Название книги:

Это было в Праге. Том 2. Книга 3. Свет над Влтавой

Автор:
Георгий Брянцев
Это было в Праге. Том 2. Книга 3. Свет над Влтавой

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Книга третья
СВЕТ НАД ВЛТАВОЙ

Глава первая

1

Сентябрьским утром сорок седьмого года в одном из кабинетов Корпуса национальной безопасности задолго до начала занятий зазвонил телефон.

Ярослав Лукаш, как правило, приходил на работу раньше времени и, во всяком случае, раньше своего секретаря. Настойчивые звонки он услышал еще из коридора.

«Ко мне звонят!» Он нащупал в кармане ключ и поспешил к двери.

К телефону Лукаш испытывал слабость. Читал ли он, писал или вел увлекательный разговор – все равно, как только раздавался звонок, Лукаш немедленно брал трубку. Частенько случалось ему услышать звонки после занятий, когда он запирал свой кабинет. В таких случаях он неизменно возвращался. Всякий раз ему казалось, что звонок оповещает о серьезном деле, которое нельзя отложить. Два года его работы в Корпусе национальной безопасности дали много подтверждений этому.

В Корпус национальной безопасности обращался каждый, кому дороги были завоевания сорок пятого года, кто видел или слышал, что на эти завоевания посягают враги.

И сегодняшний настойчивый звонок мог оказаться очень важным. Боясь, что человек, стоявший на другом конце провода, потеряет терпение и положит трубку, Лукаш быстро подошел к аппарату.

– Да, у телефона я, товарищ Морава. Хочешь приехать? Сейчас? Прошу, прошу… Что, что? Повтори еще раз фамилию. Понял. Да, да. Яромир Розенфельдер? Так? Хорошо! Я жду.

Лукаш вынул из кармана свою обкуренную трубку, набил ее табаком, закурил.

«Яромир Розенфельдер… Яромир Розенфельдер… – повторил он несколько раз. – Чем-то мне эта фамилия знакома».

Он старался припомнить, где, когда и в связи с чем слышал о Розенфельдере. Но память, перегруженная многими событиями, на этот раз изменила ему.

Необходимо распорядиться, чтобы проверили. Лукаш достал из стола тетрадь и сделал в ней пометку. Потом он задал себе вопрос: почему Морава заинтересовался Розенфельдером? Морава – ответственный работник Совета революционных профсоюзов, а Розенфельдер… Кто же он такой, Розенфельдер?

И снова напрягал свою память, – и снова безуспешно.

Поджарый, тонконогий Морава, бывший комиссар специального отряда, бесстрашный партизан, а ныне человек самой мирной профессии, появился в кабинете Лукаша ровно через полчаса после своего звонка.

– Задал ты мне загадку своим Розенфельдером, – сказал Лукаш, пожимая руку старому боевому товарищу. – Никак не вспомню, что это за персона.

– Ничего мудреного в этом нет, – усмехнулся Морава, присаживаясь у стола. – Если бы мне не подсказали, я тоже не вспомнил бы. Это тот самый обиженный господин, о котором весной писала американская газетка. Помнишь? Дескать, проклятые коммунисты преследуют даже таких кристально честных, деловых людей, как Яромир Розенфельдер.

– А-а-а… вспомнил, вспомнил! Чешский немец?

– Верно.

– Все годы оккупации проторчал в Лондоне?

– Вот, вот! А потом без приглашения с нашей стороны и без визы пожаловал в Прагу. Его арестовали, хотели судить за нелегальный переход границы, но добросердечный Дртина заступился за него.

– Помню, помню. А почему ты вдруг заинтересовался им? – спросил Лукаш.

– Сейчас скажу. Розенфельдер до оккупации владел фабрикой «Уния». Она была национализирована, а вчера мне рабочие рассказали, что Розенфельдер подал иск в административный суд и требует возвращения ему предприятия.

– Хорош гусь, – угрюмо сказал Лукаш.

– Это-то бесспорно, – согласился Морава. – Но мне хотелось бы его проучить. Помимо нелегального перехода границы, за ним водятся и другие немалые грешки. Ты прав, он судетский немец, хоть и называет себя чехом. Якшался с Гейнлейном. Его нужно было выслать вместе со всеми судетскими немцами. Нельзя теперь исправить эту ошибку?

– Попытаемся, – твердо сказал Лукаш.

– Очень прошу. А я со своей стороны послежу; если суд начнет клонить в его сторону, пойду в министерство юстиции.

– Напрасно. Там толку не добьешься.

– А я устрою скандал. Сколько же времени можно терпеть эти безобразия!

Лукаш побарабанил пальцами по столу.

– Придется еще потерпеть. До поры до времени.

Морава оставил Лукаша в глубоком раздумье. За минувшие два года не было дня, когда бы Лукаш не убеждался на деле, что борьба, начатая коммунистами в тридцать восьмом году, далеко еще не закончена. Каждый день приносил яркие доказательства этого, каждый новый день напоминал, что борьба только видоизменилась, приняла иные формы. Но не угасла и не может угаснуть. И чем больше слабела буржуазия, тем озлобленней и коварнее она сопротивлялась, пытаясь исподтишка нанести решительный удар молодой народно-демократической республике.

Буржуазия располагала тремя политическими партиями из пяти, составляющих национальный фронт: «народной» или католической, национально-«социалистической» и словацкой «демократической».

Буржуазия занимала руководящие посты в министерствах внешней и внутренней торговли, юстиции, снабжения, искусства, унификации законов, здравоохранения, транспорта, почты, телеграфа. На ее стороне были президент Бенеш и три заместителя председателя Совета министров Готвальда.

Она ставила целью захватить в свои руки министерства обороны, внутренних дел, земледелия, финансов и информации – министерства, во главе которых стояли коммунисты.

Она компрометировала в глазах народа Национальное собрание, клеветала на Советский Союз, перекачивала за границу крупные денежные суммы, открыто саботировала поставки продовольствия в города, покровительствовала военным преступникам, предателям, ратовала за учреждение акционерных обществ с участием иностранного капитала, добивалась отмены декретов о национализации крупной промышленности, банков, о разделе земли, распространяла слухи о неизбежной сельскохозяйственной катастрофе вследствие небывалой засухи этого года, постигшей страну якобы в результате коммунистического руководства, организовывала массовое вредительство и диверсии в народном хозяйстве, лезла из кожи вон, пытаясь переманить на свою сторону левое крыло социал-демократической партии, которое поддерживало коммунистов.

Не только Лукаш, ответственный работник Корпуса национальной безопасности, но и каждый коммунист, каждый честный гражданин республики знали, что за спиной чехословацкой буржуазии, за спиной реакции стоит реакция внешняя, возглавляемая кругами США, и что усилия и потуги внутренней реакции – это усилия и потуги американских империалистов.

Лукаш на бесчисленных примерах убеждался, что, нанося удары по диверсантам, вредителям, террористам, бандитам, спекулянтам, Корпус национальной безопасности этими ударами бил и по длинным рукам заокеанских заговорщиков.

Каждый новый день давал все новые и новые примеры этой сложной борьбы.

Вот сегодня стало известно, что Розенфельдер задумал вернуть себе национализированную фабрику; вчера на текстильной фабрике, обрабатывающей полученный из СССР хлопок, обнаружили в барабане острые куски железа, портившие полотно; позавчера нашли труп офицера органов безопасности.

А сколько чрезвычайных происшествий было зарегистрировано за это время! Член парламента национальный социалист Отто Гора опубликовал в печати данные о Количественном составе Корпуса национальной безопасности; реакционеры инсценировали «неудавшееся» покушение на своих лидеров – министров Зенкла и Дртину и постарались замять дело; был пойман с поличным ватиканский агент с письмом к одному из видных деятелей Национального собрания; «Свободное слово» выступило с очередной статьей в защиту спекулянтов; в Прахатицах обнаружен тайник, а в нем тысяча метров текстильной ткани и тридцать пять килограммов золота. И прочее, и прочее.

«Конечно, на этом они не остановятся, – думал Лукаш. – Это только их разведка боем. Они пробуют силы и оружие на отдельных участках, маскируются, испытывают нас, ждут сигнала. Когда этот сигнал будет подан, они ринутся сломя голову в атаку. Хм! Мертвецы… Мертвецы, которых навеки похоронила история. Но они не хотят примириться с этим. Они, видно, думают, что мы позволим отбросить себя назад, в наше страшное прошлое, позволим опять сесть себе на шею. Ну уж нет, господа! Ваша песенка спета. Карты ваши биты. Если вы и дадите нам бой, то это будет последний для вас бой. Не наша вина в том, что вы страдаете куриной слепотой».

Почти семь лет работы в подполье не прошли бесследно для Лукаша. Он уже не скучал по паровозу и только изредка с теплым чувством вспоминал о нем. Он нашел новую профессию и гордился ею не меньше, чем старой. Жестокая, беспощадная борьба с врагами родины, в которую он вступил семь лет назад, сама подвела его к его новой работе – работе контрразведчика. И не только привела, но и закалила, воспитала, обогатила ценнейшим опытом, позволившим ему, Лукашу, бывшему паровозному машинисту, стать ответственным работником Корпуса национальной безопасности – органа, стоящего на страже интересов чехословацкого народа.

Опять зазвонил телефон. Лукаш протянул руку к аппарату и взял трубку.

– Пропустите.

Когда посетитель появился, Лукаш поднялся к нему навстречу.

– Товарищ Гофбауэр! Вот уж никак тебя не ждал. Похоронил ты себя заживо в Стршешовице. Друзей старых забыл. Видно, и совесть не мучит. А?

Он дружески обнял гостя за плечи, подвел к креслу, сел против него.

– А знаете, по правде-то говоря, и не мучит, – признался Гофбауэр, нисколько не смутившись. – Я как-то собрался заглянуть к вам домой, хотел проведать. Но подумал: зачем я к нему потащусь? Вспоминать прошлое? Переливать из пустого в порожнее? Отвлекать человека от его обязанностей? А в них, как погляжу, недостатка нет. И решил: нет, уж лучше посижу дома. Если сам я бездельничаю, то зачем мешать тем, кто дело делает? И не пошел.

 

– И все-таки не стерпел, решил помешать? – пошутил Лукаш.

– Да ведь не зря отнимаю время. Не без причины. С делом пожаловал, а делом никогда не помешаешь.

– Готов тебя слушать в любое время.

Гофбауэр достал очки с оглобельками, скрепленными суровыми нитками, водворил их на нос, вынул сверток с бумагами и начал усердно копаться в них.

Лукаш считал себя стариком, но, поглядев на Альфреда Гофбауэра, убедился, что в сравнении с гостем выглядит молодцом. Гофбауэр бел как лунь. Кожа на его лице, испещренном бесчисленными морщинами, стала совсем прозрачной и как бы просвечивающей. Глаза, когда-то зоркие и добродушно-плутоватые, потеряли свой цвет, утратили остроту и помутнели. Руки с припухшими суставами и широкими венами заметно тряслись.

«Болен старик, потому и сидит дома», – решил Лукаш. И спросил:

– Здоровье твое как?

Гофбауэр повел худыми плечами.

– Не жалуюсь. Пока Бог милует. Еще гляжу вперед годков этак на десять-пятнадцать. Проскриплю это время. Я такой… А теперь слушайте. Дело заключается вот в чем…

И Гофбауэр рассказал следующее. Месяца три назад он с оказией неожиданно получил письмо от Гоуски из Швейцарии. От того самого Гоуски, который доверил ему особняк и у которого Лукаш работал истопником. Письмо принес Гофбауэру на дом неизвестный человек. Выяснить, что это за человек, старик не сумел. Посланец приехал на машине поздно вечером, не удалось даже разглядеть номерной знак. Выяснилось, что Гоуска знал о заселении его особняка и о том, что Гофбауэр отстранен от управления им. Но Гоуска был уверен, что его друзья помогут ему вернуть особняк и выдворить из него непрошеных гостей. В недалеком будущем он намерен вернуться в Прагу, ибо не чувствует за собой никакой вины перед родиной. Гоуска просил Гофбауэра присмотреть за тем, чтобы теперешние жильцы особняка не растащили при выселении мебели и всего, что там еще уцелело.

– Вот его письмо, – Гофбауэр подал Лукашу конверт.

– Что ты ему ответил? – спросил Лукаш.

– Ничего. Он не требовал ответа.

Лукаш вынул из конверта лист бумаги и пробежал его глазами.

– И дальше? – спросил Лукаш.

– Я получил еще одно письмо от Гоуски вчера. Но уже по почте. Вот оно.

«На конверте печать пражского почтамта. Следовательно, человек, который привез его в Чехословакию, не решился во второй раз идти на дом к Гофбауэру и опустил письмо в почтовый ящик», – соображал Лукаш.

Гоуска сообщал, что вернется на родину в самом ближайшем времени и перевезет семью из загородной виллы в особняк. Он предупреждал Гофбауэра, что возьмет его к себе в качестве управляющего виллой, благодарил за услуги и заверял, что не останется в долгу.

– За какие услуги? – спросил Лукаш.

– Да интересно все получилось, – рассмеялся Гофбауэр. – Из особняка и на самом деле выселили всех. Три семьи. Я пришел, когда съезжали последние жильцы. Представился чиновнику: так, мол, и так. Он говорит: «Пожалуйста». Я расставил мебель по старым местам, навел порядок, перенес телефон из коридора в кабинет – тот, где вы мне руки связывали, запер двери на ключ и поселился в вашей каморке. Помните ее? Теперь скажите: разве я не оказал услуг Гоуске?

Лукаш в полной мере оценил сообразительность Гофбауэра.

– Молодчина ты!

– А как же? – хитровато подморгнул Гофбауэр. – Когда-то его дом хорошо нам пригодился. Чем черт не шутит, может, теперь и сам хозяин пригодится.

2

«Ну и негодяй же этот Гоуска! – думал Лукаш, проводив гостя. – Он не чувствует за собой никакой вины, а веревка плачет по нем давно. На что и на кого он надеется? И тюрьмы не боится».

Ярослав вызвал секретаря и попросил пригласить Сливу.

Когда тот явился, Лукаш приказал ему разыскать и принести дело Рудольфа Гоуски – то дело, которое в свое время на островах завел на него штурмбаннфюрер Зейдлиц, как на гестаповского агента.

– Ясно?

– Да.

Антонин Слива щелкнул каблуками и вышел. Как и Лукаш, он работал в Корпусе со дня его организации. Теперь у них сложились иные взаимоотношения, служебные. Но эти новые отношения не могли заслонить прежних, возникших еще в дни юности Антонина. Он по-прежнему любил Лукаша, как отца, хотя Ярослав был теперь взыскательнее, требовательнее и строже с ним.

Через несколько минут Слива явился с докладом. Лукаш нахмурился.

– Дело Гоуски исчезло из архива, – доложил Слива.

– Как?

– Исчезло со всеми материалами, которые похитил Горак, бежавший в Западную зону.

– Так, так, – проговорил Лукаш и еще сильней нахмурился.

Он вспомнил историю Горака, пробравшегося в Корпус по заданию реакционеров. Много еще придется поработать, чтобы очистить Корпус от проникших в него врагов. Часть из них, вроде Горака, уже сама себя разоблачила; часть притаилась, замаскировалась и вредит общему делу исподволь, осторожно, боясь выдать себя; другие изо всех сил стараются зарекомендовать себя с лучшей стороны, завоевать доверие, чтобы потом, в нужный момент, нанести удар в спину. Случайно это? Нет. Это вполне закономерно. И надо быть глупцом и слепцом, чтобы не понимать и не видеть этого.

Глава вторая

Божена давно ждала этого известия. В своем воображении она рисовала радостную минуту, когда он войдет и скажет: «Ну, вот я и вернулся, Божена».

Ей хотелось, чтобы все это произошло неожиданно, вдруг, без долгих дней мучительного ожидания. Немало пережила она за эти годы, а если счастье проглянет сразу, как солнце, – только и остается, что засмеяться от радости и с головой окунуться в его светлый поток.

Вот она и дождалась своего счастья! Значит, не напрасно ждала. А ведь долгое время от Нерича не было никаких известий. Она не знала, где он, и не была уверена, жив ли он, – следы Нерича затерялись. Первое письмо Божена получила в июле сорок пятого года. Оно было совсем коротенькое, в несколько строк. Нерич без особой надежды на ответ запрашивал: живет ли еще в старом доме Божена Лукаш, а если переехала, то не могут ли ему сообщить ее новый адрес? Она ответила в тот же день, вернее сказать – в тот же час. Ей хотелось написать всего три слова: «Я здесь, жду», – но она сдержала себя и сообщила лишь то, о чем он ее спрашивал. Конечно, она не могла ограничиться несколькими строчками и написала, что живет по-прежнему вместе с отцом, – из этого он поймет, что она не замужем, что учится в университете. А потом следовал целый вихрь вопросов. Как сложилась его судьба? Помнит ли он Прагу? Не собирается ли навестить своих старых друзей? Ей очень хотелось спросить, не забыл ли он слова, которые сказал ей при расставании. Но она не спросила об этом из самолюбия. Впрочем, волнение ее было настолько сильно, что в каждой даже самой обыденной фразе Нерич, если он человек чуткий, мог угадать ее состояние и оценить стойкость ее чувства. Ей казалось, что, резко обрывая фразу, она этим подчеркивает свою сдержанность. Он же по этим отрывочным фразам видел ее душевное смятение.

Через неделю пришло еще одно письмо, затем третье. Божена аккуратно отвечала, и переписка их оживилась. Нерич подробно писал о себе, и легко было понять, что он хочет восстановить прежние отношения.

«Жизнь сурово обошлась со мной, – не раз повторял он в письмах. – Я многое понял и переоценил».

Он подробно описывал свои странствия и делал это, как и всегда, с воодушевлением и блеском. Божена живо представила себе события, к которым был причастен Нерич, и заново переживала опасности, которым любимый ею человек подвергался. Да, она по-прежнему любила его, и, быть может, даже сильнее, глубже, чем прежде. Он стал ей как-то ближе и понятнее. Он защищал свою родину, воевал с фашистами, четыре года вместе с югославскими партизанами бродил по лесам, был ранен.

«Я понял, что выше всего для человека его отчизна. И жить надо ради свободы своего народа, – так он заканчивал одно из своих первых писем. – Перед моими глазами стоят люди, отдавшие жизнь за светлое будущее. Меня спас от смерти простой человек, крестьянин Душан. Я лежал в снегу раненый, истекающий кровью. Душан подобрал меня и, несмотря на разгулявшуюся вьюгу, на своих плечах унес в глубь леса, к нашим. Во время пути ему дважды пришлось отстреливаться, и немцы его ранили. Теряя силы, он опускал меня на снег и защищал своим телом от жгучего ветра. Он умер в пути. Меня еле живого утром подобрали друзья. Никогда я не забуду такого самопожертвования. Подвиг Душана заставил меня продумать многое. Что я ему? Только врач. А он отдал за меня жизнь. Он знал, что я необходим для людей, его товарищей, которые подвергают себя опасности каждую минуту. Сколько мужества проявили мои соотечественники в борьбе с немцами! Поистине герои. И я горжусь, что вместе с такими героями, как Душан, нес эти годы все тяготы и лишения партизанской жизни. Теперь я совсем другой, Божена…»

Это письмо Божена показала отцу. Когда Ярослав читал его, она не сводила с отца глаз, счастливая и гордая любимым человеком. Вот он какой, Милаш Нерич! Можно ли не оценить его мужества?

– Что ж, он вполне трезво рассуждает, – сказал тогда Лукаш, складывая письмо и возвращая его дочери. – В годы сопротивления многие поняли, на чьей стороне правда…

Отец хоть и не открыто, но одобрил и мысли и поведение Нерича. У Божены словно камень свалился с сердца. Сломалась преграда, так долго разделявшая Нерича и отца.

«И ты в него не верил!» – с упреком подумала Божена.

Каждое новое письмо сближало их. Нерич все чаще писал о том, как стремится увидеть ее. Она отвечала ему тем же. Неожиданно Нерич в своих письмах перешел на «ты», и это смутило Божену. Нет, она не обиделась на такое обращение, ее не оскорбило это проявление близости. Она почувствовала, что с этим «ты» в ее жизнь вошло что-то решающее и бесповоротное. Это «ты» словно бросило свет на все слова его письма. Не дочитав его до конца, Божена закрыла глаза, голова ее кружилась.

– Милаш, – прошептала она и вложила в это имя всю силу своей верной любви.

Письма научили ее мечтательности. Возвращаясь из университета, Божена сворачивала к Влтаве, проходила по набережной и садилась на их любимую скамью. Вот снова осень, снова позолотились деревья и по-осеннему звонко звучат людские голоса. Когда-то они гуляли здесь вдвоем, он рассказывал, она слушала и не отрываясь смотрела на лениво бегущие воды Влтавы. Тогда их отношения были неосознанными, неопределенными. Зарождающееся чувство пряталось под ничего не значащими фразами. Они могли говорить часами, обходя то главное, что возникало между ними. А она уже и тогда любила Нерича, в те чудесные вечера. Может быть, Нерич не догадывался об этом, не знал, какую радость она носит в своем сердце. Но это потому, что гордость девушки не позволяла обнаружить чувство. Они долго были знакомы. Кем они были? Просто друзьями. Только вдруг загоревшийся взгляд, или внезапная тоска в голосе, или слишком долгое пожатие руки при расставании говорили о том, что они таили друг от друга. А позже она поняла, что и Нерич любит. Она ждала его признания, мучилась этим ожиданием, верила и не верила, что придет час ее счастья. А быть может, никогда не придет и все останется как прежде. Нет, хуже, чем прежде. Обида и стыд останутся с нею: обида за отвергнутое чувство и стыд за унижение. Он ведь давно почувствовал, что она его любит. И наконец сказал о своей любви. Не так, как она ждала, но все-таки сказал. И просил быть его женой.

Но она отказалась. Как больно сказать «нет» любимому человеку… Сказать «нет», когда сердце отвечает «да». Но он понял ее. Они расстались потому, что на родину надвигалась гроза. С тех пор прошло почти восемь лет. Она думала о нем все эти годы, неотступно думала и хотела быть с ним. И наконец пришло письмо. Что же теперь мешает их любви? Больше нет препятствий.

Божена легко вызвала в своем воображении их будущую совместную жизнь. Она будет залита солнцем. Ни одной тени не упадет на их отношения. Да и откуда взяться этим теням, если они любят друг друга, понимают и берегут? Мечты уносили ее к Милашу, в горы и леса Югославии, среди которых он жил, где был его дом. Или ей представлялось, что Милаш приезжает в Прагу и она встречает его на вокзале, с цветами. Но чаше всего ей представлялись вечера на берегу Влтавы и знакомая – до каждого сучка знакомая – скамья. Нерич что-то говорит ей, а она слушает и смотрит на реку.

Все чаще и чаще Нерич заговаривал в письмах о Праге.

«Как хочется оказаться в знакомых, давно ставших родными местах! Полжизни я провел на чешской земле, и опять тянет к ней, – писал он в одном из писем. – Не удивляйся, если неожиданно нагряну».

Но Божена недоумевала: почему Милаш не на родине, а в Швейцарии и письма идут из Берна? Но следующее письмо все разъяснило. Нерич находится в заграничной командировке от министерства иностранных дел Югославии. Командировка длительная.

Божена делилась новостями с отцом. И ей было приятно слышать, когда Ярослав, прочитав одно из писем, сказал:

 

– Твой Нерич, пожалуй, скоро министром станет.

Когда Нерич известил, что вступает в коммунистическую партию, Ярослав одобрил:

– Вот это дело!

Однако Божена не замечала, чтобы отец близко к сердцу принимал изменения в судьбе Нерича или интересовался им. Он ни разу не спросил по своему почину, что пишет Нерич. Если она рассказывала, он слушал, показывала письма – читал. Божене казалось, будто он это делает из нежелания огорчать ее. «Неужели так будет всегда? – горько думала она. – Неужели всегда он будет равнодушен к моей любви? Должен же наконец отец понять, что мое счастье – Милаш, и только Милаш».

С Антонином, который теперь бывал у них почти каждую неделю, она старалась не заговаривать о Нериче. Первой своей радостью Божена, правда, поделилась с ним – и тут же увидела, что Антонин настроен к Милашу враждебно. Он ничего не сказал, даже не ответил на ее вопрос: «Как ты думаешь, скоро он сможет приехать?» – и поспешно ушел.

Милый Антонин, он глубоко предан ей. Каждый час она чувствует его внимание и заботу. Он бывает с нею в кино, встречает ее по субботам около университета и провожает домой. От Божены не укрылась его любовь, хоть он и старается не выдать ее. Но разве ее можно утаить? Вот так же и она, встречаясь с Неричем, пыталась скрыть свое чувство. Но что ей казалось надежно скрытым, то было явным для Нерича.

Антонин теряется в разговоре с нею, мрачнеет, если она холодно встретит его, грустит, когда видит ее безразличие. И ей жалко его. Может быть, и она виновата в том, что Антонин мучится? Ей не следовало отвечать на его взгляды, доверчиво делиться с ним своими радостями и печалями. Еще тогда, в годы войны, когда она угадала его пробуждающееся чувство, ей нужно было сказать твердо и ясно, что она любит Нерича, что Нерич для нее самый дорогой человек на свете. Антонин, поняв это, остался бы ее товарищем. Но она не сказала тогда, не сказала и позже. Больше того, ее радовала любовь Антонина. Не будь Нерича, она, быть может, ответила бы на его чувство: Антонин ей нравился. Иногда Божена ловила себя на мысли, что даже жалеет о своей любви к Неричу: слишком тяжело давалась ей их долгая разлука. Не появись письма в сорок пятом году, она бы вообще смирилась с тем, что Нерич ушел из ее жизни. Но он жив, думает о ней. Этого довольно, чтобы снова страдать и терпеливо ждать его. Теперь Антонин лишний в ее жизни. Его любовь тяготит ее, его мрачность раздражает, молчание утомляет. Ей хочется говорить о Нериче, и только о Нериче, вспоминать прошлое, мечтать о будущем…

Нерич вытеснил все, чем раньше она жила, и от этого ей светло и радостно жить. Иногда, только изредка, она вспоминает об Антонине и чуточку жалеет его. Но это случается все реже и реже…

С утра Божена чувствовала себя оживленней. Из университета она поехала домой.

Трамвай шел слишком медленно, остановки злили, казалось, их слишком много – больше, чем всегда. Наконец последняя. Божена торопливо спрыгнула с подножки и побежала по своей улице. Стуча каблуками, она взбежала по ступенькам, открыла дверь – и сразу увидела на столе телеграмму. От него! Так и есть, из Белграда… Она дрожащими пальцами разорвала облатку и прочла давно жданное слово: «Выехал».

Она готова была разрыдаться от счастья и закрыла глаза ладонями.

Только теперь она услышала скрип стула, потом приближающиеся к ней шаги и тревожный голос:

– Что с тобой, Божена?

Она смахнула с глаз слезы. Перед ней стоял Антонин. Страдальческая улыбка свела его губы. Он смотрел на Божену, не решаясь заговорить.

– Это ты, Антонин? – приходя в себя, спросила Божена. – Извини, я не заметила.

И подумала с досадой, снимая шляпку: «Зачем он здесь? Как не вовремя!»

Антонин с минуту потоптался в нерешительности, потом торопливо оделся и, не сказав ни слова, открыл дверь.


Издательство:
ВЕЧЕ
Книги этой серии:
Поделится: