ПРОЛОГ
«Земную жизнь пройдя до половины…» – пробормотала Света, пристраивая поднос с кофе и бутербродами на журнальный столик. Инна, уже протянувшая руку к чашке, отдёрнула её и уставилась на хозяйку дома: «Э-э, Свет, ты что, лет до ста тридцати-сорока собираешься прожить?» «Не поняла?» «Ну, тебе, насколько я знаю, шестьдесят с хвостиком. И если это половина твоей земной жизни…»
Да, строго говоря, собеседницы Светкой и Инкой давно уже не смотрелись. Хозяйка дома, несмотря на почти сохранившуюся фигуру, мастерски выкрашенные в хорошем салоне волосы и довольно свежее лицо, всё равно смотрелась пенсионеркой. А гостья, хоть и моложе её на полтора десятка лет, тоже выглядела отнюдь не девочкой. Правда, и называли их так только в узкой компании нескольких однокашниц, сдружившихся с первого курса, а также членов их семейств. Инна как раз из этих членов.
«Пей кофе, Инка. Тундра ты нецивилизованная, хоть и живёшь в северной столице больше тридцати лет. Это классика, Данте!» «Кое-что и мы, сиволапые, знаем. “Божественная комедия“ в переводе Лозинского».
Света подавилась бутербродом. Инна заботливо похлопала её по спине: «А что ты удивляешься? Мы, конечно, гимназиев не кончали, но нормальное советское среднее образование имеем».
Вот в этом Света сомневалась слегка. Как-то видела Инкину трудовую книжку при очередной её смене работы, она у неё с шестнадцати лет заведена. Советского ещё образца, да с двумя вкладышами. Саму труженицу об извилистом трудовом пути расспрашивать не стала, тётку её тоже, но у подружки Инниной, риелторши, при случае выспросила. Так что знала, что та после окончания восьмилетки привезена была сюда матерью из карельского посёлка и поступила в ПТУ. А в конце первого курса, как только получила паспорт, сбежала из опостылевшего учебного заведения и больше нигде не училась. Но работала всегда, зарабатывала неплохо, всегда держала нос по ветру, если подворачивалось что-нибудь выгодное, расставалась с предыдущим работодателем без сантиментов. В возрасте чуть за двадцать уже сумела прописаться в Ленинграде и в результате сложной цепочки обменов и доплат получить размером с чулан комнатушку в коммунальной квартире. И потом четверть века планомерно улучшала свои жилищные условия: сначала комнатку побольше, потом такую же, но уже в двухкомнатной квартире и всего с одной соседкой, а теперь уже имела отдельную квартиру.
«Инна, в каком подземном переходе ты аттестат купила?»
Она в ответ хихикнула: «Может, на фоне своей разносторонней тётки и её учёных подруг я тундра, но моё реальное образование выпускникам современной школы сто очков вперёд даст. А Данте – это моя фишка в борьбе со вшивой интеллигенцией. Наша Олечка до пенсии в библиотеке работала, много книг прочитала, она тебе все круги ада перечислит с их обитателями, а мне достаточно запомнить первую строчку этого убийственно тяжёлого кирпича, ещё что на титульном листе написано, а ещё ударный факт, что в девятый круг поэт предателей поместил. Всегда блеснуть могу. Могу убить наповал, пробормотав «Кьеркегор утверждал, что грех противоположен не добродетельному поведению, а вере» и добить словом «экзистенциализм».
«Ой, только не говори мне это гадкое слово! У меня на втором курсе на экзамене по философии от него язык узлом завязался! Я бы никогда не стала такими словами мужиков приваживать, тем более, им от нас не это требуется». «Нет, это моё оружие против баб, и только блондинок с обработанными ноготками. Если на синий чулок с этим наброшусь, так она в ответ меня Сартром к позорному столбу приколотит. А о чём мы, собственно?
«А? Забыла… нет, вспомнила! Я подумала, что до полтинника всё жизнь свою личную налаживала, надеялась на счастливый пятый брак. А потом постепенно стала чужой жизнью жить. Жизнью подруг, их детей и внуков. И про тебя подумала, ты к полтиннику приблизилась, и тоже больше чужой жизнью стала жить. А это неправильно, Инна».
«А что правильно к пятидесяти-то годам? Я стою у ресторана, замуж поздно, сдохнуть рано, как одна пьеса глаголит? Нет, на личной жизни я крест ещё не поставила, но замуж… ну, если только за олигарха! А прописывать у себя такого же середнячка, как сама, чтобы потом стирать его носки и трусы и оттирать унитаз? Да ну его в …, ах, простите мой французский! Нет, пусть заглядывает с букетом и бутылкой, а уходит в тех же носках и трусах, натянутых наизнанку!»
«Ну… права ты, наверное. Я в погоне за личным счастьем родительское наследие про… ну, это самое, прожила. И ни фига к финалу! Только и надежды, что из однокашниц не самой последней помру, чтобы было кому пресловутый стакан воды подать, а если без эвфемизмов, то судно, чтобы не обгаженной помереть. А ты от родителей не получила ничего кроме благословения, и к пятидесяти поднялась на тот же уровень, к которому я скатилась. Скажешь, не мне тебя учить… но всё же, Инна, я интересную жизнь прожила и ни о чём не жалею. Да, родни нет, но подруг сохранила. Теперь, когда мы вступили в осень жизни, так сказать, я могу эти жизни по периодам разложить. После детства период влюблённостей, череда замужеств, рождение детей, потом, увы, разводов, у некоторых браки и разводы повторяются…» Инна захохотала: «Ну, по части череды ты в этой компании вне конкуренции!» «Ну да, первый брак в двадцать один, четвёртый в сорок шесть. Трудности выбора. Зато период рождения детей пропустила. А у подруг дети растут, внуки появляются, а мы теперь приближаемся к зиме, периоду ухода. Теряем сверстников. Тогда главными для нас были здоровье и достаток, а из чувств любовь». «Так и сейчас то же самое» «Нет. Сейчас главное дружба. Для меня, не имеющей родных, это безусловно. У тебя вот тётка есть…»
«Да, Римма единственная моя родственница». «Вот о ней я хотела с тобой поговорить. Что-то неладное творится у моих подруг, но говорить со мной они об этом не желают». «Не выдумывай, всё у них путём. Я вчера у Риммы была, она в порядке. Алик не в духе, но это у него часто. Знаешь же его деток, они сызмальства приучены папаше нервы мотать…»
Света вздохнула: «Значит, и тебе не говорят». «Не говорят – и не надо. Не грузись, Свет!» «Да как не грузиться! Это продолжается несколько лет. Оля, которая лет сорок дальше дачи не выезжала, вдруг в Калининград улетела. Потом со знакомыми по даче в глушь какую-то неизвестно зачем. С бывшим мужем и его дочерью какие-то встречи непонятные – к чему? Ну ладно, девочка хорошей оказалась, теперь уже породнились. Но потом вдруг в Москву Оля сорвалась, и это в то время, когда Танечка в больнице. Несколько дней отсутствовала, и опять молчит. Мы успокоиться не успели, и вдруг какая-то непонятная родственница нагло поселяется в её доме. Да ещё беременная! Да ещё хамка! Я боюсь, что Олю в очередной раз как-то облапошат». «Ну, если Римма с Аликом в курсе, они не позволят». «Ага, то-то в прошлые разы не позволили. Нет у Оли ни мужа, ни сына, ни жилья. Осталась у неё только собственная жизнь. А если и её отберут? Инна, если Оли не будет, вся наша компания распадётся. Ну да, в заботе об Оле – мой шкурный интерес. Я боюсь одинокой старости. Помнится, когда у меня родители друг за другом ушли, я только у неё спасалась. Квартирка у неё малюсенькая, Сашенька небольшой тогда был, но всегда ещё кто-нибудь из детей Асоянов, Андреевых, Савельевых. И я в расквашенном состоянии. Посижу в этом гвалте – и отмякну. Как нам без неё? Оля – она такая. Всех этих детей она из болезней выхаживала, уроки с ними делала, в случае каких-то семейных катаклизмов первая бросалась взрослых мирить, кормить, успокаивать. Я бы никогда не стала общаться с Проничевой, не простила бы Алика, но ради Оли терпела Таньку, а к Алику и его несчастным детям даже привязалась. А уж они всегда считали Олю главной роднёй, называли себя ольгинскими». «Как-то это грубо звучит. Ну, сказали бы тёти Олины». «Это такое историческое наименование. Мы, ну, наша компания, все себя так звали. От Проничевой пошло. В том доме, где Оля жила, к коммунальной квартире одну комнату занимали три старушки, их все звали монашками и считали сёстрами. Одна лежала парализованная, другая только в окошко выглядывала, а третья, самая младшая из них, их обслуживала. Ей уж за семьдесят было, такая вот ровесница века двадцатого. Бабуля кроткая, её соседи обижали, а она им противостоять не могла, а Оля всегда за неё вступалась. Вот она ей о себе рассказала. И не сёстры они, и не монашки. Рядом с их домом, на углу, где газон, раньше большой дом стоял с верхним деревянным этажом, он в конце пятидесятых сгорел. До революции там был Ольгинский детский приют трудолюбия. Туда сирот помещали, учили их труду, в основном, сельскохозяйственному. Вот эти бабули, тогда ещё подростки, из воспитанниц были. Когда приют закрыли, детей поменьше в детдома вывезли, а больших оставили как бы в общежитии. Так они и прожили там лет сорок. А после пожара им в ближайшем доме комнату дали. Вот Проничева и ржала, что у Оли тут и приют, и трудолюбие. Чуть что, командует детям: «В приют!» А они и рады. Детки её дома почти ничего не делали, а у Оли как миленькие и готовили, и посуду мыли, и младших на горшок высаживали. Мы тоже тогда себя ольгинскими звали. Помню, Савельев, Тани Якушевой муж первый, он не с нами учился, а на два курса старше, так свысока по поводу своей компании: мы одной группы крови! А Таня ему в ответ: а мы тоже, и не в переносном смысле, а в прямом. У нас у всех была вторая положительная, вот кроме шуток! У детей по-разному, а у нас, у однокурсниц, а ещё у Алика и у Вити, вторая. Считали, что и у Оли, а оказалась какая-то она не такая…» «Прикольно. У меня, кстати, тоже вторая, наверное, поэтому я в вашу компанию влилась. Но это вторая по распространённости группа. А что касается Олиной крови, она ведь теперь банк пополняет. Так что нет поводов для волнения. И не сравнивай тех старух со своими однокурсницами, другой уровень образования, материальный уровень другой». «Я вот сейчас, когда с теми старухами почти сравнялась, стала бояться, что останусь в одиночестве, если с Олей что-то случится».
«Ладно, не истери, Света. Что тебя напрягает, рассказывай!»
«Мне кажется, в этом как-то замешана Людмила. Римму аж колотит, когда она имя её слышит…» «Да мы все так при её имени!» «Нет, Римма из нас самая выдержанная. Вот скажи, как Людмила втесалась в нашу компанию? Ведь вынырнула она где-то лет двадцать назад?»
«Меньше. А виновата в этом я. Мы ведь тогда соседками были…»
Глава первая. ЗОЛОТЫЕ ЮБИЛЕИ ОДНОКАШНИЦ
«Кто это – Кронид Коренов?» Это Лена Братаева спросила. Люда опешила: о чём она? А Лена уже отвернулась к окну. А, вот она о чём! Сквозь муть мелкого дождя виднелся цвета сурика корпус судна. «Корабль», – прошептала она. «Тундра нецивилизованная! Корабль – военный, а это – что-то рыболовное. Я не про посудину спрашиваю, а про чувака, которого увековечили». Люду Ленкино хамство покоробило, но она сдержалась: такой уж у них на курсе стиль общения. Пожала плечами, но ответила: «Какой-нибудь адмирал… или герой».
«Следова-тиль-но!» – привычно взвизгнул на идиотском слоге «тиль» профессор Колосов. И так же привычно по аудитории пролетел смешок.
Звонок. Вскочившие курильщики перекрыли Люде вид на кафедру и профессора. Когда они просочились через двустворчатую дверь, на кафедре уже не было профессора, а на доске – формул. Лаборантка мыла тряпку под краном, а доска блестела.
«Таня, ты успела переписать последнюю строчку?» «А, на фиг эту химию! И всю ленинградскую погоду туда же!» Таня Проничева, хорошенькая брюнетка с длинными волнистыми волосами, демонстрировала ямочки на щеках только в присутствии парней. Теперь, когда оказалась в чисто девичьей компании, она явила миру кислое выражение лица. Римма Белых подмигнула Лене, мол, не погода Танечку удручает, а отсутствие кавалеров. Но Лена не поняла и сказала: «Есть средство, называется "Сорок лысых". Мама рассказывала. Нужно на листке перечислить сорок лысых мужиков, листок разорвать на сорок клочков и выбросить в форточку. И дождь прекратится».
«О, – дохнул на неё табачищем вернувшийся в аудиторию Юрка Козлов. – Первым пиши Колосова!» «Хрущёв, Подгорный», – подсказала Люда. «Кто про что, а комсорг про Политбюро», – хихикнула Римма. Ввалившиеся в аудиторию баскетболисты ленинградского «Спартака» Саша и Валера, числившиеся в 115-й группе и даже иногда посещавшие лекции, предложили массажиста их команды и сторожа спортивной базы, Вадик Бжалава – своего дядю Георгия. Таня Проничева сияла ямочками и звонко хохотала. После звонка Лена объявила: «37 фамилий. Ну, ещё троих!» Но нашла коса на камень. Ребята выкрикивали уже перечисленных актёров и партийных вождей. Римма сказала: «Ну, вот что! Пиши три раза "Иванов Иван Иванович". Неужели на одной шестой части суши не найдётся трёх лысых Ивановых?»
Лена послушно заскоблила по листку шариковой ручкой. Римма проворно выдернула бумажку из её рук, разорвала пополам, сложила, ещё раз пополам, и ещё. Сунула по клочку рядом стоящим и скомандовала: «На пять частей!» Вскочила на стол, перебралась на подоконник, открыла форточку и повернулась, сложив ладони ковшиком: «Сыпьте!» Несколько клочков прилипло к мокрому стеклу. Выставив в форточку руку с рейсшиной, она очищала окно от обрывков, когда в аудиторию вошёл Колосов: «Что такое, товарищ Белых?» «Бабочка ожила, вот, отгоняю», – пропищала Римма. Колосов взял мел и повернулся к доске. И тут же влажная доска заблестела от брызнувшего на неё солнечного луча. По аудитории пронёсся шёпот: «Да здравствуют Ивановы!»
Людмиле Васильевне приснилось, что она плывёт за ржавым судном, на котором написано «Кронид Коренов». Гудок гудит, Людмила Васильевна шлёпает руками по грязной невской водичке, а этот Кронид проклятый всё удаляется и удаляется…
Вот проснулась и вспомнила. Действительно, эта посудина стояла под окнами того корпуса, что в заводоуправлении. И про лысых Ивановых вспомнила. Встала с кровати и, не позавтракав, полезла за альбомом. И вышла на кухню с ним как была, в ночной сорочке, благо что соседка по коммуналке на выходные с каким-то фраером в Карелию махнула. Вот они на первом курсе: это на картошке, это в 401 аудитории, а это в Автово перед входом в общежитие. Как же давно это было! Лет двадцать с лишним никого не видела. Ленка явно учёбу не тянула, к концу первого курса затосковала и уехала, Римма на втором курсе в сентябре вышла, несколько дней походила и документы забрала. Таня Проничева родила весной на втором курсе и отстала, уйдя в академический отпуск. Верочка родила примерно тогда же, но умудрилась сессию сдать, только через некоторое время серьёзно заболела её падчерица, и она тоже отстала на курс. Таня Якушева… эта доучилась. И работала. Зато в девяностые пришлось мотаться в Турцию за тряпками, чтобы семью прокормить. Это Людмиле кто-то из однокурсниц, случайно встреченных, когда-то рассказывал. И о Светке, она тоже не отстала, даже на производстве поработала, но потом переучилась и осела в бухгалтерии. Оля…
Стукнула дверь. Инна пришла? А Людмила Васильевна думала, что она в отъезде, иначе не вышла бы на общую кухню в ночной сорочке. «Что это вы разглядываете? Ой, надо же, это Римма! Я её такой молодой не знала». «А откуда ты её вообще знаешь?» «Она тётка моя двоюродная… ну, отцова кузина. Но познакомилась я с ней лет пятнадцать назад. А здесь ей лет двадцать?» «Семнадцать-восемнадцать. Первый курс». «А вы разве на юридическом…» «Нет, это корабелка. Римма ушла со второго курса». «Она об этом никогда не рассказывала…» «Да, помотала нас жизнь. Я-то распределение отработала и перешла в колледж черчение преподавать, ну, вернее, тогда он техникумом назывался. Первый муж потребовал, чтобы я на женской работе… ревновал, козёл. В техникуме одни бабы, а если мужики попадаются, то тоже бабы! Инна, нет там у тебя на примете мужичка лет за полтинник, чтобы не пьянь и ревнивец, как мой первый, и не псих, как второй?» «Сама бы такого подхватила, да никто в руки не даётся!»
Да, дождешься от неё! Она по внешности Людмиле в подмётки не годится, но лет на пятнадцать моложе, разбитная, даже перед Володькой первое время хвостом вертела, но потом увидела его во время скандала и головой покачала: «Сочувствую, но не понимаю, как можно такое терпеть!» А на прошлой неделе Людмила Васильевна окончательно выгнала мужа, к счастью, гражданского, на жилплощадь сестры. И сразу решила искать нового. Только вот где? В коллективе такие же, как она, неустроенные, да замужние. А вне колледжа у неё и знакомых-то не осталось. А если институтские знакомства возобновить? «Инна, а что, Римма замужем, дети? Квартира, дача?» «Нет, одинокая. Закончила ВЮЗИ, работает в юридическом отделе завода. Как у нас с вами, коммуналка с одной подселенкой. В земле не копается». Так, ещё одна разведёнка. Но пообщаться стоит. Не успешная, зазнаваться не будет. «Дай-ка мне её телефон!»
В ближайший месяц она наслаждалась новыми-старыми знакомствами. Римма встретила её прохладно, но вежливо. Квартирные условия, действительно, у них оказались один к одному: тоже двухкомнатная квартира, выгороженная из пятикомнатной, тоже здание конца XIX века, тоже окна во двор-колодец, тоже две одинокие (тьфу-тьфу, чтоб для Людмилы это было временно!) женщины. Несмотря на некоторую отстранённость, она даже помогла, объяснив, как оформить завещание всё больше впадавшей в склероз матери. С явной неохотой сообщила, что общается из однокашников только с Верочкой, Олей и Таней Якушевой (то есть она Савельева давно). Да, и со Светой иногда. А с Таней Проничевой? Нет. Нет, не знает. А из парней никого. Даже не встречала ни разу за эти тридцать с хвостиком лет. Светка в разводе, детей нет. Вот её телефон. Позвони, она любит поболтать. То есть, змеища, намекнула, что она деловая женщина, а я болтушка. Ладно, стерплю покуда. А остальных? У неё всё на работе записано, дома телефона нет. Так я и поверю! Светкин, с которой иногда, помнит, а этих забыла! Ладно, у Светки узнаю.
Светка на звонки упорно не отвечала. Тогда Людмила напряглась и через адресный стол добилась адреса Татьяны Савельевой. Это было просто чудо: не зная даже отчества, по имени, году рождения и не самой редкой фамилии найти человека в пятимиллионном городе. Но она вспомнила, что жила Таня после замужества у свёкров, и было это где-то в районе Нарвской. В той же квартире она её и обнаружила. С новым мужем. Надо же, тихая наша Таня, Людмила её не сразу вспомнила, а не одна! И замуж второй раз вышла всего года три назад.
Мужик фактурный, полностью затмевающий свою серенькую жену. Сальный, всё хватал Людмилу за талию. В отличие от Риммы Таня хоть стол накрыла. Но держалась скованно. С кем связь поддерживаю? Ну, с Риммой, с Олечкой нашей славной, с Верой, конечно, со Светой. Проничева? Она Асоян уже лет тридцать… даже больше. Римма? Ты с ума сошла! Несколько раз спросила? Правду про тебя говорили…
Да ладно! Ну, не обижайся! Охота слушать, скажу: «Второе имя» тебя звали. Кто-то из парней… да, Юрка Козлов, точно! Он сказал: «Тактичность – её второе имя». Помнишь, ты куратору Ленку сдала, что она пропуски не отмечает? Её со стипендии сняли. Ах, принципиальность? Ну, конечно, её мать одна растила, да ещё двух младших сестрёнок. Я только задним числом узнала, что она матери ничего не сказала и жила на двадцать пять рублей в месяц, которые она присылала. А как ты думаешь, почему? Мы не поймём, мы с тобой единственные в семье. Она предпочитала сама голодать, а не у сестрёнок кусок изо рта тащить. Училась, конечно, плохо. Голодное брюхо к ученью глухо.
Поссорились. Но Людмила Васильевна уже успела вызнать, что Вера работает в администрации района, в котором сама живёт.
Позвонила в приёмную, выяснила телефон Веры Андреевой. Но поговорить не удалось. В трубке звучали голоса, Вера сказала: «Извини, у меня приём, звони домой. И дала телефон. Людмила позвонила попозже, когда с хозяйственными делами управилась. Мужской голос ответил, что Вера уже спит. «Вы муж?» – спросила. «Нет, не муж». И трубку шмякнул.
Назавтра снова стала набирать Светку. Дозвонилась. Эта сходу позвала в гости и встретила её с восторгом. Но она и в юности была такая восторженная. Влюблялась в однокурсников, преподавателей, актёров. Всё вполне целомудренно, быстро остывала и переключалась на очередной объект. В отличие от большинства однокашников – из успешной интеллигентной ленинградской семьи. Поздние родители, преподаватели ЛГУ, не рядовые, а остепенённые. Она не в родителей, училась слабенько. Но внешне привлекательная, как в юности, так и сейчас: высокая, стройная, тогда светло-русая, почти блондинка, сейчас крашеная блондинка. Первый раз замуж вышла на четвёртом курсе. К пятидесятилетию подходит с четвёртым разводом. Немалое родительское наследство к этому времени прожила: вместо большой профессорской квартиры – стандартная двухкомнатная, машины нет, шикарную дачу в Комарово проела постепенно со вторым и третьим мужем, четвёртому пришлось удовольствоваться уже скромным меню. Поэтому и слинял быстро. Именно такими словами она описала свои обстоятельства. Такая она, Светка: болтушка, любительница сплетен, недалёкая, но не идиотка, всегда трезво себя оценивающая. Насчёт женихов посмеялась: могу познакомить с бывшими мужьями, последний ещё не пристроился, а второй уже со своей очередной разбежался. Прочих знакомых тебе не предлагаю, сама ещё не опробовала, может, пригодятся. Да, и учти, на моих бывших больших надежд не возлагай, вкус у меня на мужиков неважный. То есть как мужики они ещё ничего, а как надежда и опора – вообще ничего.
Почему все так болезненно реагируют на Проничеву? Ну, ты даёшь! Это ведь давняя история, с первого курса. Помнишь, как мы 7 ноября на демонстрацию ходили? Ах, это же общежитские были… ну да, я с ними оказалась, потому что заночевала в 488-й у девчонок. Нас не заставляли, но утром рано комендантша с баянистом по этажам прошлась. Визгливым голосом кричала: «Девочки, мальчики, приглашаем вас на демонстрацию». Ну, Римма говорит: «Коли уж проснулись, пошли». А оказалось так здорово! Вот больше тридцатника пролетело, а помню! Чуть пройдём – затор. Оркестр начинает «Летку-Еньку» играть, а мы приплясываем, чтобы не замёрзнуть. А когда на Дворцовую площадь вышли, там милиция, солдаты и даже курсанты цепочками стояли, чтобы колонны не перемешивались. И Римма встретила в оцеплении одноклассника. Представляешь, в такой толчее встретиться землякам? Она на ходу ему адрес сказала, и он вечером пришёл в общежитие. С другом пришёл. С Альбертом Асояном, который рядом с ним в оцеплении стоял и сразу на Римму запал. И такая у них трогательная любовь была! Римма сейчас тучная очкастая тётка. А тогда была маленькая худенькая брюнеточка с дивными газельими семитскими глазами. Ах, полгода такой дивной любви, причём явно платонической. Такое наше поколение было. Не веришь? А я верю! Я сама такая была. Кроме шуток, девочкой на четвёртом курсе замуж вышла. Эх! Да, о Римме. Она на практику в Жданов, он в лагеря под Новой Ладогой. Потом каникулы в Ленинграде, где у родителей была шикарная квартира. Отец у него не то адмирал, не то Герой Советского Союза. Каков жених? Ну, и Проничева на правах подруги любимой девушки вцепилась в него мёртвой хваткой. В августе пошли подавать заявление по залёту. Алик хотел свалить, мол, не люблю, но Таня пустила слезу перед родителями, и адмирал велел жениться. Мать рыдает: она не нашего круга, а отец отрезал: а не фиг было не в свой круг член совать! Свадьбу сыграли скромную, в квартире. Я была, невеста статусных подружек себе подбирала. Всё равно она прогадала. Жить к себе её не пригласили, муж слинял в училище, в увольнение не больно рвался. А спустя пару месяцев после свадьбы сына папаша объявил: теперь я буду жениться! Жене – двухкомнатный кооператив, сыну – наказ служить честно, а в шикарную адмиральскую квартиру молодую жену привёл. Танька билась в истерике: сказали бы сразу, я бы аборт сделала! Ну, а Римма, когда вернулась к сентябрю, была сломлена. Буквально несколько дней выдержала и забрала документы. Мы ничего о ней не знали, думали, домой уехала. А она устроилась дворничихой, потом ещё секретаршей в суд. Через год поступила в ВЮЗИ. И так десять лет. Лёд долбила, мусор мела до света, потом в суд на пол ставки. Уже дипломированным юристом продолжала лёд долбить, пока не отработала за эту комнату. Так в ней и живёт. Как ты думаешь, будет кто-нибудь из наших с Проничевой общаться?
Асояны? Живут… с короткими перерывами. У Алика с военно-морской карьерой не задалось. Что-то там случилось в училище. Не то со здоровьем, не то с дисциплиной. Через год вернулся домой. Ну, то есть не домой, а к маме в кооперативную квартиру. А там молодая, но постылая жена с маленькой дочерью. Запил. Чиновный папаша явился, стал поучать: получи хоть гражданское высшее образование. Заметь, материальную помощь не предлагает, только хорошие советы. И тут Алик с размаху посылает его на хрен. Сказал: всё, что мог, ты уже сделал. Родил, женил. Свободен! И пошёл на ближайшую стройку подсобным рабочим. Вся семья в шоке. Но оказалось, что поступил он так не с досады, а при здравом рассуждении. Выучился на каменщика, неплохие деньги получал. Потом какую-то ещё редкую профессию приобрел… что-то такое на высоте делать, ну, всякими отделочными плитами стены обкладывать, мрамором, что ли или розовым туфом. Парень он всегда был рукодельный. Через несколько лет очередь на квартиру подошла, строителям-то жильё получить было легче. Танька быстренько забеременела, сыночка родила, чтобы побольше получить. В той трёхкомнатной они по сию пору живут.
Почему с перерывами? Знаешь, какая у Альберта кличка? «Переходящий вымпел». Первый раз он ушёл к Алле. Помнишь Аллу? Она на гидродинамике училась, ну, такая моднявая. Кудряшки, очки, клипсы? Да, рыжая, она самая. Они с Танькой всегда дружили, парней друг у друга отбивали. Но то парней, а тут…
Алла на третьем курсе выскочила замуж за нашего куратора. Твой дружок, помнишь? Ладно, не обижайся. Он в общежитии один в комнате жил, к нему многие ходили. Но желал в Ленинграде прописку иметь, поэтому особое внимание уделял местным. Родители Аллы в торговле работали, дом полная чаша. Молодую семью приняли, дефицитом обеспечили. Но зятя не прописали. Зять сработал на продолжение рода, ждал аплодисментов, а они опять не прописывают. Тут подвернулась аспирантка, постарше и с длинным носом, но зато одинокая и с квартирой. К ней и ушёл. А Алла стала новый объект искать. На Алика случайно внимание обратила. Ей бабушка дачный участок отдала, и она решила на нём домик построить. Ну, и пригласила мужа подруги: и ему подработать, и ей подешевле. В результате строительство затянулось на полгода. Танька узнала не сразу, а как узнала, рукой махнула: деньги приноси, а сам не нужен. Понятно, был у неё кто-то. И очень она на него рассчитывала. Но, сама понимаешь, связь с замужней женщиной – это одно, а с разведёнкой с двумя детьми – совсем другое. Любовник слинял, Танька поискала другого и поняла: в этом статусе ловить нечего. И явилась к Алке за мужем.
Повели они себя не как закрепощённые женщины Востока, а как свободные американки. Мне Алла сама об этом рассказывала. Сели друг против друга, закурили: мы же цивилизованные люди! Как решать будем? Алла говорит: забирай! Танька напряглась: что не так? Ослаб? Алка отвечает: всё в порядке, всё-таки дед с Кавказа, а не с финских бурых скал. Но мне надо, чтобы мужик не только трахал, но и любил. А любит он всю жизнь одну. Ущипнула всё-таки соперницу, стерва!
Людмила спросила, а не пытался ли он к Римме вернуться? Ну, первое время никто не знал, где она. Лет через несколько, уж и они институт закончили, и даже Римма, поступившая в свой юридический позже двумя годами, кто-то из однокурсников её встретил. Вот тогда Алик её разыскал и в ноги бросился, сам по пьяни Витьке Вериному рассказал. Но она выдала обычный романтический набор: предательство, нет веры, есть дети, исполняй свой долг. Дура! И себе жизнь портит, и мужику! Не удивлюсь, если она до сих пор дева! Ну да, он четверть века под её окнами ходит аки пёс бездомный. Ну и что, что вид потеряла? Для него она всё та же девушка с газельими глазами. А Танька, что Танька? Блудила потихоньку, но уже захомутать больше никого не пыталась. И мужа контролировала. Но ещё дважды упускала. Что характерно, тоже с подругами своими. Схема одна: или ремонт, или что-то переставить. И он идёт! Наверное, потому что дома хреново. Танька – стерва, дети его ненавидят, мамаша настропалила. Уже и внучок появился, тоже зверьком глядит. Все живут на его деньги, но третируют. А он, слабак, терпит! Поддерживает связь с этой семейкой одна золотая наша Олечка, добрая душа. В период проживания Алика с подругами ходит от него деньги передавать. Ревновать? К Оле? До этого даже Танька не додумалась. Оля – это Оля. Нет, не замужем. Муж давно ушёл, она одна сына воспитала. Сын хороший, сноха – стерва, вроде Таньки. Внучок небольшой ещё. Нет, слава богу, не с ней. У Олечки квартира крошечная однокомнатная.
А до Верочки ты не дозвонишься. На работе у неё вечная запара… зря ты так говоришь! Как можно о чужой работе судить, не зная? Пришла бы на приём, а на тебя – нулями, ты бы сама хай подняла. А дома у неё пять душ. Мне ей даже звонить неловко. Убрать, постирать, сготовить, накормить, уроки проверить… какие уроки? Они с Витей на старости лет сыночка завели. Лет десять ему сейчас. После работы дома управляется, а затем падает и отрубается. И тут уж все домашние на цыпочках ходят. Так что после десяти не звони, на хрен пошлют. Попробуй в выходные.
Вера пригласила их на чай в воскресенье. Был какой-то скучный необязательный разговор. Людмила старалась общаться со всеми домашними. Не оценили. Когда вышли за порог, Светка сказала: «Да, тактичность – твоё второе имя!» «Ну, что не так?» «Что ты к дочери её и зятю привязалась: "дети нужны, дети нужны". Могла бы сообразить, что, если они лет 12 уже женаты, то есть причина». «И что такого?» «А ты сама что ж не родила?» «А от кого?» «А хорошо было бы, если бы я при всех спросила, почему на тебя только хреновые мужики западают?»
Оля работала в библиотеке. Улыбаясь, поведала Люде, что сначала работала конструктором в КБ, потом её подвинули в ПТО, оттуда в техническую библиотеку. А потом и вовсе КБ закрыли. Но она, бывая в бибколлекторе, со всеми библиотекарями перезнакомилась, так что, когда без работы осталась, сразу перешла в массовую библиотеку. Даже смогла поближе к дому выбрать работу. Зарплата копеечная, но стабильная. Ей хватает. От разговоров о подругах уклонилась. Ничего себе, возмущалась Людмила Васильевна в разговоре с Инной, все её называют «милая», «добрая», «надёжная», даже «золотая», а она со мной даже путём не поговорила, всё время отвлекалась сопливым книжки искать. И ни слова ни о ком! Про Римму спрашиваю – «ты у неё спроси», о Тане – «да я не знаю точно». Инна захохотала: «Действительно, милая! Я бы с такой дружила! Ни сплетен, ни пакостей за спиной, ни подстав!»