Название книги:

Темные отражения

Автор:
Александра Бракен
Темные отражения

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

© Alexandra Bracken, 2012

© Ю. Васильевой, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Посвящается Стефани и Дэниелу, которые были рядом со мной в каждом минивэне


Пролог

Когда в уши ударил белый шум, мы были в саду – пропалывали сорняки.

Я всегда переносила его очень тяжело, где бы в тот момент ни находилась: на улице, в столовой или в своем бараке. Каждый раз у меня в голове словно взрывалась самодельная бомба. Другие девочки в Термонде приходили в себя уже через пару минут. Справиться с тошнотой и ощущением полной дезориентации было для них все равно что стряхнуть прилипшие к лагерной униформе травинки. Но для меня – нет. Проходило несколько часов, прежде чем мне удавалось вновь вернуться в нормальное состояние.

В этот раз ничего не должно было измениться.

Но изменилось.

Я не знала, чем мы заслужили наказание. Работы проходили очень близко от железной изгороди. Воздух вокруг буквально гудел от напряжения, и я чувствовала, как ток проходит через меня. Возможно, кто-то набрался храбрости и попытался выйти за границу сада. А может, какой-то мечтатель запустил камнем в голову ближайшего солдата специального Пси-подразделения. Это гораздо хуже.

Точно я знала лишь одно: установленные наверху громкоговорители издали два тревожных сигнала: один длинный, один короткий. Закрыв уши ладонями, я рухнула ничком на влажную землю. Шея покрылась мурашками, плечи напряглись в ожидании нового удара.

Звук, который передавали ретрансляторы, нельзя было назвать обыкновенным белым шумом. Скорее он походил на сверхзвуковой писк, который можно иногда услышать, сидя в абсолютной тишине или вслушиваясь в монотонное гудение монитора компьютера. Правительство Соединенных Штатов скрестило вой автомобильной сигнализации с жужжанием бормашины, и получилось достойное дитя: частота этого звука была такова, что уши от него начинали кровоточить.

В прямом смысле.

Звук, издаваемый ретрансляторами, коснулся каждого нерва в моем теле. Пройдя сквозь руки, он, перекрывая дикие крики ста несчастных подростков, устремился прямо в мозг и остался там, внутри, где я ничем не могла его заглушить.

Из глаз потекли слезы. Я уткнулась лицом в грязь – вкус крови смешался во рту со вкусом земли. Рядом со мной на землю рухнула девочка, ее рот был перекошен в беззвучном крике. Больше я не видела ничего.

Время от времени по мне проходили волны статического электричества, и тело скручивалось, точно пожелтевший от времени лист бумаги. Чьи-то руки трясли меня за плечи. Кто-то кричал «Руби», но я была уже слишком далеко, чтобы ответить. Я плыла, плыла, плыла в никуда, и, наконец, земля поглотила меня целиком. Осталась лишь тьма.

И тишина.

Глава первая

Грейс Сомерфилд выпало умереть первой.

По крайней мере, первой из нашего класса (в то время мы учились в четвертом). Я уверена: к тому моменту сотни, а возможно, и сотни тысяч детей пережили то же самое. Люди не связывали одно происшествие с другим, а может, они просто умели хорошо заметать следы. Все оставалось в секрете даже после того, как дети начали умирать один за другим.

Когда правда наконец выплыла на свет, начальная школа строго запретила учителям обсуждать все, что касалось так называемой «Болезни Эверхарта». Это произошло после того, как умер Майкл Эверхарт – первый из тех, кого поразила болезнь. Вскоре кто-то дал ей новое название: острая юношеская идиопатическая невродегенерация (ОЮИН, если коротко). А потом эта болезнь перестала быть болезнью одного Майкла. Она распространилась на всех.

Взрослые, которым было что-то известно, лишь улыбались и пожимали плечами. Я по-прежнему жила в волшебном мире пони, солнечного света и коллекции гоночных машин. Оглядываясь назад, я не могу понять, как можно было быть такой наивной, пропустить столько тревожных сигналов. Даже самые сильные. Отец, к примеру, начал проводить на работе все больше времени, а когда приходил домой, едва мог смотреть в мою сторону.

С другой стороны, оба моих родителя были единственными детьми в семье. У меня не было двоюродных сестер и братьев, смерть которых могла бы заставить меня задуматься. А когда мама запретила отцу устанавливать «это бездушное дебилизирующее устройство», известное также как телевизор, я оказалась абсолютно отрезанной от реальности, и теперь ни одна из новостей не могла разрушить мой наивный детский мир. Кроме того, учитывая возможности работающего в разведывательном управлении отца, доступ в Интернет также был строго ограничен. В итоге меня гораздо больше волновало то, как рассажены игрушки на кровати, нежели возможная вероятность умереть, не дожив до десяти лет.

К тому, что произошло пятнадцатого сентября, я оказалась абсолютно не готова.

Дождь зарядил еще ночью, поэтому в школу родители отправили меня в красных галошах. В классе мы успели обсудить динозавров и прописи, после чего миссис Порт с облегчением отпустила нас на ланч.

Я ясно помню каждую деталь того ланча не потому, что сидела за столом напротив Грейс, а потому, что она была первой и никто этого не ожидал. Она не была древней старушкой. У нее не было рака, как у Сары – подруги моей мамы. Ни аллергии, ни кашля, ни черепно-мозговой травмы – ничего. Мы поняли, что она умирает, только когда ее кожа начала синеть, но было уже слишком поздно.

Грейс жарко доказывала всем, что в ее стаканчик с желе попала муха. Красная масса дрожала и даже немного вылезла наружу, когда Грейс слишком сильно сжала упаковку. Все вокруг спорили о том, что же такое в стакане у Грейс – муха или она все-таки запихала туда кусочек конфетки. Все, включая меня.

– Я не вру, – возмутилась Грейс. – Я просто…

Внезапно она остановилась. Пластиковый стаканчик выскользнул из ее пальцев и со стуком упал на стол. Рот Грейс широко раскрылся, взгляд уперся во что-то за моей спиной. Грейс нахмурилась, словно пытаясь решить какую-то очень непростую задачу.

– Грейс? – помню, воскликнула я. – С тобой все в порядке?

Ее глаза закатились, на секунду став абсолютно белыми, а потом зрачки показались вновь. Грейс издала тихий вздох, слишком слабый, чтобы сдуть прилипшие к губам коричневые пряди.

Все, кто сидел рядом, словно приросли к стульям. Мы понимали только, что ей плохо. Неделю или две назад Джош Престон потерял сознание на спортивной площадке. Миссис Порт объяснила, что у него в крови было недостаточно сахара, ну или что-то вроде того.

Дневная дежурная бросилась к нашему столику. В течение недели в столовой и на спортивной площадке по очереди дежурили четыре пожилые леди. Все они носили белые козырьки и имели при себе свисток. Это была одна из них. Я даже не представляла, сможет ли она, если понадобится, сделать искусственное дыхание, однако женщина быстро уложила обмякшее тело Грейс на пол.

Ее тут же окружила толпа взволнованных зрителей. Дежурная прижала ухо к груди Грейс, чтобы прослушать сердцебиение, однако слушать было уже нечего. Я не знаю, о чем подумала эта пожилая леди. Она просто вскрикнула, и через мгновение вокруг нас замелькало множество любопытных глаз. То там, то сям проскальзывали белые козырьки. Бен Чоу пихнул безвольную руку Грейс носком туфли. Но мы поняли, что она мертва, задолго до этого.

Дети вокруг начали кричать. Одна из девочек, Тесс, плакала так сильно, что начала задыхаться. Все бросились к входной двери.

Я просто сидела среди всей этой брошенной еды и смотрела на баночку из-под желе. Ужас сковал мои ноги и руки, и мне казалось, они приросли к столу навечно. Если бы охранник не вывел меня оттуда, я даже не представляю, сколько бы еще могла там просидеть.

«Грейс мертва, – думала я. – Грейс мертва? Грейс мертва».

А дальше все стало еще хуже.

Через месяц после того, как схлынула первая волна смертей, Центр Контроля и Предотвращения Болезней выпустил листовку с пятью пунктами, которые должны были помочь родителям определить, что их ребенок находится под угрозой ОЮИН. К тому моменту половина моих одноклассников уже были мертвы.

Мама спрятала листовку так хорошо, что я нашла ее по чистой случайности. В тот день я полезла в верхние шкафчики в поисках шоколада и там, среди маминых формочек для печенья, обнаружила это.

«Как понять, что ваш ребенок находится в группе риска», – гласил заголовок. Я узнала этот оранжевый листок: миссис Порт прислала его к нам домой несколько дней назад. Она сложила письмо пополам и скрепила тремя скобками, чтобы ребенок не смог его прочитать. «Родителям Руби лично в руки», – надпись на внешней стороне была подчеркнута тремя жирными линиями. Три линии означали нечто очень серьезное. Родители явно хотели оградить меня от содержащейся здесь информации.

К счастью для меня, письмо было уже вскрыто.

1. Ваш ребенок внезапно стал замкнутым и угрюмым, не проявляет интереса к занятиям, которые раньше доставляли ему радость.

2. Она/он уделяет повышенное внимание урокам, игнорируя вас и окружающих.

3. У нее/него бывают галлюцинации, рвота, хронические мигрени, провалы в памяти и/или обмороки.

4. Она/он испытывает склонность к немотивированным вспышкам агрессии, безрассудным поступкам или нанесению себе физического вреда (ожоги, ушибы и внезапно возникающие порезы).

5. Она/он проявляет необычные способности, ведет себя агрессивно по отношению к вам или окружающим.

ЕСЛИ У ВАШЕГО РЕБЕНКА ПРИСУТСТВУЕТ ЛЮБОЙ ИЗ ЭТИХ СИМПТОМОВ, СООБЩИТЕ НАМ О ТОМ, ЧТО ОН БОЛЕН ОЮИН. ЗАТЕМ ОЖИДАЙТЕ БРИГАДУ МЕДИКОВ, КОТОРАЯ ДОСТАВИТ ВАШЕГО РЕБЕНКА В БЛИЖАЙШЕЕ МЕДИЦИНСКОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ.

Дочитав до конца, я аккуратно сложила листок и положила его на прежнее место. А потом меня вырвало в раковину.

Бабушка позвонила на той же неделе. В своей обыкновенной «бабушкиной» манере она объяснила, что повсюду умирают дети моего возраста. Врачи работают над этим, так что мне не стоит особенно беспокоиться: я ведь ее внучка, а значит, со мной все будет в порядке. От меня требуется лишь быть хорошей девочкой и рассказать родителям, если я замечу что-то странное, не так ли?

 

Скоро дела пошли еще хуже. Спустя неделю после того, как похоронили троих или четверых соседских ребятишек, президент обратился к народу с речью. Мама и папа смотрели ее по компьютеру в прямом эфире, я подслушивала за дверью.

– Я хочу обратиться ко всем американцам, – начал президент. – Сегодня мы столкнулись с чудовищным бедствием, которое ставит под угрозу не только жизни наших детей, но и все будущее нации. Надеюсь, вашу скорбь немного уменьшит то, что в Вашингтоне разрабатываются программы, направленные на поддержку пострадавших семей, а также детей, которым посчастливилось выжить после этого кошмарного вируса.

В тот момент мне больше всего хотелось увидеть его лицо. Потому что он знал – не мог не знать, – что все эти обещания светлого будущего не смогут помочь тем, кто уже умер. Погребенные в земле или сожженные в крематории, они превратились в мучительные воспоминания для тех, кто их помнит и любит. Потому что они ушли. Навсегда.

А эти листовки с симптомами – те, которые учителя так аккуратно сложили и разослали по всем домам? Их текст зачитывался по телевидению сотни раз, и каждый раз видеорядом к нему были сменяющие друг друга лица умерших детей. Никто не беспокоился за тех, кто пока оставался в живых, не думал о той пустоте, которая останется после того, как они уйдут.

Они боялись нас – тех, кто не умер.

Глава вторая

В день, когда нас привезли в Термонд, шел дождь. Так продолжалось всю неделю, и следующую неделю тоже. Ледяной дождь, который мог бы превратиться в снег, будь на улице пятью градусами холоднее. Я помню, как смотрела на стекающие по окну школьного автобуса капли. Если бы все это происходило дома, в одной из машин родителей, я бы могла провести по мокрым дорожкам кончиками пальцев. Сейчас мои руки были крепко связаны за спиной. Люди в черной униформе усадили нас по четыре человека на сиденье. Здесь едва можно было дышать.

От жара сотен прижатых друг к другу тел окна автобуса быстро запотели. Теперь они казались окнами в другой мир. Вскоре окна желтых школьных автобусов, которые они использовали для перевозки детей, покрылись грязными потеками. Это никого не волновало.

В течение всей пятичасовой поездки я сидела у окна и потому успевала иногда рассмотреть сквозь мокрые дорожки куски проплывающего за окном пейзажа. Однако все эти куски казались похожими друг на друга, как близнецы: зеленые луга, темная масса деревьев. Должно быть, мы еще в Вирджинии – вот и все, что я смогла определить. Девочка, сидящая рядом со мной, которую позже пометили синим цветом, издала слабый вздох и пристально посмотрела мне в глаза. Что-то в ней показалось мне смутно знакомым. Возможно, она жила со мной в одном городе, а может, в соседнем. Думаю, все дети здесь были из Вирджинии, однако точно сказать невозможно. Главное правило здесь было одно: молчание.

После того как меня забрали из дома, мы, вместе с остальными детьми, просидели целую ночь в помещении, сильно напоминающем какой-то склад. Комната была неестественно ярко освещена. Нас усадили на грязный цементный пол, а затем направили в глаза три прожектора. Спать не разрешалось. Мои глаза так сильно слезились от пыли, что я с трудом могла разглядеть несчастные бледные лица вокруг. Не говоря уже о лицах солдат, которые стояли за прожекторами, наблюдая на нами. А ведь в какой-то другой жизни они были обыкновенными мужчинами и женщинами. В сером мареве полусна они представлялись мне состоящими из маленьких жутких кусочков реальности: бензиновый запах полироля для обуви, скрип грубой кожи, скривившиеся в отвращении рты. Удар в бок острым носком ботинка заставил меня проснуться.

Во время утреннего отъезда кругом царила тишина, которую прерывали лишь звуки радио да детский плач где-то в конце автобуса. Малыш, сидящий на противоположном конце нашего сиденья, обмочил штаны, но сообщить об этом стоящей рядом рыжеволосой женщине-солдату не решился. В прошлый раз, когда он робко пожаловался ей, что не ел уже целый день, она просто его отшлепала.

Опуская голые ступни на пол, я надеялась, что коленки будут дрожать не слишком сильно. От голода у меня кружилась голова, и каждый раз, когда сердце охватывала волна страха, это чувство становилось просто невыносимым. Сфокусировать взгляд было почти невозможно, сидеть неподвижно – тем более. Я словно съежилась, пытаясь как можно сильнее вжаться в кресло, а лучше вообще исчезнуть. Связанные руки уже начали терять чувствительность. Попытки расшатать пластиковую стяжку ни к чему не привели. Полоска лишь сильнее врезалась в кожу.

Силы специального Пси-подразделения (СПП) – что-то подобное говорил водитель и остальные солдаты, когда нас забирали со склада.

– По приказу командующего силами специального Пси-подразделения, Джозефа Тэйлора, вы должны следовать за нами, – он протянул мне письменную форму, чтобы я могла убедиться – это правда. Мне пояснили, что разговаривать со взрослыми строго запрещено.

Автобус сильно тряхнуло: он свернул с узкой дороги на еще более узкую и грязную. Те, кому повезло провалиться в сон, тут же проснулись. Мужчины и женщины-солдаты засуетились. Что-то за лобовым стеклом привлекло их внимание.

Первой из детей забор увидела я. Утренний туман окутал окружающий ландшафт голубоватой дымкой. Но к забору это не относилось. Он сиял безупречным серебряным цветом, и ветер со свистом прорывался сквозь распахнутые ворота. Множество мужчин и женщин окружили автобус и, словно эскорт, шли рядом, пока он медленно, сотрясаясь на ухабах, въезжал внутрь. Охрана на пропускном пункте отсалютовала водителю.

Наконец автобус остановился. Нам приказали стоять неподвижно, пока ворота лагеря не закрылись. Засовы с грохотом опустились. Наш автобус не был первым – первый прибыл сюда год назад. Не был он и последним. Последние новобранцы прибыли спустя долгих три года, и к тому моменту лагерь был заполнен до отказа.

Когда в дверях появился солдат в черном дождевике, все в автобусе на мгновение застыли на своих местах. Водитель потянул ручник, и последние надежды на временную остановку канули в Лету.

Это был чудовищный громила. Примерно так в фильмах изображают великанов, а в мультиках – злодеев. Солдат СПП сильно надвинул капюшон на глаза, его лицо и волосы оказались в тени. По-видимому, чтобы в дальнейшем мы не смогли его опознать. Хотя все это было не важно. Он говорил не только от своего имени – от имени всего лагеря.

– Сейчас вы встанете и начнете выходить из автобуса! – прокричал он. Водитель протянул ему микрофон, однако солдат отклонил его руку. – Вас разделят на группы по десять человек, после чего вы отправитесь на тестирование. Не пытайтесь бежать. Не разговаривайте. Не делайте ничего, кроме того, о чем вас попросят. Нарушившие правила будут наказаны.

Я была одной из самой младших в своей десятке. Несколько человек оказались еще младше меня, но большинству было двенадцать или даже тринадцать. И если меня полные ненависти взгляды заставляли съеживаться, то для других, более старших детей они скорее являлись поводом к мятежу.

– Засунь это все себе в задницу! – крикнул кто-то из заднего ряда.

Мы все повернулись одновременно, как раз в тот момент, когда женщина с рыжими волосами ударила прикладом обреза прямо по губам мальчика. Затем она сделала это еще раз, и он взвыл от боли. Когда подросток сумел выдохнуть, изо рта у него вылетел фонтанчик крови. Со связанными за спиной руками он был абсолютно беспомощен. Оставалось лишь подчиняться.

Они начали выталкивать детей из автобуса, по четыре зараз. Однако я все еще не могла оторвать глаз от подростка, вокруг которого словно сгустилось облако тихой ярости. Я не знаю, случилось ли это из-за того, что он почувствовал мой взгляд или из-за чего-то еще, однако мальчик обернулся и посмотрел мне прямо в глаза. А потом ободряюще кивнул. Его губы разошлись в улыбке, обнажая ряд окровавленных зубов. Я почувствовала, как меня поднимают с сиденья, а затем, не успев прийти в себя, оказалась под проливным дождем. Другой солдат поднял меня с колен и повел к двум девочкам примерно моего возраста. Одежда облепила их тела, словно вторая кожа, прозрачная и обвисшая.

Здесь было не меньше двадцати СПП – они выстраивали детей в линейки. Мои ноги покрывал толстый слой грязи, я дрожала в тонкой пижаме, однако никому не было до этого дела. И никто не подошел, чтобы разрезать пластиковую стяжку на запястьях. Стиснув зубы, мы застыли в ожидании. Я откинула голову, подставляя лицо дождю. Казалось, на меня обрушивается само небо, капля за каплей.

Из автобуса вытолкнули последнюю четверку. Дети, включая и того мальчика с разбитым ртом, рухнули на землю. Он шел после высокой девочки-блондинки с ничего не выражающим лицом. Последний. Сквозь завесу дождя и мутные стекла автобуса было непросто что-либо разглядеть, однако я уверена, что прямо перед выходом парень склонился к уху девочки и что-то прошептал. Та едва заметно кивнула. В миг, когда ее ноги коснулись земли, она резко откатилась вправо, уворачиваясь от рук СПП. Один из солдат закричал «Стоять!», но девочка уже бежала к воротам. В этот момент все внимание было приковано к ней, и никто даже не посмотрел на последнего, остававшегося в автобусе мальчика. Никто, кроме меня. Он буквально съехал по ступенькам, белая толстовка спереди покраснела от крови. Как и остальным, ему помогла подняться та самая женщина, которая недавно ударила его прикладом. Я видела, как она сжала его руку выше локтя, – моя рука тут же отозвалась болью в этом месте. После ее помощи на предплечье расплывался здоровенный синяк. Парень обернулся и что-то тихо сказал. Лицо его при этом оставалось абсолютно невозмутимым.

СПП отпустила его руку, достала обрез из кобуры, а затем, без единого звука, не моргнув глазом засунула обрез себе в рот и спустила курок.

Воздух взорвался криком. Возможно, это кричала я, а может, та женщина – в последний момент осознавшая, что она делает. Ей не хватило пары секунд, чтобы остановиться. Ее изумленное лицо – вялые челюсти, вылезшие из орбит глаза, обвисшая кожа – взорвалось кровавым фонтаном, забрызгав автобус бурыми потеками крови с вкраплением волос. Стоявший рядом со мной ребенок упал в обморок, а затем кричать начали все.

Тело СПП рухнуло на землю в тот же момент, когда скрутили убегавшую девочку. Дождь стремительно смывал кровавые следы с окон и желтых панелей автобуса, так что вскоре они исчезли вовсе. Все произошло очень быстро.

Мальчик смотрел прямо на нас.

– Бегите! – воскликнул он, обнажая поломанные зубы. – Что вы стоите? Бегите, бегите!

Первой мыслью, которая пронеслась у меня в голове, было вовсе не Кто ты? и даже не Зачем?.

Моей первой мыслью было: Мне больше некуда бежать.

Всех вокруг охватила паника. Некоторые дети слушались и пытались бежать к забору, однако путь им преграждала плотная стена солдат в черном. Они словно появлялись из ниоткуда. Большинство оставались на месте и кричали, кричали, кричали. Дождь лил как из ведра, и ноги, казалось, буквально вросли в грязь. Стоявшая рядом девочка толкнула меня плечом, и мы упали на землю, чудом отскочив с пути солдата, который ринулся к автобусу. Мальчик по-прежнему находился в дверном проеме. Остальные солдаты приказывали всем падать на землю и не двигаться. Именно так я и поступила.

– Оранжевый! – прокричал один из СПИ в рацию. – Непредвиденная ситуация у главных ворот. Мне нужна смирительная экипировка для оранжевых.

Все это случилось незадолго до того, как мальчика с разбитым лицом кинули на землю. В этот момент я отважилась поднять взгляд. На меня накатила волна ужаса. Был ли он здесь такой один? Или все остальные тоже могли причинять другим вред?

Только не я, – мысль молнией пронеслась у меня в голове. – Не я, это какая-то ошибка, ошибка…

Почти безучастно я смотрела, как один из солдат взял в руку баллончик с краской и начертил на спине мальчика огромный оранжевый крест по диагонали. В следующую секунду парень перестал кричать, потому что СПП надел ему на лицо странную черную маску, напоминающую намордник для собак.

Я покрылась липким потом. А потом нас стройными рядами повели в лазарет на сортировку. По пути мы видели детей, идущих в противоположном направлении. Они направлялись к нам от ряда жалких деревянных лачужек. Все дети носили белую униформу. У каждого на спине красовался огромный цветной знак «X», поверх которого черным цветом был выбит номер. Я насчитала пять разных цветов: зеленый, синий, желтый, оранжевый и красный.

Дети с зелеными и синими знаками шли свободно, их руки не были связаны. У остальных – желтых, оранжевых, красных – руки и ноги сковывали железные кандалы. По низу от одних кандалов к другим тянулась длинная цепь, соединяя маленьких пленников в линию. Оранжевые носили на лице похожую на намордник маску.

 

Нам ужасно хотелось попасть туда, где светло и тепло, а впереди нас ждало странное помещение, на двери которого висел рваный листок с надписью «Лазарет». Доктора и медсестры выстроились по обе стороны коридора. При нашем появлении они нахмурились и закачали головами. Чистая плитка на полу тут же стала скользкой и грязной, и мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы удержаться на ногах. В ноздри ударил запах спирта, смешанного с каким-то лимонным запахом.

Один за другим мы поднялись по темной бетонной лестнице на первый этаж. Кроме пустых коек и мягких колышущихся занавесок, здесь ничего не было. Только не оранжевый. Только не красный.

У меня скрутило кишки. Перед глазами все еще стояло лицо той женщины. Я никак не могла отрешиться от этого видения. Вот она спускает курок, и в следующую секунду у моих ног приземляется часть окровавленного скальпа. Я не могла забыть лицо моей матери, когда она запирала меня в гараже. Я не могла забыть лицо бабушки.

Она придет, – подумала я. – Она придет. Она остановит маму и папу и придет, чтобы забрать меня. Она придет, она придет, она придет…

Когда мы поднялись наверх, они все же разрезали пластиковые стяжки у нас на запястьях, а затем вновь разделили нас, отправив половину направо по холодному коридору, а половину – налево. Оба направления выглядели приблизительно одинаково: несколько закрытых дверей и маленькое окошко в дальнем конце. Мгновение я просто смотрела, как дождь барабанит по этому тонкому мутному кусочку стекла. А потом дверь слева со скрипом отворилась, и в проеме показалось полное лицо мужчины средних лет. Он бросил в нашу сторону короткий взгляд, а затем прошептал что-то стоящему в начале группы СПП. Одна за другой двери начали открываться. Перед нами появились доктора. Единственное, что объединяло этих людей, помимо белых халатов, – это написанное на их лицах подозрение.

Без каких-либо объяснений СПП начал заталкивать детей в кабинеты. Неодобрительный ропот несчастных был прерван пронизывающим до костей звонком. От неожиданности я подалась назад, и в этот момент двери начали закрываться одна за другой. Смогу ли я еще когда-нибудь увидеть этих детей?

Что с нами не так? В голове у меня шумело. Я бросила взгляд через плечо. Мальчика с разбитым лицом нигде не было, однако воспоминания о нем преследовали меня на протяжении всего пути через лагерь. Неужели они отправили нас сюда из-за того, что мы все больны «болезнью Эверхарта»? И что теперь – мы все умрем?

Как этот мальчик заставил ту СПП выстрелить себе в голову? Что именно он ей сказал?

Я почувствовала, как кто-то взял меня за руку. И эта рука дрожала. Девочка, та самая, что повалила меня на землю, выразительно посмотрела мне в глаза. Светлые волосы прилипли к ее лицу. От верхней губы к носу тянулся тоненький шрам. Ее темные глаза сверкнули, и когда девочка заговорила, я заметила, что, несмотря на снятые брекеты, солдаты оставили ей скобку на передних зубах.

– Не надо бояться, – прошептала она. – Не дай им увидеть свой страх.

На бирке ее жакета было написано: «САМАНТА ДАЛ». Надпись была приколота к воротничку, словно в напоминание.

Мы стояли плечом к плечу так близко, что мои просторные пижамные штаны с одной стороны и ее пурпурный жакет с другой надежно скрывали наши переплетенные пальцы. Ее перехватили по дороге в школу в то же утро, когда пришли за мной. С того момента прошел уже целый день, однако я прекрасно помнила, как вспыхнули ненавистью ее глаза, когда нас заперли в автобусе. Она не кричала, как остальные.

Дети, которые недавно исчезли в кабинетах, теперь появились вновь. В руках они сжимали серые пуловеры и шорты. Вместо того чтобы вернуться в наши ряды, они спустились вниз по ступенькам. Все произошло так быстро, что никто не успел издать ни звука.

Похоже, вреда им не причинили. Я чувствовала слабый запах маркера и спирта, однако никто не кричал и не истекал кровью.

Когда пришла очередь моей соседки, СПП резким движением расцепил наши руки. Больше всего мне хотелось пойти вместе с ней. И не важно, что там за дверью. Лучше уж оказаться там, чем опять стоять одной, без всякой надежды на помощь и поддержку.

Меня трясло так сильно, что пришлось обхватить себя обеими руками. Лишь тогда это прекратилось. Теперь я была первой в цепочке. И потому просто стояла, разглядывая узорчатую плитку между черными ботинками СПП и собственными грязными ногами. Я буквально валилась с ног после бессонной ночи, и запах гуталина, исходящий от обуви солдата, вызывал рвотный рефлекс.

А потом они вызвали меня.

Я очнулась в тускло освещенном кабинете размером с половину моей тесной спаленки дома. И я совершенно не помнила, как вошла сюда.

– Имя?

Я уставилась на койку и нависающий над ней странный серый аппарат. Он немного светился.

Из-за ноутбука выглянуло бледное лицо. Это был болезненного вида мужчина. Очки в тонкой серебристой оправе готовы были соскользнуть с его носа в любую секунду. Голос у него оказался неестественно высоким: он словно не говорил, а пищал. Я прижалась спиной к закрытой двери, больше всего мне хотелось оказаться как можно дальше от этого незнакомца и его странной штуковины.

Врач проследил за направлением моего взгляда.

– Это сканер. Здесь нечего бояться.

Видимо, я выглядела не слишком успокоенной, поэтому он продолжил:

– У тебя когда-нибудь было сотрясение мозга или перелом? Ты знаешь, что такое компьютерная томография?

В голосе мужчины слышались участливые нотки, и я поневоле сделала шаг вперед. А потом покачала головой.

– Через минутку тебе нужно будет прилечь на кушетку, чтобы я мог проверить, все ли в порядке с твоей головкой. Но сначала назови свое имя.

Убедиться, что все в порядке с твоей головкой. Как он это узнает?..

– Твое имя, – резко повторил он.

– Руби, – ответила я, а затем поспешно добавила фамилию.

Он на мгновение задумался, а затем быстро начал печатать на клавиатуре. Мой взгляд вновь оказался прикован к машине. Интересно, это очень больно, когда копаются в твоей голове? И сможет ли он каким-то образом увидеть, что я сделала?

– Черт, до чего же они все ленивые, – тихо пробурчал врач. – Они ведь не проводили предклассификацию?

Я слабо представляла, о чем он говорит.

– Когда тебя забрали, они задавали какие-нибудь вопросы? – вставая, пояснил он. Все-таки эта комнатка была уж слишком маленькой. Всего два шага – и он оказался рядом со мной. Сердце бешено колотилось. – Твои родители называли солдатам симптомы?

– Симптомы? – просипела я. – У меня нет никаких симптомов – у меня нет…

Доктор покачал головой. Казалось, он едва сдерживает раздражение.

– Успокойся, здесь тебе ничего не угрожает. Я не собираюсь причинять тебе вред.

Он говорил что-то еще. Плоско и невыразительно, и в глазах его при этом мелькали странные искорки. Речь казалась заученной.

– Есть много разных видов симптомов, – произнес он, наклонившись так, что наши глаза оказались на одном уровне. Но я смотрела лишь на кривые передние зубы и на темные круги у него под глазами. От врача пахло кофе и жвачкой. – Разных видов… детей. Я собираюсь сделать снимок твоего мозга, и это поможет нам понять, к какому типу ты относишься.

Я затрясла головой.

– У меня нет никаких симптомов! Бабушка придет, она придет, я клянусь – она вам все объяснит! Пожалуйста!

– Скажи мне, дорогая, может, ты хорошо разбираешься в математике, легко разгадываешь головоломки? Зеленые отличаются повышенной сообразительностью и великолепной памятью.

Перед глазами вновь всплыли воспоминания о детях, которых мы видели снаружи. Эти огромные иксы у них на спинах.

Зеленые, подумала я. А какие были еще? Красные, синие, желтые и… И оранжевые. Как тот мальчик с окровавленным ртом.

– Замечательно, – сказал он, сделав глубокий вдох, – просто ложись на кушетку, и мы начнем. Ну давай, пожалуйста.


Издательство:
Издательство АСТ
Поделится: