Предисловие от издательства
Немецкая писательница Эмми фон Роден (Emmy von Rhoden) родилась в 1829 году в Магдебурге, в семье богатого банкира. Большинство произведений написаны под этим псевдонимом. Настоящее же ее имя – Эмили Августа Каролина Генриетта Фридрих (Emilie Auguste Karoline Henriette Friedrich), урожденная Кюне (Kühne).
Супруг Эмили – Герман Фридрих – был писателем и журналистом, он работал в нескольких крупных газетах. Верная жена следовала за ним к месту службы: сначала в Берлин, потом в Лейпциг, а затем и в Дрезден.
Разделяя интересы мужа, Эмили тоже занялась литературной деятельностью, ограничиваясь написанием произведений малых форм – рассказов и очерков, их с удовольствием печатали немецкие журналы и альманахи. Самое большое сочинение писательницы – роман «Упрямица» (Der Trotzkopf), он вышел в свет в 1885 году через несколько недель после ее смерти. По иронии судьбы именно он и сделал имя Эмми фон Роден широко известным.
Издательство «ЭНАС-КНИГА» уже знакомило своих читателей с творчеством этой писательницы. В 2014 году вышла в свет «Упрямица» (серия «Маленькие женщины»). Теперь пришла очередь еще одной книги…
На русском языке повесть «Дочь музыканта» выходила в пересказе Софьи Макаровой, которая перенесла действие в Россию и поставила на обложке свою фамилию (имя Эмми фон Роден на книжке «Миньона, дочь музыканта» указано не было). Настоящее издание исправляет этот литературный казус: повесть представлена в современном переводе, за основу взят оригинальный текст немецкой писательницы.
Действие разворачивается в самом центре Франкфурта, неподалеку от Рыночной площади. Именно там обитает нищий уличный музыкант, который едва сводит концы с концами. Сжигаемый болезнью, он находит время для занятий с дочерью, в которой видит большие способности к музыке.
Маленькая Миньона так увлечена игрой на скрипке, что даже не замечает убогости своего жилища, ее не смущает ветхая одежда и скудная еда. Со смертью отца малышка теряет и пристанище, и возможность заниматься музыкой. Но самое главное остается с ней – талант и трудолюбие, которые в конце концов приведут забитую сироту на вершину славы.
Глава I
Злая женщина
![](/pub/t/65787833.json/b00000033.jpg)
В ненастный ноябрьский вечер почтенный пекарь Бутц удобно устроился в кресле у окна своей гостиной на первом этаже и с удовольствием покуривал трубку. Он смотрел, как ветер несет по улице последние листья, как сечет мелкий дождь со снегом. По Рыночной площади, кутаясь в пальто, спешили последние нарядные покупатели. Порывистый ветер будто толкал их прочь, и люди торопились поскорее добраться до дома, ища защиты от непогоды.
Вот у одного господина внезапно из рук вырвался зонтик и как живой полетел по воздуху прочь. А у другого слетела шляпа и покатилась, словно мяч, через всю площадь. Благообразный мужчина в сером пальто сразу растерял всю свою важность и на полусогнутых ногах неуклюже погнался за головным убором. Его дородная жена бросилась за ним, подхватив полную корзину яблок. Она так спешила, что не удержала свою ношу в руках, корзина перевернулась, и фрукты покатились по земле. Откуда ни возьмись набежала стайка детей – юрких, вездесущих бродяжек, – и не успела незадачливая дама повернуться, как они расхватали все плоды, отпихивая друг друга локтями и ссорясь, как воробьи.
Герр Бутц громко расхохотался, глядя на эту сценку. Смех привлек внимание жены пекаря: пышнотелая женщина с насупленными бровями через минуту показалась на пороге двери, соединяющей гостиную с хлебной лавкой. Фрау Бутц окинула мужа недовольным взглядом и спросила, поджав губы:
– Почему ты смеешься?
Пекарь указал ей на окно. Там у опустевшей корзины размахивала руками возмущенная дама. Господин в сером пальто тем временем поймал свою перепачканную в грязи шляпу, почистил ее, как мог, и водрузил на голову. Теперь он придерживал ее на всякий случай рукой и покорно слушал, как его дражайшая супруга осыпает ругательствами наглых ребятишек и призывает на их головы кару небесную.
– Вон, посмотри, разве не смешно?
– Не вижу тут ничего смешного, – угрюмо отозвалась фрау Бутц и строго посмотрела на мужа. – Не понимаю, как ты можешь смеяться. Дети едва не окоченели, возвращаясь из школы. Ты посмотри, что творится за окном! И зачем только ты выпустил их сегодня за порог? В такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.
С этими словами она подошла к печи, у которой сушились три пары детских башмаков разных размеров, и по очереди пощупала обувь.
– Совершенно мокрые! – с раздражением заметила она.
Затем женщина подбросила угля в топку, сняла кофейник с плиты и зашла в кладовку, где полки вдоль стен были уставлены корзинками со свежей душистой выпечкой.
Герр Бутц со вздохом повернулся к окну.
– Подумаешь, замерзли! Ничего страшного. Никому еще не вредил свежий воздух и ветер, наши дети от этого не умрут. Когда я был молод, родители вообще не придавали значения таким пустякам. Кто бы спрашивал меня: замерз я или нет. Каждый день меня поднимали в пять утра с постели и в любую погоду отправляли работать. Зимой и летом, все равно. И, как видишь, это мне никак не повредило. Я здоров как бык!
– Да уж тебе, конечно, не повредило. У тебя дубленая шкура, к тому же у тебя мать русская, а они привыкли к лютым холодам. Наши дети – совсем другое дело. У них порода другая. И хрупкое здоровье, так всегда бывает у благородных натур. Как подумаю, что мой милый Бруно будет вставать в пять утра ставить тесто, меня от этого просто в дрожь бросает!
Фрау Бутц передернула своими отнюдь не хрупкими плечами.
– Конечно будет! – возразил ей супруг. – Сыну не худо бы перенять ремесло отца, чтобы оно всю жизнь его кормило. На следующий год, после Пасхи, возьму его подмастерьем в лавку. Пусть учится всему, как я – с самого начала. Только так и можно стать настоящим пекарем.
От этих слов мужа фрау Бутц возмущенно топнула ногой так, что закачались ленты на нарядном чепце. Она раскраснелась от негодования, уперла руки в округлые бока и сварливо воскликнула:
– Вы посмотрите на него! Этому не бывать! Бруно будет пекарем только через мой труп! Да как же можно быть таким бессердечным.
Герр Бутц невозмутимо продолжал смотреть в окно, покуривая трубку. Он был человеком добродушным и мягким, точь-в-точь как его пироги, и никогда не перечил жене, зная ее несносный характер. И вот это молчание больше всего злило фрау Бутц, от этого она всегда расходилась еще больше. Она знала, что муж все равно сделает по-своему, и поэтому дала волю своему бессильному гневу.
– Ты просто камень, а не отец! Будь твоя воля, ты загубишь мальчиков, замучаешь их непосильным трудом. Пока я жива, не бывать Бруно пекарем. Он станет купцом, вот что я тебе скажу!
В это время раздался звон колокольчика у двери в лавку. Герр Бутц выпустил облачко дыма и сказал спокойно:
– Слышишь, кто-то пришел. Пойди посмотри.
Фрау Бутц многое не успела сказать мужу. На языке у нее вертелось еще немало ядовитых слов, но колокольчик снова прозвонил. Женщина подхватила юбки и двинулась к двери.
Она уже закрыла лавку, справедливо полагая, что в такую непогоду желающих отведать свежей выпечки уже не будет. Поэтому теперь она, раздраженно отодвинув засов, открыла только верхнюю половину двери и с грохотом опустила деревянную доску, служившую прилавком, на котором отпускали товар припозднившимся покупателям.
За дверью стоял изможденный сутулый человек. Фрау Бутц сразу его узнала. Этот музыкантишка снимал у них каморку на чердаке и все время задерживал арендную плату. Она часто видела, как он бродил по улице с маленькой дочерью, неизменно держа скрипку в сухих жилистых руках. Его убогие лохмотья не спасали от холода, он весь дрожал на пронизывающем ветру. «От этого покупателя большой выгоды не будет», – с брезгливостью подумала фрау Бутц, но все же приняла протянутую монету.
– Добрый день, фрау Бутц. Два пирожка с повидлом, пожалуйста, – сказал музыкант и зашелся в судорожном приступе кашля.
От слабости он был вынужден опереться о стену, чтобы не упасть.
«Кожа да кости, – подумала жена пекаря. – Сразу видно, что его дни сочтены». Правда, он и раньше не выглядел здоровым. За те пять лет, что он снимал у них жилье, фрау Бутц уже не раз предрекала ему скорую смерть. Однако музыкант был на редкость выносливым человеком, и каждый день в любую погоду у фонтана на Рыночной площади можно было услышать нежные звуки скрипки. На фрау Бутц они всегда наводили непонятную тоску и рождали в сердце смутную тревогу, словно она потеряла важную вещь и никак не могла ее найти.
Было видно, что сегодня бродяга страдает гораздо сильнее, чем обычно. Хозяйка завернула пирожки в бумагу, положила на деревянный прилавок, а он замешкался и никак не мог взять сверток озябшими руками. Фрау Бутц молча ждала, когда он наконец уберется. Из двери дуло, и женщине не терпелось поскорее закрыть ее, чтобы не выстуживать дом.
Хозяин услышал знакомый кашель, поднялся со своего кресла и тоже вышел в лавку. Он отодвинул жену в сторону и открыл входную дверь настежь.
– Герр Брандт, добрый вечер, – радушно сказал он, дружески опустив руку на плечо музыканта в старом штопаном плаще. – Зайдите к нам погреться. В такое ненастье никакая одежда не спасет от холода. У вас сегодня прямо дьявольский кашель.
Больной покорно позволил провести себя в лавку.
Фрау Бутц была совсем не в восторге, что муж потащил в дом этого нищего. Она была из тех людей, которым чуждо всякое милосердие. Вообще она любила только себя и своих детей и особенно была привязана к старшему сыну, Бруно, баловала его безо всякой меры, потакала капризам и не чаяла в нем души.
Она не понимала, почему муж всегда благоволил музыканту, радовался ему, норовил сунуть бесплатно лишнюю булочку. Никакого проку в таком расточительстве она не видела.
«Только начни помогать этому нищему сброду, – думала она, – и посадишь себе на шею. Сегодня дашь кусок хлеба одному, а завтра у твоего дома соберется целая дюжина бродяг. Попробуй потом от них отвязаться, только и знают, что ныть и жаловаться на жизнь. Лучше бы попробовали работать!»
За всю жизнь она и гроша на улице не подала, потому что считала бедняков лентяями и недоумками, которые не умеют вести дела. А что касается музыканта, то он, по ее мнению, был самым бесполезным существом на свете. Ей и теперь не пришло в голову посочувствовать больному. Женщина угрюмо смотрела, как он прошел по натертым до блеска деревянным полам и как на их безупречной поверхности рваные башмаки оставили грязные следы.
– Вот, герр Брандт, выпейте бокал травяного бальзама, подкрепите силы, – предложил добрый пекарь.
Он поставил на стол плотно закупоренную бутылку.
![](/pub/t/65787833.json/b00000078.jpg)
Этого фрау Бутц снести не могла. Бальзам предназначался специально для Бруно, чтобы бедный мальчик мог подкрепить здоровье, вернувшись из школы. Ведь ему приходилось так много учиться. А муж собирался отдать драгоценную жидкость какому-то побирушке!
– Это бальзам для Бруно! – воскликнула она возмущенно. – Я его сама покупала! – На последних словах женщина сделала особенное ударение и несколько раз ткнула себя толстым указательным пальцем в грудь. – Это мой подарок ему на день рождения.
Вплотную подойдя к мужу, она попыталась выхватить бутылку у него из рук. Но герр Бутц крепко ее держал. Он холодно посмотрел на жену и угрожающе произнес:
– Не стоит этого делать, Хельга. Обойдется твой Бруно, а бальзам больше пригодится больному.
Он повернулся к музыканту и совсем с другой интонацией сказал:
– Вот, возьмите с собой, герр Брандт, будете добавлять понемногу в чай. Вам сразу станет легче.
Он отдал бутылку гостю и под испепеляющими взглядами жены пошел в кладовую. Там он щедрой рукой отсыпал в бумажный кулек пирожков, ванильных кренделей с изюмом, маковых бубликов и вернулся в гостиную.
– А вот и ваша сдоба, – сказал он и протянул кулек герру Брандту, стараясь не замечать, как супруга мечет молнии из-под чепчика. – Это для вашей девочки, она такая худенькая, пусть хоть немножко поправится.
– Вот уж чудо из чудес! Наверное, первый случай, что кто-нибудь поправится благодаря музыке, – издевательски воскликнула фрау Бутц. – Это же просто невыносимо – с утра до вечера слушать пиликанье ее скрипки. С раннего утра и до позднего вечера, пока солнце не сядет. Каждый божий день! Так и хочется заткнуть уши. Чтоб вы знали, герр Брандт, ваш сосед сапожник очень жалуется. Он сказал, что уедет в деревню под Новый год, лишь бы не слышать за стеной назойливого пиликанья. Но что нам сапожник, правда? Он же обыкновенный человек, платит вовремя за квартиру, не то что некоторые…
И она пронзила музыканта острым взглядом, словно подчеркивая: «Да-да, это я вас имею в виду».
– Прошу вас, фрау Бутц, потерпите пару недель, – с мольбой обратился к ней музыкант. – Я скоро сполна заплачу вам долги. Дела у меня идут куда лучше, и мне предложили работу в кирхе1, органист переехал в другой город. Я приступаю со следующей недели, и мне даже заплатили аванс, вот!
Он вытащил из кармана три марки и показал хозяйке, просяще глядя на нее.
– Я от вас столько раз слышала пустые обещания, – резко сказала она, – что не верю ни одному слову.
– Нет-нет, фрау Бутц, на этот раз все будет хорошо! Иначе бы мне не дали аванс. Я только прошу вас, не запрещайте дочери играть. Понятно, что сапожнику надоело слушать детские гаммы, но без того нельзя научиться играть. Скрипка – единственное утешение моей девочки, Миньона зачахнет от горя, если не будет упражняться.
В глазах больного заблестели слезы. Он поднялся на ноги, неловко держа кулек со сдобой.
– Не обращайте внимания, герр Брандт, у моей жены что ни слово, то заноза. Ни о чем не волнуйтесь, никто не выгонит вас из дома, – вмешался пекарь.
Он хлопнул музыканта по плечу и легонько подтолкнул его к выходу. Герр Брандт бросил на него взгляд, преисполненный глубокой искренней благодарности, и пошел к двери вслед за хозяином.
Пока булочник закрывал дверь на засов, сердитая жена молча кипела от гнева. Она побаивалась своего обычно добродушного мужа, когда он выходил из себя, и знала, что сейчас неподходящее время, чтобы перечить ему.
Тут в лавку из внутренних комнат вступила пушистая полосатая кошка. Она лениво потянулась, изогнув спинку, и с мурлыканьем подошла к хозяйке, чтобы потереться о ее подол. И выбрала для этого крайне неудачный момент. Фрау Бутц изо всей силы пнула ее и выбросила за дверь. Женщине просто необходимо было на ком-нибудь сорвать свою злость.
Глава II
Музыкант и его ребенок
Музыкант медленно поднимался по лестнице в свою каморку. Ему приходилось останавливаться через каждые две ступени, чтобы отдышаться. Больные легкие всасывали воздух словно нехотя, со свистом, грудь разрывалась от привычной тупой боли, в глазах плавали темные круги. Вдруг герр Брандт услышал чистые звуки скрипки и сразу забыл о своей тяжелой болезни. На мгновение он даже задержал дыхание, прислушиваясь к мельчайшим оттенкам мелодии, которые могло различить лишь чуткое музыкальное ухо.
«Как прекрасно она играет, – с нежностью подумал он, слушая, как плачет скрипка. – Это удивительно, столько силы и чувства в маленьких пальцах. Какой редкий, благородный дар у моей девочки, словно ее душа вселяется в инструмент. Ей суждено стать великой скрипачкой!»
На глазах отца выступили слезы гордости, щеки раскраснелись. В самые горькие времена он не терял надежды на лучшее, и только она одна поддерживала в нем гаснущие силы.
Герр Брандт тихо открыл дверь. В крошечной каморке под самой крышей горела маленькая восковая свеча, тускло освещая убогую обстановку. У пюпитра2 со скрипкой в руках стояла его дочь. Сердце отца, как всегда при ее виде, наполнилось острым счастьем.
Представьте, дорогие читатели, трогательное, хрупкое существо восьми лет от роду, маленькое, худенькое, как тростинка, колеблемая ветром. У девочки были блестящие черные кудри и большие темные глаза, в которых светилось выражение, совсем не свойственное ребенку. В них не было ни простодушия, ни легкомыслия, ни озорства, как у других детей. Эти глаза были серьезны и печальны, как у познавшего жизнь мудреца, а прозрачное бледное личико могло бы принадлежать восковой кукле, которую еще не раскрасили. Такой была маленькая скрипачка. Но послушайте, как она была одета. Если вам кажется, что у нее был красивый костюм, соответствующий ее одухотворенному лицу, то вы ошибаетесь.
Казалось, она только что встала с постели, потому что была одета словно наполовину. На старенькую, не первой свежести, заплатанную полотняную рубашку была накинута выцветшая шаль с бахромой, красная испачканная юбка была чересчур короткой. На худеньких ножках морщинились дырявые черные чулки с подвязками выше колен, а ноги были обуты в огромные туфли. И чулки, и обувь были девочке велики, потому что принадлежали ее покойной матери.
Вы, наверное, сморщили нос, представив костюм Миньоны. Не стоит смеяться над ней! Не забывайте, что Миньона была сиротой и не было на этом свете заботливой материнской руки, чтобы ухаживать за девочкой.
![](/pub/t/65787833.json/b00000112.jpg)
В маленькой каморке музыканта царил беспорядок, повсюду были разбросаны вещи. Кровать никогда не заправляли. На стульях как попало висела одежда, а на крышке старого фортепиано были навалены ноты – целые груды исписанной бумаги с расчерченными линейками и точками. Пауки беспрепятственно плели паутину во всех углах, и ни тряпка, ни веник не тревожили их покоя. Никто не подметал пол и не мыл маленькое квадратное окно.
Раньше комната имела совсем другой вид. Здесь было светло и чисто, и каждый вошедший попадал в дружелюбную атмосферу уюта и семейного согласия. Но два года назад жена герра Брандта заболела и скоропостижно умерла, да и сам он с тех пор, можно сказать, не выздоравливал. Часто ему бывало так худо, что он не мог даже подняться с постели, не то что играть для прохожих в надежде получить несколько монет.
Хозяйство вдовец забросил. Денег всегда не хватало, бо́льшая часть скудного заработка уходила на оплату квартиры. Отец с дочерью экономили буквально на всем, даже на еде, не говоря уже об одежде. Единственное, на что герр Брандт не жалел сил и времени, так это на обучение Миньоны музыке. Возможно потому, что им обоим это занятие доставляло огромное удовольствие, как будто уносило их далеко-далеко от суровой действительности. Девочка училась с таким рвением, с таким глубоким пониманием гармонии, с таким искренним усердием, что ее отец только диву давался. Она вполне сносно могла сыграть сложный этюд в том возрасте, когда другие девочки еще играют в куклы. И со временем мастерство Миньоны росло. Если бы ее бедная мать могла слышать игру своей девочки!..
Герр Брандт тряхнул головой, отгоняя горькие воспоминания, и переступил порог.
– Очень хорошо, Миньона, – сказал он, прервав страстный диалог дочери со скрипкой, и устало опустился на кровать.
– Ах, ты вернулся, папочка! – радостно воскликнула девочка.
Она положила скрипку на фортепиано и бросилась к отцу.
– Ты слышал? Правда, сегодня «Серенада» у меня получается лучше, чем вчера? Кажется, пошло, да, папа? – она обхватила руками его колени и радостно улыбнулась, воодушевленная своим успехом.
Отец молча кивнул.
– Я так старалась, папа, так старалась! Ни разу не остановилась, представляешь? Хочешь еще раз послушать?
Он нежно взял лицо девочки в ладони и грустно на нее посмотрел. Думал он о том, что совсем скоро его собственная скрипка навсегда умолкнет.
– Позже, Миньона, не теперь, – сказал он, снова побледнев так сильно, что на висках и на лбу проступили голубые жилки. – Посмотри, что я тебе принес.
Он протянул ей кулек с пирожками и кренделями.
– Ой, какие красивые! Ванилью пахнут, – воскликнула Миньона, вытащила сладкий пирожок и с наслаждением вдохнула его чудесный аромат. – Сколько изюма! А вот маковый бублик. Это ты купил у герра Бутца, да?
– Нет, сегодня я смог купить только два маленьких пирожка с повидлом. А остальное тебе подарил герр Бутц.
– Тогда я поскорее поставлю чайник, я так голодна!
Девочка захлопотала по хозяйству. Ее счастливая болтовня отвлекала больного от печальных мыслей, он следил за дочерью с тихим блаженством, с умиротворенной улыбкой на устах.
– Бедняжка, конечно ты проголодалась. Меня не было целый день.
Герр Брандт хотел встать, чтобы помочь ей, но не смог. Его одолела дурная, болезненная слабость.
– Сегодня тебе придется самой все приготовить к ужину, Миньона, я что-то совсем без сил. Но ты, моя умница, справишься со всем сама, правда?
– Мой хороший, мой родной, – печально сказала девочка и погладила отца по узкой скуле и ввалившейся бледно-восковой щеке. – Ты посиди, я сама все сделаю. Ты сегодня снова много кашлял? Вот подожди, я вырасту и заработаю много-много денег. Мы с тобой будем жить в роскошном замке, ездить в золотой карете, есть жаркое и пирожные каждый день. Вот будет хорошо, правда?
В своих огромных туфлях она прошаркала на «кухню», так они называли небольшой закуток, где стояла маленькая печка с плитой, служившая и для обогрева, и для приготовления пищи. Рядом с ней висела деревянная полка, и подразумевалось, что она служит для запаса провизии. Вот только сейчас на ней не было никаких продуктов, лишь с краю сиротливо примостилась коробка дешевого чая со смесью душистых трав.
Девочка открыла заслонку печи и обнаружила, что огонь давным-давно погас.
– Ах, папа, уголь, похоже, прогорел, – вздохнула она невесело. – И что теперь делать?
Она вернулась к кровати. Отец обнял ее, не открывая глаз. Так худо он себя еще никогда не чувствовал. Он услышал вопрос Миньоны и, сделав над собой усилие, попытался встать, но напрасно. У него подломились ноги, и он снова рухнул на кровать.
– Детка, – сказал он тихо и отчетливо, – подай мне бальзам. Пекарь дал мне его вместе с кренделями, вдруг это поможет.
– Сейчас!
Миньона с трудом вытащила пробку из бутылки, плеснула в кружку немного темной жидкости и подала отцу. Оказалось, что он не может держать кружку самостоятельно, потому что у него мелко дрожат руки. Девочка с испугом посмотрела на него.
– Папа, папа! – закричала она со слезами на глазах. – Ты же совсем болен. Ты такой бледный, точь-в-точь как мама перед смертью. Нет-нет, только не умирай! Не оставляй меня!
Миньона со страхом прижалась к отцу, и он собрал все силы, чтобы успокоить взволнованного ребенка. С безграничной любовью он погладил дочь по кудрявой головке и чуть слышно пробормотал:
– Не плачь, успокойся, дорогая. Поднеси кружку к моим губам, вот так.
Герр Брандт с трудом сделал несколько глотков, капли бальзама потекли по подбородку.
– Тебе лучше? – спросила Миньона, глядя на отца робко и вместе с тем требовательно.
– Все будет хорошо, – прошептал он бесцветным голосом. – Садись ко мне поближе, мой цветочек, моя Миньона, пообещай, что всегда будешь хорошей и честной девочкой!
Она доверчиво прижалась к нему, но, услышав последние слова отца, чуть отодвинулась и заглянула ему в лицо своими огромными темными глазами.
– Конечно я буду хорошей, папа! Я хочу всегда тебя радовать, – голос у нее задрожал, и она бросилась ему на шею.
Герр Брандт покачал головой и задумчиво посмотрел на нее.
– Я не об этом говорю. Когда я уйду к нашей маме, а ты останешься, обещай, что будешь хорошей, моя дорогая. Ты должна помнить, что мы с мамой всегда рядом с тобой, даже если ты нас не видишь.
Благословляющим жестом он возложил руку на голову дочери. Он был совершенно спокоен, глаза устремлены к небу, а губы двигались в безмолвной молитве за ребенка, самое дорогое, что он оставлял на этой земле.
– Не покидай меня, папа, будь всегда со мной! – дрожащая девочка с тоской и страхом смотрела на отца.
– Играй «Прелюдию», Миньона, – выдохнул больной музыкант едва слышно, но девочка его поняла.
Она схватила скрипку, и в маленькой нищей каморке зазвучала первая музыкальная фраза любимой вещи герра Брандта. Он сам часто играл ее. Сначала, когда сам учился музыке. Потом – для матери Миньоны, когда ухаживал за ней, и когда она согласилась выйти за него замуж, и когда она подарила ему дочь. А позже с восторгом аккомпанировал на старом, хорошо настроенном фортепиано Миньоне, ведущей первую партию на скрипке.
Последняя нота затихла, музыкант закрыл глаза. Его лицо преобразилось и вдруг стало совсем спокойным и прекрасным.
Миньона тихонько положила скрипку на фортепиано, чтобы не разбудить отца. Она разулась и на цыпочках подошла к кровати. Со сложенными на груди руками она смотрела на спящего.
«Если он хорошо поспит, то выздоровеет», – подумала она с наивной детской надеждой.
Увы, ее отец никогда не проснется снова. Герр Брандт освободился от всех забот и переступил порог вечности, оставив свою дочь одну в огромном мире.