Название книги:

Метанойя

Автор:
Евгений Борисович Гиренок
Метанойя

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

На мой взгляд, в его построениях был какой-то алогичный изъян, но я не мог понять, в чём именно он заключается.

– Значит, если наше прошлое– это иллюзия, то тогда и настоящее также является иллюзией? Ведь нельзя провести чёткую границу между прошлым и настоящим.

Эдвард снисходительно улыбнулся.

– Ну конечно же. Ты сделал совершенно правильный вывод. У большинства людей в глубине душе сидит сокровенная тайна, которую они боятся поверять даже своим близким. Они убеждены, что неадекватно воспринимают жизнь, не понимают чего-то главного в ней. Им кажется, что они не живут, а лишь умело блефуют, поэтому и присутствует чувство какой-то незавершённости, отсутствие смысла. Но когда осознаешь абсолютную иллюзорность бытия, то тем самым обретаешь понимание бесполезности поисков смысла там, где его нет и быть не может. Прошлое иллюзорно, будущее эфемерно, и подлинное значение имеет только тот миг, который называется «здесь-и-сейчас», находящийся на стыке временных измерений. Чтобы проиллюстрировать данную мысль, позволю себе сделать такое утверждение: на самом деле вся Вселенная в настоящий момент находится лишь в твоём воображении и как таковой её не существует. Реален лишь этот маленький домик, затерянный в бесконечной пустоте.

Почему-то мне стало очень не по себе после этих слов, хотя я и понимал, что это всего лишь теория.

– Получается, если я выйду за дверь, то рискую также потеряться во времени и пространстве?

Эдвард налил себе в высокий бокал немного вина и сделал глоток.

– В какой-то мере так оно и есть. Всё зависит от состояния ума. Пока мозг работает, он непрестанно поддерживает существование действительности, созданной им же, и ты имеешь возможность более или менее свободно ориентироваться в ней. Но малейший сбой в его работе оборачивается непредсказуемыми последствиями. Это один аспект. С другой стороны, для меня ты в любом случае оказываешься затерянным в пространстве, ибо, выходя за дверь, ты покидаешь и мой мир, мою реальность. Равно как и я для тебя перейду в разряд иллюзорных воспоминаний, лишённых материального воплощения.

У меня уже не осталось сил удержать планку разговора на соответствующем уровне. Очень трудно следить за направлением чужой мысли, когда любое слово вызывает целый поток ассоциативных образов, навеянных действием тетраканабинола. Почему именно сегодня все как сговорились грузить меня рассуждениями на тему бытия, причём высказывая прямо противоположные теории? Я уже запутался в них, словно в липкой паутине. Конечно, точка зрения Эдварда произвела на меня определённое впечатление, и я достаточно ярко представил абсолютную пустоту, отделённую от нас только входной дверью бара. Стимулированное воображение сработало настолько живо, что сделалось жутковато, и я поспешил перевести разговор на более прозаические предметы, чуть формируя события.

– Кстати, это и есть тот самый способ интеллектуально провести время– размышления о тайнах мироздания?

Обнажив в тонкой улыбке белые зубы, Эдвард дал понять, что оценил мой юмор, и вполне серьёзно ответил.

– Это лишь малая его часть. Своеобразная прелюдия к феерическому мегашоу фантазии в театре мечты.

Я вежливо приподнял брови, обозначая искренний интерес, как того требовали правила игры, обусловленной его возвышенным тоном и цветистостью выражений.

– И что это за шоу?

Он чуть прищурился, но не стал злоупотреблять театральными эффектами, испытывая моё терпение, и коротко обронил.

– «Хрустальная мечта».

Я удивился– мне это название абсолютно ничего не говорило, хотя я считал себя если не специалистом, то, во всяком случае, достаточно образованным любителем в области наркотических средств. Видя моё недоумение, Эдвард пояснил.

– Понятно, что ты никогда не слышал об этом веществе. Это новейшая разработка западных учёных, проводящих исследования в области парапсихологии в рамках специальной программы «Октаэдр». На сегодняшний день «хрустальная мечта» является самым совершенным в мире галлюциногенным препаратом. По сравнению с ней ЛСД– это каменный век. «Мечта» не вызывает ни физической, ни психологической зависимости, не имеет никаких побочных эффектов. По сути, это не наркотик, а стимулятор, раскрывающий уникальные возможности человеческого мозга. Это наилучший способ без всякого ущерба для здоровья проникнуть в глубины подсознания, изучить свой внутренний мир, в котором заключена вся Вселенная.

Я недоверчиво хмыкнул.

– Это просто фрутис какой-то. Что-то не очень-то верится мне в безвредные наркотики. Как показывают результаты моих личных исследований, если препарат совершенно безвреден, то в той же степени он беспонтовый.

Сделав ещё глоток вина из своего бокала, Эдвард возразил.

– Напрасно смеёшься. «Мечта»– это качественно новый уровень, на который не распространяются прежние законы фармакологии, и даже уголовные, поскольку этот препарат не включён ни в один список запрещённых наркотических средств. Правда, это не говорит о том, что следует кричать о ней на всех углах.

В последних его словах я услышал намёк– предупреждение в свой адрес и недовольно проворчал.

– Можно было и не акцентировать. Я и сам понимаю, что широкая реклама в таких делах неуместна.

Он примирительно вскинул руки.

– У меня совершенно не было желания задевать тебя, но иногда лучше специально отметить некоторые вещи во избежание всякого рода недоразумений, чем потом пострадать из-за собственной чрезмерной тактичности и деликатности. Как бы иллюзорна ни была действительность, приходится учитывать точки соприкосновения миров её отдельных составляющих, в силу которых следует избегать внимания со стороны определённых структур…

Я довольно невежливо прервал его.

– Ладно, мне всё понятно. Можно взглянуть на это чудо?

Эдвард пожал плечами и выложил на стойку маленький пластиковый пакетик, в каких продают анашу в Амстердаме. Слегка пошатываясь, я подошёл поближе и увидел, что он полон прозрачных бусинок, вытянутых в форме капель, очень похожих на застывшие слёзы.

– Надо же, никогда не видел подобной лекарственной формы. Действительно, прогресс движется семимильными шагами. И как же их употреблять– перорально или внутривенно?

Эдвард покосился на меня, очевидно, уловив в словах долю иронии, и сухо произнёс.

– По кишке. Желательно после еды. Послушай, я ведь тебя не уговариваю и не заставляю её пробовать, поэтому ты напрасно изощряешься в сарказме. Если у тебя есть желание убедиться в правдивости моих слов, то ты убедишься, а если не хочется, то и разговаривать не о чем.

Мне стало немного неловко– я уже знал, что желание таковое у меня есть и, в общем-то, весь этот разговор был скорее для проформы.

– Ну хорошо. И сколько же таких капель нужно принять для достижения результата?

Эдвард осторожно извлёк из пакетика одну «слезинку» и, прищурив один глаз, посмотрел через неё на свет.

– Каждая из капелек таит в себе новую жизнь и новый мир. Достаточно всего одной штучки, чтобы испытать самые невероятные ощущения, с которыми не сравнится ни один из ныне существующих наркотиков. Все твои представления о кайфе покажутся тебе безнадёжно устаревшими, да, по сути, они и являются таковыми. Анаша? Детский сад. Героин? Ублюдочный, бычий кайф для тупых плебеев. Кокаин? Для истеричных дамочек и экзальтированных дегенератов. О синтетике я даже говорить не хочу– это удел безмозговых камикадзе.

Я почувствовал себя оскорблённым, но сдержался и лишь проворчал.

– Можно подумать, твоя «мечта» на деревьях растёт, эдакий экологически чистый продукт. Конечно, глупо было бы не хвалить свой товар, но надо всё-таки меру знать. Сколько же стоит это твоё чудо?

– Сотню «грин», то есть сто американских долларов.

Видно, у меня сильно вытянулась физиономия от удивления, потому что он заулыбался.

– Это, поверь, совсем недорого. Кроме того, одну дозу я дам тебе бесплатно на пробу, если ты оплатишь две другие. Короче, получишь три дозы по цене двух– это очень хорошее предложение.

Я озадаченно почесал затылок.

– Да уж, ничего не скажешь, по крайней мере, в плане цены это действительно круче всех наркотиков. А вдруг проба мне не понравится, что я буду делать с двумя оставшимися? Может, проще заплатить за одну дозу, а если что, потом ещё приехать?

Эдвард неопределённо пожал плечами.

– Мне разницы нет никакой– оба варианта меня вполне устраивают. «Мечта» не может не понравиться, скорее всего, ты приедешь снова в любом случае. Наша, скажем так, маркетинговая политика ориентирована на формирование эксклюзивного, но стабильного круга постоянных клиентов, а вовсе не на широкие массы плебса. Нам не нужны толпы невменяемых кретинов, ничего не смыслящих в подлинно интеллектуальном наслаждении жизнью. И мы лишь приветствуем эгосинтонический взгляд на предлагаемый нами стиль, являющийся своего рода эзотерией, откровением для посвящённых.

Едва ли есть способы более тонко польстить самолюбию человека, нежели подчеркнуть его избранность, интеллектуальную утонченность. Приятно сознавать себя принадлежащим к некоей конгрегации, занимающей особое положение среди безликой серой массы безымянных людишек. Лет пять назад я бы тут же повёлся на эту приманку, но накопившийся жизненный опыт, выработавший критический взгляд на многие вещи, отучил мазаться таким откровенно дешевым маслом. Поэтому со спокойной душой я пропустил слова Эдварда мимо ушей, не заостряясь на них, хотя и не показал виду. Если вступаешь в новую игру, то всегда нужно придерживаться уже существующих правил, или по крайней мере создавать видимость этого. Поэтому я не стал больше спорить, тем более что лишняя сотня особой погоды не делала, и, достав из бумажника две купюры, протянул их Эдварду.

– Надеюсь, старик, что не придётся предъявлять рекламации по качеству товара.

Эдвард с ловкостью фокусника упаковал три слезинки в пустой пакетик и, отдавая его мне, заверил.

 

– За это не беспокойся, как говорится, фирма гарантирует.– И в этот момент, глядя, как он хищно изогнулся над стойкой, я почему-то вспомнил, что Сид как-то рассказывал о своём знакомом по прозвищу Змей, и понял, что он говорил об Эдварде.

На улице послышался шум подъехавшего автомобиля, и я вернулся за свой столик к недопитому и почти остывшему глинтвейну, не поленившись убрать пакетик подальше в потайной карман куртки,– на всякий случай. При теперешней жизни никогда не стоит забывать про отдел по борьбе с наркотиками, хотя я и понимал, что данная предосторожность никоим образом бы мне не помогла, эти ребята умеют обыскивать.

Но ничего неприятного не произошло– дверь открылась и закрылась, впустив в бар мужчину и женщину средних лет, оказавшихся здесь, по всей вероятности, таким же случайным образом, что и я. Никакого интереса они у меня не вызвали. Парочка самых заурядных обывателей, из того разряда людей, что десятилетиями живут по установленному распорядку, но в какой-то момент отлаженный механизм даёт сбой. И тогда начинаются ночные загулы с чужими женами, разбрасыванием денег во все стороны и тяжким похмельем. А может, я ошибаюсь: это самая добропорядочная семейная пара возвращается из поездки к дальним родственникам, и, соблазнившись рекламой, эти добрые люди заехали выпить по чашечке кофе.

Внезапно я расхохотался, правда, мысленно– надо же, какая дичь лезет в голову. Ну какое мне дело до этих людей? Ведь это не более чем случайное пересечение разных миров, на короткое время сошедшихся в одной точке пространства. Они так же быстро уйдут из моей реальности, как и появились в ней, даже толком не успев материализоваться, будучи всего лишь полнообъёмной галлюцинацией, родившейся в напрочь одурманенном варварской смесью наркотиков мозгу. Так стоит ли уделять им столько внимания, наполняя внешнюю оболочку каким-то реалистичным содержанием, когда не знаешь, как удержать собственную сущность, с каждой секундой всё быстрее растворяющуюся в едкой пустоте? Откуда-то примчалась подозрительно отчётливая мысль, что на самом деле я какой-то биомеханический робот, внутри которого сидит крошечный некто, управляющий этим супермеханизмом при помощи сложнейшей кибернетической системы. И этот некто сейчас находится в настолько невменяемом состоянии, что у него даже нет сил повернуть джойстик в нужную сторону, и теряющее контроль тело превращается в желеобразную массу, аморфно расплываясь по стулу. Нет, определённо нужно пробираться в сторону дома, а то ещё немного– и я, скорее всего, упаду прямо на пол подле камина, тем самым зарекомендовав себя в глазах Эдварда-Змея как самозванец и кретинствующий псевдоинтеллектуал, недостойный посвящения в эзотерические тайны бытия. Конечно, мне не привыкать оказываться полной свиньёй для абсолютного большинства окружающих, но если остаётся возможность не наплевать в колодец, из которого, быть может, ещё не раз придётся пить, то надо стараться использовать её. Так что мне просто необходимо собраться с силами и поскорее валить отсюда, тем более что до города осталось едва ли три километра.

С трудом поднявшись из-за столика, я расплатился с Эдвардом за вино и шоколад и, дружески с ним распрощавшись, вышел на улицу, где уже вовсю накрапывал противный колючий дождь. К счастью, пустота ещё не успела целиком поглотить Вселенную, во всяком случае мой «ягуар» стоял на том же месте. Рядом с ним припарковался старенький «москвичонок», при взгляде на который я расхохотался уже по-настоящему– уж больно разителен был контраст. Нет, всё-таки это, по-видимому, добропорядочная семейная пара, вряд ли какой-то донжуан осмелился бы катать чужую жену на такой развалюхе. Почему-то меня вдруг охватил приступ человеколюбия и стало радостно оттого, что где-то у кого-то ещё живы какие-то идеалы,– словно на самом деле это я создавал этих милых простых людей, и теперь мне доставляет подлинное удовольствие сознавать, что они именно такие, как я хотел. Мне даже захотелось вернуться в бар и просто поговорить с этими очаровательными существами, добрыми и милыми, как гномы, только побольше ростом, к которым я по своей внутренней гнилости отнесся с незаслуженным пренебрежением. Правда, я подозревал, что им будет просто непонятен мой душевный порыв, да и вряд ли удастся объяснить весь очень запутанный процесс их сотворения. Я очень хорошо представил себя на их месте, выслушивающего бредовые фантазии убитого в хлам идиота, и снова расхохотался, поняв, что лучше пытаться осчастливить их своим общением. Нет, все, надо брать себя в руки, чертов гашиш совсем мне мозги задурил, да и глинтвейн я напрасно пил. Давно доказано учеными, что алкоголь– это яд. Меня опять обуял приступ безудержного хохота, и, усевшись за руль, я долго не мог попасть ключом в замок зажигания, трясясь от смех, и от этого ещё больше веселился.

Наконец я немного успокоился и смог отъехать от этого уютного заведения и добраться до трассы. А дальше будто тот самый невменяемый некто, управляющий мной, нажал кнопку «power» на панели приборов, выключив сознание. Пару раз остаточное напряжение в сети ещё позволяло мне выглянуть из чёрного экрана, отмечая постепенное приближение к родному микрорайону, но почти весь путь я проделал на автопилоте и окончательно вырубился за три квартала до дома.

***

…Дождь. Косые холодные плети воды хлестали по сильно поредевшим кронам задумчивых кленов, сбивая причудливо изрезанные жёлто-красные листья, которые, вскружась на несколько мгновений в истеричном беспорядочном хороводе, обреченно падали на мокрый асфальт. Мрачный оскал ненастной сентябрьской ночи навис над безлюдным бульваром, освещенным прозрачно-матовым светом стилизованных под петровскую старину фонарей, бесформенными бледными пятнами расплывавшихся в белёсых клочьях тумана, дрожащих и извивающихся под порывами ветра. Тени деревьев, переплетаясь неслышными змеями, ползли по земле, выжидающе замирая у границы неверного света, бессильного победить осеннюю мглу. Город, чернеющий безжизненными глазницами окон мокро-серых домов, невидимо притаился вокруг, ничем не выдавая своего присутствия, словно отрезав от себя этот пустынный бульвар, ведущий в никуда.

Лисичка, в душе проклиная всё на свете– и погоду, и ночь, и отсутствие денег на такси, и подлого Джема, который уже, наверно, десятый сон досматривает, а она, дура, напрасно дожидалась его– торопливо цокала каблуками, испуганно вслушиваясь в каждый треск деревьев. Свежий ветер с озера так и норовил забраться под плащ, своими ледяными прикосновениями заставляя зябко поёживаться и убыстрять шаг. Раздражение, владевшее Лисичкой, усугубленное отсутствием зонта, под влиянием мрачноватой окружающей обстановки постепенно сменялось противным липким страхом. И чего потащилась, дура, через бульвар, ведь известно же, что кажущаяся самой короткой дорога оказывается, как правило, самой длинной. Тем более, на проспекте был бы шанс каких-нибудь знакомых встретить, так нет, домой торопилась. Лисичка отбросила с лица мокрую прядь рыжих волос и попыталась успокоиться. В конце концов, чего ей бояться почти в центре города, в пяти минутах ходьбы от собственного дома? Это все-таки не какая-нибудь средневековая Англия, кишащая ведьмами и привидениями. Но в памяти уже, против желания, проносились воспоминания о прочитанных или слышанных леденящих кровь историях. Вампиры, зловещие оборотни, ожившие мертвецы и прочая нечисть просто обожаю творить свои злодеяния именно в такую погоду.

Впереди в тумане показалась чья-то фигура, и Лисичка даже вздрогнула от неожиданности, чувствуя, как страх судорожно вцепился во внутренности, стягивая их в тугой узел. Она чуть не застонала, ощутив внезапную тянущую слабость в ногах и сильную дождь пальцев. О, Господи! Всё, как в плохих ужасниках: ночь, дождь, туман и наводящая гнетущую тоску фигура, приближающаяся с фатальной неизбежностью. Развевающиеся от быстрой ходьбы полы не застегнутого длинного черного пальто, черный костюм, мистический блеск золотой пентаграммы на груди– и лицо, скрытое странной тенью, словно слабый свет фонарей не достигал его, в то же время освещая всё остальное. Казалось, ещё шаг– и тень отступит, давая возможность увидеть лицо, но только в тот момент, когда человек почти поравнялся с ней. Лисичка узнала его и чуть не закричала от разом наступившего облегчения.

– О, это всего лишь ты?! Какой же ты негодяй! Мерзавец! Если бы ты знал, как меня напугал! Что ты здесь делаешь в такое время?

– Я ждал тебя,– голос словно не принадлежал человеку– ровный, холодный, безжизненный, безо всяких эмоций. Беспокойство вновь охватило Лисичку, но не успела она осознать его причину, как жесткая ладонь, затянутая в чёрную кожу перчатки, резко развернула её и намертво запечатала ей рот. В тот же миг тускло блеснувшая сталь узкого стилета вонзилась в спину между пятым и шестым ребром, наполнив тело всплеском пронзительной боли. Глупый и бесполезный вопрос «Почему?» молнией пронесся в затухающем сознании, и, так и не найдя на него ответа, Лисичка беззвучно упала на землю и, два раза конвульсивно дернувшись, замерла, а на светлом плаще медленно расплылось кровавое пятно.

Убедившись в её смерти, человек повернулся и размеренно зашагал в ту сторону, откуда пришёл, и его чёрная фигура скрылась в сгустившемся тумане.

***

Судорожно вскрикнув, я вынырнул из обволакивающей мозг своей реальностью жути кошмара и в тот же момент услышал протяжный вой автомобильного сигнала где-то спереди от себя. Сильно дернув головой, я крепко обо что-то ударился и, на мгновение выхватив целый сноп ослепительных искр, окончательно проснулся. Сумасшедшими глазами обозрев пространство вокруг, я убедился, что нахожусь за рулём «ягуара» в двух шагах от родного подъезда и спросонья случайно нажал на клаксон, испугав сам себя и ударившись головой о боковое стекло. Мелкая колючая дрожь пробирала всё тело, чувство какой-то безысходной тоски обдало душу безумно жестоким холодом, словно снежная королева зацепила её краем своей ледяной мантии. В черной фигуре убийцы я узнал себя, а моя правая рука ещё сохраняла фантомное воспоминание об изящной рукоятке тонкого стилета. Детали сна так отчётливо врезались в память, что я даже засомневался: был ли это в самом деле сон? Шорох листвы, влажный запах ночного тумана– и судорожный всхлип боли, и глухой стук упавшего тела, и безобразная алая клякса, испортившая дорогой плащ… Всё было так явственно, будто я действительно только что вернулся с безлюдного бульвара, безжалостно убив Лисичку. Меня даже передёрнуло от этой мысли, и я с трудом подавил приступ тошноты. Голова слегка кружилась от жуткой слабости, до такой степени выкачавшей из меня жизнь, что я, наверное, был похож на резиновую игрушку, из которой выпустили воздух. Где же ты носилась, душа моя, где ты видела столь мрачную и ужасную картину? Будучи излишне суеверным, я всегда придавал неоправданно большое значение снам и, понимая всю нелепость этого, ничего не мог с собой поделать. Иногда скверный сон был способен на целый день ввергнуть меня в пучину минорного настроения: давно замечено, что это как цепная реакция, и чем больше грузишься мрачными предчувствиям, тем больше появляется поводов для беспокойства.

Но понемногу жесткая хватка острых когтей кошмара стала слабеть, позволяя робко дышать в надежде на жизнь, и наконец я набрался сил, чтобы открыть дверь, впустив в салон сырую сентябрьскую ночь. Словно тяжелобольной, с трудом вылез из машины, чувствуя, как вместе с налетевшим ветром толпы навязчивых призраков плотно подступили ко мне, ужасно гримасничая и пытаясь устрашить своим видом. И, понимая, что это всего лишь плод моей фантазии, я ощутил себя совершенно беззащитным, лишившись дружеского покровительства «ягуара», пока, пошатываясь, брёл до тёмного подъезда и поднимался на свой этаж.

И только когда запертая на два замка дверь отрезала меня от внешнего мира, а мягкий свет залил прихожую с зеркалом во всю стену, я смог облегченно вздохнуть, испытывая неподдельную радость оттого, что наконец-то добрался домой. Пристально поглядев в глаза своему отражению, я усмехнулся и пробормотал.

– Capre diem, amicus, sed memento mori! Срывай день, дружище, но помни о смерти.

Серенький рассвет, незаметно подкравшись к окошку, застал меня на любимом диване, обложившегося пуховыми подушками, словно приличный махараджа. Рядом на маленьком столике дымилась внушительная пиала с крепко заваренным, сладким, как сироп индийским чаем, а по комнате лениво плыл аромат изысканного лакомства индусов– пиццы с грибами, заказанной по телефону. Мне так и не удалось уснуть в эту ночь. Несмотря на дикую слабость сон бежал от меня под мощным натиском самых противоречивых мыслей, безжалостно разламывающих изнутри тесную черепную коробку в стремлении вырваться наружу. И будучи не в состоянии справиться с этим бешеным роем, я призвал на помощь магический ящик со стеклянным окошком, способный убить любую мысль ещё на стадии её зарождения.

 

Поставив кассету с совершенно безмозглым боевиком, я равнодушно наблюдал за кровавой бойней, устроенной каким-то отмороженным по колено суперменом, даже не реагируя на явные сюжетные нестыковки и безобразные спецэффекты. Главное, что меня привлекает в подобного рода фильмах – полное отсутствие малейшего намёка на смысл, когда любое слово звучит, как жалкая пародия на пародическое изображение жизни. Не надо корчить из себя эстетствующего философа, тонкого ценителя искусства и рассуждать о высоких материях там, где высшим достижением цивилизации, её тайным идолом является внушительной формы кусок мяса, потрясающий оружием и не раздумывая пускающий его в ход.

Хотя, по большому счету, весь кинематограф является огромным, важным, красиво переливающимся мыльным пузырём и воспринимать его всерьез так же нелепо и абсурдно, как рассуждать о содержательности пустоты. Изначально будучи лишь эффектным обманом чувств, ложью, закамуфлированной в привлекательную обёртку, кино собирает в этом безумном мире миллионы поклонников, жаждущих вновь и вновь быть обманутыми вымышленным подобием жизни. И поразительно до мерзости, как вся эта ложь возводится на специальный пьедестал для поклонения, а тем, кто лучше всех научился обманывать людей, вручают особые награды, вполне официально признавая их кумирами, на которые тут же готовы молиться толпы их жертв. Впечатляет масштаб происходящего и страшно оттого, с какой внутренней покорностью и подобострастием мир падает ниц перед своими надменными, капризными и развратными богами, с тайным благоговением взирая на их жизнь и считая дурным тоном не знать их в лицо. Недаром кто-то из сатанистов тонко подметил, что кино важнее всех остальных искусств, ибо трудно найти более изящную и привлекательную форму поклонения князю лжи и обмана. Меланхолически глядя на горы трупов в телевизоре, я нисколько не сомневался, что все они принесены в жертву повелителю пустоты.

Кассета наконец закончилась, и пиала с чаем опустела, и от пиццы осталась лишь пустая картонная коробка, а настроение почему-то не поднималось. Одиночество жестко накрывало меня, вызывая тягостную маету, и в какой-то момент я даже решил позвонить Лисичке и позвать её на помощь. Время от времени мы проделывали с ней известные упражнения, дабы совсем не потерять форму, хотя признаться, это происходило все реже и реже.

Почему-то телефон у неё не отвечал. Выждав семнадцать гудков, я раздраженно бросил трубку, гадая, куда бы она могла податься в такую рань в воскресенье. Все нормальные люди в такую погоду по домам сидят. Снова в памяти всплыл странный сон, замысловато вплетаясь в действительность и потянув за собой цепочку самых фантастических предположений, от которых я поспешил избавиться решительным образом, включив погромче музыку.

Вот ведь воистину нерешаемая проблема– бежишь, бежишь от людей, но как только на самом деле оказываешься один, сразу наваливается такая тоска, что кажется, никаких сил не хватит справиться с ней. В тяжкой битье вырвав финансовую независимость от мира, я всё равно остаюсь связанным по рукам и ногам крепчайшими узами, не имея возможности разорвать душевную преданность ему. Наверное, Ангел прав– тягостный плен мирских иллюзий, в котором пребывает душа, со временем оказывается настолько привычным и естественным, что она уже не предпринимает попыток убежать от него. Всецело предаваясь во власть своего поработителя, ей по-настоящему страшно лишиться этого сладкого рабства. Лелея призрачную мечту о побеге из своей темницы и даже совершая внешне бунтарские поступки, демонстрируя протест против заключения, хитрый узник предусмотрительно привязывает к ноге длинную верёвку, чтобы легче было найти дорогу назад. Себя-то не обманешь: кто хочет уйти, тот просто тихо уходит, а для остальных подобный бунт против мира– лишь один из способов привлечь его внимание и утвердиться в нем. Даже в тяжких условиях плена каждому хочется устроиться с максимальным комфортом, а когда он уже обеспечен, то стоит ли убегать от него? Но кто может признаться в этом не то, что другим, а самому себе? И приходится делать вид, что борешься с миром, когда на самом деле эта борьба изначально фальшива и ты уже побежден, потому что, воюя против всех и вся, ты забыл выпустить из тюрьмы собственную душу. Казалось бы, вот она свобода, один только шаг, но… Судорожный рывок заботливой верёвки, и весь твой побег оказывается очередной фикцией, гнилым плодом извращенного воображения. И вдруг понимаешь, что на самом деле тебе очень нравится роль эдакого парии, непонятого миром и отверженного им, которую ты вдохновенно играл все это время. Такое вот кино с эффектом присутствия. А что за кино без зрителей? И в этом свете стоит ли так ханжески осуждать кинематограф, когда, в общем-то, занимаешься тем же самым, только на другом уровне? Или это вполне объяснимая ревность к конкуренту, обладающему неизмеримо большими возможностями в производстве иллюзий? Разве не хотелось бы, чтобы этот нескончаемый сериал с тобой в роли тебя выдвинулся на первые строчки в мировых рейтингах? А может, ты мнишь себя непризнанным гением, стоящим выше скотских желаний и чувств грубой толпы, и твое кино лишь для избранных, способных оценить тонкость и чуткость твоей души? Но ведь нет коренного различия в градациях лжи, по своей сути она так и остается ложью, где отдельные детали не имеют значения, даже если кажутся правдоподобными. Твой фильм всегда будет лишь жалким подобием реальности, которую ты потерял в погоне за призраками. Красочный мираж глумливо растворится, и ты вновь окажешься в пустоте, обреченный снова заполнять её неверными грёзами. Суета сует, все суета.

Я раздраженно ткнул пальцем в кнопку дистанционки, заставив умолкнуть назойливую музыку, и какое-то время просто лежал, наслаждаясь тишиной, перед которой почтительно расступились все мысли. Внезапно меня словно катапультой выбросило с дивана– я вспомнил, что в кармане моей куртки лежит настоящее чудо, нуждающееся в апробации. Как я мог забыть про «хрустальную мечту»? Видно, потихоньку выходят из строя микрочипы памяти, это уже очень тревожный симптом.

Вернувшись из прихожей с маленьким пакетиком в руке, я высыпал «слезинки» на подушку и внимательно их рассмотрел, как будто одним взглядом мог проникнуть в тайну их состава. Три капли, похожие на стеклянные, в жизни бы не поверил, что они обладают такими свойствами.

Неожиданно голос Ангела тихо вопросил:

– И ты не боишься?

Я вздохнул и сварливо ответил:

– Чего мне бояться, Ангел? Веревка-то привязана к ноге, так что в любом случае я вернусь, хоть и не Шварценеггер.

– Но ведь ты попадаешь в ту область, где уже не принадлежишь сам себе и не ведаешь, что делаешь.

– Да я уже давно не принадлежу сам себе. Из этой сети мне никогда не выбраться, если бы я и захотел. Но, веришь, у меня нет даже малейшего желания хотеть этого, потому что тогда у меня не останется даже иллюзий, только пустота. И не надо говорить мне, что в ней и скрыт смысл всего. Пустота по определению бессодержательна и бессмысленна.

– Но именно с неё начинается возврат к полноте!..

Сколько можно уже смотреть на эти капли, зная, что все эти колебания– не более чем кокетство перед самим собой? Усмехнувшись, я вслух сказал.

– Короче, отдыхай, Ангел! – и, осторожно взяв одну «слезинку», быстро проглотил её, залив остатками чая, а две другие убрал обратно в пакетик.

Удобно устроившись на диване, я стал ждать, пока начнет действовать «мечта», внутренне приготовившись к самым поразительным эффектам. Но прошло десять минут, потом пятнадцать и двадцать, и я с разочарованием констатировал, что ничего, ровным счетом ничего не происходит. Я уже начал строить планы, какой скандал устрою этому прощелыге Змею, но внезапно почувствовал легкое головокружение. С каждой секундой оно усиливалось, а к горлу подступила тошнота и, чтобы не проблеваться прямо здесь же, я вскочил и, шатаясь, как при качке, и раскинув для поддержания равновесия руки, побрел в туалет.


Издательство:
Автор
Поделиться: