Украины, Гоголя интересует и средневековая история Западной Европы и Востока. По данным этих исследований Гоголем был написан ряд статей, опубликованных в 1835 году в сборнике «Арабески». Огромное количество исторических трудов, изученных Гоголем, содержали массу противоречий и не давали пищу для художественного воображения. Поиск материла для «Тараса Бульбы» заставляет его обратиться к народным песням. Гоголь ищет в них не точное отображение исторических событий с указанием дат, а описание характера и духа минувшего века, радости и страдания самого народа. Насколько велика была для Гоголя роль народных песен в написании повести «Тарас Бульба», можно судить по следующему высказыванию: «Если бы наш край не имел такого богатства песен, я бы никогда не писал истории его, потому что я не постигнул бы и не имел понятия о прошедшем».

 

Первая редакция «Тараса Бульбы» была опубликована в «Миргороде» в 1835 году. Вторая редакция, с существенными изменениями, вышла в свет в 1842 году. Во второй редакции Гоголь почти вдвое увеличил объем эпопеи и количество глав (с девяти до двенадцати). Что касается идейного замысла, то он не претерпел резких изменений. Во второй редакции более масштабно изображены черты, придающие произведению характер народно-героической эпопеи, дана подробная картина вольной жизни Запорожской Сечи. В «Тарасе Бульбе» раскрыта и опоэтизирована огромная сила патриотических чувств украинского народа, показано его неудержимое стремление отстоять свою независимость. Автором нарисованы яркие образы сильных и смелых людей, преданных своей родине, готовых идти ради нее на страшные испытания.

Настоящий сборник открывает первая редакция «Тараса Бульбы», менее известная современному читателю. Кроме того, в сборник включена неоконченная историческая повесть «Гетьман», а также повести из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и две главы из малороссийской повести «Страшный кабан». С одной стороны, в этих повестях показана драматическая картина военных действий, с другой – образ украинского народа, национальный характер которого раскрыт в его повседневной жизни, праздниках, обычаях и суевериях; сцены сельской жизни, переплетенье фантастического и реального. Разноплановые, на первый взгляд, произведения объединяет пронзительное чувство любви к Украине, к ее героической истории и к простому народу, которая подарила нам гениального писателя Николая Васильевича Гоголя.

Тарас Бульба
(В первоначальном виде)

I

– А поворотись, сынку! цур тебе, какой ты смешной! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии?

Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе[6] и приехавших уже на дом к отцу.

Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлоба, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень оконфужены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

– Постойте, постойте, дети, – продолжал он, поворачивая их, – какие же длинные на вас свитки[7]! Вот это свитки! Ну, ну, ну! таких свиток еще никогда на свете не было! А ну, побегите оба: я посмотрю, не попадаете ли вы?

– Не смейся, не смейся, батьку! – сказал наконец старший из них.

– Фу ты, какой пышный[8]! а отчего ж бы не смеяться?

– Да так. Хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

– Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька? – сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько назад.

– Да хоть и батька. За обиду – не посмотрю и не уважу никого.

– Как же ты хочешь со мною биться? разве на кулаки?

– Да уж на чем бы то ни было.

– Ну, давай на кулаки! – говорил Бульба, засучив рукава. И отец с сыном вместо приветствия после давней отлучки начали преусердно колотить друг друга.

– Вот это сдурел, старый! – говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. – Ей-богу, сдурел! Дети приехали домой, больше года не видели их, а он задумал бог знает что: биться на кулачки.

– Да он славно бьется! – говорил Бульба, остановившись. – Ей-богу, хорошо!.. так-таки, – продолжал он, немного оправляясь, – хоть бы и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здоров, сынку! почеломкаемся! – И отец с сыном начали целоваться. – Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил. Никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство. Что это за веревка висит? А ты, бейбас[9], что стоишь и руки опустил? – говорил он, обращаясь к младшему. – Что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?

– Вот еще выдумал что! – говорила мать, обнимавшая между тем младшего. – И придет же в голову! Как можно, чтобы дитя било родного отца? Притом будто до того теперь: дитя малое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень[10] ростом), ему бы теперь нужно отпочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет биться!

– Э, да ты мазунчик[11], как я вижу! – говорил Бульба. – Не слушай, сынку, матери: она – баба. Она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба – чистое поле да добрый конь; вот ваша нежба! А видите вот эту саблю – вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают вас: и академия, и все те книжки, буквари и филозофия, все это ка зна що, я плевать на все это! – Бульба присовокупил еще одно слово, которое в печати несколько выразительно, и потому его можно пропустить. – Я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот там ваша школа! Вот там только наберетесь разуму!

– И только всего одну неделю быть им дома? – говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. – И погулять им, бедным, не удастся, и дому родного некогда будет узнать им, и мне не удастся наглядеться на них!

– Полно, полно, старуха! Козак не на то, чтобы возиться с бабами. Ступай скорее да неси нам все, что ни есть, на стол. Пампушек, маковиков, медовиков и других пундиков[12] не нужно, а прямо так и тащи нам целого барана на стол. Да горелки, чтобы горелки было побольше! Не этой разной, что с выдумками: с изюмом, родзинками и другими вытребеньками[13], а чистой горелки, настоящей, такой, чтобы шипела, как бес!

Бульба повел сыновей своих в светлицу, из которой пугливо выбежали две здоровые девки в красных монистах, увидевши приехавших паничей, которые не любили спускать никому.

Все в светлице было убрано во вкусе того времени; а время это касалось XVI века, когда еще только что начинала рождаться мысль об унии[14]. Все было чисто, вымазано глиною. Вся стена была убрана саблями и ружьями. Окна в светлице были маленькие, с круглыми матовыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах. На полках, занимавших углы комнаты и сделанных угольниками, стояли глиняные кувшины, синие и зеленые фляжки, серебряные кубки, позолоченные чарки венецианской, турецкой и черкесской работы, зашедшие в светлицу Бульбы разными путями, чрез третьи и четвертые руки, что было очень обыкновенно в эти удалые времена. Липовые скамьи вокруг всей комнаты и огромный стол посреди ее, печь, разъехавшаяся на полкомнаты, как толстая русская купчиха, с какими-то нарисованными петухами на изразцах, – все эти предметы были довольно знакомы нашим двум молодцам, приходившим почти каждый год домой на каникулярное время, – приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не было в обычае позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

– Ну, сынки, прежде всего выпьем горелки! Боже, благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же, Боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! Чтобы бусурменов[15] били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи[16] начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били! Ну, подставляй свою чарку. Что, хороша горелка? А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоты-то не слишком разумею, то и не помню; Гораций, кажется?

«Вишь какой батько! – подумал про себя старший сын, Остап, – все, собака, знает, а еще и прикидывается».

– Я думаю, архимандрит[17], – продолжал Бульба, – не давал вам и понюхать горелки. А что, сынки, признайтесь, порядочно вас стегали березовыми да вишневыми по спине и по всему? а может, так как вы уже слишком разумные, то и плетюгами? Я думаю, кроме субботки, драли вас и по середам, и по четвергам?

 

– Нечего, батько, вспоминать, – говорил Остап с обыкновенным своим флегматическим видом, – что было, то уже прошло.

– Теперь мы можем расписать всякого, говорил Андрий, – саблями да списами[18]. Вот пусть только попадется татарва.

– Добре, сынку! Ей-богу, добре! Да когда так, то и я с вами еду! ей-богу, еду! Какого дьявола мне здесь ожидать? Что, я должен разве смотреть за хлебом да за свинарями? Или бабиться с женою? Чтоб она пропала! Чтоб я для ней оставался дома? Я козак! Я не хочу! Так что же что нет войны? Я так поеду с вами на Запорожье, погулять. Ей-богу, еду! – И старый Бульба мало-помалу горячился и наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. – Завтра же едем! Зачем откладывать? Какого врага мы можем здесь высидеть? На что нам эта хата? к чему нам все это? на что эти горшки? – При этом Бульба начал колотить и швырять горшки и фляжки.

Бедная старушка жена, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но, услышавши о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала такая скорая разлука, – и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли только возникнуть в грубый XV век, и притом на полукочующем Востоке Европы, во время правого и неправого понятия о землях, сделавшихся каким-то спорным, нерешенным владением, к каким принадлежала тогда Украйна. Вечная необходимость пограничной защиты против трех разнохарактерных наций – все это придавало какой-то вольный, широкий размер подвигам сынов ее и воспитало упрямство духа. Это упрямство духа отпечаталось во всей силе на Тарасе Бульбе. Когда Баторий[19] устроил полки в Малороссии и облек ее в ту воинственную арматуру, которою сперва означены были одни обитатели Порогов, он был из числа первых полковников. Но при первом случае перессорился со всеми другими за то, что добыча, приобретенная от татар соединенными польскими и козацкими войсками, была разделена между ними не поровну и польские войска получили более преимущества. Он, в собрании всех, сложил с себя достоинство и сказал: «Когда вы, господа полковники, сами не знаете прав своих, то пусть же вас черт водит за нос! А я наберу себе собственный полк, и кто у меня вырвет мое, тому я буду знать, как утереть губы».

Действительно, он в непродолжительное время из своего же отцовского имения составил довольно значительный отряд, который состоял вместе из хлебопашцев и воинов и совершенно покорствовался его желанию. Вообще он был большой охотник до набегов и бунтов; он носом слышал, где и в каком месте вспыхивало возмущение, и уже как снег на голову являлся на коне своем. «Ну, дети! что и как? кого и за что нужно бить?» – обыкновенно говорил он и вмешивался в дело. Однако ж прежде всего он строго разбирал обстоятельства и в таком только случае приставал, когда видел, что поднявшие оружие действительно имели право поднять его, хотя это право было, по его мнению, только в следующих случаях: если соседняя нация угоняла скот или отрезывала часть земли, или комиссары[20] налагали большую повинность, или не уважали старшин и говорили перед ними в шапках, или посмеивались над православною верою, – в этих случаях непременно нужно было браться за саблю; против бусурманов же, татар и турок, он почитал во всякое время справедливым поднять оружие во славу Божию, христианства и козачества. Тогдашнее положение Малороссии, еще не сведенное ни в какую систему, даже не приведенное в известность, способствовало существованию многих совершенно отдельных партизанов. Жизнь вел он самую простую, и его нельзя бы было вовсе отличить от рядового козака, если бы лицо его не сохраняло какой-то повелительности и даже величия, особливо когда он решался защищать что-нибудь.

Бульба заранее утешал себя мыслию о том, как он явится теперь с двумя сыновьями и скажет: «Вот посмотрите, каких я к вам молодцов привел!» Он думал о том, как повезет их на Запорожье – эту военную школу тогдашней Украйны, представит своим сотоварищам и поглядит, как при его глазах они будут подвизаться в ратной науке и бражничестве, которое он почитал тоже одним из первых достоинств рыцаря. Он вначале хотел отправить их одних, потому что считал необходимостию заняться новою сформировкою полка, требовавшей его присутствия. Но при виде своих сыновей, рослых и здоровых, в нем вдруг вспыхнул весь воинский дух его, и он решился сам с ними ехать на другой же день, хотя необходимость этого была одна только упрямая воля.

Не теряя ни минуты, он уже начал отдавать приказания своему осаулу[21], которого называл Товкачом, потому что тот действительно похож был на какую-то хладнокровную машину: во время битвы он равнодушно шел по неприятельским рядам, размахивая своею саблей, как будто бы месил тесто, как кулачный боец, прочищающий себе дорогу. Приказания состояли в том, чтобы оставаться ему в хуторе, покамест он даст знать ему выступить в поход. После этого пошел он сам по куреням[22] своим, раздавая приказания некоторым ехать с собою, напоить лошадей, накормить их пшеницею и подать себе коня, которого он обыкновенно называл Чертом.

– Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что Бог даст. Да не стели нам постель! Нам не нужна постель. Мы будем спать на дворе.

Ночь еще только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано. Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома. Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор. Все, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

Одна бедная мать не спала. Она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом. Она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри и смачивала их слезами. Она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их собственною грудью, она возрастила, взлелеяла их, – и только на один миг видит их перед собою. «Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждет вас? Хоть бы недельку мне поглядеть на вас!» – говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших ее когда-то прекрасное лицо.

В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века. Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества. Она видела мужа в год два, три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуха. Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была? Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки; она была какое-то странное существо в этом соборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой. Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки и перси[23] без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, – все обратилось у ней в одно материнское чувство. Она с жаром, с страстью, с слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими. Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее, берут для того, чтобы не увидеть их никогда. Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы, и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица и за каждый кусочек которых, за каждую каплю крови она отдала бы все. Рыдая, глядела она им в очи, которые всемогущий сон начинал уже смыкать, и думала: «Авось-либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд! Может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор. Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз своих и не думала о сне. Уже кони, зачуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка. Красные полосы ясно сверкнули на небе.

Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

– Ну, хлопцы, полно спать! Пора! пора! Напойте коней! А где старá? (Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть, потому что путь великий лежит!

Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату. Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились: на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром[24]. К очкуру прицеплены были длинные ремешки с кистями и прочими побрякушками для трубки. Козакин[25] алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам их. Их лица, еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели: молодые черные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная мать! она как увидела их, она и слова не могла промолвить, и слезы остановились в глазах ее.

– Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! – произнес наконец Бульба. – Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

– Теперь благослови, мать, детей своих! – сказал Бульба. – Моли Бога, чтобы они всевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую[26], чтобы стояли всегда за веру Христову; а не то – пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери. Молитва материнская и на воде и на земле спасает.

Мать, слабая как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

– Пусть хранит вас… Божья Матерь… не забывайте, сынки, мать вашу… пришлите хоть весточку о себе… – далее она не могла продолжать.

– Ну, пойдем, дети! – сказал Бульба.

У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Бульба был чрезвычайно тяжел и толст.

Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшему, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности; она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и, с отчаяньем во всех чертах, не выпускала его из рук своих. Два дюжих козака взяли ее бережно и унесли в хату. Но когда выехали они за ворота, она, со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из них с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию. Ее опять увели.

Молодые козаки ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца своего, который, однако же, с своей стороны тоже был несколько смущен, хотя не старался этого показывать. День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то вразлад. Они, проехавши, оглянулись назад: хутор их как будто ушел в землю, только стояли на земле две трубы от их скромного домика; одни только вершины дерев, – дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, – тот луг, по которому они могли припомнить всю историю жизни, от лет, когда качались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо летевшую чрез него с помощию своих свежих, быстрых ножек. Вот уже один только шест над колодцем, с привязанным вверху колесом от телеги, одиноко торчит на небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла. Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

II

Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда почти плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость. Он думал о том, кого он встретит на Сече из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круглилась на его зенице[27], и поседевшая голова его уныло понурилась.

Сыновья его были заняты другими мыслями. Теперь кстати сказать что-нибудь о сыновьях его. Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почетные сановники[28] тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его. Они тогда были, как все, поступившие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они обыкновенно несколько шлифовались и получали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга. Старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Но, без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам. Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею. С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими. Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни. Эти схоластические[29], грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались к времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Ни к чему не могли привязать они своих познаний, хотя бы даже менее схоластических. Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта. Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей – все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия. Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, пробуждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, – все это, соединившись, рождало в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье. Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака. Консул[30], долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки. Эта бурса составляла совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались. Сам воевода[31] Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы[32], по их приказанию, пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары. Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они бежали на Запорожье, если умели найти дорогу и если сами не были перехватываемы на пути. Остап Бульба, несмотря на то что начал с большим старанием учить логику и даже богословие, но никак не избавлялся неумолимых розг. Естественно, что все это должно было как-то ожесточить характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков. Остап считался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях – обобрать чужой сад или огород, но зато он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время. Он душевно был тронут слезами бедной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

1Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 томах. – Т. Х. – М. – Л.: Изд. АН СССР, 1940. – С. 282.
2Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. В 14 томах. – Т. Х. – М. – Л.: Изд. АН СССР, 1940. – С. 141.
3Там же. С. 136–137.
4Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. [1837–1937]. В 15 томах. – Т. 11. – М. – Л.: Изд. Ан. СССР, 1949. – С. 216.
5Соколов Б. В. Гоголь. Энциклопедия. – М.: Алгоритм, 2003. – С. 95.
6Бурса – семинария.
7Свиткой называется верхняя одежда у малороссиян. (Примеч. Н. В. Гоголя.)
8Пышный – здесь: гордый, надменный.
9Бейбас – лентяй; болван.
10Сажень – древнерусская мера длины, равная 2,1336 м.
11Мазунчик – маменькин сынок, неженка, любимчик.
12Пундики – сладости.
13Вытребеньки – причуды, выдумки, капризы; то, что не имеет практического значения, и является только украшением.
14Уния – объединение православной церкви с католической под властью Папы Римского в 1595 году.
15Бусурмен, бусурман – нехристианин, язычник, всякий иноверец в неприязненном значении.
16Ляхи (устар.) – поляки.
17Архимандрит – настоятель монастыря.
18Спис (диал.) – острога (рыболовецкое орудие, похожее на вилы, для удержания рыбы); копьё.
19Баторий (Batory, Bathory) Стефан (1533–1586) – польский король с 1576 г., полководец.
20Комиссары – польские сборщики податей.
21Осаул (есаул, от тюрк. ясаул – начальник) – должность в казачьих войсках.
22Курень – отдельная часть запорожского казацкого войска; жильё казаков, составлявших эту часть войска.
23Перси – грудь.
24Очкур – пояс или шнурок для стягивания шаровар.
25Казакин – полукафтан с прямым воротником, без пуговиц, на крючках.
26Рыцарскую. (Примеч. Н. В. Гоголя.)
27Зеница (устар.) – глаз, зрачок.
28Сановник – особа высокого стана, знатный родом, вельможа.
29Схоластика – направление в философии, отличающееся абстрактными беспредметными рассуждениями; формальное знание, оторванное от жизни.
30Консул – избираемый среди бурсаков старший, который следил за их поведением.
31Воевода (устар.) – предводитель войска, главнокомандующий.
32Ликторы – помощники консула.

Издательство:
Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»
Метки:
Поделится: