Название книги:

Сочинения

Автор:
Оноре де Бальзак
Сочинения

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Нагрузка маленького датского судна уже кончалась. Приезд двух красивых особ вызвал любопытство носильщиц соли. Чтобы избавиться от них, а также из желания услужить Калисту, Камиль быстро скрылась в скалах, оставив его Беатрисе. Гасселен шел в ста шагах от них. Со стороны моря полуостров Круазиг окружен гранитными скалами самых причудливых форм, оценить которые могут только путешественники, изучающие величие этой дикой природы.

Возможно, что скалы Круазига и дают ту красоту дороги La grande Chartreuse, которая отличает ее от других узких долин. Ни берега Корсики, где гранит образует самые разнообразные рифы, ни природа Сардинии, полная грандиозных ужасающих эффектов, ни базальтовые скалы северных морей, не могут дать такой законченной характеристики. Фантазия представляет здесь бесконечные арабески, самых причудливых фигур. Тут можно встретить всевозможные формы. Воображение удовлетворяется вполне в этой бесконечной чудовищной галерее, куда во время бурь яростно врывается море, сглаживая все неровности. Под природным сводом, только отчасти напоминающим Брунелески, потому что самое высшее искусство остается всегда скромным подражанием природе, вы видите отшлифованный бассейн, в виде мраморной купальни, усыпанной ровным, тонким и белым песком; купаться здесь можно безопасно на глубине четырех футов тепловатой воды. Дальше, вы любуетесь небольшими бухтами, крытыми портиками, высеченными из камня, хотя грубо, но величественно, наподобие дворца Питти, еще одно из подражаний капризам природы. Вы встречаете здесь массу неожиданностей, и самой требовательной фантазии не остается желать ничего большего. Здесь встречается растение в виде кустарника, род бука, который составляет особенную редкость в Круазиге, где не растут деревья, кустарник этот растет в одной миле от гавани, на самой высокой точке берега. На одном из южных мысов, образованном гранитом, на высоте, до которой даже во время сильных бурь не достигают волны, благодаря дождевым прихотям, образовалась впадина фута в четыре глубиной. В этой расселине случаем, а, может быть, и человеком, нанесена плодородная земля, достаточная для роста невысокого, густого бука, посеянного, вероятно, птицами. Форма корней показывает, что они существуют, по крайней мере, лет триста. Внизу скала неожиданно и круто обрывается. Землетрясение, следы которого оставили здесь неизгладимый, характерный отпечаток, унесло неизвестно куда обломки гранита. Не встречая подводных рифов, море свободно подходить к подножию этой обрезанной скалы, где глубина равняется пятистам футам. Скалы, идущие кругом, лежат на уровне моря, что ясно показывает клокотание пены, представляющей грандиозное зрелище. Много надо иметь мужества и решительности, чтобы взобраться на этот маленький Гибралтар, с совершенно круглой вершиной. Несколько порывов ветра свободно сносят любопытного в море, или, еще хуже, сбрасывают его в скалы. Этот гигантский страж напоминает собою башню старого замка, откуда следили за нападениями, окидывая взором всю страну. Оттуда виднеются колокольни, бесплодные земли Круазига, пески и дюны, угрожающие возделанным полям и завладевшие почти всеми окрестностями города Батц. Многие старцы уверяют, что в далеком прошлом здесь стоял укрепленный замок. Этой далеко виднеющейся в море скале рыбаки дали какое-то название. В настоящее время это трудное бретонское имя совершенно забыто.

Калист поднялся с Беатрисой на эту скалу, откуда открывался дивный вид, где гранитные декорации превосходили все ожидания. Надо ли объяснять, почему Камиль скрылась так быстро. Как дикое раненое животное, стремилась она к уединению. Своим неожиданным появлением она спугивала из норок крабов, занятых своеобразной жизнью, застигая их врасплох. Чтобы не быть связанной женским платьем, она надела вышитые панталоны, короткую блузу, касторовую шляпу, палку ей заменил хлыстик. Камиль всегда гордилась силой и ловкостью. В этом костюме она выглядела гораздо красивее Беатрисы. Небольшая красная шелковая косынка по-детски перекрещивалась у нее на груди. Блуждающим огоньком мелькала Камиль перед Беатрисой и Калистом по возвышенностям и над пропастями, пренебрегая опасностями, стараясь заглушить страдания. Она первая достигла скалы, поросшей буком, села под тенью и глубоко задумалась.

Чего могла ждать женщина от жизни в ее годы? Она испила чашу своей славы, как все великие таланты, которые слишком жадны для того, чтоб вкушать по частицам пустые радости честолюбия, и осушают их одним глотком.

Там под влиянием одного ничтожного обстоятельства, которое людям заурядным кажется всегда пустым вздором, а в людях глубоких вызывает часто бездну идей, она приняла решение покончить с общественной жизнью. Она вынула коробочку с земляничными пастилками и съела несколько из них.

Глотая их, она не могла не заметить, что хотя самой земляники и не было, но весь аромат ее сохранился. Так, думала она, может быть и с людьми. Бесконечность раскинутого перед ней моря наводила ее на мысль о бессмертии души. Она вынула флакон с португальской водой и стала вдыхать ее аромат. Но раз возникшая мысль не оставляла ее. ее старания бросить Беатрису в объятия Калиста казались ей теперь такими ничтожными. Она чувствовала, как умирала в ней женщина. Освобождаясь от телесного одеяния, как бы выделялось другое чистое, ангельское существо. К чему привели ее знания, ум и ложное чувство? Что дали они? Одна только всепрощающая мать и утешительница скорбящих, римская церковь, поэтичная для поэтов, ласковая для детей, полная глубины и таинственности для беспокойных, неразвитых умов, одна она дает удовлетворение бесконечным сомнениям. Припомнились ей все уловки, которые заставлял ее проделывать Калист, и Камиль невольно сравнила их с извилинами дороги в этих скалах. Калист представлялся ей все же вестником неба, божественным указателем пути. Она заглушала любовь земную ради небесной.

Молча шли Калист и Беатриса. Красота океана, так отличающаяся от Средиземного моря, вызвала восторженные восклицания и Беатрисы, и Калист не мог не сравнить свою любовь по глубине и вечности с этим беспредельным океаном.

– И она окружена скалами, – сказала, смеясь, Беатриса.

– Не говорите так со мною, – сказал он, бросая на нее божественный взгляд, – у меня ангельское терпение, когда я с вами, когда я вижу вас, слушаю вас, но вы бы сжалились надо мной, если бы могли видеть меня, когда я остаюсь один. Моя мать не может удержать слез при виде моих страданий.

– Послушайте, Калист, надо покончить с этим, – сказала маркиза, ступая на песчаную дорожку. – Может быть, для наших разговоров это самое подходящее место, по крайней мере, в моей жизни никогда так природа не гармонировала с моими мыслями. Я видела Италию, где все говорит о любви, Швейцарию, полную счастья, счастья труда, где зелень и воды, и чудные очертания, все окружено снеговыми Альпами, и ничто не рисовало мне так рельефно пустоту моей жизни, как эта маленькая равнина, высохшая от морского ветра, изрытая морскими приливами, с ее песчаной растительностью, такой ничтожной в сравнении с цветущей Бретанью, откуда подымаются башни вашей Геранды. Я вся здесь перед вами, Калист. Не привязывайтесь ко мне. Я люблю вас, но я никогда не буду принадлежать вам. Слишком сильно во мне сознание моей внутренней пустоты. Если бы знали, как жестоко я поступаю с собой, говоря вам все это. Нет, вы не увидите вашего идола, если только я идол для вас, обесславленным; он не падет с той высоты, на которую вы возвели его. Я страшусь теперь страсти, порицаемой светом и религией. Я не хочу унижений, и я не могу прятать свое счастье. Я останусь тем, чем я есть, этой песчаной пустыней, лишенной растительности, без единого цветка, без зелени.

– А если вас бросят? – спросил Калист.

– Я буду молить о милости, я унижусь перед человеком, которого оскорбила, но никогда не рискну отдаться счастью, близкий конец которого я предвижу.

– Конец?.. – воскликнул Калист.

– Да, конец, – сказала маркиза, перебивая его тоном, не допускающим возражения.

Эти слова вызвали в Калисте внутреннее раздражение, так хорошо знакомое безнадежно влюбленным. Молча, прошли они еще триста шагов, не замечая ни моря, ни скал, ни полей Круазига.

– Я сделал бы вас такой счастливой, – заговорил опять Калист.

– Каждый из вас обещает нам счастье, а вместо него нас ожидает обман, пренебрежение и измена. Я не хочу упрекать того, кому должна остаться верной. Он ничего не сулил мне; я сама добровольно ушла с ним. Я остаюсь верна первой сделанной мною ошибке. К чему вторая? Только одной, единственною, вечною привязанностью могу я искупить, хотя бы до некоторой степени, свою вину.

– Скажите лучше, что просто не любите меня, – заговорил Калист. – Полюбив вас, я узнал, что чувство не рассуждает. Нет жертвы, на которую я не был бы способен. Приказывайте, я сделаю все невозможное. Тот не любил, кто возненавидел любимую женщину за то, что, бросив перчатку львам, она требовала возвратить ей ее обратно. Он не признавал вашего права испытывать наше чувство, не понимал, что вы сдаетесь только тому, кто заставляет вас сложить оружие нечеловеческими усилиями. Я жертвую для вас всем: семьей, именем, моим будущим.

– Жертва, жертва! Это слово уже оскорбление, – сказала Беатриса с упреком.

Только одни женщины, действительно любящие или просто кокетки, могут таким образом воспользоваться неудачным словом, чтобы показать величие своей души. Ум и чувство тут выражаются одинаково, разница только в том, что любящая женщина огорчается, кокетка же чувствует презрение.

– Вы правы, – отвечал тоскливо Калист, – и слово это вырвалось у меня невольно, как самое сильное доказательство моего чувства.

– Молчите, – проговорила Беатриса, тронутая искренним чувством Калиста, – довольно ошибок, не искушайте меня!

Они подошли к подножию скалы. Калист испытывал несказанный восторг, поддерживая маркизу и взбираясь вместе с нею; она хотела непременно дойти до самой вершины. Он держал ее за талию, чувствовал ее волнение: он был нужен для нее. Все это кружило ему голову и, не помня себя, он обхватил талию Беатрисы.

 

– Это еще что? – проговорила она строго.

– Неужели вы никогда не будете моей? – спрашивал Калист, задыхаясь.

– Никогда, мой друг, – отвечала она, – Беатриса останется для вас навсегда мечтой. И, верьте, так лучше: не будет ни горя, ни раскаяния.

– Значит, вы опять возвратитесь к Конти?

– Так никому же ты не достанешься! – крикнул Калист, бешено толкнув маркизу. Он хотел услыхать шум ее падения, прежде чем броситься за ней, но он услыхал только глухой стон, резкий звук рвущейся материи и, наконец, тяжелый шум упавшего на землю тела. Беатриса должна была бы полететь в море, но она, пошатнувшись, упала в чащу бука; она все равно покатилась бы в бездну, если бы разорванное платье не зацепилось за выступ свалы и не удержало бы тело в кустарнике.

Мадемуазель де Туш видела эту сцену; от ужаса она не могла кричать и сделала только знак Гасселену, призывая его на помощь. Калист наклонился из чисто животного любопытства и содрогнулся, увидев опасное положение Беатрисы. Казалось, она молилась в ожидании смерти, чувствуя, что бук не сдержит ее. С внезапной ловкостью и легкостью, которые придают любовь и молодость при виде опасности, Калист соскользнул с девяти футовой высоты до выступа скалы, цепляясь за ее неровности. Подняв вовремя маркизу, он взял ее на руки, рискуя упасть с ней вместе в море. Беатриса была без сознания. В этом воздушном пространстве он чувствовал ее своей, и радость охватила его. – Простите меня, – говорил Калист. – Откройте глаза, или я умру вместе с вами.

– Умереть! – открывая глаза, прошептала маркиза бледными губами.

Слово это Калист встретил поцелуем. Дрожь же, пробежавшая по маркизе, еще более восхитила его.

Наверху послышались железные сапоги Гасселена; за ним следовала Камиль. Они придумывали средство спасти влюбленных.

– Остается только одно, барышня, – говорил Гасселен, – я брошусь туда, они встанут мне на плечи, а вы протяните им руки.

– А ты-то как же? – спросила Камиль.

Слуга был поражен, что могли думать о нем, когда господин его находился в опасности.

– Иди за лестницей в Круазиг, – проговорила Камиль в полном изнеможении.

– Трудновато это, однако, – говорил Гасселен, спускаясь вниз.

Беатриса слабым голосом попросила положить ее, она совершенно обессилела. Калист тотчас положил ее между гранитом и буком на свежую землю.

– Я все видела, – обратилась Камиль к Калисту. – Умрет ли Беатриса, или нет, происшествие это останется простою случайностью.

– Она возненавидит меня, – тоскливо сказал Калист с влажными от слез глазами.

– Напротив, она станет обожать тебя, – ответила девушка. – Прогулка наша кончена. Надо перенести Беатрису в Туш.

– А что было бы с тобой, если бы она умерла? – спросила Камиль.

– Я последовал бы за ней.

– А мать твоя? – потом помолчав немного: – А я? – тихо сказала она.

Прислонившись к граниту, Калист стоял весь бледный и недвижимый.

Быстро возвратился Гасселен с лестницей, добытой им на одной из маленьких ферм, разбросанных в поле. Беатриса немного пришла в себя. Гасселен спустил лестницу, попросив Калиста продеть красную шаль Камиль под руки Беатрисы и перебросить ему конец; он помог маркизе приподняться на круглую площадку. Тогда Гасселен взял ее на руки, как ребенка, и снес на берег.

– От смерти я не отказалась бы, но страдания! – слабым голосом сказала Беатриса Камиль. Маркиза была так слаба и разбита, что решили отнести ее на ферму, где Гасселен взял лестницу. Все трое сняли с себя лишнюю одежду, устроили из нее на лестнице род матраца и, положив Беатрису, понесли ее как на носилках. На ферме ее положили на кровать. Гасселен отыскал лошадей, которые поджидали гуляющих, и уехал за хирургом в Круазиг, приказав лодочникам ждать в самой ближайшей бухте от фермы. Калист сел на скамейку и только движением головы и односложными словами отвечал на вопросы Камиль, сильно взволнованной состоянием Беатрисы и Калиста. Больной стало легче, как только ей пустили кровь. Она заговорила, согласилась ехать. И в пять часов вечера была в Туше, где и ждал доктор. С невыразимой быстротой слух о происшествии распространился между изредка показывающимися обитателями этой пустынной стороны.

Калист вместе с Камиль провел ночь в Туше у кровати Беатрисы. Доктор уверял, что на завтра у маркизы останется одна только слабость. У Калиста отчаяние смешивалось с радостью. Он сидел у кровати Беатрисы; смотрел, как она спала или пробуждалась; видел ее бледное лицо, следил за ее каждым движением. Камиль грустно улыбалась, отгадывая, что Калист полон страсти, которая кладет неизгладимый отпечаток на душу и способности человека, если охватывает его в эпоху юности, когда никакая работа, никакие заботы не могут помешать ее развитию. Никогда Калист не узнает настоящей Беатрисы. Как старается он отгадать ее малейшее, желание! Находясь в ее комнате, у ее кровати, он думал, что она уже его. С каким вниманием следил он за каждым ее движением. Его нежная внимательность и его счастье проявлялись так наивно, что одну минуту обе женщины, улыбаясь, перекинулись взглядами. Когда Калист заметил в красивых зеленоватых глазах больной выражение любви и смущения, смешанного с насмешкой, он покраснел и отвернулся.

– Не говорила ли я вам, Калист, что вы, мужчины, сулите нам счастье; а кончаете тем, что бросаете нас в пропасть, – сказала Беатриса.

Услышав эту шутку, сказанную ласковым голосом, обозначающим как бы перемену в сердце маркизы, Калист, опустившись на колени, поцеловал ее влажную руку с полной покорностью.

– Вы в праве оттолкнуть мою любовь навсегда, и я не скажу ни слова, – проговорил он. – Ах! – воскликнула Камиль, заметив выражение лица Беатрисы и вспомнив жалкие результаты своей дипломатии, – любовь умнее всего на свете.

– Примите успокоительное и старайтесь уснуть, мой друг, – сказала она Беатрисе. Ночь эту Калист проводил у мадемуазель де Туш. Она просматривала книги по мистической теологии, Калист читал Индиану, первое произведение знаменитой соперницы Камиль, где изображался молодой человек, любивший преданно, раболепно, скрытно и настойчиво женщину в таком же ложном положении, как и Беатриса. Эта книга послужила роковым примером для Калиста.

Ночь эта оставила неизгладимые следы в сердце бедного юноши, которому Фелиситэ постаралась дать понять, что всякая женщина, если только она не чудовище, должна быть польщена и счастлива, что послужила поводом для преступления.

– Меня вы, наверно, не бросили бы в воду, – прибавила бедная Камиль сквозь слезы.

Только к утру заснул усталый Калист в кресле. Теперь была очередь маркизы любоваться этим прелестным ребенком, побледневшим от впечатлений и волнений первой любви; она услышала, как он прошептал ее имя во сне.

– Он любит меня, даже когда спит, – сказала маркиза Камиль.

– Надо отправить его спать домой, – сказала Фелиситэ и разбудила его.

В замке дю Геник никто не беспокоился: Фелиситэ написала раньше несколько слов баронессе. К обеду Калист вернулся в Туш.

Беатриса встала бледная, слабая, изнеможенная, но в ее взгляде и в голосе не было ни малейшей жесткости. В этот вечер все было мирно в Туше. Камиль села за рояль, давая возможность Калисту остаться с Беатрисой. Калист молча жал руку маркизы. Фелиситэ как бы больше не существовало. Женщины холодные, гордые, хрупкие, слабые, как маркиза Рошефильд, женщины, которыми оскорбительно увлекаются ради их красивой шеи, напоминают собою кошачью породу, с душою, вполне подходящей к цвету их светлых, зеленых и серых глаз. И чтобы пробить такие камни, необходим взрыв.

Бешеная любовь Калиста, его покушение на ее жизнь были для Беатрисы тем ударом грома, которому повинуется все, и покоряются натуры самые мятежные и упорные. Беатриса чувствовала себя перерожденной: искренняя, чистая любовь наполняла ее сердце чистой радостью. Она наслаждалась незнакомыми ощущениями, чувствуя себя и лучше и возвышеннее, как бы достигая того пьедестала, на котором стоят женщины Бретани. Она восхищалась обожанием этого ребенка, счастье которого удовлетворялось ее жестом, взглядом и словом. За ничто она получала целое сердце; и это особенно умиляло ее. Перчатка ее была для него дороже, чем вся она для того, кто должен был бы боготворить ее. Какая женщина устоит против подобного обожания! Ее поняли, ей поклоняются! Скажи она Калисту пожертвовать жизнью ради ее минутной прихоти, он, не задумываясь, исполнил бы ее желание.

В Беатрисе проглядывало теперь что-то благородное и возвышенное. Узнав такую глубокую любовь, она старалась казаться лучшей женщиной в глазах Калиста, желая властвовать над ним безгранично. Чем слабее чувствовала она себя, тем более ухищрялась в своем кокетстве. С обворожительной ловкостью представлялась она больной целую неделю. Под руку с Калистом ходила она по саду и заставляла Камиль снова переживать те страдания, которые она испытала первую неделю ее пребывания в Туш.

– Ах, моя милая, ты заставляешь его делать слишком большой обход, – сказала Камиль маркизе.

Как-то вечером, еще до прогулки в Круази, обе женщины болтали о любви, смеялись над разными способами мужчин делать объяснения, соглашаясь, что самые ловкие, и менее любящие, недолго блуждают в лабиринте чувствительности, и, конечно, правы, а что с любящими искренно женщины всегда сначала очень дурно обращаются.

– Они приступают к женщинам, как Лафонтен к Академии, – сказала тогда Камиль.

Замечание это заставило маркизу вспомнить весь разговор, и она не могла не упрекнуть себя в фальши. Маркиза Рошефильд имела неограниченную власть над Калистом: одним жестом или взглядом она напоминала ему его необузданность на берегу моря. Он умолкал, заглушая в себе желания и страдания с таким геройством, которое тронуло бы всякую другую женщину. Своим кокетством она довела его до такого отчаяния, что он как-то бросился на шею Камиль, умоляя ее дать ему совет.

Из письма Калиста Беатриса сделала выписку, где говорилось, что любить – это первое счастье, быть любимым – второе. И этой аксиомой она удерживала его страсть в границах почтительного обожания, что нравилось ей. Она упивалась восторженными словами любви и благоговения, которые сама природа подсказывает юношам. Сколько неподдельного искусства, невинного соблазна в голосе, мольбы в восклицаниях, сколько надежды на будущее! Но Беатриса ничего не обещала. Она уже сказала, что боится.

Ребенок этот, не думая о своем счастье, молил только о позволении любить ее, стремясь овладеть ее нравственным миром: Женщина, сильная на словах, на деле часто оказывается очень слабой. Столкнув Беатрису в море, и этим как бы достигнув некоторого успеха в любви, Калист не стал добиваться счастья подобным путем. Восторженная святая любовь юноши стремится всегда достигнуть всего духовной силой, в чем и заключается ее возвышенность. Наконец, выведенный из терпения, горя желанием, Калист стал горячо жаловаться Камиль на поведение Беатрисы.

– Я думала, что излечу тебя, если помогу тебе поскорее сойтись с ней, но ты сам все испортил своим нетерпением. Десять дней назад ты господствовал над ней, теперь же ты опять раб, мой бедный мальчик. Верно, у тебя не хватит никогда сил исполнять мои приказания, – говорила Камиль.

– Что же я могу сделать? – спрашивал Калист.

– Попробуй затеять с ней ссору из-за ее холодности: женщины вспыльчивы в разговоре, пусть она обидит тебя, а ты не приходи в Туш, пока она не позовет тебя, – сказала Камиль.

Сильная болезнь заставляет больного принимать противное лекарство и решаться на самые опасные операции. В таком состоянии был теперь Калист. Он выслушал совет Камиль и пробыл два дня дома, но на третий уже стучался в дверь комнаты маркизы, говоря, что Камиль и он ждут ее завтракать.

«Опять промах», думала Фелиситэ, видя несдержанность Калиста.

Во время этих двух дней Беатриса часто подходила к окну, откуда виднелась дорога в Геранду. Когда же Камиль заставала ее, Беатриса делала вид, что любуется эффектными золотистыми цветами, ярко освещенными сентябрьским солнцем. Камиль открыла секрет маркизы, и, одним словом, могла бы осчастливить Калиста, но она молчала. Слишком еще она была женщина, чтобы толкнуть его на поступок, которого так боятся юные сердца, как бы предчувствуя, что этим они могут погубить свой идеал.

Беатриса не выходила долго. Другому это было бы понятно, потому что в туалете маркизы проглядывало желание обворожить Калиста, сделать его отсутствие невозможным. После завтрака Беатриса ушла в сад, выражая желание побывать на скале, где чуть не погибла. Влюбленный юноша был вне себя от радости.

– Пойдемте туда одни, – просил он умоляющим голосом.

– Если я не соглашусь, вы, пожалуй, подумаете, что я боюсь вас, – сказала Беатриса, – я говорила вам тысячу раз и повторяю, что принадлежу другому и останусь верна, хотя, отдаваясь ему, я не имела понятия о любви. Двойная ошибка вызывает двойное наказание.

 

Когда она говорила так с чуть заметными слезами на глазах, к чему так часто прибегают подобные женщины, Калист чувствовал к ней сострадание, и раздражение его смягчалось. В эти минуты он боготворил ее, как Мадонну. От различных характеров также нельзя требовать одинакового выражения чувств, как нельзя требовать одинаковые плоды с разных деревьев.

В эту минуту в Беатрисе происходила сильная борьба: она выбирала между собой и Калистом, между светом, в который надеялась еще вернуться, и полным счастьем; между надеждой на общественное прощение за свою первую вину и между второй страстью, которая должна была погубить ее навсегда.

Она слушала без всякого раздражения, хотя бы напускного, слова слепой любви; она отдавалась нежным рукам сострадания. Уже не раз она была растрогана до слез обещаниями Калиста вознаградить ее своей любовью за все, что теряла она в свете. Он упрекал ее за привязанность к такому фальшивому человеку, как Конти. Беатриса давала ему высказаться. Сама она рассказывала ему о горе и страданиях своих в Италии, когда она узнала, что не одна царит в сердце Конти. Уроки Камиль не пропали даром. Калист умел воспользоваться ими.

– Я буду любить вас самоотверженно, – сказал он, – вы не найдете во мне гения, я не доставлю вам радостей, какие дает растроганная толпа высокому таланту. Моя любовь к вам, вот мой единственный талант; ваши радости будут моими радостями, другие женщины не будут существовать для меня, бояться соперниц вам будет нечего; бывать я буду только там, где будете приняты вы, – говорил Калист, целуя руки маркизы.

Она слушала его, опустив голову, молча соглашаясь, что она в самом деле была непризнанным ангелом.

– Прошлое не дает мне покоя, оно отравит мне будущее.

Утро, когда Калист, придя в Туш в семь часов, заметил у окна Беатрису в той же шляпе, в которой она была в день прогулки, было для него полно прелести. У него кружилась голова: все мелочи туалета усиливают страсть. Одни француженки обладают особенным уменьем поражать тонкостями кокетства, благодаря своему уму, который у них никогда не мешает силе чувства. Идя под руку с Калистом, маркиза почти не опиралась на нее. Из сада они вышли прямо на дюны; Беатриса любовалась песками. Заметив небольшое жесткое растение с розовыми цветами, она сорвала несколько цветков, прибавила к ним гвоздики Шартрез, встречающейся тоже в этих сухих песках, и с особенным значением отдала половину Калисту, для которого эти цветы и эта зелень должны были обратиться в вечный образ всего мрачного и зловещего.

– Мы прибавим туда еще немного бука, – шутила Беатриса. Они остановились на плотине; Калист в ожидании лодки рассказывал о своих ребяческих выходках в день ее приезда.

– Я знала об этом, оттого и была так холодна с вами, – сказала она.

Во все время прогулки, маркиза говорила шутливым тоном любящей женщины, ласково и непринужденно. Калист мог думать, что любим ею. Проходя песками вдоль скал, они спустились в прелестную бухточку, куда волны набросали необыкновенные разноцветные обломки самого поразительного мрамора. Они шалили и забавлялись, как дети, отыскивая лучшие из них. Но когда, не помня себя от восторга, Калист предложил Беатрисе бежать в Ирландию – она вдруг преобразилась, и приняла опять гордый вид. Взяв под руку Калиста, она направилась с ним к скале, которую называла своей Тарпейской скалой.

– Друг мой, – сказала Беатриса, медленно поднимаясь по чудной гранитной скале, которая должна была сделаться ее пьедесталом. – Я не могу больше сдерживаться, я скажу вам все. – В продолжение десяти лет не испытывала я подобного счастья, каким была полна сейчас, собирая раковины и камешки; я закажу из них ожерелье и буду ценить его дороже бриллиантов. Я чувствовала себя ребенком, девочкой четырнадцати – пятнадцати лет, когда только я собственно и была достойна вас; любовь ваша возвысила меня в моих собственных глазах; со мной произошло что-то магическое; вы сделали меня самой гордой, самой счастливой женщиной. Воспоминания о вас будут жить во мне долго, и скорее вы забудете меня, чем я вас.

Они достигли вершины скалы, откуда с одной стороны простирался бесконечный океан, с другой расстилалась Бретань с ее золотыми островами, феодальными башнями, цветущими растениями. Лучшей декорации не могло быть для признания.

– Я не принадлежу себе, – продолжала она, – связала я сама себя сильнее всякого закона. Поймите же мое несчастье и довольствуйтесь тем, что мы страдаем оба. Ведь Данте не удалось увидеть еще раз Беатриче, Петрарка никогда не обладал Лаурой.

Такие невзгоды постигают только великие души! Ах, если меня бросят, если я опущусь еще ниже, если от твоей Беатрисы отречется свет, что будет более, чем ужасно, тогда, милое дитя мое, ты один будешь знать, что она лучше всех, а, опираясь на тебя, она станет выше всех. Когда же, мой друг, ты захочешь бросить ее, не удерживай удара: конец твоей любви – конец моей жизни.

Калист обнял ее и прижал к сердцу. Маркиза Рошефильд закончила свои слова, поцеловав Калиста в лоб самым чистым, самым робким поцелуем. Они сошли с вершины, мирно разговаривая между собою, как люди, хорошо понимающие друг друга. Она была уверена, что успокоила Калиста, он же не сомневался в своем счастье – и оба ошибались. Основываясь на замечаниях Камиль, Калист надеялся, что Конти будет рад оставить Беатрису. Маркиза же отдавалась течению обстоятельств, ожидая удобного случая. Но Калист был слишком невинен и любил слишком сильно для того, чтобы устроить этот случай. Они вернулись в сад Туша в самом радостном настроении. Было шесть часов вечера. Опьяняющее благоухание, теплый воздух, золотистые отблески вечерней зари – все гармонировало с их настроением, с их нежными речами. И походка, и все движения их выражали любовь и полное согласие мыслей. В Туше царила глубокая тишина. Стук, произведенный калиткой, раздался по всему саду. Калист и Беатриса сказали все друг другу; волнения утомили их, и теперь они шли тихо, не произнося ни слова. На повороте аллеи Беатриса вдруг вздрогнула, как бы от прикосновения гада. Страх этот сообщился и Калисту раньше, чем он узнал причину. На скамье, под развесистыми ветвями ясеня, сидели Конти и Камиль. Дрожь, пробежавшая по Беатрисе, доказала Калисту, насколько он был дорог этой женщине, которая подняла уже завесу между ним и ею и через несколько дней должна была быть его. В одну минуту целая трагическая драма разыгралась в их сердцах.

– Вы не ждали меня так скоро, – говорил артист, здороваясь к Беатрисой.

Маркиза освободила руку из руки Калиста и подала ее Конти. Это движение и беспрекословное повиновение, оскорблявшее их чувство новой любви, удручало Калиста. Он бросился на скамью возле Камиль, холодно кланяясь своему сопернику. Масса ощущений боролись у него в душе. Уверенный в любви Беатрисы, Калист хотел крикнуть, что она его, и вырвать ее у артиста. Но внутреннее содрогание этой несчастной женщины, выдававшее ее страдания, которыми теперь она расплачивалась за свои ошибки, так растрогало Калиста, что он остался недвижим, покоряясь, как и она, неизбежной действительности. С тех пор, как он любил Беатрису, он ни разу не испытывал такого сильного волнения, какое произвела в нем теперь борьба двух противоположных ощущений. Калист лежал на скале возле Камиль. Маркиза, проходя с Конти мимо них, бросила на свою соперницу один их тех ужасных взглядов, которыми женщины говорят все. Беатриса избегала взгляда Калиста, делая вид, что слушает Конти, который, казалось, подшучивал над нею.


Издательство:
Public Domain
Поделиться: