# «Три звезды» для стюардессы

Мария Зайцева

Это Россия. Только здесь, наверно, возможно ночью встретить сидящего на лавочке во дворе обычной хрущевки мужчину с тюремными татуировками, пьющего из горла элитный виски с дешевой колой и заедающего все это дело швейцарским (теперь я в этом уже не сомневалась) шоколадом…

Невероятное сочетание. Дикий диссонанс.

– А эти когда?

Я провожу пальцами по коже, трогаю острые концы синих звезд, аккуратно, словно боюсь уколоться.

– Эти… Во вторую ходку.

– Ходку?

– Срок.

Он лениво отслеживает движение моих пальцев, снисходительно поясняя законы чуждой для меня жизни. Чуждые законы чуждой жизни. Которых я никогда бы не узнала. Если б не он.

– А почему они такие?

– Какие?

– В два цвета?

– А… Ну, это такая тема… – он рассеянно гладит меня по пальцам, перехватывает, подтягивает к себе, целует тыльную сторону. Мягко, нежно так. И я таю. Такой дикий контраст с тем, что он совсем недавно делал со мной… Он вообще весь на контрастах. – Это долго объяснять…

– Мы не торопимся же.

– Как это не торопимся? – он тянет меня за кисть к себе, смотрит в глаза, серьезно, внимательно.

В этом взгляде нет уже злой острой жажды, что была пару часов назад, когда он встретил меня с рейса. И не дотерпел до квартиры.

Так часто бывает, особенно в последнее время, поэтому он приезжает без водителя. Сам за рулем, хотя ужасно этого дела не любит.

Говорит, что терпения нет на дебилов на дорогах. А ему нельзя терять терпение. Могут другие пострадать.

Но за мной он ездит сам.

И да, у нас даже есть малоприметное местечко, куда можно свернуть с трассы.

Там поле, на котором летом растут колхозные подсолнухи, отгорожено от дороги посадкой из березок и осин. Летом – безумно красиво и тихо. Осенью – еще лучше. Весной и зимой… Ну так себе. Его большой черный внедорожник с трассы видно, конечно. Но стекла тонированные, так что плевать.

Я задумываюсь, давно ли мне стало плевать?

Наверно, практически сразу, как познакомилась с ним, семь лет назад.

Ну, или, может, чуть позже.

– Мы очень торопимся, – бормочет он мне в губы, привычно запуская сладкую дрожь по телу только взглядом своим темным, горячим, – ты когда в рейс?

– Через два дня…

– Ну вот. Времени нет совсем…

Он тянется к губам, и я закрываю глаза, послушно позволяя себя опрокинуть на спину…

Да, пожалуй, он прав… Мало времени нам, мало… Может, попросить, чтоб пореже ставили в рейсы?

Одна эта мысль уже напрягает, немного отравляя удовольствие от происходящего, но я ее поспешно отметаю. Не сейчас.

Так мало времени нам…

Потом, когда он засыпает, я иду в душ, обматываюсь пушистым полотенцем, долго смотрю на себя в зеркало, придирчиво изучая отражение.

Нет, совсем мне не дашь мои сорок три.

Как и ему его возраст.

Мы выглядим моложе, чувствуем себя моложе…

На такой забег, как сегодня, не каждые двадцатилетние способны. Конечно, тут еще играет роль то, что мы не виделись две недели. Так получилось, график так построили.

И теперь дико соскучились друг по другу.

Я присобираю волосы, разглядываю шею в поисках морщин. Которых нет. Вообще, мне повезло с генами. Да и осанка выработалась за годы работы королевская просто. Тоже скрадывает возраст.

А волосы… Их можно покрасить, чтоб без седины.

Семь лет назад, когда мы с ним познакомились, даже этого не требовалось.

Мне никто не давал моих тридцати шести. Эффектная шатенка, красивая, стройная… Кто-то даже называл роскошной. Может быть.

В тот вечер, в том дурацком караоке я вообще не была роскошной.

А вот нетрезвой и разгульной – да.

Учитывая, что я вообще не любитель подобного рода расслабления, то удивительно, что такое вообще произошло.

Но произошло.

За два дня до этого меня сняли с рейса из-за резкой боли в животе. Хорошо, хоть взлететь не успели.

Боль прошла, оказалось ничего страшного, что-то вроде невралгии. Но обследоваться пришлось дополнительно.

И узнать о себе кое-что новое.

Именно по этому поводу я, едва выйдя из больницы, оказалась в караоке. Одна. В среду вечером. Наверно, уже одного достаточно, чтоб прочувствовать весь смак ситуации.

Я искала… Не знаю, чего. Но точно не случайных связей. За случайные связи у меня отвечал Вадик, пилот, с которым мы часто летали. И, по совместительству, мой бывший муж. Кстати, с ним я как раз и разошлась из-за присутствия в его жизни других случайных связей, кроме постоянной со мной. В замужестве такое бесило. А разведенной… Как-то проще стало.

Так что, нет. Случайных постельных отношений точно не планировала я в тот вечер.

Наверно, чего-то иного хотела. Может, простого разговора? Просто понимания?

Глупо, согласна. Дико искать понимания там, куда люди ходят развлекаться, а не напрягаться.

Неудивительно, что я его и не нашла.

Вообще ничего не нашла.

Вышла, пошатываясь, села в такси и доехала до дома.

Во двор, как всегда, было не проехать, полно припаркованных машин, а потому водитель высадил меня с торца здания.

И я потопала, покачиваясь на высоченных каблуках, по темному двору.

Достала ключи, уронила, нагнулась поднять, не нашла, чертыхаясь, начала светить себе фонариком в телефоне.

– Вот, лисичка, возьми, – неожиданно раздался сбоку от меня хриплый голос.

Я испугалась, выронила телефон, да еще и, как назло, фонарем вниз, зашарила по земле. Но летний асфальт был горяч и пуст.

Рядом ощутила движение, звяканье чего-то стеклянного, а затем мне в руку сунули сначала мой телефон с включенным фонариком, а затем и ключи.

Я растерянно выпрямилась, пошатнулась, жесткие пальцы крепко ухватили меня за талию, удерживая на месте.

От держащего меня мужчины, лица которого я не могла разглядеть в темноте, пахло спиртным. А еще – чем-то горьковато-приятным. Похожим на дорогой парфюм, настолько дорогой, что не опознается с первых нот, потому что грамотно смешивается с естественным ароматом своего носителя и трансформируется во что-то индивидуальное.

– Ну чего ж ты падаешь, лисичка… – пробормотал мужчина, судя по голосу, усмехаясь. Близко. Так близко, что меня бы это напрягло. Раньше. Это даже не учитывая, что рук от талии он так и не убрал.

Но, наверно, мое расхристанное состояние наложило свой отпечаток на мозг, потому что я не напрягалась. Вообще.

Стояла, смотрела в темное лицо случайного помощника, ощущала его руки на талии, его дыхание на своих губах. Он был чуть-чуть выше меня, и это с учетом двенадцатисантиметровой шпильки.

А, значит, примерно метр семьдесят, семьдесят пять.

Средний рост. И средний, судя по голосу, возраст.

Что он тут делает летней ночью? Во дворе обычной хрущевки?

– Спасибо… – выдохнула я ему в губы, думая, как поступить. Надо же высвободиться… А то как-то странно. Даже лица его не вижу толком, только глаза по-волчьи отблёскивают… Не страшно. Волнительно.

– Да не за что, лисичка… Удержишься теперь?

Большие пальцы рук мягко погладили по талии, так, что даже через платье почувствовала.

– Да…

– Ну хорошо.

Ладони, чуть задержавшись, словно сожалея, скользнули вниз… И убрались.

Я стояла, совершенно растерянная, думая, что, наверно, надо уходить.

Неизвестный мужчина помог, нашел телефон и ключи, поддержал, чтоб не упала…

Спасибо ему надо сказать… Да. Надо.

Мужчина, убрав свои руки, не отступал. Стоял, словно ждал чего-то.

И я стояла. Глупая ситуация. Глупая.

Надо идти. Надо сказать спасибо, пойти домой, приять душ, выпить две таблетки аспирина и…

– Хочешь виски?

Хриплый голос нарушил мои размышления, сломал логическую последовательность в голове.

– Что?

– Виски, односолодовый…

– О…

– И еще кола.

– Вы пьете виски с колой?

Вот уж чего не могла предположить, так этого!

– Я? – удивился мужчина так искренне, что мне стало смешно даже, – нет! Но мне всунули в магазине… Не знаю, зачем… Наверно, чтоб не понял, что виски – говно.

– Да?

– Да. Редкое. Но с колой, мне кажется, еще хуже… Хотя, тебе, может, и понравится… Мне так и сказали: «Девушке понравится».

– А где же ваша девушка?

– В том-то все и дело, что нет ее, лисичка.

– А зачем же взяли тогда?

Мужчина помедлил, словно раздумывая, что сказать, потом, видно, решил сказать правду:

– А хрен его знает.

А я… Неожиданно рассмеялась. Слишком удрученный был у него голос, слишком тяжкий вздох.

– Хорошо, – сказала и сама удивилась своей бесшабашности, тому, что согласилась, – надо же выяснить, насколько мерзкий вкус у виски с колой.

– О как…

Казалось, мужчина и не ожидал моего согласия, потому что возгласа удивления не смог сдержать.

Да я и сама, еще час назад, расскажи мне кто о таком, только выразительно у виска покрутила бы пальцем. Это настолько было на меня не похоже, настолько несвойственно, что…

Пусть будет.

– Ну проходи, лисичка. Только ты уж извини, я по-простому, на лавочке…

– Прекрасно. Сто лет не пила на лавочке. А виски с колой вообще никогда.

Меня в тот момент вообще ничего не смутило.

Ни темнота и пустота летнего двора, ни незнакомый мужчина, запросто предложивший мне разделить с ним разочарование качеством напитка.

Не смутило и не напугало. Наверно, потому, что наступает момент, когда уже все неважно. Все условности, глупости и страхи отступают на второй и даже на последний план.

Я подумала, что это не самый плохой вариант, вместо того, чтоб идти домой, в пустую квартиру, пить аспирин и полночи мучиться от головной боли в одиночестве.

Лучше я посижу на лавочке, чего не делала со студенческих времен, подышу летней ночью и горьковато-приятным ароматом своего случайного компаньона, выпью, наконец, виски с колой. Никогда не пила такое. Надо же попробовать.

Мы в самом деле сели на лавочку, телефон со все еще включенным фонариком я положила вниз, так, чтоб он давал немного света, но не бил в глаза.

Мой попутчик скрутил крышку с круглой, довольно дорого выглядящей бутылки, булькнул в два пластиковых стакана, а потом мой дополнил колой.

– Ну что, лисичка, за знакомство?

Я кивнула, мы прикоснулись пластиковыми боками стаканчиков и выпили.

Вкуса я особо не поняла, но пошло мягко.

– На вот, шоколадку.

Закинула в рот дольку шоколада. Удивилась, глянула на упаковку. Швейцарский. И, судя по вкусу, настоящий. Ничего себе.

– Ну как?

– Не знаю, – честно призналась, – наверно, из-за колы не распробовала.

– Ну, тогда давай чистого.

Он, не дожидаясь согласия, опять булькнул мне в стаканчик коричневую жидкость, добавил себе.

Чокнулись, выпили молча.

Вкус показался знакомым. И бутылка, вроде, тоже. Макаллан, что ли?

Но выяснять не стала. Выдохнула, закусила еще шоколадом.

– Ну чего? Что скажешь, лисичка?

– Ничего вроде.

– Да? – Он отпил еще, покатал во рту, – ну ладно. Значит, рожу тому шкету, что продал мне его, бить не будем, да?

– Да, – рассмеялась я.

Спиртное неожиданно хорошо легло на то, что я уже успела сегодня принять, мягко прокатилось по пищеводу. И расслабило. Оказывается, я до этого очень напряжена была. А успокоилась только сейчас. В странной компании незнакомого мужчины.

– Вообще, это все хрень, – сказал задумчиво мой теперь уже собутыльник, – я имею в виду, выпивка. Ничего от нее хорошего нет. Только голову туманит. И делаешь потом хрень какую-нибудь. Но иногда…

– Да, – выдохнула я, – иногда да.

– О как… У тебя тоже все непросто? Да, лисичка?

Он глянул неожиданно остро, внимательно. И совсем в этот момент не выглядел пьяным. Так, расслабленным. Спокойным.

И меня своим спокойствием заряжал.

– Да, – как-то легко согласилась я. Признаваясь в первую очередь самой себе, что все непросто.

– Расскажешь?

Я помолчала. С одной стороны, глупо это: вот так рассказывать незнакомому человеку о себе такие личные вещи. Но с другой… Может, так и надо? Все равно, никому не расскажешь ведь. Просто потому, что некому.

– Да особенно и нечего, – пожала плечами, формулируя, – просто как-то… Навалилось все.

– У меня тоже, – кивнул он. И отпил прямо из бутылки. В неверном свете фонарика я увидела его четкий жесткий профиль, сильные пальцы на стекле. С какими-то татуировками, похожими на перстни. И надпись на этикетке. Надо же, в самом деле Макаллан…

Господи… Это Россия. Только здесь, наверно, возможно ночью встретить сидящего на лавочке во дворе обычной хрущевки мужчину с тюремными татуировками, пьющего из горла элитный виски с дешевой колой и заедающего все это дело швейцарским (теперь я в этом уже не сомневалась) шоколадом…

Невероятное сочетание. Дикий диссонанс.

– А у вас что?

Спросила с искренним интересом. Я уже понимала, что передо мной непростой человек. Но почему-то не испугалась. В конце концов… Да что я теряю? Вообще ничего.

– У меня… У меня дочка сегодня улетела в другую страну. – Тихо сказал он, смотря перед собой, помедлил и уточнил, – навсегда.

– О…

Ну что тут скажешь…

– Да не, я понимаю, что сейчас это все туфта, что всякая там видеосвязь и прочая хрень…

Он нервно прикурил, спрятал сигарету в горсть, так, что и огонька не видно было, выдохнул дым. Поймал мой взгляд, предложил:

– Хочешь?

– Нет, не курю.

– И правильно, – одобрил он, – женщине не надо курить. Особенно такой, как ты, лисичке. Тебе рожать еще…

– Нет… – сказала я, прежде чем подумать, – не рожать…

– О как… Уже? Дети, муж? Хотя вряд ли…

– Почему?

– Ну стала бы ты тут со мной сидеть, если б дети и муж были…

Я улыбнулась его догадливости, протянула стаканчик. Он булькнул виски.

– Разбавить?

– Нет, пожалуй…

– Ну вот и я думаю, только портить. И так пойло не ахти…

– Неплохое. Это же Макаллан?

– А хер его разберет… Я не понимаю в них ничерта. Попросил пацанчика в магазе крепкое и чтоб не травануться. Давай. За то, чтоб… Ну, короче…

Он скривился и выпил залпом. Я не отстала.

Он закусил сигаретой, я опять заела шоколадом. Пока жевала, поймала на себе внимательный изучающий взгляд. Такой… Мужской очень.

Это было странно и волнительно. Непривычно.

– Ну и почему у такой лисички нет мужа и детей? Мужики слепые, что ли?

– Муж был, – пожала плечами, – а дети… Не будет уже.

– Даже так…

– Да.

Ну вот и призналась ты самой себе. Неожиданно. После двух дней отрицания. Горечь, привычная и странная, легла на язык, не отравляя, словно необходимое лекарство.

– Потому и гуляешь по ночам?

– Да. Недавно узнала. Живот заболел, – зачем-то начала рассказывать я свои женские проблемы незнакомому опасному мужику, – сняли с рейса. Я стюардесса, – пояснила, он кивнул, пыхнул сигаретой, прищурился, – отправили в больницу. Ничего особенного, обычный приступ. Но обследовали. И вот…

– Ну, это же не окончательно?

– Окончательно. Все. Я и раньше… Болела. Но думала, что… А теперь…

Я махнула рукой. Слез не было. Я вообще редко плачу. Только, наверно, когда совсем невмоготу. А пока что я до такого не дошла. А, может, и не осознала.

– Сочувствую, лисичка.

Он больше ничего не сказал. Смотрел перед собой, курил. А я, уже приноровившись к темноте, могла разглядеть черты его жесткого серьезного лица.

Мужчине было примерно около сорока, сорока пяти. Тяжелый подбородок, твердая линия губ, нахмуренные брови, резкие морщины, разбегающиеся от углов глаз… Крупные руки, с неожиданно длинными и красивыми пальцами…

Привлекательный.

Почему один здесь? По дочери скучает?

– А вы… Дочка большая уже, наверно?

– Да, тринадцать лет.

– А за границу к кому?

– К матери своей.

– О… Вы в разводе…

– Мы не были женаты.

Он затянулся, опять отпил из бутылки.

– Я вообще только пару месяцев, как узнал, что у меня дочь есть, прикинь?

– Даже так…

– Ага… Ее мамаша, стерва, бл… – Он скомкал ругательство, глянул на меня, – прости… Но слов прям нет других.

– Не извиняйтесь, – кивнула я, – всякое бывает…

– Ну да. Но она… Черт… Ладно. Я вышел как раз, – тут он глянул на меня, уточнил, – из тюрьмы.

Я кивнула. Понятно уже по наколкам на пальцах, что человек с прошлым.

– Ну вот. Вышел, встретил ее. Она как раз в магазине работала, веселая, шустрая такая. Ну как-то завертелось все. Потом узнал, что беременная, радовался, как дурак. Счастливый ходил, думал мелкий у меня будет. Или дочка. Дочку даже больше хотел. А потом… Потом меня закрыли опять… – Он глянул на меня, снова уточнил, – посадили…

Подождал, видно, ожидая реакции. Но я не стала ничего говорить. И никак не выразила своих эмоций. Потому что… Ну кто я такая, чтоб осуждать? Глупо и бессмысленно.

– А она… Она сразу сказала, что ждать не будет. Скандал на свиданке устроила. Я ее все уговаривал не беситься, ребенку навредить же можно, переживал. С пацанами на воле договаривался, чтоб помогли ей… А потом, я уже по этапу уехал, через месяц примерно. Она звонит и говорит, что аборт сделала. И чтоб не искал ее.

Я молчала. Да, ситуация тоже. У каждого – своя.

– Я тогда охренел. По всем прикидкам, у нее четыре месяца было. Там мелкий уже шевелиться мог! Я читал про это, знал! Зачем она? Не, я, конечно, сам … Тут без вариантов… Но мелкий-то при чем?

Мужчина распалился, начал говорить громче, размахивать рукой с сигаретой.

Я сидела, смотрела на него. А ощущала свою боль. Он потерял ребенка, думал, что потерял. Я потеряла возможность иметь детей. Даже гипотетическую.

Наши потери… Сопоставимы? Может, и нет. Но разве сейчас это важно?

– Короче, я тогда накосячил на нервах… И мне еще два года впаяли. Вышел и искать ее не стал даже. Потому что знал, встречу – убью ведь. И опять сяду. А я больше не хотел.

– А как нашли дочь?

– Случайно… Замутка одна случилась на моей территории, там… Не важно, короче. Стал решать, встретил мента одного борзого, а у него племяшка как раз встряла. Смешная такая девчонка, светленькая, глазастенькая… Ну я с ней заговорил, пока с ментом решал, в шутку поинтересовался, сколько лет. «Тринадцать», – говорит. А я подумал, что моей бы тоже было тринадцать… И спросил, не Валькой ли мамашку зовут. Оказалось, Валькой… Оказалось…

У него неожиданно перехватило горло, заклокотало что-то, он поперхнулся, торопливо отпил еще, закусил сигаретой. Помолчал, подышал, глядя перед собой.

– Она… Она не сделала аборт, су… Черт… Она мне наврала. Сама родила, с работы ушла с той, жилье поменяла. Мои пацанчики, что я зарядил на нее, потом и не искали. Я же отменил. Никто не знал. В одном городе, выходит, с дочкой жил. И не знал, что она тут, рядышком, ходит…

– Ну, самое главное, что теперь вы знаете, – сказала я, сочувствуя и радуясь одновременно за него.

– Да… Знаешь, у меня будто… Я не могу сказать… Словно другим стал человеком. Она на нее похожа, на Вальку. А вот взгляд – мой. И характер, похоже, тоже мой. Шустрая.

– Я рада за вас, – искренне сказала я.

– Да, а я-то как рад. Как дурак, месяц ходил, лыбился. Братва думала, на что-то серьезное подсел… А потом она, Валька, то есть, ее к себе забрала. Су… Кхм… Она уехала туда к мужику, немца нашла какого-то. И Ленку мою… Тоже. Я только и успел, что несколько раз поговорить…

– Ну… Германия всего в паре часов перелета, – утешила я, – это не страшно.

– Да Валька не хочет, чтоб мы виделись… Она же… Ну ладно. Это все решаемо, ты права. Просто я сегодня провожал ее, Ленку мою… И она сказала, что… Скучать будет…

После этого голос у него ощутимо дрогнул, сигарета выпала из пальцев.

Я изо всех сил порадовалась за неизвестную маленькую Лену, которую он, похоже, очень сильно любит. Он, наверно, был бы хорошим отцом, несмотря на определенные… Сложности.

Я бы, наверно, хотела, чтоб у моих детей был такой отец.

И вот после этой мысли я и разрыдалась.

Как-то очень остро накрыло ощущение непоправимости ситуации, окончательности. Потери. Странно, я же, на самом деле, и не задумывалась раньше о возможности стать матерью. Просто это где-то всегда было. Незримо. А вот теперь… И не было.

Я рыдала, самозабвенно и взахлеб, а незнакомый мне мужчина обнимал меня, гладил, что-то бурчал в макушку успокаивающее.

И мне было неожиданно хорошо в его грубых руках. От него приятно пахло, смесью спиртного и чего-то горьковатого, и этот аромат одновременно успокаивал и будоражил.

Это было настолько правильно в тот момент. Настолько логично.

И то, что он меня поцеловал потом, тоже было логично. И то, что мы, не размыкая рук и непрестанно целуясь, поднялись ко мне и провели остаток этой пьяной ночи откровений еще более откровенно, было во сто крат логичней.

И правильней.

И утром у меня, на удивление, не было похмелья.

Ничего не было.

А мужичина, странный, непростой, но в чем-то очень честный и открытый, был. И мне совсем не хотелось, чтоб он уходил.

Он и не ушел.

Так и остался со мной, утешая, успокаивая, называя лисичкой, маленькой и рыжей.

Откуда он взял это определение, учитывая мой природный каштановый цвет волос, было непонятно.

Он не пояснял.

А через двое суток, проведенных вместе, практически в обнимку, отвез в аэропорт. У меня был рейс.

И, вот честно, мы не договаривались ни о чем. Ни о будущем, ни о настоящем.

Не знаю, как для него, а для меня эти двое суток были каким-то выпадением из реальности. Странным и волнующим.

И сам он, странный и, наверно, для кого-то страшноватый мужчина, был лекарством. Антидепрессантом. Который вызывает привыкание.

Я легко отпустила его тогда. Легко попрощалась, ничего не ожидая. Ничего не спрашивая.

И не удивляясь. Когда он встретил меня с рейса.

С тех пор прошло семь лет.

Наши отношения сложно было назвать нормальными.

Наверно, для кого-то они вообще были бы… Странными. Неправильными.

Но мы с Виктором, так звали моего случайного, ставшего постоянным, мужчину, уже были не в том возрасте, чтоб оглядываться на кого-либо.

Мои тридцать шесть плавно и как-то незаметно перетекли в сорок три.

И, несмотря на то, что лично я не видела даже визуальных изменений в своем физическом состоянии и внешности, сегодня руководство настойчиво намекнуло, что пенсия не за горами. И пора бы мне… Пора.

Возможно, именно поэтому я и стою так долго сейчас перед зеркалом, придирчиво рассматривая себя.

Потом выхожу в комнату.

Виктор спит на животе, вольно раскинув руки. На спине у него, прямо между лопаток, еще одна звезда.

Я знаю, что именно из-за этих трех звезд, двоих на плечах, под ключицами, и одной на спине, его и прозвали «Три звезды». Причем, узнала я это не от него, а от его бессменного водителя, а по совместительству приятеля, Васи. Больше я никого из его окружения не знаю, хотя видела не раз.

Он непростой человек, Витя «Три звезды». Но не для меня.

Сажусь на кровати, провожу пальцами по спине. Сухой, жилистой, даже во сне напряженной и жесткой.

Он не производит впечатления сильного физически человека. В нем нет массивности культуристов, нет обманчивой медлительности бойцов.

Но он – очень сильный. Очень. Меня на руки поднимает с легкостью. И носит.

А во мне, на минуточку, пятьдесят пять килограмм. Не пушинка…

Сильный и выносливый.

Наши постельные марафоны не каждый молодой мужик смог бы повторить. Не то, чтоб я сравниваю. Наоборот, с появлением в моей жизни Вити «Три звезды» в голову не приходит смотреть на сторону. Нет времени и возможности.

Даже бывший муж, еще семь лет назад, уже после моего тесного общения с Витей, по-хозяйски положивший руку мне на попу в вестибюле гостиницы, где мы жили между рейсами, получил жесткий отпор. И больше не пробовал.

Пальцы добираются до острых лучей звезды между лопаток. Я знаю, когда он ее наколол. В отличие от тех, кто на груди.

Эта звезда – афганское наследие. Память о том восемнадцатилетнем парне, попавшем в жернова никому не нужной войны. Память об утраченных иллюзиях. О спасении от смерти. О неслучившейся жизни.

Потому что тот парень мечтал поступить в физтех. Не поступил с первого раза, пошел служить.

А, когда вернулся…

Все уже было по-другому.

А он сам, с трудом получив ветеранские корочки, оказался никому не нужен.

Витя рассказывал, как постоял над могилой матери… И пошел, куда глаза глядят. И пришел туда, где приютили, где сказали доброе слово.

Да так там и остался.

Я плакала, когда слушала.

А он… Он просто обнял, бормоча что-то про глупости и про то, что больше рассказывать не будет ничего, потому что некоторое глупые лисички плачут.

А я все не могла остановиться, не могла. Представляла себе его, молодого и уже столько повидавшего… И так жалко его было. Так жалко! Не этого, сегодняшнего, сделавшего себя таким, что и жалеть-то не получалось.

Нет, того мальчика. Одинокого и никому не нужного.

Я плакала до тех пор, пока Вите, наконец, не надоело, и он не начал меня утешать самым проверенным, самым правильным способом из всех возможных.

На этом, собственно, экскурс в историю завершился, и больше он ни о чем особенно не рассказывал.

– Ну чего ты застыла там, лисичка, – бормочет он неожиданно, когда я замираю пальцами на одном из острых концов звезды, – продолжай. Мне нравится.

Я забираюсь ему на спину и начинаю разминать затекшие мышцы. Так, как ему нравится, как он любит.

Он кряхтит довольно.

Потом нашаривает меня рукой и стаскивает с себя, опрокидывая на спину.

И наваливаясь сверху.

– Лисичка, ты чего там так долго сидела в ванной?

Он мурлычет, мягко тискает. Пока еще мягко. Я знаю, как обманчивы его вроде бы пустяшные прикосновения. Как быстро они могут перестать быть пустяшными.

– Да так… – я смеюсь, отвожу взгляд, а потом неожиданно признаюсь, – мне сегодня руководство прозрачно намекнуло, что на пенсию пора. На землю. – Дополнение получается неожиданно с дрожью обиды.

Он замирает. Всматривается в мое лицо внимательно.

– Эй… Ты чего? Расстроилась?

– А ты как думаешь? Я практически двадцать лет в небе. Это мечта моя. А тут… И ладно бы причина была бы серьезная, а то из-за возраста… Обидно.

– Да, – задумчиво говорит он, – обидно. А может… Ну его? А? Хватит? На земле тоже море дел. Поженимся…

Я только выдыхаю досадливо. Ну вот как он не понимает? Как не понимает?

Хотя… Натолкнувшись на его прямой острый взгляд, осознаю, что все он понимает. Все. Просто переключает. На себя. Пусть даже через невольную злость.

Знает же, что я все время досадую, когда предлагает узаконить наши отношения. Не то, чтоб я противница браков… Но… Я там уже была. И больше не особенно хочу. Штамп мне не нужен. А ему зачем-то нужен.

Уже года два уговаривает. Не часто, но пару раз в год случается.

Обычно я отшучиваюсь. Но в этот раз он настолько не вовремя, что накатывает злость.

– И что я, по-твоему, буду делать тут? – спрашиваю напряженно, – сидеть дома? Ждать? Чего?

– Не сидеть, не ждать. Все, что хочешь, будешь делать, – отвечает он серьезно, – и жить. Со мной.

Я усмехаюсь.

– Витя… Наши отношения держатся только потому, что мы нечасто видимся. Пару раз в месяц, иногда чуть чаще. А если будем рядом днем и ночью… Все закончится. Ты хочешь этого?

– Почему ты так думаешь?

Я замолкаю, не зная, как сформулировать.

Мы, наверно, впервые говорим вот так, очень откровенно. До этого все равно было что-то вроде игры. Такой, затянувшейся на много лет игры двух взрослых людей.

А сейчас…

– Потому что ты не создан для семьи, Вить, – отвечаю, уже не придумывая, не смягчая. Так, как думаю, – но, самое главное, что я не создана. Понимаешь? Просто не моё. Я тебе говорила уже. Я не хочу на землю. Я понимаю, что, в итоге, придется. Но летать я буду, пока не выгонят. Просто я думала, что это произойдет ну… Лет через десять. К тому времени я могу и сама устать уже. А пока что я в полном порядке. И хочу летать. И мне дико, что я завишу не от своей физической формы, а от цифр в паспорте.

Он смотрит на меня еще с минуту, сжимает кулаки по обе стороны от головы. И выражение лица у него такое, что я… Нет, не пугаюсь. Я никогда его не боялась. Настораживаюсь. Не по себе становится.

Вообще, этот наш уикэнд как-то неправильно в этот раз происходит.

По ощущениям – не то.

И впервые хочется уйти. От него. Побыть одной.

– Пусти меня, пожалуйста.

Я прошу тихо, но настойчиво.

И он, помедлив с пару секунд, подчиняется.

На мгновение в глазах его мелькают дикие, звериные отблески… Как в нашу первую встречу, когда он осматривал меня в темноте.

Словно внутри него сидит кто-то невероятно опасный. Бешеный. И сейчас он его изо всех сил сдерживает.

Я одеваюсь, иду к выходу из квартиры.

С отчетливым пониманием, что, наверно, я больше здесь не появлюсь. Может, оно и к лучшему. А то как-то надолго наши посиделки на лавочке затянулись.

Витя идет за мной.

Я, уже обувшись, разворачиваюсь, окидывая его худощавую фигуру неожиданно тоскливым взглядом. Сердце колет. Сильно и страшно.

Но я закусываю губу изнутри, сдерживаюсь.

Так лучше.

Без истерик.

– Я думаю, что тебе не надо больше… Нам, то есть… Прощай, Вить.

Наклоняю подбородок, торопливо дергаю ручку, выхожу. И иду прочь. Быстро. Очень быстро. Словно боюсь, что догонит. Надеюсь. Что догонит.

Не догоняет.

Дома реву.

Глупая, боже, какая глупая! Идиотка просто!

Зачем? Ну вот зачем?

С ужасом приходит осознание, что все, что я все эти годы считала… Не интрижкой необременительной, нет, не настолько я глупа… Но все равно, чем-то непостоянным, временным… Неожиданно обрело черты единственно нужного.

Его черты. Моего случайного собутыльника, на которого так расщедрилась та далекая, семилетней давности, летняя ночь.

Я несколько раз порываюсь набрать. И каждый раз замираю, так и не нажав дозвон.

Потому что не представляю, что буду говорить. Как буду говорить.

«Прости, давай поженимся»?

«Прости, приезжай»?

А не идиотка ли ты, Лера?

До сорока трех дожила… И вот так всё, глупо…

Идиотка. Полная. Окончательная.

Спать я ложусь в расхристанных чувствах, а утром следующего дня, с огорчением разглядывая себя в зеркале, понимаю, что сорок три – это не двадцать три.

Бессонная ночь, стресс и слезы сразу отражаются на лице.

И надо бы с этим что-то делать.

И я делаю, прячась за привычными процедурами, пытаясь прийти в себя, успокоиться, настроиться на нужный лад.

На предвкушение любимой работы.

Но почему-то не получается. Предвкушать.

Хотя раньше я даже с Витей периодически думала о том, как буду работать, прикидывала, намечала дела, размышляла…

Сейчас ничего этого нет. Не хочется.

А хочется… До ужаса хочется, чтоб он позвонил. Или даже не позвонил. А чтоб приехал.

Сам. Ко мне.

Но он не приезжает. А я не звоню.

На следующий день, уже в аэропорту, постоянно оглядываюсь, ищу его глазами. Жду.

Зря жду.

Зря.

Ну что, Лера, пора признаваться себе в своей непроходимой тупости.

И в том, что ни у одного мужика не хватит терпения на тебя, птицу перелетную.

И, наверно, хорошо, что все так… И что именно сейчас, а не потом, когда я…

Неважно.

После предполетной планерки ко мне подходит руководитель, Анатолий Алексеевич:

– Лера… Я бы хотел поговорить с тобой…

Сердце обрывается. Если после всех событий этих двух дней меня еще и на землю отправят…

– Я бы хотел, во-первых, извиниться перед тобой, ты, возможно, неверно поняла мой посыл в прошлый раз… Я имел в виду, что настолько опытному сотруднику наша компания может предложить условия лучше, чем у тебя сейчас… У нас есть вакансия инструктора в центральном офисе… Ты сможешь летать, но уже будешь сама выбирать рейсы. А еще делиться своим опытом с новыми сотрудниками… И по заработной плате там гораздо интереснее, понимаешь же… А ты подумала, что тебя на землю спишем?

– Да… – я настолько поражена, что даже слов нет. Инструктором… И потом, возможно, еще рост… Да это же мечта. Для меня, по крайней мере. Но я прекрасно знаю, что туда даже по блату сложно попасть, настолько место хорошее…

– Ну что ты! – он тянет руку, чтоб прикоснуться, но на полпути отдергивает. Оглядывается опасливо, словно вспоминает что-то. До этого у него проблем с прикосновениями не случалось. Странно. – Мы тебя очень ценим! Я всегда руководству про тебя говорю, начинающим в пример…

– Спасибо…

– Да не за что! Ну что ты! Сейчас иди, готовься к вылету, а потом мы с тобой пообщаемся еще по процедуре. Главное, чтоб ты не расстраивалась. И всегда, Лера, всегда, если вдруг что-то не понравится… Скажи лучше мне, прежде чем… Расстраиваться. Ты понимаешь меня?

– Эээ…

– Ну, вот и хорошо. Иди, Лера.

И я иду.

В полной прострации.

Потому что, во-первых, очень странное поведение у руководителя, особенно в свете того, что он в последний год меня в упор не видел, а если видел, то разговаривал с плохо скрываемым раздражением. Его позиция по поводу возрастных стюардесс была довольно радикальной. Дай ему волю, он бы нас в тридцать лет списывал.

Странно, что же теперь поменялось?

Рейс проходит штатно и для меня очень спокойно. Что тоже странно, учитывая, что пилот – Вадик, мой бывший муж. Который с тех пор, как я его жестко отшила несколько лет назад, постоянно меня дергает, мелочно мстя за отказ.

А тут словно бабка отшептала.

В гостинице, где мы отдыхаем, я без сил валюсь на кровать, планируя наконец-то отоспаться.

Обратно нам только завтра.

Эти полтора суток были очень нервными. Тяжелыми эмоционально.

Моя напарница, сгоняв по магазинам, возвращается в номер, садится на кровать и заговорщицки подмигивает:

– Слушай… Я тут с Вадимом пообщалась… Он злющий такой!

– Мне не особенно интересно…

Я сонно отворачиваюсь. Все знают, что Вадик – мой бывший муж, а потому ничего нового про него я не узнаю. Да и не хочу. Зачем она вообще?

Мои мысли не здесь. Совершенно не здесь.

Они – в моем родном городе. Рядом с невозможным, обидчивым мужчиной.

Сердце колет, голова болит.

И вообще, ну вот вообще ничего не радует.

Я понимаю, что, на самом деле, последние несколько лет моя жизнь наполнялась совсем другим смыслом.

Не ожиданием полетов. А ожиданием встреч.

Наших редких, но таких нужных мне встреч.

Я просто не осознавала этого, дурочка, дальше носа своего не видящая.

Я не осознавала, а он… Не торопил. Ждал. Конечно, иногда его срывало, и тогда «Три звезды» становился настойчивей. Предлагал жить вместе. Предлагал замуж.

А я все смеялась. Словно застряв в своих двадцати пяти, когда только пришла в авиацию, безумно радуясь каждому рейсу.

Эти годы пролетели так быстро!

И что у меня есть?

Что у меня в будущем?

И зачем мне это будущее? Без него?

– Ну и зря! А Вадик злится, что ты скрывала свои связи!

– Какие связи?

Я проворачиваюсь, сажусь на кровати.

Напарница смотрит, дует губы.

– Сама знаешь. Не просто так Алексеич вокруг тебя прыгает. Ходят слухи, его так натянули, что как только не порвался, бедный.

– Из-за чего? – все еще не догоняю я.

– Из-за тебя конкретно.

– Да почему из-за меня? Откуда взяли?

– Да все в курсе, что твой мужик надавил на гендира, а тот и выписал Алексеичу. Чтоб тебя не трогали и перевели в инструкторы. Слушай… – она мягко дотрагивается до моей ладони, – а может… Может и для меня место будет, а? Наверняка там есть…

– Я не знаю, про что ты.

Я отворачиваюсь, и не слушая обиженного бубнежа о всяких возомнивших, лихорадочно разглядываю стену напротив.

Все происходящее складывается в паззл.

Алексеич, Вадик… Предложение работы.

То есть, Витя. Подсуетился.

Я стараюсь разозлиться. Очень стараюсь. По идее, должна бы, да. Потому что… Ну какого черта? Ну вот что это такое? Надавил он на кого-то там! А как же репутация моя? А как же…

Но разозлиться не получается. Только слезы текут по лицу, капают на подушку.

Потому что впервые в жизни я чувствую себя… Под защитой. Не просто под защитой, а за каменной стеной. И это так приятно, оказывается.

А еще приятней то, что это не просто защита. Это – забота.

А значит…

Значит, «Три звезды», по своему обыкновению, дает мне свободу выбора. Но намекает, что никуда не отпустит в любом случае.

И от этого неожиданно тепло. Горячо. Сладко.

Я давлюсь слезами, смотрю на номер телефона, но не набираю.

Не сейчас. Потом.

Когда успокоюсь. Не надо ему меня в такой состоянии… И так… Истеричка, боже мой… Дура какая…

Из всего этого бреда только одно меня тревожит. Не просто тревожит. В ужас приводит. Мысль, что это все, эта забота… Прощальный подарок.

Только эта мысль не позволяет мне набрать ему на следующее утро.

Потому что, если в самом деле прощальный подарок… Пусть лично скажет.

Вот приеду к нему, посмотрю в глаза…

Пусть скажет.

Я понимаю, что никуда не поеду, когда вижу среди толпы встречающих невысокую худощавую фигуру.

Сразу все звуки пропадают. Иду, как в море, сквозь волну.

Витя стоит, чуть в стороне.

Смотрит. Внимательно и… Настороженно. Словно ждет подвоха. Чего угодно от меня, идиотки сумасшедшей, ждет.

А я настолько рада, настолько безумно, до истерики счастлива, что он здесь…

Что в кои-то веки не контролирую свое лицо. И делаю то, чего никогда, за все семь лет нашего общения, не делала.

Бросаюсь ему на шею, как малолетка. Чуть ли не с визгом.

Он тут же подхватывает, обнимает, устаивает на талии, заставляя обхватить ногами. И мне плевать, что форменная юбка задралась неприлично. Что мне не по возрасту уже это все. Что все смотрят. Плевать.

Я целую его, жадно, так жадно, что дыхание перехватывает!

– Ну ты чего, лисичка… – хрипит он, довольно лапая меня за зад. Ну а что? Гулять – так по полной!

– Я боялась… Боялась. Что ты не встретишь… – признаюсь я куда-то в шею Вите. И зажмуриваюсь. Я впервые призналась сама. Ему. И это так сладко. Признавать свою слабость. Свою зависимость. Оказывается, в этом нет ничего постыдного.

– Ну как же я тебя не встречу, лисичка…

Он несет меня к выходу из аэропорта, где-то позади материализуется высокий худой мужик, который подхватывает мой чемодан и тащит его за нами.

– А где Вася? – шепчу я, сглатывая слезы. Неожиданные, редкие гости у меня. Но сейчас не стыдно.

– Приболел чутка.

– С ним все хорошо?

– Да, скоро опять бегать будет, его ни одна зараза не возьмет. Поехали, лисичка, ко мне.

– Сразу?

– Да. Сначала помиримся, а потом… Потом я тебя с дочкой познакомлю.

Я ахаю и обнимаю крепче, радуясь за него.

Витя долго ждал, когда его Лена приедет. И вот, похоже, дождался.

Он несет меня, легко и быстро, обрубая на корню все неловкие попытки спрыгнуть, сказать, что я сама, что тяжело…

– Ничего не тяжело, лисичка, – смеется он, и его смех – такое же редкое явление, как мои слезы, а потому неожиданное и бесценное, – у меня теперь целых две женщины, которых легко носить на руках. Это и называется счастьем, а?

Я киваю.

Он не может видеть, но чувствует.

Я согласна с его определением счастья.

Потому что оно, по странному стечению обстоятельств, полностью совпадает с моим.