# Следующий день

Роман Заин

Действие книги разворачивается в эпоху Римской империи. В этом романе показывается «обычная» жизнь людей той эпохи. Главное для героя – Луция, стать достойным своего отца. Однако его планы переворачивает с ног на голову, недавно купленная в дом молодая рабыня Авелия.

Шел семидесятый год нашей эры, эпоха становления Римской Империи, обрастание её мясом и мускулами, пригоняемых, казалось бы, со всего света, рабов. С разных уголков мира в столицу плыли корабли, тянулись караваны разнообразных и причудливых товаров. Город, расположившийся на поверхности земли, словно клещ на плоти, рос и жирел с необыкновенной скоростью. Однако, если насекомое, все-таки имеет свойство насыщаться, Рим был неуемен. Чтобы охватить больше и больше, тропы и просеки превращались в вымощенные камнем дороги, флоту подчиняли воды Тибра, а поток двигающихся по ним товаров, не утихал ни на секунду. Днем и ночью, утром и вечером, постоянно, на артериях, ведущих в город, стояла толчея. Недаром старики поговаривали, будто сам Гермес, однажды спустившись с Олимпа, оказался настолько обрадован размахом ярмарки у подножия горы Соракты, что осмотревшись, благословил сие место на прибыль и процветание. Тогда он и представить себе не мог, какой рост ожидает Империю.

Рим еще сотрясали восстания, однако, в большинстве своем, очаги мятежа уже были потушены обильным количеством человеческой крови. Флавий Веспасиан, получивший благословение и поддержку своих солдат, объявил себя императором, и принялся рьяно наводить «железный порядок» в империи. Первым делом, вопреки привычным для того времени грабежам в свою пользу, он стал пополнять государственную казну. В счет шли контрибуции с завоёванных стран, увеличение имеющихся налогов, изобретение новых, доселе неизвестных пошлин. На ропот патрициев и плебеев новый император внимания не обращал. Да и стоило ли обращать, ведь под тяжелой рукой нынешнего властителя, не то чтобы перечить, думать о том, что ты можешь перечить, считалось страшно. Ужас пред ним настолько тяготил, что самые известные шутники-острословы, держали рты на замке, не позволяя лишнего высказывания, даже за семейным обеденным столом. Кроме того, всё имело свойство возвращаться на круги своя, поэтому, опытная знать не только не перечила, но и помогала новому императору. Так же как и он, сановники заявляли во всеуслышание, что коррупция должна сгинуть в небытие, вместе с остатками старовластных прислужников. Однако, криком всё и ограничивалось. Они-то знали точно, спорить с военным властителем плохая затея. Пока надо кивать головой и разделять мысли божественного Флавия, а когда благородный запал кончится, просто оказаться рядом и не проморгать удачу. Да и ждать-то привычного уклада оказалось совсем недолго. Знать знала истину, что невозможно объять необъятное. Чем больше времени император тратил для установления диктата на краях безграничной империи, тем меньше замечал, происходящее прямо под своим носом, в столице.

Шло то время, когда легионы, возглавляемые Титом, начали славный поход из завоёванной Иудеи домой. Обратный путь, как и положено победителям, проходил весело. Войны шли с песнями, волоча за собой богатство и славу триумфаторов. Стоит отметить, что уже к ихнему приходу, город коснулись изменения, так ожидаемые знатью. Обитатели достопочтенного города, всё более и более пропитывались властью и звоном монет, а разделение между богатыми и бедными становилось неприлично огромным. Доходило до того, что жители среднего достатка начали путаться, не понимая к кому классу, они относятся. Гражданство, которым так дорожило коренное население, продавалась направо и налево, в виде клиентелы. Вчерашние гордецы, упивавшиеся происхождением, отдали свой голос или подтверждали любое слово «хозяина», лишь бы мошна, набиваемая денариями и сестерциями, приобретала бы больший вес. Но, как известно, для больших дел нужны большие затраты, а к сожаленью, не каждый вопрос можно решить с помощью денег. Чтобы расти выше и воровать больше, жизненно необходима гражданская поддержка. Однако, голосов на всех не хватало, а борьба за место под солнцем, разворачивалась масштабнее и стремительнее. Тогда, как и во все времена, властители вспоминали про обычный народ. Рим всегда оставался Римом, и крылатые слова «Хлеба и зрелищ» сказанные когда-то Ювеналом, полностью отражали суть политики того времени. Игры и празднества проходили повсеместно!!! Разгоряченная вином и поединками гладиаторов, чернь, превращалась в послушное море, текущее по указанному руслу, и потопляющее любые преграды, встреченные на пути. При этом нельзя было сказать, что кто-нибудь из черни, простолюдинов, представителей плебса, или даже правящей знати считал данный уклад не правильным. Всех всё устаивало. Хотя, конечно, встречались моралисты – философы, представлявшие мир в других красках, но и их взгляд менялся, стоило только вопросу собственного благосостояния зазвенеть по-другому.

Меж тем, фантастическая тяга к прекрасному сделала Рим красивейшим городом мира, на долгие-долгие годы. Улицы утопали в архитектурном величии их строений, словно красное море, изобильно усеянное кораллами. Форумы, бани, храмы и амфитеатры, изумительным образом гармонировали с величественными домами богачей. Инсулы простолюдинов, нежно кремовых цветов, с маленькими мансардами, гармонично вписывались в это фантастическое море. При этом насаженном друг на друга великолепии, ни у кого не повернулся бы язык назвать город «каменными джунглями». Напротив, средь замысловатых и богатых построек, встречалось огромное количество садов, рощ или просто зеленых насаждений. Город, словно чудесная жемчужина, переливался на солнце, блеском выбеленных фасадов и колоннад. Большего шарма придавала раковина, опоясывающая эту жемчужину. Она блистала легким оттенком светло-коричневых крыш, окаймленная роскошными виллами богачей, с виноградниками, полями пшеницы, садами и парками. Как и положено, населяли диковинное море, диковинные рыбы. Кого только не принял Рим под своим крылом. Город вмещал в себя самые разные народности, представители древнейших конфессий тесно переплетались между собой, одновременно, противореча и поддерживая друг друга. Несомненно, главным богом Рима, всегда являлся Юпитер. Грозный властитель, с верною супругой Минервой, лики, которых были отражены во множественных храмах, восседали духовными правителями и наставниками империи. Однако, это не мешало им делить власть с остальными иноземными верованиями. Существовали греки, с похожими, но звучащими на свой лад именами богов, имелись египтяне, замотанные только в набедренную повязку, славящими Амон-Ра и Анубиса, и конечно были африканцы, доказывающие люду вокруг, что страшный Бумба отрыгнул солнце, и с этого начался мир. Но мир духовный, есть мир духовный, а материальный – есть материальный. И в материальном мире тоже имелся бог. Только в отличие от своих небожительских коллег, он не терпел соседства, неуважения или неповиновения. Имя его и титул – Император Флавий Веспасиан. Всякий кто осмеливался оспаривать его статус, не приносить жертву в его честь или не произнести тоста за его здравие, подвергался, нет, не гонениям, за такие проделки предусматривалась смертная казнь.

Таким представал город городов, в то незапамятное время. С таким населением и с такими порядками. Однако, о сравнении его с кем-то другим не могло быть и речи. Именно тут зародилась цивилизация, по образу и подобию которой, выстраивалась жизнь за пределами империи.


На дворе стоял июнь месяц. В теплом дневном воздухе начала появляться жара. Однако, она не была еще той жарой, что приходит в середине лета, с обжигающим зноем, а была еще той, греющей, ласкающей, и не сжигающей при мимолетном появлении на улице. Вечера напротив, расставляли всё по своим местам, заставляя глубже кутаться в одежды, напоминая, что лето только началось, и земля еще недостаточно напиталась теплом, чтобы раздавать его вот так, направо и налево. День набирал свой максимум световых часов, отводя для забот больше времени, и меньше оставляя на отдых. Богатые патроны старались принять пуще прежнего клиентов, жадные ростовщики пораньше начинали торговлю, и все как один преследовали единственную цель – жирнее поживиться. Однако, имелись тут и недовольные приходом, долгожданных июньских деньков. Невольники, подгоняемые пинками и тумаки хозяев, выполняли фантастические объемы работы, трудясь без перерыва, ради получения хозяйских барышей. Усталость валила с ног, и даже усиленные пайки не спасали положения. В те дни умножалась смертность, а рабские побеги становились обыденностью. Но долю не выбирают, чаще она выбирает тебя. Поэтому послушные бедолаги в очередной раз смерялись с судьбой-злодейкой, и безропотно выполняли всё, что приказано господами. Главное не падать духом, а посему, в те редкие минуты отдыха и расслабления, рабы в шутку завидовали ослам, у которых в месяце имелся хотя бы один, но выходной день. Справедливости ради, стоит отметить, что и ослы иногда завидовали рабам, особенно в дни Сатурналий, когда тем позволялось не только не работать, но еще и питаться за хозяйским столом. А бывало и так, что сами хозяева, веселья ради, за этим столом им еще и прислуживали.

В один из таких дней, из-за горизонта, на вымощенной булыжниками дороге, ведущей из Остии, появилась навьюченная повозка. Она была запряжена одной белой лошадью, которая с некоторой леностью и, казалось бы, даже с возмущением тянула свою ношу. Стоит отметить, что причины тому у нее имелись самые, что ни на есть весомые. Каждый шаг жеребца смотрелся отчеканенным и вышколенным, в нем чувствовалась не поступь батрака, а аллюр искусного скакуна, закладывающийся не один год. Видимо народ совсем из ума выжил, позволяя себе впрягать в повозку этаких коней. Так думал и скакун, с негодованием тащащий за собой, скрипучую, доверху нагруженную телегу. Вскоре, следом за ним, появилась еще одна повозка, и еще, и еще. Процессии, вырастающей из-за пригорка, не виделось конца и края. Видимо какой-то богач решился на переезд или длительное путешествие. Все телеги были доверху набиты домашним скарбом, предметами мебели и роскоши, а также скульптурами, картинами, обрамленными в золотые рамы. Массивные огромные сундуки, поскрипывая на телегах, сменялись более мелкими, однако, одно общее виделось в каждом из них. Они были дополна забиты и скорее всего еле-еле закрыты. Смотря на эти сундуки, казалось, что будь кочка посильнее, или какое-нибудь неловкое движение лошади, так они взорвутся от внутреннего напряжения. Стоило закончиться лошадям, им на смену, так же из-за пригорка, появились рабы, впряженные в телеги, по несколько человек. Причем стоит отметить, по скорости они вовсе не уступали, своим парнокопытным собратьям. Вереница обозов и телег тянулась нескончаемой линией, без конца и края. Глядя на ее неисчерпаемую прорву становилось понятно, почему благородных скакунов использовали в таких низменных перевозочных целях – добра было слишком много!! Но ничего вечного не бывает. Так и в этой процессии появились признаки спада, а если точнее, то закончились телеги. Однако, им на смену, из-за того же самого пригорка, выросли рабы одиночки, тащившие на плечах и в руках, остатки того, что не получилось положить на повозки. Чтобы они не отставали, рабов заботливо сопровождали несколько наездников, экипированных кнутом и прочим снадобьем, придающих сил бедолагам. Глядя на измученные лица наездников, лошадей и рабов, становилось понятно, что в пути они не первый день, и давно нуждаются в отдыхе. Общая утомленность, словно туча, тяготила и обременяла процессию. Но всему есть предел. Последний раб, несколько раз упавший, но поднявшийся без помощи всадников, прибавил ходу, дабы догнать ушедших вперед. Мгновенье, его не стало видно, и на вымощенной булыжниками дороге воцарилась безмятежность и тишина. Процессия иссякла и закончилась окончательно. Снова загалдели птицы, зажужжал жук, то там то здесь застрекотали цикады нежась в теплых лучах июньского солнца. Однако, то считался конец грузовой процессии, но не конец шествия. Спустя несколько минут, оттуда, откуда и выходили и остальные, то есть из-за пригорка, появилась пара носилок. Их несли неспешно, с чувством и тактом, так, чтобы перевозимые чувствовали себя максимально комфортно. В первых из них, в белоснежных, с причудливым узором на крыше в виде льва, с запаясанными алыми шторами, сидел старик. Его гордый орлиный профиль, с глубоко посаженными глазами и высоким лбом, внимательно осматривал дорогу и всё прилежащее к ней. Волосы на голове смотрелись редкими, а те, что остались, были собраны копной, и зализаны на затылок. Руки, безучастно сложенные крестом одна на другой, выдавали в своем владельце человека с военным прошлым. О том можно было судить по многократным шрамам и боевым рубцам, украшающим кожу своего обладателя. Однако, не только это читалось по ним. Некоторая дрожь и постоянное сгибание кисти в кулак передавали нервное напряжение их хозяина. Толи усталость, а может, и какие-то другие причины беспокоили его. Туника малинового цвета, с повязанной сверху белоснежной тогой, обнажали в старике, если не эстета, то точно богача, ибо вещи, одетые на нём, стоили весьма приличных денег. Однако, то было не совсем правдой. А если точнее, неправдой совсем. Дорогие материалы, идеальная модная укладка тоги не являлись его прихотью. То было желание женщины, сидящей прямо против него. На вид ей угадывалось лет, не более сорока пяти. Лицо ее еще хранило остатки увядающей молодости, но его уже обрамляли мелкие морщинки возле глаз. Однако, старым или хотя бы постаревшим, никто не смог её назвать. Напротив, в женщине читалась колоссальная работа и желание выглядеть прекрасно. Изумительные, густые волосы цвета каштана, спадали на плечи. Губы и глаза, по моде выделены искусным косметологом, а может и собственной рукой, отливали изяществом. Цвет лица и его кожаный покров были доведены до идеального, но главное, от нее исходил какой-то внутренний свет, заслоняющий собой даже свет солнца. Блуждающий взгляд, которым она с любопытством осматривала дорогу, выдавал в ней приезжую, а также говорил, что обладатель этого взгляда, человек ласковый, добрый и чуть-чуть уставший. Белая палла, так же, как и у спутника, уложенная на последний манер и накрахмаленная до блеска, облегала чуть-чуть тучную фигуру. Рука женщины, виднеющаяся из-под одеяния, поигрывала на солнце изящным браслетом в форме змейки с изумрудной мордочкой.

Сразу за ними, замыкали процессию, вторые и последние носилки, выполненные так же богато, как и первые, только выкрашенные в тускло-красный цвет, и несли их не восемь рабов, как предыдущие, а всего лишь шестеро. В них находился молодой юноша, одетый точно так же как и старик, сильно на него похожий внешне, но совершенно вымотанный длительной поездкой, и потому, еле-еле высиживающий на своем месте. Компанию ему составляла девушка, походившая на своего спутника и на старика одновременно, только черты ее лица, смотрелись более плавными и округлыми. Туалет спутницы составляла легкая белая туника, перехваченная поясом в области талии да сандалии, небрежно расстёгнутые на молоденьких ножках. На вид, молодым людям, было лет по пятнадцать – семнадцать. Оба казались энергичными и активными, как и положено подросткам, и посему, та чинная чопорность, которую они пытались на себя напустить, дабы выглядеть значительнее, не подходила им совершенно, придавая статусу не серьезности, а скорее комизма. Однако статус есть статус. Молодые люди, из последних сил сдерживали себя, чтобы не выпрыгнуть из носилок, не вскочить на коней, или на худой конец пешком не помчаться по дороге, напоив задеревеневшие в пути мышцы, таким необходим для них движением. В этом прекрасном возрасте подрастающее племя нетерпеливо. Молодежь стремиться жить скорее, чтобы успеть насладится сполна, всеми дарами и сюрпризами, которые преподнесет им жизнь. Оба жадно смотрели вперед, желая поскорее добраться до пункта назначения и стряхнуть с себя усталость путешествия, этой нескончаемой, последней недели. Однако, не только это объединяло молодых людей. Общим было и то, что оба не желали этого переезда, оба противились ему по мере возможности, и у обоих не получилось на это повлиять. Как и для любого человека, переезд на новое место всегда связан со стрессом, но для подростка, выдернутого из понятной ему среды, в которой он знает всех и вся, и садят в новую, ему неизвестную, он болезненнее в три раза. Именно поэтому первые впечатления, которые сформировались у них о новом месте, оказались унылыми и печальными. Море тут виделось не таким лазоревым, природа не такой зеленой, дорога недостаточно хорошей. Хотя на самом деле, дороги близ столицы, считались лучшими во всей Империи. Но и молодых людей можно было понять. В данную минуту новизна их не манила, а отталкивала. Путешествие, выпавшее на долю нашим героям, считалось бы внушительным расстоянием для обычного обывателя, и не представляло ничего сверхъестественного для торговца, совершавший такие же, несколько раз в год. Для неподготовленного путника, дорога казалась вечностью. А для путешественника предпринимающего сей вояж первый раз в жизни и вовсе!! То была поезда наполненная опасностями, новыми впечатлениями, знакомствами приятными и не очень, удивительными открытиями и всем остальным, что могло бы потревожить сердце человека, впервые оторванного от дома. Путь их вел, из самого сердца северной Африки – Карфагена в Остию, с небольшой, по времени, пересадкой на Сицилии. Конечно, для такого путешествия должны иметься очень веские и основательные причины!! И они имелись. Разумеется, не у всей семьи. Они имелись у отца семейства, который, как и положено законам того времени, являлся полноправным хозяином и распорядителем жизни своих домочадцев. Но что же могло побудить его, взять и уехать из своего обжитого, красивого дома. Что могло заставить покинуть свое жилище, так удачно спрятанное в тени пальмовых алей, вызывающего зависть не только у простых смертных, но и у самых высокопоставленных господ. Что мотивировало его оторваться от друзей, от знакомых, от городских улиц, столь привычных, что даже не являясь их владельцем, они всё равно казались своими и родными. Причина крылась в том, что Флавиан, так звали отца семейства, принял предложение Луция Пизона, нынешнего проконсула Африки, сулившего тому в управление своё обширное владение, в деревеньке под Остией. Имение то было зажиточное и богатое, и по самым скромным подсчетам составляло более двух тысяч рабов, несколько тысяч голов скота, невиданной широты земельные наделы. Кроме того, вся империя знала не понаслышке утонченный стиль Луция Пизона, любителя изысканной красоты и бросающегося в глаза богатства, поэтому сомневаться не приходилось в том, что главным украшением этого владения близ Остии, несомненно, будет дворец его властителя. Тем не менее, все это не могло затмить по-настоящему, самого весомого и определяющего фактора. Того фактора, что почти все дикие звери, ввозимые из Африки в Рим, приплывали именно в порты Остии, и далее распределялись по указке проконсула или его доверенного лица, то есть теперь Флавиана. Назвать это место просто удачным язык не поворачивался. Это был подарок судьбы, дар Фортуны, касание Гермеса, обрекающее на богатство. Проще говоря, в данной области Флавиан становился монополистом!!! Хочешь праздника с дикими хищниками, иди к Флавиану. Нужно ли упоминать, что игры без зверей есть сплошное разочарование, скука и полное безвкусие. Игры без зверей это вообще не игры, а какое-то дешевое безобразие. Не один уважающий себя римлянин на них не пойдет, да и чернь побрезгует. Ведь если нет животных, значит, и гладиаторы там будут средней руки, значит, и призы будут так себе или их не будет вовсе. В общем, хотя об этом никто не говорил напрямую, Флавиан становился главным распорядителем Римских празднеств. Стоит ли напоминать, что игры мог захотеть только очень состоятельный гражданин, отчего интерес нового распорядителя выглядел весьма привлекательно. Разумеется, такое вакантное место не может быть пустым. Оно желанно и, пожалуй, очень многие мечтали бы о подобной должности. Теперь стоит упомянуть, что и до Флавиана, был распорядитель, приглядывающий за хозяйством, управляющий финансами, устраивающий сделки для Луция Пизона. Однако, несколько месяцев назад, проконсул получил письмо, из которого становилось ясно, что денег он явно не дополучает. Будучи человеком спокойным, он может быть и внимание на то бы не обратил, но позже ему стал известен размах мошенничества. Ладно бы речь шла о том, что Марий (так звали управляющего) прикарманил себе чуть-чуть. Но нет, по слухам, барыши со сделок вычислялись ауресами, а не сестерциями. Размах воровства и безнаказанности достиг неприличных размеров, и когда пошла молва, будто распорядитель строит себе дом, по красоте и убранству, с которым, не сравнится и усадьба господина, судьба вора окончательно решилась. Вердикт решился довольно быстро, и вскоре Марий познакомился лицом к лицу, с питомцами, которых имел удовольствие продавать на празднества, и на которых так удачно наживался все это время.

Начало смеркаться, когда караван повозок, с измученными людьми и животными, наконец- то добрался, до финальной точки своего путешествия, до виллы Луция Пизона. Размах ее поражал не только своими размерами, но и великолепием. Уже на подъезде к центральным воротам, по дороге, тянущейся вдоль белокаменной стены, их начали встречать, взгромождённые на постаменты статуи, вырезанные из мрамора с ярко раскрашенными красками деталями одежды и тел. Тема скульптуры являлась самой, что ни на есть, разнообразной. С одной стороны, на проезжающих смотрела молодая девушка, с белым, как алебастр, лицом и голубыми глазами. Волосы ее были завиты на макушке, а на руках она держала маленького ребенка, захлебывающегося от плача, и пытающегося вырваться из неугодных ему объятий. С другой стороны, смотрел Марс, облаченный в доспехи, в шлеме с богатым плюмажем, вооружённый копьем, и с прислоненным к ноге щитом. Меж памятников, и как бы на заднем плане, дорога пестрела усаженными деревьями, кустарниками и цветами. Непосредственно вилла находилась в низине, и подъезд к ней хитроумно прятался в тени вековых рощ, скрывая путников от палящего зноя и духоты. Подъезжая ближе, воздух наполнялся бодрящей свежестью и гомоном птиц, перепрыгивающих с одной ветки на другую, чтобы лучше рассмотреть уставших странников. Путники, хотя и тащились еле живыми от усталости, попав в этакий оазис, открывали рты от удивления и восторга. И действительно, подобное не каждый день встретишь, и не везде увидишь. Гуляя по подобным аллеям, утопающих в зелени и гомоне птиц, пропитанной ароматами разнообразных кустов и фруктов, невольно ощущаешь себя императором, не меньше.

Когда последние носилки поставили против ворот, ведущих во двор, то яблоку оказалось упасть негде. Создавалось впечатление, что все жители Остии высыпались на улицу, встречать именитых гостей. На самом же деле нет, всеми жителями оказалась только прислуга. Обилие народа смотрелось таким плотным, что в этой немой суматохе, люди могли попросту передавить друг друга. Однако по-другому, встречать новых хозяев, было не принято. Выстроившись амфитеатром против входа, рабы безмолвно приветствовали нового господина. Впереди, как будто бы на показ, выставлялись рабы посильнее, покрасивее и понаряднее остальных. То считалось стандартной процедурой, хотя необходимости в ней не было, ведь хозяйство не передавалось от прошлого владельца к будущему, а можно сказать, наследовалось. На задворках приветствующих находились те, на которых без слез не взглянешь, но именно поэтому они и стояли на задах, чтобы рассмотреть их с фронта не было никакой возможности. Надо отметить, что люд встречающих оказался самым разнообразным и разношерстным: огромные белесые галлы, скорее всего племени гельветов, стояли рядом с широкоплечими фракийцами, грязные волосы которых собирались копнами на макушках. Их проряжали, будто комья талого снега, седые мудрецы афинийцы и фиванцы. Но больше всего, несомненно, было негров, привезенных с самых разных сторон Африки. Тут стояли черные как земля нубийцы, славящиеся силою и покладистым характером, стояли эфиопы, за которыми справедливо закрепилось звание умелых земледельцев, стояли и еще какие-то народности, определение которых, не представлялось возможным. Одеты трудяги были, как и подобает рабам, во что попало. Однако, это не отменяло принципа расположения. На передних встречающих, что попало было свежее штопанное и не затертое до дыр, на тех же кто теснился сзади, с точностью до наоборот. Если же брать что-то промежуточное, то есть средний ряды, то выглядели они примерно так: грязные туники перемешивались с набедренными повязками, истрепанные сандалии гармонично тасовались и разодранными шляпами. Однако, при всем этом общем «великолепии», бросалось в глаза то, что к появлению нового господина двор готовился. Лохмотья, хоть и драные, но недавно постиранные. Рабыни, будучи сильно измотанными, а все равно, по-бабьи старающиеся составить прически на засаленных головах, дабы произвести впечатление более ухоженных, на будущего хозяина. Имелось и ещё одно общее чувство среди присутствующих. Причем не важно, где находился раб, впереди или в конце толпы встречающих. На бронзовых лицах, в усталых глазах этого сборища застыл один и тот же немой вопрос, в разных формулировках конечно, но с одинаковым смыслом: Кто их новый господин? И от этого главного вопроса, косяками, стаями, отлетали остальные вопросы второстепенные: Чего от него ждать? Добр ли он? Строг ли? Справедлив или безрассуден? Каким богам покланяется? Всё это стало одинаково важно, ибо теперь и жизнь их и смерть, зависели всецело только лишь от его желания.

Пару носилок, под общий выдох толпы, поставили на землю. Однако, вопреки ожиданиям, первыми из них, вместо хозяина и хозяйки, появились молодые люди. Словно два олененка выпрыгнули они из своего заточения на землю. Одеревеневшие и затекшие члены ломили после долгого сидения, и потому были непослушными. Первые шаги молодых людей, походили на первые шаги только что родившихся оленят. Они выглядели натужными и трясущимися. Юношу звали Луций, а спутницу, которая, приходилось ему родной сестрой, Муцией. Оба, красивые от природы, оглядели усталым, но уже веселым взглядом собравшихся.

Луций смотрелся высоким симпатичным парнем, с вьющимися, черными как смоль, волосами. Согреваемый отцовскою кровью, он, так же как и родитель презирал убранство внешнее, представая пред кучею слуг, мятым, непричёсанным и даже чумазым. За ним, в отличие от родственника, некому было посмотреть в носилках, да и не сильно переживал он по этому поводу. Хотя, скорее всего зря. Ведь за такой внешностью как у него, стоило и посмотреть. Правильные черты лица, немного смуглая кожа, не по-детски широкие плечи и крупные руки. Надо отметить, что богиня Венера благосклонно смотрела в его сторону. Уже в детском возрасте мальчику предрекали множество побед над слабым полом. Впору добавить, что и Марс не поскупился на его создание, наделив юношу помимо крепкого тела, сильным духом, быстрым живым умом, твердым и властным характером. Однако, то относилось к Луцию мальчику. Наш же герой стремился взрослеть. Уже сейчас глядя на оного отрока угадывалось, что он уже не какой-нибудь озорной подросток. Переходный возраст являлся сегодня его спутником. Быстрый ребячий взгляд, менялся на более тяжелый, властный и неспешный. Походка, следуя за взглядом, да и вообще поведение, превращались в мужские, постепенно стирая в памяти остатки детского озорства, оставляя от них лишь приятные воспоминания прошлого. То были изменения, которых он сам желал, стремясь во всем походить на отца. Сестра же напротив, не торопилась взрослеть, постоянно хохоча и радуясь жизни. Девушка жила беспечно и легкомысленно. Она веселилась от всего и со всеми. Да и почему не веселиться!!!! Афродита наградила ее красотой, стройным станом, ласковым взглядом; Минерва подарила уже в столь раннем возрасте способность по-женски мудро разбираться в деталях жизненных перипетий; не поскупилась и Фортуна, одарив красавицу богатыми и добрыми родителями, под крепким крылом которых, чего-то плохого, просто не могло произойти.

Следом за детьми, носилки покинули и родители. Флавиан, стряхнув с себя усталость, властным взглядом осмотрел толпу перед воротами. Из первых рядов ему навстречу, неуклюжа торопясь, вышел немолодой розовощекий человек, облаченный в темную тунику, тянущуюся от плечей и до самых колен. Надо отметить, что сшита она была по фигуре, идеально сидела на крепком теле, обрамляя золотистыми кантами мощную шею и крепкие руки. Лицо его, чуть-чуть пухлое и строгое, совершенно не гармонировало с резким и холодным взглядом, выдавая в своем владельце, человека делового и сурового. Однако, при виде нового хозяина, это лицо преобразилось, став мягким и услужливым, как того требовала должность. Это был Палла, управляющий имением вилик. Рабы расступились, пропуская его вперёд, а после, стоило тому пройти, сомкнулись полукольцом вокруг, чтобы тщательнее расслышать всё, о чем будут говорить.

– Приветствую тебя, господин! – сказал толстым, басистым голосом Палла. – Пусть боги Рима, Греции, и остальных верований, будут к тебе благосклонны, и не забудут тебя в новом месте. Мы же с рабами, будем служить тебе верой и правдой, будем работать так усердно, что с улыбкой на лице ты вспомнишь тех недостойных, оставленных в Карфагене, бывших слуг своих, и никогда не захочешь вернуться к ним обратно.

Он хотел говорить еще и еще, но Флавиан грубо перебил его.

– Я слишком устал за время поездки, чтобы слушать твою лесть. Оставь ее до завтра, – патриций прошел вперед, и не поворачивая головы добавил:

– Когда я отдохну, ты покажешь мне имение, и знай твёрдо, будь ты хоть трижды хитер как Гермес, я всё равно увижу правду, и не приведи Юпитер, она мне не понравится, – при этом он так посмотрел на вилика, и близ находившихся рабов, что мелкая дрожь пробежала по их телам, оставляя холодный след на спинах.

Рабы застыли в ожидании, вперев в нового хозяина испуганные моргающие взгляды. Бедолаги не знали, что им предпринять, дабы он смягчился. Однако властитель внимания на это не обращал. Будучи человеком военным, он ненавидел бездействие. Бегло обведя взглядом перепуганную толпу, Флавиан сделал несколько шагов вперед, навстречу к ним, и это возымело действие разорвавшегося вулкана. Рабы очнулись от оцепенения, словно кто-то протрубил наступление. Не осознавая себя, машинально, они принялись за работу, по пути соревнуясь в скорости и услужливости, друг с другом. Те, что стояли спереди бросились бегом разгружать повозки, распрягать лошадей, которые находились чуть поодаль, помчались в дом, чтобы заняться привычными делами и встретить нового хозяина уже в родных стенах. Каждый старался максимально пристроить себя и желательно так, чтобы хозяин видел это. Флавиан же с довольной улыбкой осмотрелся. Эта картина «жужжащего роя, разбуженного дымарем пасечника» была ему приятна и знакома. Еще служа в легионе, отдавая приказ, не один и не два раза, он видел похожую картину. Чуть-чуть постояв, и утвердительно кивнув головой, старый воин двинулся ко входу, сопровождаемый семьёй, и виликом Паллой, быстро семенящим впереди.

Пройдя огромные деревянные ворота, украшенные по центру двумя массивными бронзовыми козлиными головами с металлическими кольцами в ноздрях, они оказались в большом саду. Хотя, именно садом его можно было бы назвать с натяжкой. Скорее это был лес, с выстриженными зелеными лужайками, с вымощенными шлифованными камнями дорожками, с фонтанами, с кипарисами изыскано постриженными на современный манер. Пройдя вперед, пред путниками возник коридор арочного типа, с полом выложенным ярко красной мозаикой. Это коридор казался достаточно широким и при желании, в нем могли бы разъехаться пара повозок. У правого края, на цепи вмурованной в стену, сидел огромный чернокожий раб, испуганно мигающий глазами на входящих. Слева, прямо против раба, точно в таком же незавидном положении находилась черная пантера, так же прикованная цепью, возбужденная всеобщим волнением, тихонько ревущая, и замышляющая броситься на любого, кто окажется в зоне ее атаки. Минуя их, путникам открылся просторный зал. Это был атриум. Свежий и прохладный, он настраивал гостей на домашний лад. Сев на маленькие скамеечки, услужливо приготовленные для входящих, семья отдалась в руки рабов – мойщиц. То считалось давней и доброй традицией, проистекающая из самых недр цивилизации, подвластной исключительно влиятельным особам. В задачи молодых приятных девушек, что разместились подле скамеечек, входило освобождение усталых хозяйских ног от обувного бремени, омовение их чистою студеную водой, а также быстрый восстанавливающий массаж снимающий напряжение с изнуренных стоп. Пока этот незатейливый, но очень замечательный процесс длился, семья немного осмотрелась. Атриум представлял собой вытянутое прямоугольное сооружение, выложенное плиткой разных цветов, но эта палитра не имела вид разобранный. Напротив, чувствовалась рука мастера – архитектора, который создал, а потом воплотил в жизнь, свой проект. Стены снизу чернели цветом смоляного опала, который приобретал более светлый оттенок, поднимаясь выше. Средняя линия, по периметру, была облицована камнем песочного оттенка с неровной текстурой, а верх, неожиданно для всех, зеленелся темным изумрудом. Композиция смотрелась интересно и довольно неожиданно. Она, скорее нравилась большинству увидевших ее, и совершенно точно не оставляла никого равнодушным. Пикантности добавляли чаши на длинных тонких ножках, расставленные по четырем границам атриума, с зажжёнными в них языками пламени, отбрасывающие на стены причудливые тени. Создавалось впечатление, что эти тени танцуют для гостей!! В середине зала, как и положено стилю того времени, не хватало части крыши, и яркое солнце забрасывало свои светлые лучи, внутрь постройки. Под открытым небом находился бассейн – имплювий, собиравший в себя дождевую воду. Края его чернели выложенные грубым камнем, а кант отливал, причудливой формы, карнеолом. Опоясывали имплювий мощные белокаменные колонны, со спирально закрученными рельефами по всей длине и лепниной в виде расправленных листьев у оснований. Неподалёку находился декоративный мраморный колодец, и на него как бы навалившись, опиралась статуя красивого молодого юноши, шутливо сверкающего глазами. Стены атриума украшали картины-гобелены, с изображением мифологических персонажей, бывших властителей, членов фамилии хозяина виллы. Лишь потолок оставался снежно-белым, нетронутым, натянутым на атриум, как будто шкура на барабан. Недаром этот зал считали центром римского дома, ведь отсюда можно было попасть в разные его участки: в спальни, на верхние этажи, предназначенные для размещения рабов, в рабочий кабинет, который теперь принадлежал Флавиану.

Процедуры омовения наконец-то закончились и услужливый Палла, предложил следовать за ним. Опытный вилик смотрелся похожим на кота, семеня маленькими аккуратными шажками и ведя за собой властительное семейство. Кланяясь и улыбаясь, он привел гостей в перистиль. Стоило им перешагнуть порог, как они оказались в саду. Нежная и мягкая прохлада распахнула пред усталыми путниками свои объятия. Влажный запах свежести, перемешанный с ароматами плодовых деревьев, ударил в нос, заставив на секунду поверить, что они находятся где-то на волшебной реке, а не в перистиле Луция Пизона. В середине сада находился бассейн, с кристально чистой голубой водой. В двух противоположных друг от друга углах, на берегах этого самого бассейна, возвышались два мраморных фонтана. Тот, что ближе к входу, изображал Нептуна, грозного, возвышающегося из волн, осыпаемого пеной брызг. Он повелительно разводил руки в разные стороны, как бы приглашая гостей насладиться его благами. В левой руке, водяной бог крепко держал трезубец, а правая, сжатая в кулак, демонстрировала смотрящим власть и силу его над морями. Дальний фонтан, напротив, смотрелся нежным и грациозным воплощением богини Исиды, присевшей на одно колено, и раскинув руки-крылья порознь. Вдоль бассейна, ближе к воде, по всей длине берегов играл красками восхитительный сад. Аллеи кустарников и растений благоухали для гостей изумительными ароматами, а по дорожкам выложенным средь сада, важно выхаживали павлины, раскинув для важности свои разноцветные хвосты. Среди зеленого постриженного благолепия, может быть для красоты, а может и для придания большего аромата, раскинули невысокие кроны плодовые деревья. Росли тут, витиевато уходя в небо, черешни, груши и яблоньки. Все как один стройные, молодые и аккуратные. Опоясывала же дивным сад, крытая мраморная галерея, с фронтонными белеными колоннами, тянущаяся по всем четырем сторонам перестиля. Пол в этой галерее, специально выкладывался белой блестящей плиткой, чтобы солнце, отразившись от него, могло освещать стены, искусно исписанные художниками, рассказывающие сцены былой славы Рима, мифы и легенды божеств.

Постояв немного на месте, так чтобы новые хозяева смогли сполна насладиться красотой и величием галереи, Палла повел их дальше. Надо отметить, что дорога не была дальней, всего-то и следовало пройти в конец перистиля, где прислоненная к стене, скрывалась от взоров летняя беседка, сплетённая из тонких ивовых прутьев. Всё ее пространство было искусно украшено цветами. Здесь хочется пояснить, что слово украшено, не в полной мере отражает присутствие цветов в беседке. В ней они находились повсюду. Цветы вплетались в стены, рассыпались по полу, спадали с потолка, стояли распрямившись, во всевозможных вазах. Помимо того, невозможно передать словами аромат, источаемый беседкой. Казалось, что ты находишься в поле, в саду и в лесу, да где угодно, но только не в строении возведённым человеческой рукой. От столь небывалого количества запахов могла закружиться голова. Однако, композиция не заканчивалась только лишь цветами. Они являлись основным ее фоном и только. Пол беседки оказался достоин восхищения ничуть не меньше стен. Он представлял собой элегантную постриженную зеленую лужайку, присыпанную сверху лепестками роз. Внутри этого чудесного строения стояло несколько круглых столов, ножки которых были обложены мхом таким образом, что их становилось не видно и создавалось впечатление, будто бы эти столы, словно зеленые кочки, росли прямо из земли. К ним, как и положено, прилегали три обеденные кушетки, в форме плетеных гамаков, накрытых шелковыми накидками. Под потолком, на специальных крючках, висели золотые клетки с попугаями разных размеров и расцветок. Они наполняли беседку веселым гомоном, а также несколькими заученными озорными фразами, проговариваемые гнусным акцентом. Что же касается обеда, то легкие закуски уже манили едоков гастрономическим вожделением, сервированные на зеленых кочках. Однако нет, не как обычно в вазах и пиалах находились кушанья. Посуда соответствовала, под стать беседке. На столе, ломились изобилием плетеные корзины с фруктами, деревянные чаши, искусно увитые виноградными лозами, манили усталых путников вином. Тарелки, казались вырезанными из коры и соблазняли гостей разнообразными закусками.

Палла жестом пригласил господ занять места за столом. Новые хозяева принялись рассаживаться, и как только руки оказались вымытыми, откуда-то из-за угла беседки, которого и видно не было, послышались нежные звуки музыки. Сначала ритм струнных инструментов был слегка уловим, но с каждым появлением в нем ударных, нарастал. Мгновенье, словно из воздуха, в беседке появились девушки танцовщицы, в легких прозрачных нарядах, с лентами, вплетенными в волосы. Девушки служили фоном для кушанья, а не каким-нибудь расслабляющим блюдом, на которое стоило бы отвлекаться. Начался обед. Пока закуски перемещались с пиал на тарелки, раб находившийся неподалеку, принялся громким голосом объявлять:

– Суп из птичьих гнезд!! – огласил он.

Надо отметить, что при оглашении раб скорчил такую надменную физиономию, что у обедающих невольно сложилось впечатление, будто бы они всю жизнь, только этого супа и ждали. Однако, нельзя сказать, что он не угадал. Услышав название блюда, Эмилия, мать семейства, восторженно сложила руки ладонями друг к другу, и ахнула от удивления и восхищения. Еще будучи в Карфагене и болтая с подругами о чем-то не важном, их разговор коснулся деликатесов из страны шелка. Камиция, жена одного из высокопоставленных сенаторов, как-то невзначай упомянула, будто бы ей довелось пробовать блюдо с очень странным названием «Суп из птичьих гнезд». Вкус его она нарочно описывать не стала, возможно, назло подругам, а возможно и по каким-то другим причинам. Да и не важно это сейчас. Тут основную роль играл вовсе не вкус, тут на первое место выходила именно невозможность попробовать его остальным. Ведь если пробовала Камиция, а остальные не пробовали, у неё, как бы само собой, вырисовывалось некое преимущество. Поговорили и забыли, однако теперь, вновь услышав это название, Эмилия заново распалилась. Сложность попробовать суп остальным не куда не девалась. Как и положено, все то, что не досягаемо, становится во сто крат привлекательней, и попробовать этот злосчастное блюдо, стало в своё время, чуть ли не мечтой Эмилии. Она вспомнила беседу с Кимицией, вспомнила ее чуть-чуть надменный взгляд. Вроде и было давно, а как будто бы только что!! Разумеется, в тот момент она и виду не подала, что хотя бы капельку завидует. Как и положено матронам, они обсудили этот суп с некоторой насмешкой, но каждая признала, где-то внутри себя, что хотела бы его вкусить. Именно поэтому, объявление о подаче супа, вызвало такую радость у матроны. Еще больше грела мысль о том, что она первая попробует его, а после, сможет описать это удивительное блюдо подругам. Прекрасное настроение вылилось в восторженный взгляд, который она перевела на мужа, и утвердительно кивнув тому, дала понять, что задумка с блюдом пришлась ей по душе.

Внесли небольшую кастрюлю, на широком подносе, украшенную бледно-нежною бирюзой. Следом появились глубокие тарелки с искрящимся кантом, и наборы увесистых деревянных ложек. Будучи уставшими и голодными с дороги, предвкушение блюда превзошло все возможные и невозможные ожидания. Фантазия не рисовала чего-то конкретного, просто содержимое кастрюли, казалось каждому вкусным по-своему. Луций и Флавиан, мечтали о чем-то круто сваренном и мясном. Эмилия и Муция, наоборот, о чем-то воздушном и утонченном. Однако рабы не дали им возможности долго мечтать. Сдернув крышку с блюда, пред едоками предстала киселе-подобная жидкость, светлого-розоватого цвета. Рядом, на вытянутом подносе, лежали куриные фрикадельки и кусочки хлеба перемолотого с зеленью. На вид это что-то тягучее, совершенно не разогревало аппетит. Напротив, мутная жижа источала неприятный запах, и являлась отвратительной для глаз. Тем не менее, изысканный деликатес, есть изысканный деликатес. Тарелки наполнились блюдом и расставились против каждого гостя, дабы те вкусили утонченного гастрономического изыска. Семья переглянулась между собой. После посмотрели на обрадованную и излучающую счастье мать, и молча, внутри себя согласились с тем, что попробовать это все-таки придется. Вкус не понравился никому, быть может, потому, что его и не было вовсе. Однако, вида никто не подал, дабы ни выказать неуважения к Эмилии, безмерно счастливой, от такого изящного наслаждения. Следующим блюдом шли фаршированные петушиные гребешки, поданные с кислыми сортами жареных яблок, и пришедшиеся по вкусу каждому. Далее ассорти из морепродуктов, приготовленных в кокосовом молоке, языки фламинго, устрицы, морские ежи, а закончилась трапеза десертом, выполненным в виде горы фруктов облитых растопленным медом.

Обед закончился. Усталые гости, словно насосавшиеся крови комары, отвались на ложах. Подобное обжорство случается после длительного голодания, или если питание не соответствует твоему рациону. А как известно, еда в путешествии не всегда свежа и разнообразна. Именно поэтому, гости набросились на блюда, словно некормленые собаки, и с жадностью, запихнули в себя больше, чем того требовал голод. Однако римская трапеза никогда не состояла только из блюд. Стоило гостям показать, что кушать они попросту больше не могут, как в беседку вбежали белокурые кудрявые мальчики, лет, наверное, шести, в белых туниках и сандалиях, закрепленных ремешками на маленьких ножках. Семья слышала про старую и добрую традицию богачей, вытирать руки о кудри незрелых юношей, однако самим быть ее участниками, никогда не доводилось. Мальчишки подбежали к кушеткам, услужливо стали на колени перед хозяевами, согнув при этом маленькие головки и уперев подбородки в щупленькие грудки. Процесс вытирания начался. Это было потрясающе!! Кудри оказались мягкими и воздушными словно пух. В связи с этим жир, с удивительной быстротой перекочевал на волосы, сделав их сальными и толстыми. Традиция очень понравилась семье. Конечно не самим содержанием, ведь руки, с таким же успехом, можно было и помыть в лимонной воде. Традиция понравилась размахом!! Именно тем, что не каждый мог себе ее позволить, а они теперь могли. Настроение стремительно росло вверх, однако тягость путешествия, навалилась с новыми силами. Как известно, плотный обед лучший друг полуденного сна. В пору было и отдохнуть. Первым с кушетки встал Флавиан. Патриций одобрительно кивнул вилику, давая понять, что обедом он остался доволен. Однако, будучи человеком деятельным, даже в миг тяжкой усталости, он не только отблагодарил управляющего, но и успел дать первые наставления. Флавиан велел, чтобы на следующий день, Палла выстроил всех рабов, трудящихся в имении, на полях, в зверинцах, даже тех, кто сидел в эргастулах, одним словом всех, в две шеренги. Дожидаться они его должны были на поле, обязательно голые, облаченные лишь в повязки, закрывающие срамное. Новый господин желал осмотреть свое новое имущество.


Утро выдалось погожим. Солнце встало несколько часов назад, но не успело прогреть воздух до полуденного зноя, делая пребывание на улице комфортным и освежающим. Белые, пушистые облака сновали по небу взад и вперед, подгоняемые неспешно дующим ветром. Жизнь вокруг замерла в предвкушении важного события, которое должен был огласить новый хозяин. Работы в полях, как и положено, отменились, согласно распоряжению нового господина. Рабы, выстроенные вдоль бараков, терпеливо дожидались появления Флавиана, при этом тихонько переговаривались между собой, пытаясь угадать, зачем этот маневр придуман.

– Наверное, хочет объяснить нам новые правила, – говорил один невысокий, сгорбленный от работы старичок.

– А я слышал, что он сильный хозяин!!! Скорее хочет посмотреть на свое хозяйство, и на нас конечно. – отвечал ему второй.

– Нет!!, – вмешался третий, – он хочет …. .

Но раб не успел договорить, как из-за деревьев появился Флавиан, сопровождаемый своим сыном и виликом Паллой, бегущим впереди и услужливо указывающим дорогу. Они разгорячённо спорили, это стало слышно по отрывкам слов, доносящихся с их стороны, и видно по активной жестикуляции разговаривающих. Когда хозяева поравнялись с первой шеренгой, то смысл их диалога стал обретать понятный и ничего хорошего не суливший, смысл.

– И я не намерен кормить дряхлые рты, не приносящие ничего, кроме боли от созерцания их сущности – доказывал старик своему сыну, раскрасневшись от нервного напряжения, и раздосадованный упрямством ребенка. Однако, на Луция его полукрик совершенно не действовал. Он был по-прежнему спокоен, холоден взглядом и уверен в себе. Это одновременно бесило и радовало отца.

– Ты хотел услышать мое мнение отец, и я его еще раз тебе повторяю!!! Неправильно делать выборку по внешнему виду. Надо посмотреть на трудяг за работой, посоветоваться с надсмотрщиками, дать каждому возможность проявить себя. Но, разумеется, окончательное решение будет принято только тобой – отвечал подросток монотонным голосом, с примесью пренебрежения.

Отдышавшись после прогулки и спора, Флавиан окинул злобным взглядом выстроенных рабов. Еще раз посмотрел на сына, как бы спрашивая его не передумал ли тот, и не увидев правильного ответа, пошел вдоль выстроенных рядов, показывая пальцем то на одного, то на другого невольника, зловещее добавляя: «Ты». Следом шел Палла, запоминая выбор господина. Луций остался стоять на месте, провожая отца равнодушным, безразличным взглядом. Меж тем, выборка Флавиана не заняла много времени и по ее окончанию, никому не говоря не слова, хозяин молча направился восвояси. Он был зол и даже можно сказать, смотрелся взбешенным поведением сына. Его раздражало не то, что сын с ним не соглашался, а то, что у него вообще есть альтернативная точка зрения, и она не похожа на его. Ведь он растил и обучал сына с самого измальства, и делал это правильно!! Откуда взялся тогда этот глупый гуманизм?? Всё тлетворное влияние матери!! Ух, устрою ей баню, как попадется мне на глаза. Флавиан громко плюнул через плечо и не оборачиваясь растаял за деревьями. Меж тем Луций и вида не подал, что его это как встревожило или расстроило. Он так и остался стоять совершенно невозмутимым и теперь, с этим же ледяным спокойствием, наблюдал за дальнейшим развитием событий.

С уходом господина стало так тихо, что в воздухе слышалось дуновение ветра или перелет одинокой птицы, хлопающей крыльями, над их головами. Сотни испуганно-взволнованных глаз впились в Паллу и Луция, взглядами полными надежды, тревоги и страха. Шума не было, каждый из стоящих в шеренгах боялся нарушить это мгновение. Каждый понимал, что вот-вот произойдет что-то ужасное, необратимое. Все как один догадались, что хозяин непросто так приходил, и не просто так выбирал бедолаг. Критериев отбора тяжело было не заметить. Перст властителя, безошибочно, определял в толпе слабых, больных и измотанных. Предполагать другую участь для них оказалось, решительно, невозможно. Сегодня происходила чистка, в самом суровом её проявлении. Соленые струйки слез потекли по загорелым и запыленным лицам, ведь не один год прожили они вместе, под одною крышей. Сегодня не было важно, выбрали тебя или нет, сегодня каждый терял кого-то. Молча, вытирая влажные глаза, грубыми от работы руками рабы переглядывались между собой, не произнося не слова. Да и не нужно ничего говорить. Всё и так понятно. Они прощались. Прощались еле заметными кивками, короткими быстрыми перемигиваниями, еле заметными движениями. Прощались взглядами, в которых, лучше всяких слов читались грусть, скорбь и отчаяние. Как будто бы невзначай, вторя происходящим событиям, из-за бугра показалась вооруженная охрана, с обнаженными, переливающимися при свете дня, клинками. Общий вздох страдания вырвался из тысячи грудей. Чистые слезы, тонкими струями, увлажнили даже самые крепкие лица рабов, привыкших к лишениям. Сейчас для кого-то обрывалась жизнь, кто-то терял отца, кто-то мать или друга. Однако, все как один стояли в шеренгах, не решаясь пошевелится. Ведь приговор еще не оглашен, а значит, какой-то мизерный, незаметный шанс все-таки есть. Вдруг я ошибся, вдруг мой сосед тоже неправильно подумал, вдруг ничего не произойдёт. Таким вот горьким иллюзиями тешили себя работяги на закате своего бытия. Вилик, опытный в подобных делах, дабы не допустить беспорядков, быстрой скороговоркой, начал оглашать:

– Всем, на кого указал перст господина, остаться. Остальные возвращаются обратно на работы. Быстро!!! Быстро!!

Стоило этим словам слететь с языка, приученные к повиновению рабы, полубегом помчались на рабочие места. Для придания им скорости и уверенности в правильно выбранном решении, в воздухе засвистели хлысты надсмотрщиков. Сперва они рассекали воздух, но уже через несколько холостых щелчков, перебрались на спины неторопливых и зазевавшихся работников. Вскоре двор опустел, лишь в середине его осталась, боязливо озираясь, не большая группа людей, вырванных из общей массы. Испуганные, подавленные, ожидающие очевидного приговора, и от того, кажущиеся еще жальче, стояли рабы, водя тощими шеями с нанизанными на них головами, из стороны в сторону. Эта маленькая кучка, имела один общий признак – слабый, негодный для работы, невзрачный вид. Кто-то был старым и дряхлым, другие явными инвалидами, остальные смотрелись настолько тощими и убогими, что даже будь они лучшими работниками в своем ремесле, в это ни кто-бы не поверил. Невозможно не угадать намерения нового хозяина, однако, та непонятная надежда на лучшее, живущая в каждом человеке, теплила их измученные сердца. Хотя, разумеется, это было не так. Флавиан, будучи человеком военным, имел взгляд на всё конкретный и практический, без рассусоливаний и лишней болтовни. Жизнь для него считалась простой и понятной. Если раб здоров, он будет работать и приносить прибыль. Если болен, то надо понять можно ли его вылечить, и нужно ли то. Старший центурион легиона прекрасно разбирался в человеческой натуре. От старости и убогости он знал одно лишь средство, и знал, что других никогда не придумают, или будет то не на его веку. Новый хозяин решил отсеять хороших рабов от плохих, тем самым сократить расходы на их содержание, хотя в этом и не имелось особого смысла, ибо Луций Пизон был действительно очень богат. Скорее Флавиан делал это бессознательно, машинально, потому что так считал правильным, а не в целях экономии. Просто потому что так надо, потому что это рационально. Кроме того, как и положено человеку только что поставленному на новое место, ему хотелось сразу проявить себя. Зная, что слух об этом действе разлетится по округе, Флавиану хотелось, выглядеть рачительным хозяином, а для рабов считаться твердым, жестким, но в тоже время справедливым хозяином. Именно поэтому, перспективы самые печальные, ожидали оставшихся во дворе. Каждый из них знал какая участь постигает рабов, более не годных к труду – их отправляли, на так называемый, остров Эскулапа. На остров, где по легенде жили врачи, помогающие и подлечивающие больных, невзирая на социальные признаки. Но эта была лишь красивая легенда, неподтвержденная никем. Всё потому, что никто не помнил такого случая, чтобы раб вернулся оттуда здоровым, или вообще, чтобы раб оттуда вернулся. То был вымысел, в котором убеждали хозяева, в который хотелось верить рабам. Ведь надо же во что-то верить!! Быть может рабы, подлечившиеся на острове, определялись в другие места, а не в прежние. Ходили и такие слухи, но и им подтверждения не находилось. Правдой же, опять-таки бездоказательной, было совершенно другое. Слух более конкретный, и по своему содержанию, более возможный, выглядел так. Остров есть действительно, и на него, безусловно, отправляют. Только вот нет там врачей, нет жилищ, нет еды и питья. Ждет на острове бедолаг, смерть голодная и мучительная. Зная Рим, зная его отношение к рабам, в это верилось намного больше, хотя и неохотнее. А для кучки бедолаг, оставшихся на поле после отсева, момент истины наступал прямо сейчас. Кое-кто из них уже успел подготовится к такому развитию событий, потому что знал, неоднократно убедившись в этом на своей шкуре, что век раба короче, чем век свободного человека. Тело под непосильными нагрузками, стареет быстрее, а душа, теплящаяся, словно уголек в бренной оболочке, начинает уставать от постоянного созерцания каторжной жизни. Тягость, накопленная годами, начинала проситься наружу и требовать отдыха, пускай даже и таким немыслимо ужасным образом, как смерть. Этот конец закономерен. Так и должно быть. Любой человек смертен, и раб не исключение. Воин погибает на полях сражений, гражданин – в своем доме. Удел невольника – остров Эскулапа. Понимая это, рабы полушепотом начали молиться своим богам, поднимая измученные глаза к небу. В них не читалось страха, сожаления или злости. В них текла покорность своей судьбе. Однако, не все оказались готовы к подобной участи.

Те, кто слабее духом, бросились к ногам вилика с просьбой заступиться. Чувствуя дыхание смерти, ощущая ее костлявую руку у себя на плече, они просили рассказать новому хозяину, что внешний вид обманчив, что квалификация которой они обладают, действительно высока. Бедняги визжали в голос, заклиная Паллу, немедленно мчаться к господину и доказывать тому, что польза от них настолько огромная, что глупо отказываться от этаких специалистов прямо сейчас. Они доказывали, обращаясь уже к солдатам: «пусть сначала найдет нам замену, после убивает. Ведь ежели ему об том не рассказать, то вам за это будет!! Точно будет!! Ух и расправится же он с вами, как только поймет свою ошибку». Однако, никакого эффекта их вопли не возымели. Кто-то из несогласных, бросился в поля напоказ работать, дабы своим усердием заслужить прощение. Но убежать от тренированных воинов, считалось делом, решительно, невозможным. Рабы разрывали воздух громкими обещаниями работать лучше, давали зароки богам в том, что хозяин не разочаруется оставив их. Но ничего из подобного, не могло повлиять на решение, принятое Флавианом. Где-то внутри, и сами бедолаги об этом знали, но продолжали надеяться и сопротивляться. Средь этого безумства, покорности и крика, неподвижно стоял старик, с увлажнёнными от слез глазами, глядевший куда-то вдаль, за горизонт. Он не стенал, не заламывал рук, не сопротивлялся и не корил судьбу, а лишь молча смотрел на происходящее, что-то тихонько нашептывая себе под нос. Прекрасно понимая происходящее, осознавая безвыходность, он все-таки не желал подчиниться своей доле сейчас. Размышляя о том, что еще слишком рано платить обязательную дань седому Хорону, старик думал, как ему отсрочить эту участь. Будучи неглупым, и достаточно посмотревшим на своем веку, он знал, что подобными деяниями, как крики или мольбы, добиться в Риме чего-нибудь, решительно, невозможно. Однако времени что-то выдумать, тоже не оставалось. Очнувшись от свиста плетей и криков надсмотрщиков, потихоньку прекращавших этот жуткий спектакль, и ничего путного не придумав, он уверенным шагом, осыпаемый ударами и пинками с разных сторон, толкаемый в бока, безумной массой обреченных людей, стал пробираться к вилику. Задачей старика было привлечь его внимание, не рассеянное как могло показаться на первый взгляд, а наоборот, собранное, но скрываемое от остальных. Дорвавшись ближе, старик принялся мычать и делать знаки руками. Но где там!!?? В этакой суматохе тяжело разобрать самого себя, увидеть же другого практически невозможно. Но надо было двигаться дальше. Один из охранников, сильным пинком в бок, сшиб старика с ног, однако это, на удивление, только добавило ему сил, и он на четвереньках, еще быстрее, пополз к своей цели. Через несколько секунд еще удар настиг старика. Путаясь в клубах поднимаемой пыли, он отлетел в сторону. Попытка подняться на ноги не увенчалась успехом, силы покидали его, и старец, предпринял последнее решающее поползновение. Собрав остатки мужества воедино, дед рванул вверх, однако, сил хватило лишь, чтобы приподняться на колено. Побитое тело обмякло, наклонилось вперед и старик начал заваливаться. Силы окончательно покинули несчастного. Сознание помутилось, в глазах потемнело, а в ушах поднялся такой нестерпимый звон, что казалось голова сейчас разорвется. Старик понял, что умирает или, как минимум, теряет сознание. Находясь на небольшом пригорке, он словно мяч покатился вниз, да так ловко, что оказался прямо в ногах у Луция, который не ушел вслед за отцом, и наблюдал за происходящим со стороны. Их взгляды встретились. На лице юноши не читалось жалости, сострадания и вообще подобных чувств. По лицу молодого человека гуляла исключительно досада от того, что родитель поступил по-своему. Происходящее его нисколько не занимало, он даже, как будто бы, не замечал случившегося. Будучи воспитанным в лучших традициях вечного города, юноша не считал рабов за людей. С молоком матери он впитал в себя, что это нелюди, что это орудия труда, за которыми надо ухаживать, не больше чем за лопатою. Целью их существования, Луций безошибочно считал приношение пользы хозяевам. Да и как он мог думать по-другому, ведь в его же доме, их наказывали за провинности плетками, никогда не хвалили. Признаться честно, он и по именам то их не знал. Ну в самом деле, неужели сын хозяина коровьей фермы знает по именном всех телок, дающих молоко?? Или он, по-вашему, отслеживает, которую из них забрали на мясо?? Конечно же нет!! Тем не менее, все-таки, кое-кого из рабов он знал. Точнее тех, кто его хоть как-нибудь интересовал. Вот и сейчас дед заинтересовал его. Будучи совсем еще молодым юношей, как и положено в столь прекрасном возрасте, Луций был веселым и смешливым молодым человеком, готовым смеяться над всем, в том числе и над собой. Именно поэтому, мычащий дед, в пыли, летящий кубарем с горки развеселил его, и заставил отвлечься от грустных мыслей. Он посмотрел на него со снисходительной улыбкой и спросил:

– Ты, что же это? Побег удумал, что ли? Ну погляди же на себя, дряхлый как пень, а всё туда же. Ну куда ты собрался?? Клянусь тебе старик, Осирис давно прибрал бы тебя, да только никак найти не может. Уж больно ты похож на трухлявый пенек, – при этом юноша засмеялся во весь голос, радуясь тому, как он так ловко и весело пошутил.

Но старику сейчас было не до смеха. Для него теперь настала, быть может, самая важная минуту жизни. Дед, из последних сил, кинулся в ноги веселящемуся парню, пытаясь гладить их и целовать. Держась за край тоги одной рукой, другой он показывал в сторону бараков, при этом продолжая бессвязно мычать. В Луцие проснулся спортивный интерес. Жизнь или смерть деда никоим образом не трогали его, но глядя на старика, он видел, что и собственно деда, они не особо трогают. С пристрастием и какой-то особой любовью, показывал старик куда-то за горизонт. Юноша почувствовал, как азарт побежал по жилам, перемешиваясь с кровью. Интерес полностью занял сердце Луция. Куда же тебе так надо, думал он. Становилось очевидным, что старик не собирался бежать, не бережет себя, а лишь просит о чем-то. Поэтому позвав надсмотрщика, он спросил:

– Ты знаешь, чего он хочет??? Ты его понимаешь?

– Как же не понимать, господин – ответил ему, задыхавшимся тоном охранник.

– Этот раб не боится смерти, слишком уж часто ей в глаза заглядывал. Думаю, он хочет попрощаться со своими зверушками.

Интерес юноши продолжал разгораться новыми и новыми языками пламени. Будучи от природы любознательным, он интересовался всем понемногу, однако, как и у любого человека у него были свои пристрастия и увлечения. Так вот, с самого детства Луций питал неподдельную слабость к хищным животным, особенно ко львам. Эта грациозная кошка вызывала в нем какое-то чувство благоговения. Он любил в ней всё: ее силу, грацию, мягкую походку способную меняться в мгновение ока, любил мощную стать, величавый характер, одним словом он любил в ней всё. Но одновременно с этой любовью, душу его наполнял трепетный страх перед этим хищником. Тот самый страх, которым невозможно управлять. Страх заложенной самой природой, неконтролируемый и необузданный. Эти чувства перемешивались в один коктейль и приправлялись колено-преклонным чувством восхищения и почитания царя зверей.

– Не тронь его! – обратился он повелительно, к надзирателю. Солдат остановился и уставился на Луция.

– Расскажи теперь подробнее про его зверушек. Кстати, есть ли у вас, – Луций осекся и сразу поправился – у Нас, львы?

– Да, господин, есть. И много есть. А еще есть и шакалы, есть гепарды и пантеры, слоны, медведи, есть даже крокодилы, привезенные с берегов древней реки Нила. Ну а сколько другого зверья, я и не упомню, уж больно много.

– А это кто? – и он кивком головы указал на запыленного старика.

– Это Митрас, он, как бы это объяснить. Он друг зверей. – при этом охранник потупил взгляд и уставился в землю, понимая, что сказанное им звучит как минимум тупо.

– Как это понимать? Друг зверей! Он дрессировщик? Или может, ты так называешь звериного доктора?

– Нет, нет! Я правильно ответил, молодой хозяин. Он не лечит зверей, не кормит их, не ухаживает и не занимается дрессурой. Он с ними разговаривает и дружит.

Луций, с выражением тупости на лице, уставился на надзирателя. Он решительно не понимал, что тот хочет донести. Нет!! Юноша понимал, что под словом дружит или общается, этот человек понимает что-то другое, что-то в переносном смысле, а не в буквальном, но что конкретно, сообразить не мог. В свою очередь и надзиратель видел, что юноша его никак не разумеет. Он видел, что Луций пытается сообразить, пытается найти тайный смысл слов, так сказать, прочитать между строк, но самое противное – охранник говорил прямо, без намеков и подтекста. Повисла пауза. Оба рассматривали друг друга, не решаясь продолжать. Каждый выглядел глупо, однако надзиратель первым прервал дурацкую тишину:

– Так не только мне кажется. Я имею ввиду, что и остальные видят эту дружбу Митраса со зверями, а самое главное, те отвечают старику взаимностью. То есть, всё ровно так, как я вам и рассказал – при этом глаза охранника снова уставились в землю. Он отчетливо понимал, что эти слова звучат глупо, или, по крайней мере, странно. Немного постояв, он продолжил.

– Дело в том, что звери, все без исключения, его любят. Он без страха и какого-либо вреда для здоровья, заходит в клетку ко льву. Ко льву, которого только что растравил Марлон, а этот бестиарий умелый и считается первым специалистом в нашем зверинце. Недаром наших хищников называют самыми свирепыми в Риме и не только. Так вот, прямо после травли, когда морда льва еще не успела обсохнуть от свежей человечины, к нему заходит Митрас, обнимает того за шею, треплет за холку как котенка, а лев в ответ, переворачивается на спину и мурчит, будто домашний кот. Знаю, мой господин, знаю, что эти слова звучат как выдумка, я и сам бы не поверил, если б не видел всего собственными глазами. Мы с друзьями пробовали запихнуть его в клетку к шакалам, гепардам – результат всегда один: шакалы, словно слепые щенки, прыгают вокруг него, скулят, трутся о его ноги. А гепарды уподобляются львам, превращаясь в котят.

– То есть, ты хочешь мне сказать, к кому его не брось, ни один зверь его не тронет?

– Именно так, господин.

Луций задумался. Он никогда не слыхивал про такие чудеса, и это особенно раззадоривало любопытство. Однако, верилось в услышанное тяжело, уж больно сказочно выглядели слова охранника. Прямо диво дивное. Он недоверчиво всматривался в лицо собеседника, пытаясь что-нибудь на нем угадать, однако там решительно ничего не было написано. Получается, он говорил правду??!! Но такого быть не может, размышлял юноша. На мгновенье ему показалось что, быть может, этот охранник глуп, и хочет подшутить над ним. Возможно, он хочет продемонстрировать браваду, и показать сослуживцам, как ловко он веселится над хозяйским сынком. Ведь Луций являлся пока еще молодым, и даже можно сказать ранним господином. Эта шутка, вроде, как и невинна. Ведь если зверь сожрет бедолагу, то охранник сделает удивленное лицо и скажет, что номер не удался. Но стоит тому произойти, как этот подлец растрезвонит по всему поместью про дурь, в которой смог убедить, недалекого господского сыночка. Луций уже начал представлять, как за его спиной, охранник вместе с ему подобными, покатываются со смеху. Он представлял, как тот изображает разочарованное и тупое лицо юноши, расстроенного отсутствием чуда. Как они говорят:

– Надо ж в этакую дурь поверить??!! Натурально, молодой идиот!!

Кровь, словно бурлящая лава, вскипела в жилах, зубы стиснулись так сильно, что чуть не лопнули, однако, вида юноша не подал. Еще не хватало, чтобы он обращал внимание на высказывания прислуги. Этим он уронил бы достоинство, прежде всего в своих глазах, а потом еще и в глазах этих глупых рабов. Поэтому Луций решил поступить следующим образом:

– Я хочу сейчас же увидеть чудо своими глазами, и если то, о чем ты рассказал неправда, то клянусь Юпитером, следом за Митрасом, в клетку к шакалам пойдешь ты.

Слова юноша произнес с такой злостью, и таким отчеканенным тоном, что сомневаться в их искренности, не приходилось. Охранник побледнел. Холодная испарина, не смотря на полуденную жару, пробила лоб и спину. Он был уверен в своих словах, ибо видел тому подтверждение не один раз. И все-таки боялся. Вдруг чудодейственные силы оставят старика и разъяренный зверь, раздерет его тело на части. С огромным трудом он проглотил комок, застрявший в горле. Если чары Митраса кончились, то дальнейшее даже представить страшно. На секунду, фантазия нарисовала его в клетке с шакалами. От ужаса закружилась голова, и он чуть не грянулся оземь. Что угодно, но только не это!! Охранник являлся старожилом и не понаслышке знал кровожадность животных. Он знал, как страшны их клыки и когти, с каким хрустом трещит плоть, будто разрезаемый кусок папируса. Однако, так же ясно и то, что после слов, произнесенных молодым господином, по-другому быть не может. Бедолага кивнул головой Луцию в знак согласия, при этом пытаясь изо всех сил, взять себя в руки, и окончательно не потерять самообладание. Жестом показав в какой стороне находится зверинец, и что им теперь туда, он направился к Митрасу. Запыленный старик, внимательно наблюдающий за их диалогом силился подняться. С этого момента услужливый охранник, кинулся помогать ему в этом деле, попутно отряхая того. Взгляда солдата теперь не узнать. Теперь, на смену взору гневному и веселому, пришли жалость и сострадание, к себе любимому, разумеется. Всего несколько минут назад, разгоряченный и возбужденный своим делом, он совсем потух. Он как-бы безмолвно говорил – Митрас, не подведи. Однако, сомнения, словно стая саранчи, наполняли его душу новыми и новыми переживаниями. Как еще передать то чувство, когда жизнь твоя вверена в руки рабу. Тому, которого, к слову сказать, многие считали ненормальным. Бедный охранник не знал, что и думать. Да и не зависело от него больше, ровным счетом ничего. Жизнь и дальнейшее благополучие сосредоточились в руках Митраса. И все же, некоторый оптимизм все-таки присутствовал. Стоило показать старику на зверинец, как он воспрянул духом, а старческое лицо озарило счастье. Он снова стал таким же как раньше.

Прочие охранники, слышавшие краем уха разговор, усиленно показывали свою занятость и непричастность к данному диалогу. Они молились своим богам, чтобы только этот дурень, заваривший кашу, не пошел бы к ним, вместе с хозяйским отпрыском, в поисках подтверждения произнесенных слов. Поэтому «смельчаки» несколько отдалились он них, изо всех сил показывая озабоченность трудом. Лишь Палла, по роду деятельности обязанный принимать участие во всем происходящем, поспешил к троице.

Подняв старика, компания направились к зверинцу. Путь предстоял не близкий, но и не далекий. Во время прогулки Палла предпочел никого не расспрашивать о причинах, побудивших немедленно идти в зверинец. Будучи опытным виликом, он знал, как лишний раз не накликать на себя беду. Хитрый от природы, Палла умел усваивать жизненные уроки, и один из них гласил: лучше пересидеть бурю, чем врываться в нее в попытках узнать, как она устроена. А буря сейчас была. Вилик догадался об этом молниеносно, стоило ему бросить взгляд на Луция. Тот, раскрасневшись словно помидор, сжигал ненавидящим взглядом охранника идущего впереди. Он даже дышал тяжело, и казалось, может вот-вот поднять что-нибудь тяжелое с дороги и этим чем-нибудь пришибить бедолагу. Однако, как мы уже упомянули, время пути было не долгим. Буквально за соседним холмом их взору открылся зверинец Луция Пизона. Масштаб поразил Луция с первого взгляда, однако креатив построек, расстроил. Дело в том, что молва про зверей Луция Пизона, про их ухоженность, про их стать и красоту, рисовали в памяти совершенно другие условия содержания. Как будто, что-то общее с жар птицей в золотой клетке. Здесь же золотом и не пахло. Пред ними, вырастала из земли череда серых зданий, спрятанных за массивным забором, выкрашенным в светло-розовый цвет. Причем это выкрашено считалось достаточно условным. Правильнее сказать, когда-то выкрашено, ибо краска местами отваливалась. Касаемо зданий, вылезавших из-за забора, то они были самыми, что ни на есть обычными, без какой-нибудь нотки затейливости. Серые, унылые и безрадостные. Единственное, что все-таки выделяло зверинец среди остальных, так это размер. Подобного этому по размаху, юноше видеть не приходилось, да и не только юноше. В остальном, зверинец как зверинец. Сплошная заурядность. Подходя ближе, в нос ударил горячий и острый запах животных, смешанный с навозом, потом, вонью сырого мяса. Из-за стен, слышался дикий рык африканских кошек, грозный рев медведей, жалкое блеяние копытных, а также, как бы вырываясь из разных областей зверинца, доносились щелчки кнута. Обойдя стену, они очутились у входа, представляющего собой двухстворчатые железные ворота, неохраняемые никем. Заходи, бери чего хочешь. Сквозь их проржавевшие прутья, взору открывалась скрытая от всех, будничная работа служащих зверинца. Немой вопрос застыл на губах у Луция. Он перевел взгляд на Паллу, который прочтя его, не стал тянуть с ответом:

– Охрана внутри. И позвольте заметить, молодой господин, что ни один раб или может быть вор, добровольно, сюда не войдут. Разве только Митрас. Мне кажется он единственный, кто по своей воле здесь бывает. И надо отметить, проделывает это с завидным постоянством – при этом вилик так улыбнулся, что Луцию стало как-то не по себе. Однако, Палла и представить себе не мог, насколько не к месту оказалась его заявление про Митраса. Сам того не понимая, он наступил на больную мозоль. Реакция юноши была молниеносной.

– Вот и посмотрим, – процедил он сквозь зубы.

Не надо быть гением, чтобы угадать свой промах. Палла быстро понял, что заявлением явно затронул не то, что можно было затрагивать. Это подтвердил и охранник, до этого вяло плетущийся по дороге, и явно оживший после слов про Митраса.

Пройдя в открытую воротину, они очутились во дворе. Внутри зверинец казался еще огромнее, чем снаружи. Зловонье встречавшее их за стенами, оказалось настолько слабым в сравнении со смрадом наполняющим двор, что от новых ощущений, с непривычки, на глазах выступили слезы. Земля, перемешанная с песком и сеном, хлюпала и продавливалась под ногами. Глядя на нее, решительно, невозможно было угадать, чего же там больше, собственно земли или остального, насыпанного сверху. Гам и гул живого, доносившегося с разных сторон, мешал Луцию соображать. Словно новый жилец зверинца, застыл он при входе, не понимая, где очутился, и куда идти дальше. Совсем не так он представлял себя зверинец Луция Пизона. И хотя толком не знал, как же он должен выглядеть на самом деле, но точно верил, что как-то не так. Прежде всего, не укладывалось в голове то, как эти величественные звери, победители арены, могут содержаться в подобных, скотских условиях. Любому понятно, что их цена и ценность были явно достойны лучшего. Взор привлек медведь, поднявшийся на задних лапах, обхвативший передними решетку, и трясущий ее так неистово, что казалось, вот-вот сломает. Чувство жалости и отвращения охватило душу. Всё в ней бурлило и клокотало, требуя немедленного вмешательства. Однако, что он мог сделать? Обведя еще раз глазами внутренний двор, и убедившись, что такие условия повсеместно, а не только у медведя, он ничего толком не придумал. Да и что можно поделать?? Как улучшить?? Только все сломать и выстроить заново. Каким-нибудь косметическим вмешательством, этот вопрос явно не решить. Что же представлял собой внутренний двор зверинца? Огромная непропорциональная куча ржавых, кое-где порванных, клеток, расставленных вокруг грязного пруда. Куча мух, словно передвижное солнечное затмение, перебиравшаяся с одного живого тела на другое. Причем, не особенно они разбирались, кто пред ними, человек или животное. Дорожки отсутствовали. Их заменяли протоптанные путики, как в лесу. Рядом с клетками, в какой-то мутной жиже, плавали испражнения и остатки недоеденного корма. Рабы, те, что обслуживали зверинец, смотрелись ему под стать. Они выглядели оборванными, неряшливыми и обглоданными. Наверное, по-другому тут и не могло быть. Меж тем, Палла, Митрас и побелевший охранник, с видом здешних завсегдатаев, продефилировали мимо юноши направо. Луций, расстроенный увиденным, и даже на время забывший, зачем сюда явился, поплелся за ними. Однако, чем дальше они удалялись от входа, тем приличнее становилось вокруг. Сначала изменились клетки. Металл, по мере удаления от входа, становился новее и качественнее, чистота зверей и условий содержания, росли вверх геометрической прогрессией от плохого к хорошему. Появились дорожки, исчезали мухи, откуда не возьмись, глазам открылись деревья и кустарники, постриженные на современный лад. Каким-то образом получался своеобразный переход из ада в рай. Спустя еще мгновенье, обзору открылись величественные, пятнистые гепарды, размещенные, казалось не в клетках, а в домах, отделенные от остальных тонкою решёткой. С противоположной стороны дороги, подобный дом был отведен и для тигров. Эти клетки совершенно другого уровня и качества. В них звери могли прятаться от солнца в полуденные часы, или резвиться на площадках с установленными там деревьями, когда жара спадала. Сделав еще несколько поворотов среди многочисленных, уже красивых клеток, они очутились пред огромным вольером, разделенным на части, так же как до этого тигрино-гепардовые владения. Первая часть, так сказать лицевая, примыкающая к решетке, находилась под открытым небом, вторая скрывалась за деревянной стеной. Если внимательно присмотреться, то становилось заметным, что перегородка, разделяющая вольер на половины, ближе к низу, была исцарапана и разодрана здешними обитателями. Фасадная, видимая часть, пестрела редкими, но высокими деревьями, в тени которых, распластавшись будто бы на пляже, отдыхали несколько гиен. На поверхности земли, словно на мировой карте океана, рваными островками торчали пучки зелено-желтой травы, смотревшиеся настолько гармонично и красиво, будто бы их нарочно туда, кто-то посадил. В деревянной стене, разделяющей клетку, в самом ее центре, находился невысокий квадратный лаз, откуда торчала зубастая морда еще одной гиены, внимательно наблюдающей за прибывшими гостями. Вдоль решетки, отделяющий вольер от остального мира, стояло огромное белое корыто с питьевой водой. Все выглядело буднично и спокойно. Надо отметить, настолько спокойно, что кроме гиены в окошке, на прибывших гостей, внимания никто не обратил.

– Какая честь для меня, приветствовать несравненного молодого Луция, в его угодьях. Пусть разорвут меня на куски псы Артемиды, если не любовь к созерцанию бешенства и ярости диких зверей, привела тебя сюда. Пусть покарает меня, как Фалека, разъяренная львица, если я ошибаюсь, – послышался голос откуда-то сбоку.

Луций обернулся. Словно джин из неоткуда, появился и предстал пред ним огромный чернокожий мужчина, в самом расцвете сил. Он был исполинского роста, крепко сложен, дышал здоровьем и имел какой-то отталкивающий вид. Эта была та категория людей, что не нравятся прямо сразу, не успев даже ничего натворить, или чего-нибудь сказать. Однако этот успел. И надо отметить, лучше бы этого не делал. Речь его, словно несмазанная дверь, скрипела, фальшивила и пахла лицемерием. Но не только слова вызывали раздражение. Глядя на него, отталкивал и внешний вид. Сейчас пред ним стоял действительно огромный детина с потрясающе некрасивым телом. Даже можно сказать так, не некрасивым. Тело смотрелось безобразным и уродливым. И виной тому не являлась природа или создатель. Огромные омерзительные шрамы, украшающие амбала, вдоль и поперек. Сколько их находилось на нем, не знал, наверное, и он сам. Весь, исполосованный рубцами, переломанный, словно только что вынутый из мясорубки, стоял он пред Луцием, силясь тому понравиться. Непропорционально смотрелась и голова, выглядевшая много меньше размером, по отношению к телу. Один глаз на ней прятался в замотанную тряпицу, а другой смотрел так проницательно, что казалось, просвечивает тебя насквозь, словно луч рентгена. Стоило ему улыбнуться, как окружающим становилось страшно, потому что улыбка эта, больше походила на оскал хищного зверя, чем на дружелюбное приветствие. Однако, при всем этом «наборе великолепия», что-то магически-притягивающее было в нем. Скорее всего, манила его внутренняя сила, сомневаться в которой не приходилось, при одном только взгляде на этого верзилу. И сила эта, как будто распространялась и на тебя. Находясь рядом с ним, да еще в таком страшном месте как зверинец, создавалось впечатление спокойствия и защищенности, будто бы ты находился не с человеком рядом, а с огромным, послушным, хотя и страшным псом, готовым броситься, спасая тебя и в огонь, и в воду. Однако, первым впечатлением, все же оказалась неприязнь. Поэтому Луций машинально отошел на пару шагов от него, почти прислонившись спиной к клетке.

– Господину не стоит беспокоиться из-за меня, я всецело раб его и слуга – мягким, убаюкивающим голосом проговорил он.

– А вот Аниса уже третий день не ела, и может напугать вас, – при этом великан кивнул на клетку, ту что за спиной юноши. Луций медленно повернул голову и увидел, что на него, будто бы на ягненка, смотрит огромных размеров гиена. В ее черных, как агат, глазах, красными угольками переливалась смерть, и если бы не клетка, отделявшая их друг от друга, то эта гиена оказалась бы последним, что он видит в жизни. Ужас охватил и сковал члены юноши так сильно, что он застыл будто бы вкопанный. Луций молча утопал в глазах хищника, боясь лишний раз пошевелится. Но оцепенение прошло, и повинуясь инстинкту самосохранения, он отпрыгнул от клетки.

– Позвольте представиться, – с застывшим в уголках рта оскалом, продолжал африканец. – Меня зовут Буру. Я растравитель этого вивария. Буру почтительно поклонился, опустив маленькую голову на огромную грудь.

Луций, оправившись от страха, понемногу пришел в себя. На лице его снова загулял мальчишеский интерес ко всему происходящему. Щеки загорелись румянцем, озорные глаза беспокойно забегали, в поисках новых ощущений, пускай даже и страшных. Хотя в данный момент ему было несколько досадно, и причиной тому являлся страх, проявленный им, так сказать, на виду у всех. Проступок казался ему зазорным. Легкий красный румянец зардел на юношеском челе. Теперь нужно непременно оправдаться, иначе окружающие могут счесть его трусом. Но как это сделать? Мысли совершенно не лезли в голову, и он ничего лучше не придумал, как удивить рабов своими знаниями, дабы переключить внимание с этого досадного эпизода, в другое русло.

– Правду ли говорят, что гиены существа бесполые? Мне об этом рассказывал один карфагенский бестиарий, – спросил с некоторым заигрыванием, Луций.

Буру и Палла не зря занимали свои посты. Заметив, как сконфузился юноша от неожиданной встречи с гиеной, хитрецы в мгновении ока сообразили, чем может отозваться им присутствие при этом конфузе. Проведя в услужении всю сознательную жизнь, оба знали, насколько бывают, мстительны и беспощадны господа, чье самолюбие задето, пускай даже и не ими. Был свидетелем, значит участвовал, значит можешь рассказать остальным – так считали повелители мира людей. А что может происходить в голове у юного отрока, так это одной Минерве может быть известно, да и то не факт. Поэтому, как только появилась возможность похвалить что угодно в новом хозяине, они уцепились за эту возможность. Стоило вопросу прозвучать, как Палла изобразил искренне удивленное лицо, как будто Зевс спустился с Олимпа и встал, прямо перед ним. Ища глазами что-то, и чуть ли не задыхаясь от столь внезапных познаний, он остановил взгляд на Буру. Взгляд полный удивления и даже ошеломления в некотором роде направил вилик на растравителя. Он смотрел на него как на профессионала своего дела, да и вдобавок, откуда он мог знать ответ.

– Хвала Геркулесу, – чуть ли не завопил во всю глотку здоровяк.

– Я день и ночь молил Ньямби, послать нам достойного хозяина, а он прислал не просто достойного, но и наидостойнешего. Как я смогу отблагодарить своего Бога??!! Велю в его честь, заколоть всех моих овец, которых благородный Луций Пизон разрешает мне держать в своей отаре. Наш новый хозяин мудр и прозорлив не по годам!!!! Он уже сейчас знает то, что я узнал только спустя двадцать лет своей службы. Но главное, ведь он настоящий венатор в душе. Что может быть лучше, чем такой хозяин?? Конечно же ничего. Пускай, скинут меня в тартар, если я лгу!! – бросившись в ноги юноши и обхватив колени, он поднял того вверх, и продолжал:

– Ты прав молодой Марс, это очень загадочное животное, оно может быть и самцом и самкой одновременно. Но не в этом его главная радость для нас!! Видел ли ты, молодой господин, как жадно и с какой яростью, они поедают свою жертву??

Глаза Луция загорелись дьявольским огнем. Он никогда не видел гиен в деле, но был наслышан про их ненасытно-кровавый аппетит. Переведя взгляд на клетку взору предстала не одна гиена, изначально стоявшая у него за спиной, но стая, в зловещем молчании наблюдающая за ним. Хищники застыли в нервном напряжении, как будто догадывались, что речь идет о них, и что сейчас, именно их ожидает кровавый пир. Это было вдвойне удивительно, ведь пока предпосылок к тому, в голос никто не озвучивал. Однако гиены чувствовали запах крови в воздухе, их черные носы жадно втягивали аромат будущих жертв, пытаясь различить намеченный обед в присутствующих. Морды хищники задрали вверх, уши стояли торчком, шерсть то вставала дыбом, то приглаживалась, будто бы волнующееся мохнатое море.

– Нет!! Не видел, и хочу посмотреть, – негромко произнес юноша.

Луций много раз видел растерзание приговорённых на арене, но ни разу это действо не проводили для его удовольствия. Юноше стало приятно, что рабы видят в нем не просто хозяйского сыночка, а взрослого патриция, что хотят угодить ему. Он попытался придать себе более деловой вид, чтобы не выдать ребяческой радости. Хотя, от опытных глаз растравителя и вилика, этот момент, разумеется, не ускользнул.

– Прекрасно!! – молвил Палла. – Как раз позавчера на рынке, мы купили хромых, кривых, больных рабов для растравки, и надо отметить взяли их оптом и дешево,– он сделал паузу, чтобы акцент на слова дешево и оптом, был как можно ярче.

– Сколько же можно им есть, и пить просто так, – продолжал он повторяя вскользь слова Флавиана, – пришло время исполнить свое предназначение, и как следует потешить хозяев. А ну веди сюда этот сброд, – он уже обращался к рядом стоящему помощнику.

– Ты сказал, что эти гиены три дня не ели?! – обратился Луций к Буру, прищурив при этом глаз. Ноздри его возбужденно раздувались, предвкушая кровавое зрелище.

– Да, господин. Хотя, надо отметить, они и так свирепые, но в сочетании с голодом, сущие церберы, – при этом растравитель весело подмигнул, как бы намекая, что сейчас будет зрелище хоть куда !!

– Тогда прежде сброда, пусти к ним Митраса. Я хочу посмотреть на чудо, так отрекомендованное мне, – говоря это, он таким холодным взглядом удостоил охранника, изначально рассказывающего про эту невидаль, что даже стоявший с ним рядом раб, предпочел отойти на пару шагов подальше, дабы злоба господина случайно не перекинулась и на него.

Буру даже глазом не повел, при этой просьбе. Предыстория появления Луция в зверинце ему была неизвестна, да и не интересна. Раз пришел, значит надо. Он был приучен подчиняться с самого детства, и не задавать не нужных вопросов. Сказали Митраса, значит Митраса. Скажет засунуть туда кого- нибудь еще, значит, засунет кого-нибудь еще. В споре с господином, даже в самом, казалось бы, мелочном, прорастают семена недоверия, из которых после, явятся на свет ядовитые цветы. Покорность и молниеносное подчинение – вот самое лучшее средство от этих сорняков.

– Глот, Прот, а ну сучьи дети, впихните туда старика, – обратился он к двум рабам, стоящим неподалеку от калитки, ведущей в клетку. При этом он весело подмигнул Палле, – Сегодня, клянусь Дианой, они сожрут его.

Между тем Митрас считался действительно удивительным рабом. Происхождения его никто не знал, да и узнать то оказалось невозможным, так как у старика, просто на просто, отсутствовал язык. В дом его купили, с той же целью, что бедолаг, про которых говорил Буру. Он должен был стать кормом для хищников. Однако, не тут-то было. Стоило ему перешагнуть порог клетки, как ее обитатели превращались в хомячков или ласковых котиков. И неважно, какой клетки. А однажды произошел случай, что его забыли в клетке с гепардами, так он там прожил чуть ли не месяц, и если бы старика не заметили, то прожил бы, наверное, и еще дольше. Глядя на Митраса вне клетки, создавалось впечатление, что дикими зверями, он когда-то проводил больше времени, чем с людьми, ибо только в их клетках, только в обществе тигров и львов старик расцветал и принимал вид открытого и добродушного. Находясь же среди людей, Митрас закрывался, становился нелюдимым, в дружбу не с кем не вступал. При этом к хозяевам относился с уважением, видимо, быть рабом ему было не внове. Что же казалось феномена, его неуязвимости для зверей, то вначале это вызывало интерес. Не убиваемого старика засунули в клетку казалось ко всем животным жившим зверинце, к некоторым даже по три раза, но исход постоянно оставался одним и тем же, и вскоре это наскучило. Ведь что интересного смотреть, как лев лежит в клетке или на песке, ну подумаешь, не жрет старика. И что?? Скукота!! Толи дело видеть зверя в кровавом азарте!!! Тем не менее, публика так легко не сдавалась, чуду не давали заглохнуть. Нашлись те, кто специально под Митраса растравливали зверя, доводя того до иступленного неистовства. Но ничего не вышло. Стоило старику появиться на пороге, злость и ярость в животном утихала, и хищник превращался в меховой клубок, ищущий любви. Пытались кидать к ним в клетку мяса, загоняли еще одного раба, всё едино. Митрас выходил, как ни в чем не бывало, даже с сожалением, что приходиться выходить. Но человеческий азарт не остановить. Ставки на то, что старика все-таки сожрут, день ото дня увеличивались, таким образом, подогревая интерес к этому чуду, до каких-то сумасшедших размеров. Буру и Палла выступали в споре непримиримыми соперниками. Растравитель постоянно проигрывал, при этом ставил исключительно на зверей, хитрый вилик, напротив, только на Митраса. И тем не менее, когда-то и это должно было надоесть. Старик оказался непобежденным. Актуальность Митраса пошла на нет, и вскоре про него совсем забыли. Обязанностью ему вменили успокаивать зверей, ибо стоило тому оказаться рядом с разъярённым хищником, запал последнего пропадал в мгновение ока. Надо отметить, что работа пришлась по сердцу Митрасу. Глядя на него со стороны, складывалось впечатление, что идет он вовсе не в клетку к зверю, а идет домой, к семье. Будто видит в ней не свирепых медведей, тигров или львов, а любимую жену, детей или состарившегося отца, дожидающегося сына из далекого странствия. Тем не менее, сегодня, стоило имени Митрас зазвучать, как былой интерес пробудился, и зеваки, словно пчелы почуявшие мед, облепили клетку. Возле звериной решетки настолько плотно, что Буру пришлось пару раз щелкнуть кнутом, чтобы негодяи освободили место для молодого господина. Все-таки спектакль устаревали именно для него.

Стоило лязгнуть первому засову, звери оживились. Мелкие гиены закрутились в пыли, прижимая морды к земле, при этом визжа и скуля одновременно. Большая же, та, что стояла у Луция за спиной, горделиво вышла на встречу калитке, ожидая приговоренного с некоторым нетерпением. Шерсть на холке стояла дыбом, глаза горели адским огнем, желтые зубы, видневшиеся из поднимаемой верхней губы, оголялись мутным оскалом. Она смотрелась столь ужасна и красива одновременно, что публика, наблюдающая за ней, замерла. Каждый предчувствовал страшное зрелище, пребывая в нервном возбуждении.

Митрас же напротив, как только сообразил, что речь идет о нем, как бы ожил. Его белое лицо снова наполнилось жизнью, откуда-то появились силы и он бодрой походкой, распихивая перед собой охранников, направился к калитке. Гиена хищным взглядом наблюдала за ним из-за решетки. А он, кажется, не замечая этого, по мере приближения к калитке, все более и более увеличивал скорость ходьбы. Его ускоряющийся бег выглядел со стороны так, что не навстречу смерти торопится дед, а как минимум, возвращался из длительного путешествия домой. Второй засов скрипнул на воротине, и рабы приоткрыли ее совсем немного, так чтобы в случае попытки побега животных, стремительно закрыть. Митрасу же хватало и этой лазейки. Он повернулся боком, и словно краб, пробрался в образовавшийся проход. Очутившись внутри, старик остановился прямо против огромной гиены, которая вытянув морду вперед, вбирала тяжелым хрипением, запах будущей добычи. Остальные собаки в нетерпении скулили и визжали за ее спиной, требуя своего вожака поскорее бросится вперед, и так сказать, открыть пирушку. Вот первый шаг, навстречу старику, второй, третий. Шаги Анисы сменились разбегом перед прыжком … как вдруг, будто бы неведомая сила поймала охотника за шкирку, и одернула. Гиена, в каком недоумении села на задние лапы, и в нерешительности уставилась на Митраса. Маленький хвост, до этого прижатый, запрыгал по плоскости земли, словно веник замел по дороге, шерсть опустилась, уши прижались к голове, и она, визжа как домашняя собачонка, полубоком помчалась навстречу старику. Тот раскинул руки в разные стороны, привстал на колени, приглашая ее в свои объятия. Подбежавшая гиена, смотрелась похожей на щенка, про которого хозяин забыл на несколько дней. Она издавала сдавленные хриплые звуки, принималась хохотать, лоснилась к ногам, просовывала морду подмышку Митрасу, подставляя бока для почесываний. Закончилось же эта любовная встреча, падением пред стариком на спину, являя на свет свое лысоватое брюхо, для поглаживания. Стая, не понявшая что только что произошло, подалась вперед, втянула запах старика острыми, как клювы носами, и переварив, уподобилась старшему товарищу, начав радоваться такому замечательному гостю.

Зрители вокруг клетки разделились в своих переживаниях. Кто-то улыбался, радуясь финалу, кто-то наоборот стоял обманутым в ожиданиях и лишенным зрелища. Но больше присутствовало тех, кто успел поставить ставки на происходящие, и теперь, после развязки, бурно обсуждающих произошедшее. Среди остальных, как-то потерялся Луций. Он одиноко стоял возле клетки, пораженный увиденным, и не могущий поверить собственным глазам. В данный момент его раздирали противоречия. С одной стороны, хотелось посмотреть смерть старика, хотелось увидеть, как огромная гиена вопьется в горло, как резкими движениями раздерет на мелкие кусочки тело жертвы. С другой стороны, он увидел чудо. По-другому это не называется, и от этого тоже стало радостно и как-то необычно. За свою недолгую, но все-таки насыщенную жизнь, он успел посмотреть много чего, однако такого, ему не то чтобы видеть, ему и слышать не приходилось. Внутреннее желание поделиться этой новостью с отцом, ведь он тоже обожал звериные травли, прям таки засвербело в нём. Очень хотелось быть первым, кто расскажет ему о диве дивном. Он уже повернулся, чтобы бежать, но остановился. Бег не делал хозяину чести, если он конечно хозяин. Вы где-нибудь видели мчащегося во весь пор господина?? Конечно, нет. В мгновение ока юноша сообразил, что галопом своим он выдаст в себе мальчишку, что рабы сотворившие в его честь представление, сочтут его всего лишь ребенком. Поэтому, приняв надменный вид и с усмешкой глянув на охранника, на того, которого обещал отправить к зверям в случае фиаско Митраса, юноша продолжил наблюдать за происходящим в клетке. Однако, охранник не увидел этого взгляда. Сейчас он был бесконечно счастлив. Казалось, он помолодел на несколько лет, ибо бледность с щек ушла, сменив окрас на здоровый румянец, глаза вместо потухающих огоньков, вновь осветились молодецким задором и озорством. Луций приободряюще хлопнул того по плечу и хотел уже уйти, как в толпе послышались голоса.

– Ведут! – как вспышка молнии пронеслось, средь разгоряченной публики.

И действительно, через центральные ворота на двор, гнали порядка десяти рабов. Церемонию звучно сопровождали щелчки опускающихся на спину кнутов и ругань охранников. Бедолаги бегущие вперед, были обмотаны пыльными лохмотьями, сквозь которые отчетливо виднелись свежо-красные следы бичей. Гонимых объединяло общее уродство и отреченность от мира. В потухающих усталых глазах не читалось признаков жизни. Они уже были мертвы, и лишь бренная плоть, выживающая всем смертям на зло, не давала им упасть. Рабы и сами не знали, куда и зачем они бегут. Они двигались как-то интуитивно, хотя, конечно же, в роли шестого чувства направляющего ноги, выступали охранники. Кем же являлась это однородная, на первый взгляд, человеческая масса?? Составляла её, публика самая разносторонняя. Кто-то бежал без руки, другой без ноги, имелись тут и женщины непонятных форм, которых практически тащили, видимо ходить они уже просто не могли. То были не люди. То было действительно «мясо». Сопротивляться и бороться за жизнь они не хотели, да и не могли. Бояться смерти – устали, умолять о пощаде – не видели смысла. Поэтому внешнее их спокойствие даже немного испугало Луция. Такого равнодушия он никогда не видел, да и откуда видеть, ведь в цирках на казнях приговоренные все-таки хотели жить, а на подготовках к казням юноша не бывал. Там в Карфагене, когда преступника выталкивали на арену, он всегда пытался спастись, старался или убежать или принять бой, пусть и с неравным по силе соперником. Здесь же, с точностью до наоборот. Рабы казались настолько измученными, что смерть не страшила их, а скорее привлекала. Они ждали ее, видели в ней избавление, и молча, сбившись в маленькую кучку, наблюдали за своими палачами. Всматриваясь то в гиен, то в охранников, эти получеловеки пытались угадать, кого из них первого отдадут на убой. Но ждали не только они. Хищники в клетке опытным глазом определили, что эту еще живую плоть, пригнали именно для них, и заволновались. Митрас по-прежнему находился среди зверей, но про него гиены, как бы позабыли. Зверье подбегало к самой решетке, ставили на нее лапы, и завывали, требуя себе еды.

– Господин, – обратился к Луцию, Палла, – вы бы хотели выбрать раба, того который первый пойдет в клетку??

Данное право выбора предоставлялось только отцу семейства или его представителю, и посему считалась почетным и очень уважительным. Однако Луцию не хотелось выбирать. Причина крылась в том, что казни, которые он видел до этого, проводились над злодеями, над преступниками, над подлецами, и справедливость наказания не вызывала сомнений. Тут дело обстояло по-другому. Переведя взгляд на рабов, и бездумно шаря по ним глазами, он не знал, как и с чего начать. Эти люди не были ему знакомы, и хотя сострадания он к ним не испытывал, ненависти тоже не питал. Как же выбрать? Молодой господин находился в замешательстве. Сейчас ему надо принять решение, кто будет жить, а кто умрет. Ведь это же так просто, но и так трудно, в тот же момент. Раньше, находясь на трибуне, единственным его занятием было наблюдать, как жертва пытается спастись от справедливой кары, как грациозный хищник, все-таки, приводит приговор в исполнение. Теперь же все обстояло не так. Теперь ему предстояло решить, кому жить, а кому нет. Все внутри него боролось, душа рвалась на части, а единственным желанием было то, чтобы на его месте оказался кто-нибудь другой, и чтобы он потом отвечал за дальнейшее, а не Луций. Причем ответственности пред кем-то конкретно юноша не страшился, его грызла ответственность перед собой. Снова и снова шаря глазами по уродливой горстке полулюдей, он пробовал выбрать жертву. Но сфокусироваться не получалось. Смотря, в нерешительности то на одного, потом переводя взгляд на другого, юноша искал хотя бы какой-нибудь повод зацепиться и приговорить, но он отсутствовал. Получеловеки смотрели в ответ, не пряча лиц но и не демонстрируя характер. Как только их взгляды встречались, они невольно отворачивали головы, тупили взоры, предпочитая разглядывать землю под ногами, а не молодого господина. Что же делать?? Кого послать на убой за просто так? Да что же со мной!! Тряпка я какая-то что ли?? Надо собраться и решить!! Но казнь без вины, и еще такая жуткая казнь, и всё за просто так пускай даже и получеловека. Ну ведь не виновен же он в том, что он получеловек!! А даже если и получеловек, то что?? Он нарушал законы?? Клеветал на Великий Рим?? За что его убивать?? Эти мысли, словно весенний ветер, носились в голове, разметав что-то основное по ее стенкам, да так лихо, что это что-то, теперь не собрать воедино. Тем не менее, время шло. Промедление равняется слабости, означает, что он пока не готов принимать подобные решение и колеблется. А допустить такой мысли, особенно промеж рабов, он не мог. Луций ощущал как эти охранники, вилик, растравитель и остальные зеваки, как они смотрят на него. Он понимал, что они ждут вердикта и распоряжения, так же понимал, что секунды сейчас уже непозволительная роскошь. Но решения не было. Причем не было совсем. Он продолжал выискивать кого-нибудь средь бедолаг, но всё бес толку. Прыгая глазами с одного на другого, его внимание, неожиданно, привлек старик. Привлек лишь тем, что перестал прятать взор и смотрел в ответ смело, дерзко и без страха. Даже, наверное, он силился разобрать что-то в лице юноши, прочитать что-то в нем. Их глаза встретились. Быть может всего секунда прошла с этого момента, но Луций различил в его взоре какой-никакой, а вызов, или что-то другое, подобное вызову. Как молния среди ясного неба кровь вскипела в нем, и не успев понять что происходит внутри себя, он кивком головы указал Палле на старика.

Пока Луций догадывался, что повиляло на его выбор, и зачем он так поступил, желание, выказанное им, начало исполняться с неимоверной быстротой. Палле даже говорить вслух ничего не пришлось. Он кивком передал охранникам волю господина, а те в следующую секунду схватили старика под руки и потащили к клетке. Клацнул засов, и жертву втолкнули внутрь. Нельзя сказать, что появление деда вызвало фурор среди представителей семейства псовых. Они, конечно хотели есть, но за время раздумий Луция, Митрас заново остудил их пыл. Однако незамеченным, появление жертвы тоже не осталось. Несколько острых морд поднялись из пыли и принялись рассматривать старика. Сначала это делалось ленно, с какой-то неохотой. Морды, словно дельфины на ровной глади воды, то показывались из общей массы, то пропадали. Но со временем, выныривание мордоплавников начало учащаться и произошло то, что и должно было произойти. От стаи гиен отделилась одна, и кивающей походкой, не спеша, двигаясь, словно краб полубоком, направилась на встречу к жертве. Ноги старика задрожали, он вцепился в решетку, но продолжал стоять. Смотря на приближающуюся гиену, бедолага забыл усталость, накопленную за годы, проведенные в неволе, забыл побои и унижения, забыл нескончаемые дни работы, и лишь сильнейшее желание жить, охватило его. Каждый ее шаг, словно наполненный шприц, вгонял в тело старика дозу страха, и чем ближе они подходила, тем больше становилось этого страха. Еще шажок, еще … Еще .. Старик понял, что не сможет вмещать в себя его больше, что сейчас взорвется от передоза и вдруг страх пропал. Пропал совсем, как будто его и не было вовсе. Гиена находилась совсем близко, но он перестал бояться. Он стал смотреть куда-то сквозь гиену, куда-то дальше, как бы даже не замечая ее. Старику почему-то показалось, что после смерти, а ее он уже ощущал всем телом, сильнее всего ему будет не хватать неба, и голова машинально запрокинулась наверх чтобы проститься с ним. Этот взгляд являлся его последним желанием, его последней просьбой, его последней прихотью. Там наверху, редкие тоненькие полоски облаков, застыли белыми линиями на лучезарном небосклоне. Небо, словно купол сотканный из света, смотрело на него спокойным убаюкивающим взглядом, и тоже, как будто бы в ответ, прощалось с ним. Между тем шуршание приближающихся шагов вернуло его обратно в клетку. Гиена приближалась еще более стремительно, при этом улюлюкая и фыркая. Мгновение, ее голова, выныривая снизу вверх, схватила старика за бок, и рванула к земле. Сопротивляться он не мог, и тело, словно разодранный грузный мешок, плюхнулось на землю. В мгновение ока, воздух наполнился липким запахом крови. От стаи отделились еще несколько псовых, следом еще, и вот уже все, опустив окровавленные морды вниз, рвали еще живого старика на части. Он не кричал, не отбивался, а лишь стиснув зубы, терпел мучительную и стремительную боль. Его затуманившиеся страданием глаза смотрели в сторону Луция. Он ненавидел и не скрывал этого. Ненавидел всем сердцем, всей душою, всеми кусочками своего измученного тела. Отвращение к Риму, к его детям, и ко всем обитателям этого проклятого города достигло своего апогея, и в последнем выдохе, смешивая воздух с кровавой пеной, он прошипел одно лишь слово – Проклинаю!! Еще мгновенье. По телу пробежала последняя судорога, он дернулся и застыл навсегда. Страшный хруст и удушливый запах, отделились зловонием от кровавого пира. Никогда еще Луций не находился так близко к звериной травле. Он даже ощущал некий эффект присутствия, слушая как кости скрипели и лопались под натиском мощных челюстей. Раздался хлопок – это раскололся череп, и какая-то бледная жидкость, тонкой струйкой потекла из него на песок. Из стаи вырвались две гиены, и с жутким ревом схватились между собой, из-за оторванной ноги, которую не могли поделить. Ужасный пир сопровождался жадным и довольным рычанием, недоверчивыми взглядами друг на друга, как бы кто больше другого не съел. Прошло всего несколько минут, и кровавая жатва окончилась. Довольные охотники лежали на пунцовом поле, подняв сытые морды вверх, поглядывая через решетку, в надежде, что им достанется кто-нибудь еще.

Впервые в жизни Луций не получил удовольствия от увиденного. Находясь в непосредственной близости, ему казалось, что он и сам побывал в этой мясорубке. Рука невольно ощупывала голову, как бы желая убедиться, что это всего лишь иллюзия. Однако, новое непонятное чувство, сжимало череп так круто, что он продолжал гладить себя снова и снова, желая убеждаться в целостности своей головы еще и еще раз. Ему казалось, что он чувствует белую жижу, текущую теплым потоком по его вискам. Машинально, не отдавая себе отчет, в том что сейчас сделает, юноша пытался смахнуть её. Чувство разочарования, словно вода заполняющая чашу, вливались в него с новой силой. Луций знал наверняка, что что-то пошло неправильно, что-то претило ему, но он никак не мог разобраться, что конкретно его гложет. Одно было точно. Ему больше не хотелось видеть, как хищник расправляется с добычей, и тем более, быть к этому причастным. Он опустил голову на грудь, и погрузился в свои мысли. Представление о казни перевернулось с ног на голову. Это перестало быть веселым развлечением. Его начала волновать судьба осужденного. Терзала боль, которую испытывал получеловек. Невольно, он проживал этот момент вместо старика. Впервые в жизни Луций задумался о том, как бы он смотрел на римлян, окажись в шкуре корма для гиен. Как бы он проклинал их. Новые мысли ужаснули молодого человека. Особняком стояли глаза поедаемого старика. Глаза полные презрения, налитые до краев злобою. Эти глаза вселяли страх в юную душу, пробуждали сомнения в правильности законов почитаемых им, и вообще, целиком в мироустройстве. Он тряхнул головой, будто бы пытаясь избавиться от неприятных ощущений, как от капель воды, оставшихся на волосах после купания. Подняв глаза на окружающих, и пересиливая себя, что было сил, Луций попытался улыбнуться, но получилось неубедительно. Двигая измученным взглядом по людям, стоявшим возле него, взору предстала новая, доселе неразличимая картина, совершенно не заметная для него раньше. В некоторых, уставившихся на него лицах, читались такие же чувства: боль, переживание за разорванного раба, состояние граничившее с тошнотой, сожаление. Вторая же часть напротив, казалась, была встревожена не тем, что произошло в клетке, а реакцией на это нового господина. Буравя глазами юношу, они прямо внутрь пытались ему заглянуть, извернуться наизнанку, но понять, что происходит с ним, доволен он или расстроен, и только исходя из этого, грустить или радоваться вместе с ним. Единственной их целью было угодить. То, что сейчас ихнего брата разорвали в клочья, их совершенно не интересовало. Это напугало Луция. С самого детства в нем жило чувство, помогающее определить, лукавит человек, или говорит правду. По крайней мере, ему казалось то, что он может это определять. К тем, кто привирал, пускай даже и немного, у юноши выработалась некоторая нелюбовь. Как-то автоматически выработалась. Причем неважно, где привирал человек, в какой-нибудь нелепой глупости, или врал основательно, так сказать, для удовлетворения своих корыстей. Связано такое явление было, прежде всего с тем, что ложь, в корне противоречило правилам отца, которые тот с таким усердием вбивал он в голову сына. Сила и честь, считались жизненным кредо этой семьи. А честь не может быть связана с ложью, тысяча раз повторял отец. Лжет трус. Лжет для того чтобы выкрутится, чтобы спастись. Тот же, кто тверд духом, тот встречает трудности грудью, не отворачиваясь от них, а наоборот напирая. И вот теперь, внутренне вспомнив и повторив слова отца, в юношу были устремлены полсотни лживых, трусливых глаз, опутанных притворством, словно паутиной тысячи пауков. Помолчав еще не много, и не найдя ответов в себе и в окружающих, он медленно побрел в сторону ворот, ведущих за пределы зверинца. Сегодня он не знал как правильно понимать происходящие внутри себя перемены, и потому, единственным умным решением виделось убраться из этого поганого места. Вернувшись на виллу, Луций, не разговаривая не с кем, проследовал в свою комнату и завалился спать.


Луций проснулся затемно. В воздухе чувствовалась прохлада ночи, и тело само собой, как бы по наитию, плотнее закутывалось в одеяло. Спать не хотелось, или может быть не моглось, ведь лег в кровать юноша, совсем рано. Вставать тоже желания не было, кровать нагретая за время отдыха и присущая каждому человеку утренняя лень, крепко держали парня в своих объятиях. Так и не придумав в итоге, что же ему делать, Луций перевернулся несколько раз с бока на бок, и уставился на дверь, из-под которой пробивалась тонкая полоска лунного света. Сверчок, находящийся где-то вне комнаты, старался изо всех сил быть услышанным, и стрекотал с такой силой, что казалось его главной задачей, было разбудить весь дом. Время как бы замерло и начало растягиваться, словно стало резиновым. Юноша и сам не знал, выспался он или стоит еще немного подремать. Полоса лунного света явно намекала, что подниматься рано. Луций перевернулся на спину, закрыл глаза и попытался заснуть, однако, этого совершенно не получалось. Сон, будто рукой смахнуло, а сознание, обычно так тяжело возвращающееся с утра, плотно заняло законное место в голове и больше не собиралось на покой. Около кровати, совсем рядом, на полу, слышалось равномерное сопение спящего человека. Это притулился Аким, раб привезенный из Карфагена вместе с остальным скарбом. Поняв, что сон на сегодня окончен, молодой господин окликнул его. Раб в ту же секунду проснулся, сел на пятую точку поджав под себя ноги, и немного побыв в этаком положении, чтобы не уснуть, пошел зажигать светильник. Маленький огонек, запрыгал на кончике приплюснутой масленый лампы. Светлее не стало, но все-таки появилось какое-то ощущения света. Луций приподнялся на кровати, опираясь руками на длинную спинку, а ноги поставил на маленькую скамеечку внизу, тем самым давая понять Акиму, что он пробудился окончательно и желает покинуть комнату. Раб знал своего хозяина давно и хорошо. Несколько раз повторять не приходилось, поэтому, стоило одной ноге, коснуться обтянутой малиновым сукном скамеечки, как он уже застегивал на ней сандалии. Туника, бледно-малинового цвета, оказалась так же приготовленной, и выглаженной висела на спинке кресла.

Выйдя из кубикулума, в нос ударила свежесть наступающего дня, отгоняя от двух молодых людей остатки дремоты. Точнее сказать остатки дремоты от Акима, Луций проснулся уже давно и окончательно. Снаружи оказалось светлее, чем в комнате, однако все равно темно и некомфортно для глаза. Рассвет только-только принялся заниматься над крышами заспанных домов, и вместо света давал какую-то ярко-туманную дымку. Мир вокруг только готовился задышать новым днем, однако кое-кто, не был к этому готов. Причем, не готов он оказался, не по своей воле. Скорее, по своей природе. Этим кое-кем, разумеется, был Луций. Картины вчерашней казни, словно вспышки, выныривали из памяти ужасными подробностями. Сон не смог вымыть прошлых впечатлений и расставить мысли в голове. Вчерашнее чувство угрызения совести, с новыми силами, принялось грызть и точить молодое сердце. Отдых, казалось, сделал не лучше, а наоборот, хуже. Луций чувствовал себя натурально плохо. Вчерашний день навалился на него с новой, удвоенной силой. Он посмотрел вверх, туда, где над имплювием зияла пустота, усеянная угасающими звёздами. Но там, в небе, отсутствовали ответы, лишь дымка, точно такая же как и него в голове. Радость утра не приносила ожидаемого покоя. Юноша не знал, куда ему идти, но и стоять на месте сил не находилось. Он чувствовал потребность непременно куда двигаться и что-то делать. Луций побрел куда-то, словно пьяный, мотаясь и стороны в сторону. Аким тихонько семенил за ним, соблюдая дистанцию. Он легко угадывал настроение хозяина, и видя, что тот не в духе, старался поменьше попадаться на глаза.

Прогулка оказалась не долгой, а если точнее, то ее и не было как таковой. Ноги принесли молодого человека, туда, куда и должны приносить хорошо воспитанного сына. Другого места просто не могло быть. После череды небольших заворотов появилась нужная дверь, ведущая в таблинум. Юноша знал, точнее, надеялся, что отец уже проснулся, и если это так, то единственное место, где бы он мог оказаться, так это его новый кабинет (таблинум). Так и оказалось. При входе в кабинет, возле дверей, сидели два раба и тихонько переговаривались о чем-то своем. Появление молодого господина не смутило их. Они, так же как и Аким, переехали сюда из Карфагена, и посему прекрасно знали, что молодой сын иногда навещает отца, в столь ранние часы. Продолжая свой разговор, они почтительно отползли в сторону, освобождая проход.

Зайдя в новый кабинет Луций осмотрелся, ведь в новый таблинум, он зашел первый раз. Кабинет представлял собой небольшое помещение, без окон и с двумя выходами, расположенными друг против друга. Он смотрелся достаточно высоким, чтобы его обитателям дышалось комфортно и движения не были бы стеснены, но при этом компактным, так, чтобы его хозяин знал, где и что у него лежит, и при этом мог до этого быстро дотянуться. Прямо напротив основного входа, стоял большой стол, уже заваленный по-хозяйски какими-то развернутыми бумагами. Над ними корпел отец, сосредоточенно чего-то разглядывая в свете нескольких зажжённых светильников. Справа и слева, возвышались огромные, упирающиеся почти в потолок стеллажи, густо заставленные свитками папируса и книгами. По периметру кабинета, выделяясь из тени белизной мрамора, стояли несколько причудливых скульптур, разного содержания. Если посмотреть под ноги, то глазу открывалась причудливо собранная мозаика, светло-серых цветов, переплетающихся между собой на темном фоне. Однако не только взглядом можно было объять её. Она еще и чувствовалась, при каждом шаге, наступая на неё. Стены кабинета, как и положено моде того времени, пестрили узорами художника, однако не античными картинами а в стиле реализм. Глядя на них создавалось впечатление, будто бы находишься не в кабинете вовсе, а в живописном саду, среди горластых птах и разросшихся кустарников. К слову сказать, композицию дополняли кадки с цветами, выстроенные вдоль стен, и клетки с птицами, спадающие на невидимых цепочках, прямо с потолка. В целом таблинум можно было признать достаточно уютным.

Подойдя к столу, Луций застыл в ожидании и некоторой нерешительности. Он знал, что отвлекать отца нельзя. К тому же, будучи воспитанным юношей, хорошо знавшим манеры, сын терпеливо ждал, пока отец закончит. Уже через минуту, из-за вороха бумаг показалась убеленная сединами голова, со светившимися, как у кошки, глазами, и еле заметной блуждающей улыбкой.

– А сын, это ты!! – при этом улыбка приобрела более четкое очертание, и он снова нырнул в бумаги.

Луций ничего не ответил. Он прошел несколько шагов вперед, и грузно плюхнулся на клиентский стул, придвинутый к столу с обратной стороны. Пальцы, в нервном напряжении, отстукивали какой-то непонятный мотив, по черному канту стола, выполненному из камня. Тревога и печаль вчерашнего дня не покидали его. Перед глазами до сих пор рисовалось лицо растерзанного старика. Все виделось так четко, что казалось, происходит с ним сейчас и наяву. Эти глаза, словно два угля преисподней, светились обжигающим пламенем ненависти. Он чувствовал запах того раба, как будто бы тот лежал возле ног юноши. На мгновенье ему показалось, что он ощущает липкость крови, разлившейся большим пятном возле стола. Этот поганый раб никак не отпускал его.

Отец снова вынырнул из вороха и уставился на сына. Если сказать, что его ребенок казался подавленным, то это значит, не сказать ничего. Пред ним, аккуратно примостившись на стуле, сидел не его сын, а сгорбленный старик, согбенный судьбой за долгие годы прожитой жизни.

– Что случилось? Рассказывай! – повелительным тоном приказал Флавиан.

Луций мялся на стуле, не зная, что ему собственно отвечать. Как нашкодивший мальчишка боящийся трепки, выглядел он сейчас. Тяжелая голова, подпертая рукой, казалось, еле держится на шее.

– Да и сам не пойму, что меня так гложет. Я не сделал ничего зазорного, отец. Однако тяжелое чувство вины сковывает мне грудь, будто я опоясан тугой цепью, той что Гефест изготовил для Прометея, – сейчас юноше казалось, что приплетя сюда немного мифологии, он сможет ярче и понятнее выразить свои чувства.

– Не торопись, – перебил его отец, – рассказывай по порядку.

Луций принялся описывать вчерашний день, не пытаясь скрывать от отца подробности произошедшего. Он знал насколько сильно любит его родитель, и поэтому всегда откровенничал с ним напрямую. Так же юноша знал, что отец готов простить ему любую шалость, поддержать его в любой, даже самой непростой, ситуации. И иногда, болтая с приятелями, он замечал зависть в их глазах, как только вопрос заходил про родителей. Причина оказалась весьма банальной. Их отцам сыны были недосуг. Их умы занимали другие, более важные дела, поэтому роль наставника в семье выполняли учителя и тренеры, которых нанимали за немалые деньги, и постоянно попрекали этим, если что-то в учебе что-нибудь шло не так. Луцию повезло. Такого отца как у него надо было еще поискать, да и поискав, вряд ли сыскали бы. Флавиан внимал повествованию сына очень внимательно, стараясь не упустить ни одной детали. Слушать человека и понять его, есть две разные вещи. Нельзя упустить из виду даже мелочей, ведь взгляд на одни и те же вещи, с течением времени, меняется кардинально, что же тут говорить о разнице восприятия мира взрослым мужем и юным подростком. Вспомнить хотя бы первую девушку, или первый бой, перед началом которого ноги тряслись сами собой. Кровь, словно кипящая лава, энергично бурлила по венам, тело превращалось в тугой лук, жаждавшее той стрелы, что заставит его распрямиться. Вот это были ощущения!! Томление, переживания!!?? Где они теперь?? И женщины и войны смешались в однородную массу, лишь изредка проблескивая огоньками чего-то былого. Однако, это серое настоящее, эта славная память прошлого, всё это сейчас только у него. А у его мальчика жизнь только начинается!!! Все впереди!! И виктории и поражения!! Отец с какой-то белой завистью смотрел на сына. Наверное, он бы многое дал, чтобы сейчас сидеть вот так, в растерянности, из-за какой-нибудь чепухи.

Флавиан по праву считался исключительным отцом, и нынешнее состояние сына вызывало у него тревогу. С мягкой улыбкой на лице, сидя прямо напротив Луция, ловил он каждое его слово. Ни одна деталь не оставалась не замеченной. Он видел, как пробежали мурашки по рукам сына, когда тот рассказывал, о выборе раба для казни. Чувствовал как в нем боролись противоречия, кричащие в одно ухо « Трус, слабак» а в другое «Великодушие, справедливость, честь». Становилось понятно, что Луций запутался, что он не понимал, правильно ли поступил. Серьезнейший конфликт раздирал душу ребенка на части. Пытаясь быть взрослым, стараясь походить суровостью на отца, он совсем не знал, что обрекая кого-то на смерть, пускай даже и бесполезного раба, ответственность за это решение, лежит на том, кто его принял. Сейчас он был еще юн, и не мог смотреть на ситуацию под правильным углом. Раб не человек, это верно, однако, он и не овца, идущая на убой. Он что-то среднее, ближе к овце конечно, но все – таки. Каждый, неважно, человек он или животное имеет свое предназначение в этой жизни. Каждый своё, и иногда и не одно. Солдат – воевать, мать – рожать, мясо – быть кормом. Как звери смогут радовать зрителей на арене, если у них не будет практики?? Вот, что следовало объяснить сыну. Удел человеческого мяса – кормить. А этот, тот которого скормил сын, взял всё и испортил. Вместо того, чтобы сопротивляться, отбиваться и брыкаться, покорно сложил голову. Это проще барана к гиенам пустить. Если бы не вкус человечины, то он и вовсе провалил свою миссию. Так мыслил Флавиан, так было заведено в его доме, и так он хотел, чтобы мыслил его сын, будущий наследник.

– Раба втолкнули к гиенам, – продолжал разгорячённо Луций, – но ни одна жила в нем не дрогнула, видно было, что старик страшился их, но не боится смерти. Высоко подняв голову, оставаясь при этом с каменным, надменным лицом, он выказывал презрение мне и всем остальным вокруг. Когда гиены стали рвать его на части, этот старый дед, смотрел на меня своими горящими глазами, в которых читались не мольбы о пощаде, а столько злости и ненависти, что мне стало не по себе. Казалось, что не раба я отдал на пожирание, а римского гражданина, вот как он смотрел на меня. Рабы так не смотрят!!! Будто бы и не заслуживал он такого конца, будто бы я совершил преступление, без вины казнив неповинного. Не могу понять, что со мной, но чувствую, что поступил неправильно, хотя в чем именно, не могу разобраться.

Флавиан не перебивал сына. Он дал ему сполна выговориться, выплеснуть из себя, все то, что камнем лежало на душе. Кроме того, он был тем человеком, который не болтает попросту, а ответ готовит долго и основательно. Поэтому когда Луций закончил свой рассказ, и вытер уже не детским кулаком, увлажненные от слез глаза, он продолжал молчать. Так прошло несколько минут, по истечении которых отец поднял голову и заговорил:

– Я услышал тебя, а теперь ты послушай меня. Давай не спеша, потихоньку, шаг за шагом разбираться в том, что произошло. И для начала, нам нужно понять, кем же являлся тот старик. Ты сказал, что чувствуешь, будто не раб он вовсе, но гражданин великой Римской Империи. А почему ты так решил? Разве не привезли его неведомо откуда закованного в кандалы, в трюме какого-нибудь грязного корабля. Разве не был он одет в рванину, или может быть он разговаривал на известном тебе языке? Почему же ты наградил его титулом гражданин? Как и откуда ты смог такое помыслить?

Луций потупил взор. Не это он имел ввиду рассказывая историю.

– Я знаю, что он раб, то есть, он без сомнения раб, но вел себя он так, как подобает достойному патрицию. Оказавшись в клетке, старик презирал смерть, смотрел ей в глаза без страха, а на меня бросил такой взгляд, что мне до сих пор перед ним, как будто совестно и стыдно, – тихонько закончил он.

– Что-то я тебя не понимаю. Ты знаешь, что он раб, однако, в глубине души сочувствуешь ему. Почему? – спросил отец.

Луций молчал в ответ. Он понимал, что несет какую-то белиберду, однако это белиберда сегодня являлась для него сегодня, правдой и основой. Ну не может презренный раб, не может это глупое животное, быть таким гордым и надменным. Не может он так призирать и одновременно ненавидеть. Флавиан немного подождал и убедившись, что ответа не последует, продолжал:

– А, что такое раб?? – громко вопрошал отец. Луций сидел так же, не поднимая головы, и как будто не замечал этого вопроса.

Раб – это орудие производства!!!, – торжественно проговорил Флавиан, – Ты же, зачем-то, возводишь его в культ человека. Это мнение ошибочно, и именно из-за этого мнения, ты не можешь найти покоя. Вот, например, как можно сравнить апельсин и нашу галерею? Правильно. Никак!! А ты, мой друг, каким-то образом пытаешься это сделать!! Но это невозможно. Раб не человек, хотя и может им стать. Однако, до той поры, пока он скован кандалами, пока я решаю, что ему делать и когда умирать, он не человек, и потому сравнение неуместно.

– Я знаю, что такое раб, отец, – вспыхнул Луций. – Но он совсем другое дело. Он гордец, смельчак, он образован!!! Я прочел это в его глазах. Рабы так себя не ведут. Я видел тысячи их, и все как один трусливы, завистливы, тупы и ленивы. Как только они заслужили наказания, все поголовно, пытаются оправдаться и избежать кары, хотя всегда, она справедлива. Этот старик совсем другой. Может быть до рабской жизни, он был философом, может быть ритором, а может …

– А какая, по сути, разница?? – перебил его Флавиан.

– Как какая?? Ты спрашиваешь, какая разница между философом и рабом разгружающим камни?? Я отвечу тебе отец. Разница в том, что один всю жизнь учился, развивался, постигал истину, а второй грузил камни, а в перерывах пьянствовал вино тайком от хозяина. Как можно их вообще сравнивать?

– Тогда как же так получилось, что он очутился в одном эргастуле с рабом-каменщиком?? – спросил отец, при этом растянув свой старческий рот, в игривой улыбке.

– Как случилось так, что образованный философ, ест одну и ту же кашу, что пьяница-каменщик. Как случилось, что он спит с ним по соседству, выполняет такую же работу. Кстати, надо отметить, выполняет ее хуже того раба, который тайком выпивает.

– Я, я не знаю. Может быть его народ оказался порабощенным в какой-нибудь войне, может быть он совершил преступление и его пленили, да мало ли вариантов для того что бы сделаться рабом…

– То есть, возможно, он стал рабом случайно, и это его оправдывает?? А ты по незнанию, скормил гиенам выдающегося мыслителя-философа. Ты это мне пытаешься сейчас объяснить??

– Да, – при этом лицо Луция озарилась светом понимания, ему стало приятно, что он смог донести свою точку зрения. Самым важным для него теперь стало, чтобы отец посмотрел на этот случай его глазами. Чтобы он смог до конца понять чувства, кипевшие в юной груди. И Луцию казалось, что замысел получается.

– Скажи мне, если твой народ побеждают, захватывают, и обрекают на рабство, есть ли у тебя выбор?? Волен ли ты выбирать свою дальнейшую судьбу?? – с напущенной важностью спросил Флавиан.

– Волен! – не думая, в мгновении ока, выпалил Луций, – каждый сам волен выбирать, жить ли ему рабом или умереть гражданином.

– Тогда получается, и у того старика, что в прошлом считался философом, тоже был выбор! Правильно?

– Получается, был, – невнятно промямлил сын. Сейчас перед ним преставала та же картина, но не много в других красках.

– Значит, старик сам себе выбрал такую участь. – продолжал развивать свою мысль Флавиан, как бы вытягивая ее из сына. Причем тянул он ее медленно и скрупулезно, как рыбу на леске, чтобы эта мысль ни оборвалась и была понятной, на всем ее протяжении.

– Даже если и так, – продолжал упорствовать Луций, уже не такой уверенный в своей правоте, однако не желающий так просто сдастся. – Даже если и так, это не отменяет того, что он мог являться мудрецом и философом.

– Ну какой же он мудрец, посуди сам? Только не спеши. Мы, римляне, сначала думаем, а после делаем, в отличие от этого раба. Если философ сам себя обрек на рабство, то получается он плохой философ. Если всю свою жизнь он что-то там познавал и изучал и слыл наверняка мужем ученым, то почему же, при появлении возле ворот его города наших легионов, он не дал жителям его кормившим, правильного совета? Почему не спас своих граждан? Почему сам в их числе сдался на милость победителей? А кстати, милости ему никто не обещал. Получается та истина, которую он так тщательно изучал и нес в народ, оказалась ненужной и фальшивой. Что с нее толку, если теперь его дети гнут спину под ударами бичей на полях, а его женщины или разделяют ложе с нами, или трудятся на кухнях. Пойми сын, изучая любую науку, постигая самые великие учения, все это окажется бесполезным без элементарных умений. Например, если он не умеет плавать, то, как ему помогут философия и риторика на озере или в море? Правильно!! Никак. Так и здесь получилось!! Изучай ты что угодно, а не умея воевать, не умея защищаться, ты в любом случае обречен на преклонение перед более сильным. Не сейчас, так чуть-чуть попозже. Такова природа всего живого. Если антилопа не может убежать от тигра, значит она уже не антилопа, а лишь завтрак для хищника. С людьми абсолютно так же, одни живут для господства, вторые для рабства. И никакие силы, кроме сил военных, не способны этого изменить. Если бы старик оказался бы достоин жизни, то нашел бы шанс доказать это, а он поступил как баран, который покорно ложившийся под нож мясника, при этом закрывая глаза, и надеясь, что что-нибудь переменится. Пойми, если бы его учение, если его ум оказался бы ценен, то об этом бы непременно узнали. Посмотри вокруг, мы живем в роскоши, но не всё Римляне придумали сами. Наши поля возделывают умелые земледельцы из Африки, греки отвечают за нашу духовность, северные племена рассказывают нам про металлы. Мы используем чужие знания. Поэтому, если бы старик что-то из себя представлял, мы бы знали про то, и наградили бы его соразмерно. Тут совсем другое. Продавец на рабском рынке, продал нам его для корма животным. Ну был бы он ценным, отдали бы нам его задешево да еще бы на корм??

– А если он гордец?? Если не захотел сломаться под нашим давлением, – как-то глухо спросил Луций.

– Об этом раньше нужно думать, на поле сражения. Там умирают войны. Выбирая же смерть в плену, надо понимать, что участь для него определяем мы. И когда той участи случится, тоже выбираем мы.

– Но он так смотрел??! – чуть ли не взмолился Луций. – Не смотрят так рабы.

– Правильно. – парировал Флавиан. – Рабы так не смотрят. Так смотрят идиоты, балбесы, те, что за отведенное им время не научились ничему путному и годны лишь для растравки гиен. А ярость этого деда!! – Флавиан рассмеялся. – Да плюнуть мне на нее и растереть. Тоже мне божок!! Я завтра скормлю собакам всю его семью, и если захочу, то и весь его народ. И всё потому что они бестолковые и больше не на что негодные. А любят они меня или ненавидят, какая мне разница? Это они должны обсуждать меня за спиной и бояться, а не я их.

Луций смотрел на отца с каким-то подобострастием. Именно за этим он и пришел в его таблинум. Мысли в голове наконец-то обретали прямое русло, с расчерченными берегами и читаемыми поворотами. Становилась понятно, куда бежать по ним мыслям, куда поворачивать, когда вспениться, а когда и пойти тихо. Правда, не всё оказалось так гладко, как хотелось бы. Внутри юноши сталкивались и перемешивались сразу два чувства. Первым из них была неприязнь. Неприязнь личная, к себе самому, потому что он как мальчишка, не до конца разобравшись в обстоятельствах, понастроил воздушных замков полных сочувствия, слез и печали, забывая главную истину. Ту истину, которой постоянно учит отец, ту, что он еще раз повторил и в этом разговоре. Мужчина, римлянин, не может позволить себе додумывать, он должен принимать во внимание лишь неоспоримые факты. Сначала думать, потом делать. Однако более удручающим он считал то, что он вновь показался отцу не зрелым мужем готовым облачиться в белоснежную тогу, а розовым юнцом. И это после недавнего разговора, в котором отец похвалил его ум. Сказал, что гордится, какой у него замечательный сын. Эти разочарования словами передать невозможно. Нижняя челюсть, пристала к верхней судорожно подёргиваясь, готовясь к всхлипу в любую секунду. Глаза увлажнились. Дыхание стало более широким, задерживающим воздух в легких на больший промежуток времени, не позволяя груди, разразится в рыданиях. И именно сейчас, ему в помощь приходило второе чувство – чувство некого внутреннего спокойствия, принесенного тем, что он не сделал дурного, что казнь старика правильна и справедлива. Эта гамма противоречий текла внутри юноши, предавая его лицу, словно хамелеону, разные окраски и выражения. Тяжелая скала упала с плеч, и одновременно с этим, навалилась другая. Стыд перед отцом, словно вино налитое в амфору до краев, наполнило и его душу. Смотреть в улыбающиеся глаза отца не было сил, и лишь темнота утра помогавшая скрыть его стыд, давала некоторое облегчение. Луций сидел молча, опустив голову на грудь и потупив взгляд. Флавиан поднялся с места, подошел к юноше и легонько приобнял его, при этом тихонько подталкивая плечом. Он прекрасно понимал переживания сына. Знал, как тот по-детски наивен, как раним, и как сейчас нуждается в его поддержке.

– Не переживай. В этом мире все сомневаются в том или в ином. Выбор не всегда бывает легким, а путь к принятию решения тернист и извилист. К сожаленью, нельзя постоянно находить верное решение, и ошибки, которые допускает каждый из нас на своем жизненном пути, неизбежны. Но вчера ты оказался трижды прав. Первый раз – когда самостоятельно вынес приговор. Второй – когда побоялся того, что приговор возможно ошибочный. Третий – то, что пришел ко мне и рассказал все по совести, так как чувствуешь. Ведь для чего ты это сделал?? Для того, чтобы разобраться и не допускать ошибок в дальнейшем. Это для меня дорого стоит. Я смотрю на тебя сын, и вижу не какого то выскочку, но мудрого юношу, пытающегося понимать, что и зачем он делает. – отец дружески похлопал его по плечу. – А на кровь, которая льется по соседству с твоим взрослением, не надо обращать внимания. Она льется в любом случае и независимо от того, хочешь ты этого или нет. Более того, тот раб, которого ты казнил и покупался именно для этого, и если бы ты этого не сделал вчера, то сделал бы сегодня Палла, Буру или я. Повторяю тебе. Предназначение!!! – при этом он важно поднял указательный палец вверх.

Сладкий нектар разлился по всему телу Луция, после слов поддержки. Жизнь снова обернулась в краски радости. Воздух вновь вместил в себя весь аромат сада расположенного в перистиле, и одновременно наполнился живой влагой бассейна. Дышать стало легко и весело. Внутренний огонек снова зажегся и засверкал изумрудами в глазах молодого патриция. Все-таки есть одно неоспоримое преимущество у молодых людей. Им дано право совершать ошибки, за которые не всегда приходится отвечать. А происходит это хотя бы потому, что присмотревшись более опытным взглядом, и ошибки то ни какой и не произошло. Однако мимолетное веселье сменилось некоторым замешательством. И не много помолчав, он спросил:

– Вчера, там, в зверинце, рабы видели мой позор – с грустной улыбкой, почесывая шею, произнес Луций. – Что будет дальше отец??

– Не переживай. Сплетни про тебя, про меня, про всех членов нашей семьи, всегда будут. Важно правильно относится к ним. Одно дело, когда они шепчутся, где-то там, в застенках двора. С этим ничего не поделать. Да и нужно ли?? Лично мне нет дела, что думает про меня моя лошадь, везущая в город товар, или мой раб, отвечающий за содержание зверинца. Совсем другое дело, как они себя ведут. Здесь да. Если раб осмелится выказать мне пренебрежение, улыбнуться приказу, или еще каким-нибудь способом усомнится в моей абсолютной власти, тогда самыми суровыми методами я научу его уважению. Если же увижу, что мое ученье идет только во вред ему, что оно озлобляет его скудный разум, тогда, в тот же самый момент, он пополнит ряды гладиаторов, если у него есть силы сражаться, или же ряды мяса для хищников, если их нет. Так что еще раз повторю: не думай о рабах, как о людях достойных. Это животные лишь внешне схожие с нами. Они созданы прислуживать, а не думать правильно ли поступил их хозяин или нет. А сейчас, тебе надо развеяться. Я как раз с утра, собирался посетить рынок, и прикупить несколько рабынь, а то здешние, страшные как Горгоны, наводят тоску, печалят взор, и не привносят на виллу красоты. Ты со мной?? – при этом Флавиан хитро подмигнул сыну.

Луций очень удивился этому предложению, ведь обычно работорговцы, сами привозили к отцу товар. Он прекрасно помнил, как отец чинно восседая на своем кресле в атриуме, именно там он любил вести смотры, взирал на товар пригнанный знакомым мангоном. Как стройные босоногие мулатки, перемешиваясь с пышногрудыми белокожими девушками, пытались понравиться будущему хозяину. Слух, не первый год, гуляющий по Карфагену о его отце, как о хозяине добродетельном, считался честным и справедливым.

– Мы сами поедем на рынок? – не совсем доверяя ушам, переспросил Луций.

– Да!! Хотя мне рекомендовали здесь, одного торговца, рабыни которого славятся красотой на весь Рим, однако, такие шарлатаны как он, во-первых, запросят втридорога, а во-вторых не покажут тебе всех имеющихся девиц. Именно поэтому я и хочу съездить сам, заодно и с городом познакомимся, нанесем кое-кому столь необходимые визиты. Ну, так как? Ты со мной??

– Конечно!!

Уже через несколько часов они находились в Остии. День только зачинался, а утро выдалось солнечным и не жарким. Конечно, если принимать в расчет тот факт, что Флавиан и Луций приехали с берегов знойного Карфагена, то утро в пору назвать и прохладным. Мостовая, не аккуратно сложенная из камней разного размера, отдавала ночной холодок, окрашиваясь из темно-серого в солнечно-светлый цвет. Булыжники, недовольно шипя и чуть-чуть дымясь, казалось с неудовольствием, отдают накопленную ими с таким старанием, ночную свежесть. Огромные многоэтажные инсулы, нагроможденные, будто-то бы уродливые исполины вдоль улицы, закрывали прямое попадание лучей Гелиоса в город. Дорога походила на солнечную зебру чередованием мрака и яркого света, проливающегося, как бы из-за плеч домов. Трава и деревья, только пробудившиеся ото сна, дышали на город прохладной бодростью. Несмотря на ранний час, Остия быстротечно заполнялась народом, и громкий шум множества голосов стремительно вытеснял утреннюю тишину. Людские потоки подобные каплям воды, сливались с разных мест в одну огромную лужу. Повозки и телеги, уже успевшие разгрузится, с бряканьем и скрипом, старались поскорее покинуть город, дабы не застрять в прибывающем потоке человеческих масс. Остия просыпалась ото сна. Открывая свои огромные глаза, она дарила населению новый, полный надежд и переживаний, день.

И действительно, чем выше поднималось солнце на утреннем небосклоне, тем сильнее крепчали и наливались скученностью человеческие ряды, пробираться сквозь которые стало делом, решительно, невозможным. Поручив лошадей Палле, отец с сыном дальше пошли пешком. Оба любили пешие прогулки, и к тому же было интересно собственными глазами рассмотреть город, про который столько всего рассказывали. Впереди них, как и положено знатным патрициям, шло двое огромных мускулистых рабов, которые словно волнорезы, расчищали проход впереди себя, расталкивая любопытных зевак, или замешкавшись работяг. Народ видя их, расступался, устремляя многочисленные взоры в сторону незнакомых, но точно важных персон. Раб-глашатай, идущий рядом с неизвестною парой, во все горло доводил до всеобщего сведения, что это сам Флавиан, победитель тысячи битв, военачальник награжденный золотой цепью Веспасианом, отмеченный золотыми наручами проконсулом Африки, и являющийся его представителем у берегов Остии, идет по этой мостовой. «Дорогу!!! Расступитесь и предоставьте ему дорогу!!!.» Однако, чем громче он напрягал голосовые связки, тем плотнее становилась толпа вокруг них. Рим всегда любил героев, и интерес увидеть важного человека собственными глазами, превышал страх побоев. Тем не менее, преследовать его никто не собирался. Разок посмотрев на великого завоевателя, зеваки разбегались по своим делам. Вот так, окутанные мимолетным внимание и секундным почетом, двигались теперь известные персоны по центральной мостовой города. Однако, долго идти по широкой и главной дороге, им было не суждено. Очутившись на перекрестке, компания двинулись чуть левее, где людские толпы еще более уплотнились. Пройдя через маленькую арку, они оказались на узкой улочке, ведущей к небольшому форуму. Навстречу, в том и в обратном направлении сновали покупатели и продавцы. Шум голосов, до этого не такой заметный, стал перерастать в гвалт, в котором разобрать что-нибудь отдельное не представлялось возможным. Людская масса начала перемешиваться красками одежд, будто бы морские течения встретились в небольшой бухте, глядя на которую теперь, нельзя было разобрать какого цвета там вода. Вот тощий, одетый в дырявый плащ бродяга, тянул за собой веревку с заарканенной за шею азиаткой. Причем красавицей ее бы точно никто не назвал. Она смотрелась кривой и рябой одновременно. По лицу волочащего веревку доходяги читалось, что он употребил все имеющиеся средства, для покупки рабыни. При этом счастье, бившее ключом из него говорило, что потратил он эти деньги правильно. Глаза его излучали радость, а нос, заросший угрями, был задран вверх. Этим самым он как бы демонстрировал окружающим, что у него тоже есть рабы, и он тоже гражданин славной Империи. Следом за ними, легко бегом, двигалась группа рабов, скованная между собой двумя рядами цепей. Они были угольно черного цвета, высокие, мощные и широкие. Темнокожие лица казались будто бы одинаковыми. Не составляло особенного труда догадаться, что купили их скопом, и что это люди одного племени. Массивные шеи уже успели облачить в кожаные ошейники, которые, как могло показаться, совсем им и не жали. Между тем, ни капли сожаления или грусти не блестело в африканских глазах. Напротив, озорной игривый огонек, передаваемый от одного к другому, озарял черные физиономии. Они остались вместе!!! Их купили в один дом!!! Что может быть лучше?? Подобная радость считалась хорошим пунктом и выдавала в них, рабов воспитанных, подготовленных для жизни в подчинении, бывшим работорговцем. Но вернемся к сыну и отцу. Чем ближе они продвигались к центру площади, тем менее плотными становились людские потоки. Остановившись прямо посередине форума, Луций с Флавианом решили осмотреться, дабы понять, куда им двигаться дальше. Вдоль стен, по всему периметру форума, длинными рядами тянулись торговые подмостки. Выполненные из дерева и сбитые на скорую руку, они каждый раз со скрипом прогибались, стоило новому «товару» взобраться на них. Для более комфортных смотрин, эти подмостки как бы возвышались над форумом, давая покупателям возможность, словно зрителям в театре, скрупулёзно и особенно тщательно разглядывать рабов. Нижняя часть этой мнимой сцены закрывалась тяжелыми занавесками. То делалось, чтобы зрители целиком и полностью фокусировались на текущей продаже, не заглядывая, так сказать, в кладовую. Чтобы взбираться на эту шаткую конструкцию, сбоку приставили какое-то подобие лестницы. Стоит добавить, что эта лестница приходилась как минимум родственницей мнимой сцене, ибо лазать по ней мог далеко не каждый. Её конструкция, точно так же как и конструкция подмостков выглядела шаткой, и не надо быть особенно догадливым человеком чтобы понять, что она может развалиться в любой момент. Однако, оставим на мгновенье старый подиум с дефилирующими по нему товарами и вернемся к площади, на которой так органично размещался невольничий рынок. Форум делился на четыре части, как прямоугольник. Каждая его стена считалась гранью. Вдоль каждой из этих граней, рабы продавались по предназначению. Больше всего народа толпилось возле противоположной стены от входа. Приглядевшись, Луций увидел на подмостках молодую девушку, только что вогнанную на них. Оказавшись пред стольким количеством любопытных жадных и похотливых глаз, она совсем растерялась. Распрямится в полный рост, ей не позволял стыд. И стыдиться было от чего, ведь из одежды девушку окутывал лишь лоскут материи, перехваченный поясом в области груди. Более того, тот лоскут не имел целостной формы. Он был разодран с обеих сторон до уровня талии таким образом, чтобы сильнее выразить округлые, совсем еще юные формы бедер. Срам и чувство отвращения сковывали движения девушки. Еще совсем недавно, эта юная особа строила совершенно другие планы на жизнь. За свое недолгое существование она успела отказать нескольким женихам, выбирая для себя подходящую партию. Успела настроить планов, успела задумать, как сложиться дальнейшая прекрасная жизнь. И всё вроде бы шло хорошо, но так же стремительно, как буря находит на город, у ворот ее дома появились римские легионы. Огненно- красного цвета, эти солдаты напоминали раскаленный песок, принесенный неизвестно откуда западным ветром. Закованные в броню войны больше походили не на людей, а на бронзовые изваяния. Однако, не это поразило ее в захватчиках. Истинный страх вызывал холод, исходивший от них. Там, под латами, от солдат не чувствовалось человеческого тепла. От них веяло металлическим спокойствием и равнодушием к побежденным. И это не было обманом. Девушка прекрасно помнила, к своему несчастью в деталях помнила, как ворвались захватчики на ее порог, как пал от удара меча отец, даже не успевший вымолвить слова. Помнила перепуганные глаза матери, бросившейся на нее с ножом. Помнила, что не могла понять, за что мама пожелала ей смерти, а отгадку нашла лишь в трюме корабля, перевозившего пленниц. Помнила как мать, с этим самым ножом в руке, оказалась заколота, словно животное, под веселое улюлюканье солдат, кортиком легионера. Стоя на подмостках, не раз обесчещенная, и уже с полным пониманием новой жизни, она искала в толпе будущего хозяина, пытаясь угадать дальнейшую судьбу. Ведь где-то, среди этих отожранных рыл, стоял и он.

Следом за девушкой, под общее веселые выкрики народа, на торговый подиум поднялся продавец-мангон. Это был еще не старый человек, с приличным лишним весом, свисающим чуть ли не до колен и так сильно натягивающим засаленную тунику, что она смотрелась на нем, будто кожа на стареньком барабане. Взобравшись наверх, он уперся руками в колени и несколько раз громко продышался, чем вызвал бурю веселых эмоций у покупателей.

– Ты только смотри не сожри ее до продажи, – выкрикнул один невысокий зевака. Грохот смеха волной прокатился по толпе.

Отдышавшись, мангон стал глазами выискивать того, кто кричал. Но сделать этого не представлялось возможным, потому что лицо толпы имело одну общую гримасу с открытым ртом заливаемым смехом. Не найдя обидчика, он решил продолжать свое дело. Поправив венок на голове, который после подъема, съехал немного на бок, мангон было открыл рот. Как вдруг другой голос из толпы, вновь заставил его стать объектом насмешек.

– Вы думаете это венок, – захлебываясь голосил, какой-то сморщенный беззубый старикашка, – это повязка, что бы морда пополам не треснула.

Снова грохот смеха, сотряс стены и близлежащие подмостки. Шутка действительно удалась и пришлась, что называется, ко двору. Даже рабыня, только что втиснутая наверх для продажи, начала краешком губ улыбаться. Находясь в собственности этого рабовладельца, она не раз замечала, что кроме вкусной еды, его не волновало, ровным счетом, ничего. Бывало, раб при нем ошибался, совершал какой-нибудь чудовищный проступок и уже готовился к неминуемой каре. Но вдруг озирался, замечал, что в этот момент рядом никого из надзирателей не находилось, и тогда выдыхал, чувствуя себя спокойно. Причиной подобного являлась лень жирного владельца. Мангон нарочно делал вид, что не замечает проступка, дабы не тратить силы на выяснение обстоятельств. Да что там говорить, ему даже слуг позвать было лениво. Ведь им же придется пересказать содеянное преступником. Однако, ценность денег толстяк прекрасно понимал, потому и проделывал такие штуки, как лазание по лестнице, лично, никому не доверяя сей ответственный труд. Отдышавшись и найдя глазами обидчика, толстяк прокричал:

– Хвала Зевсу громовержцу, что сегодня будет дождь с сильным ветром, и тебя тощая дрянь, точно унесет в море, не будь я Лиссипом.

Началась перепалка. Под общий гогот и хлопанье в ладоши, двое поливали друг друга грязью, на радость остальным. Эта заурядная ссора не интересовала Флавиана и Луция и они, как будто сговорившись, синхронно, перевели взгляд в другую сторону. Там, около стены находящейся справа от входа, продавались рабы, предназначенные для физических работ. В данный момент на подмостках стояли четверо, голых до пояса, мужчин. Из остатков одежды на них зияли лишь набедренные повязки. Тело каждого носило на себе недавно приобретенные шрамы. Кровавые резкие раны не кровоточили, однако, их сочный цвет и количество, говорили, что владельцы этих украшений, в данный момент продающиеся на подмостках, являлись бывшими войнами, взятыми в плен на поле битвы. Руки рабов, опутанные веревками, находились за спиной, а на шеях висели таблички, описывающие их достоинства и недостатки. Головы новоиспеченных рабов, понуро опущенные вниз, не искали в толпе будущего хозяина. Чувство безразличия к тому, что ожидает их впереди пересиливало страх и переживания. Самую важную битву за жизнь они уже проиграли, так не все ли равно, что будет дальше? Такой вопрос и одновременно ответ вертелся в измученных и обреченных головах. Перед ними, взад и вперед, расхаживал продавец. Громким голосом он рассказывал, как их можно использовать, какую ощутимую пользу смогут они принести. Мангон подходил к ним, хлопал по ляжкам, заставлял поднимать ноги, показывать зубы. Позже, по знаку продавца, на подмостки, вытащили два мешка зерна.

– Подними, – громким повелительным голосом приказал мангон, одному из рабов. Его помощник развязал веревки, и освобожденный раб, молча, с уныло-злобным, но послушным видом подошел к мешку. Поднять его сразу не получалось, как тот не старался, видимо ноша была действительно очень тяжелой.

– Подними, сказал, – заорал на него мангон.

Однако у бедолаги ничего не получалось. Он напрягся еще сильнее. От этого усилия вены вздулись не только на руках и ногах, но даже на лице. Мешок не поддавался. Вдруг из-за его спины, без приказа и разрешения появился второй невольник. Смельчак ногой подтолкнул мешок на руки к первому. Первый, словно маятник, на который накатили груз, выгнулся, предпринял самое последнее усилие, рванув вперед, и поднялся вместе с грузом. Ноги тряслись от напряжения, руки и шея налились кровью, лицо раскраснелось от натуги, но он продолжал стоять. Когда-то давно, закаленный в боях, он умел пересиливать себя и терпеть.

– Обратите внимание, достойная публика, а ведь в руках у него сейчас полтора киккара!! – кричал разгорячённый мангон, показывая на мешок.

– Кто может похвастаться такой силой?? И я прошу за него всего лишь две с половиной тысячи сестерциев!!! Разве эта цена?? Или берите сразу четверых, тогда, только сегодня, будет скидка. Две тысячи триста сестерциев, за каждого, если берёте их скопом. Смотрите внимательно, может быть, с виду они и не кажутся огромными, но когда дело доходит до работы, фору дадут любому негру!!! Их можно использовать и как охрану, ведь они отлично обучены во фракийской армии, или, например, носить носилки. Такие богатыри никогда не уронят паланкин. Дополнительным и неоспоримым их преимуществом будет то, что они мало едят, в отличие от тех же нубийцев.

Он и дальше рассказывал, насколько хороши те рабы, но Луция с Флавианом, это не заинтересовало. Они продолжали исследовать рынок глазами. Теперь, желая узнать, что делается слева от них, пара направила туда свои взоры. Надо отметить, что эта сторона оказалась самой бесшумной. Здесь толпилось меньше всего людей, а если быть более точным, то практически никого. Лишь пара человек, обряженных в плащи, о чем-то тихо беседовали. В этом месте товаром считалась старики, с длинными бородами, в непонятных шапочках, и такие тощие, что казалось, их ребра сейчас прорвут кожу, и вываляться наружу. Продавец даже не пытался их рекламировать, потому что делать это ровным счетом было не для кого. Кто же они были на самом деле? Может быть, мудрецы, не оправдавшие ожиданий, может опытные в прошлом земледельцы, но вернее всего, они принадлежали к той категории, когда самому не нужно, а выкинуть жалко. Обычно, подобный сброд продавали для каких-нибудь другим нужд беднякам, предварительно наврав им с три короба, про способности этих рабов.

Не заинтересовавшись стариками, они пошли туда, где торговали женщинами. Им захотелось посмотреть поближе насколько хорош товар и возможно ли там чего-нибудь путное выбрать. Волнорезы – рабы расталкивали публику, которая с заметным негодованием, все-таки расступалась, увидав перед собой незнакомцев. Любопытство пересиливало страх, и некоторые особо заинтересованные, с неохотой освобождая дорогу, пытались заглянуть в лица незнакомцев, а особо наглые, даже заговорить. Но всё это не имело значения.

Навстречу отцу с сыном, неторопливой и важной походкой, прошел высокий худощавый мужчина, облаченный в накрахмаленную тогу, идеально уложенную по фигуре, с аккуратно подвернутыми складками. За ним, быстро семеня ногами и пряча лицо в копне рыжих волос, бежала та самая рабыня, всего минуту назад выставленная на продажу. Замыкал процессию темнокожий раб, двигаясь, след в след за новой невольницей. Этого слугу приставили к ней, чтобы она не сбежала. Но эта троица уже не волновала ни Луция, ни остальных. Новый товар загнали на подмостки. Теперь там блистали две женщины. Обе, с черными, как смоль волосами, спадавшими толстыми локонами на белоснежные плечи. Девы не являлись погодками. Одна из них была старше другой, но при этом никто бы не сказал, что старшая второсортна. Наоборот, ее созревшие и сформировавшиеся черты тела, будто бы вылепленные из мягкой белой глины, плавно округлялись, отблескивая нежной кожей, маня ее загаром. Разумеется, не все части тела прелестницы открывались пытливому взору. Шея, кисти, покатые плечи, вот, пожалуй, и всё, что можно было рассмотреть. Остальное скрывалось в драпировках светло-розовой паллы, одетой на ней. Черты лица этой прекрасной рабыни, можно назвать, без сомнения, правильными. На небольшом овале лица гармонично сочетались глаза, в черноте которых заблудился и потонул не один восторженный обожатель. Нос, длинноватый и узкий, спускался идеально ровной линией, к ямочке, над пухлыми сочно-розовыми губами. Обрамлял лицо, коротенький, правильный подбородок. Головку рабыня держала чуть-чуть вверх, выказывая этим свое достоинство, и когда-то важное для нее, происхождение. На шее, длинной ниткой, блистало ожерелье из драгоценных камней. Разумеется, хитрый мангон, не собирался его отдавать вместе с рабыней, а заставил надеть, лишь для придания большого лоска и красоты. Этим действием он хотел набить большую цену, ведь красивая женщина, наряженная в изысканные украшения, смотрится дороже, чем такая же, но без них. Этот прием являлся достаточно заурядным среди торговцев. Второй рабыней, возгнанной на подмостки, оказалась совсем еще девочка лет четырнадцати или шестнадцати. Скорее всего, и как позже подтвердил работорговец, она являлась дочкой той, с которой ее выставили на продажу. Девочка, хотя и выглядела молоденькой, но уже начала «окукливаться». Волосы, ее, как и у матери, чернели смолью. Только прическа значительно отличалась. Стрижка молодой особы, представляла собой расчёсанными в разные стороны пряди, оставляющие широкий пробор на маленькой головке. Глаза девицы, выделялись своими размерами и выразительностью взора, обрамленные густым рядом длинных ресниц, они словно облака окутывали того, на кого она глянет. Брови, выщипанные на современный манер, напоминали летящую птицу, расправившую крылья. Нос, в отличии от материнского являлся плавным продолжением лба, спадающим, будто русло реки, между двух берегов. Губы, как и у матери, дразнили налившейся спелостью и сочностью. В ее гардеробе не было украшений, лишь белая туника, спускающаяся почти до колен, и сандалии, повязанные чуть выше щиколотки, подчеркивали стройность ног своей владелицы. Вдвоем они смотрелись, будто птицы небесные, спустившиеся на землю, посмотреть как дела у смертных. И только глаза выдавали затравленный нервничающий вид, перепрыгивающий с одной головы покупателей на другую. Без сомнений, эти женщины считались главным козырем, изюминкой, украшением, сегодняшних продаж. Мангон, будучи на этом рынке профессионалом своего дела, хорошо знал сословие местных богачей, и так же хорошо знал, что в город прибыл новый управляющий дел Луция Пизона. Сплетни разлетелись раньше их появления. Поэтому, хотя условно с Флавианом никто знаком не был, все совершенно точно знали, кто он. Стоило мангону увидеть, что незнакомая, красиво одетая пара двинулась в его сторону, он сразу же решил показать, так сказать, товар лицом. Не заинтересоваться этими красавицами, привезенными из далекой Иудеи, было, решительно, невозможно. И расчет сработал на сто процентов. Флавиан и Луций, оба, жадно пожирали глазами женщин, уставившись на них, как на что-то диковинное.

– Я хочу вам представить, – начал толстый торговец свой рекламный лозунг, но его тут же заглушил Флавиан. Он заговорил громко, чтобы всем было слышно, но при этом спокойно, с какой-то надменностью и величавостью в голосе.

– Сколько?? – грубо перебил его Флавиан.

Толпа тихонько зароптала, разглядывая незнакомца. Многие, разумеется, догадывались, что за патриций стоит промеж них, однако точной уверенности, что это точно он, не имели. Еле слышный шепот переговорщиков послышался среди людей. А Флавиан, находясь в самом центре этой людской массы, горделиво поднял подбородок вверх, и спокойным, но уже нетерпеливым взглядом, поглядывал в сторону будущих наложниц, не замечая больше никого, включая магнона, от которого ждал ответа.

– Десять тысяч денариев, – еле слышным голосом, бурча себе под нос, объявил мангон. Оглашая цену, взгляд продавца блуждал, где-то внизу, будто бы он что-то потерял и изо всех сил силился найти. На самом же деле он переживал, и причиной переживаний являлась цена. Цена сильно завышенная, пускай даже и за таких прекрасных рабынь. Впрочем, наряду с переживаниями, мангон так же так же хорошо понимал, что у этого клиента есть просимые деньги, да что говорить просимые, есть и большие. Не попробовать сорвать куш пожирнее, было не в правилах этого человека, хотя данное предприятие и сопрягалось с определенным риском. В этом торге, без которого и продажа не считалась бы продажей, присутствовал момент пугающий его. Заключался момент в следующем: покупатель мог посчитать цену оскорбительно высокой, а помимо денег, у патриция имелись в наличии власть и связи, которые он мог употребить таким образом, что после, никаких барышей не захочется. Однако запах наживы не давал покоя, он рисковал, и шел на это сознательно. После объявления цены, прошла уже минута, а ответа так и не следовало. Торговец продолжал рыскать глазами где угодно, только б не встретится со взглядом покупателя. На клиента сейчас он глядеть боялся. Еще минута, в толпе начал подниматься недовольный гул. Мангон переселил себя, невольно перевел взгляд на Флавиана. Тот стоял, не двигаясь, как стена неприступной крепости. Не один мускул лица старого война, не выражал ровным счетом ничего. Патриций молча смотрел на мангона, орлиными, хищными глазами. Как торговец не увиливал, а взгляды их пересеклись, и на секунду остановились друг на друге. В холодных глазах покупателя, читалось столько власти, столько силы, столько воли, что у толстого мангона ноги подкосились. Он понял, что проиграл это сражение. Он осознал всем своим естеством, что совершил ошибку, и теперь мангону хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть куда угодно, но только бы не держать ответ перед этим человеком. Чаша весов в его сознании, та на которой находился барыш, начала стремительно подниматься вверх, под ужасным давлением страха, расположенного на противоположной стороне.

– Отец,– практически взревел Луций, – клянусь Меркурием, который этому мангону, покровительствует, цена слишком высокая. Кого ты продаешь? – он уже обращался торговцу. – Это, по-твоему, кто? Дочери Афродиты? Ты совсем из ума выжил??

Молодой патриций начинал нервничать и разъярятся. Несправедливость он не переносил с детства, а несправедливость к его семье, считал кровной обидой.

– Посмотри на них, юный Марс. Видел ли ты где-нибудь еще, столько грации, столько достоинства и столько красоты сочлененной в одном человеке. Посмотри на стан этой царицы, он хрупок и силен одновременно, посмотри на белизну ее кожи и рук, ни одна в Риме не похвастается подобными. Посмотри на эти два лица, такими ты будешь любоваться каждый день, и никогда не налюбуешься. В объятьях обеих, ты надолго потеряешь покой. Не одну и не две недели, молодой господин, не захочешь ты выбираться из теплой постели, согретой этими двумя красавицами.

Кровь, мощным напором прильнула к лицу Луция. Он раскраснелся как вызревшая вишня. Конечно, подобные мысли промелькнули в его голове. Да и как там их могло не оказаться, глядя на эти чудесные создания, однако, обсуждать это в присутствии отца, да еще в присутствии остальных зевак, оказалось совершенно не с руки. Какое-то чувство юношеского стыда, разлилось по молодым, наливающимся жизнью, жилам. Флавиан обратил на это внимание, и еле заметная умиленная улыбка, расплылась по его губам. Сын взрослел, превращаясь из маленького наивного ребенка в мужчину, в будущего лучшего друга, и этого становилось приятно. Луций же, несколько сбитый с толку упоминанием про постель, силился что-нибудь ответить, но никак не мог подобрать нужные слова. Он стоял посредине толпы, с глупым, потерянным в пространстве выражением лица, силясь что-то из себя выдавить. Но что-то, хотя бы чуточку умное, упорно не лезло в голову. Тем не менее, потребность что-то ответить, так сказать, закончить разговор, поставить точку, разрасталась с новой силой в юном организме. Однако, заканчивать разговора ему не пришлось. Отец пришел на помощь сыну.

– Я ведь приехал сюда не на один день, мангон. И потому уверен, что видеться тебе со мной захочется часто. Так не лучше ли начать наше знакомство, с хороших соседских цен, а не с мыслей о быстрой поживе, – обратился Флавиан к торговцу и одновременно ко всему рынку.

– Кем же вы являетесь, достойный патриций, ведь раньше я вас здесь не видел, – спросил мангон, при этом поднимая голову чуть-чуть вверх, показывая тем самым свою неподдельную заинтересованность.

Флавиан сделал знак глашатаю, чтобы тот представил его как подобает именитому человеку. В тот же момент зазвенел голос раба, славящего как положено, а может даже и сверх нормы хозяина. Глашатай драл горло, упоминая о том, кто такой Флавиан, где воевал, кого захватил, и за какие заслуги сам Луций Пизон, наградил его великой честью, представлять интересы консула во всех делах торговли и управления. Закончив торжественную тираду, он оглядел окружающих, желая видеть восторг и преклонение на их лицах, и убедившись, что эти эмоции там изображены, перевел взгляд на торговца. Тот, будучи не только опытным работорговцем, но и замечательным актером, скорчил физиономию удивления и умиления одновременно. Мангон так старался, что казалось, и сам поверил в свою гримасу.

– Я слышал про тебя, – в восхищении воскликнул он,– хвала Зевсу Громовержцу, за то, что он привел тебя к моим подмосткам. Но как я поступил с тобой? Мне стыдно, очень стыдно. Так не поступают с великими завоевателями, с фаворитами самого Луция Пизона. Я хочу, сейчас же принести свои извинения. Этих красавиц, что не сыскать ни в одном царстве на земле, я дарю тебе в качестве компенсации за грубость, и с надеждой на твое снисхождение ко мне, а также с верой в возможность нашей дальнейшей дружбы. – При этом мангон сделал несколько шагов вперед, и сложился в услужливом поклоне. Разумеется, его действия диктовались не правилами этикета, и тем более не любовью к героям ратных подвигов. Сухим и железным расчетом являлись они. Вовремя сообразив, что Флавиан обставил его, и что он действительно перегнул с ценой, торговец решил форсировать события. Он справедливо предположил силу связей нового знакомого, и с помощью их захотел выйти на частные рынки Рима. Мангон захотел получить вход туда, где в кулуарах, самым известным и богатым семьям предлагались лучшие рабы и рабыни мира, туда, куда на сегодняшний день он не имел доступа, туда, где без него проворачиваются сверхприбыльные сделки. И определенно, затраты в виде двух женщин, к тому же доставшихся ему практически бесплатно, стоили того. Хитрый торговец уже представил, как перед ним распахнулись двери дворца, как его рабыни, красиво кружась, предстают пред очами Тита Флавия, страстного поклонника женской красоты. Он уже видел, как этот баловень судьбы, предпочитает остальным рабыням, его девушек, как ауресы и драгоценные камни, словно золотой поток, наполняют его хранилища. Торговца аж передернуло от этаких изумительных мечтаний. Но это всего лишь планы на будущее, а сейчас нужно было заручиться дружбой и покровительством старого война.

Флавиан был не менее опытным человеком, чем торговец. Он прекрасно понимал, что перед ним замер в поклоне хитрый плут, а не поклонник подвигов на поле брани. Однако, что не говори, а лесть всегда являлась мощным оружием, пробивающим даже самые сухие сердца. А лесть, смешанная с хорошей актерской игрой, да и к тому же произнесенная во весь голос перед таким количеством народа, на который, надо отметить – возымела действие, смогла поколебать и его. Он стоял, окруженный людьми, немного раскрасневшийся от удовольствия. Старый воин чувствовал как внутри, по жилам, растекалась сладкое чувство самолюбования. Нынешний наместник посмотрел на сына. В его чистых, пока еще наивных, глазах переливалось неподдельное счастье. В них блестела гордость и честь быть приемником столь почитаемого отца. От этого взгляда Флавиан окончательно обомлел, и заявил во всеуслышание, что принимает извинения, вместе с дарами и с дружбой, предлагаемой мангоном. Как весело пело на душе в это мгновение. Но ведь неправильно радоваться в одиночку!! Не желая сдерживать благородный порыв в себе, Флавиан обернулся к народу на форуме и прокричал во всеуслышание, что в честь этой нерушимой в будущем дружбы, он желает угостить честной народ в местной таверне гретым вином и лепешками.

Гром аплодисментов и бурные овации охватили зрителей этой ссоры и последующего примирения. Праздно шатающиеся зеваки обрадовались шансу подкрепиться, а у представителей знати на лицах появились снисходительные улыбки умиления, ведь всегда приятно осознавать, что сильный человек имеет сердце из мягкого воска, которое при необходимости можно и растопить. А уж в том, что Флавиан силен и занимает высокое положение в обществе, сомнений уже ни у кого не возникало.

Домой, счастливые обладатели иудейских красавиц, засобирались еще засветло, но по отдельности. Флавиану надо было сделать несколько визитов, с кем-то познакомится, а с кем-то и обновить старые дружеские отношения. Луцию же выпало удовольствие привести домой, новый дорогой товар. Он распорядился чтобы красавиц посадили в открытую повозку, и везли бережно, как будто глиняные горшочки. Сам же гарцевал рядом с телегой, на своем вышколенном белоснежном коне, периодически бросая невидимый взгляд, то на одну рабу, то на другую. Разглядывая девушек, словно полотна в картинной галерее, он никак не мог определиться, какая же ему больше нравится. Та что старше, налившаяся, точно спелая черешня соками жизни, или младшая, только вбирающая в себя эти соки, но от этого не менее прекрасная. Большую пикантность этим наблюдениям предавало то обстоятельство, что девы следили за юношей в ответ, наблюдая за его движениями своими кошачьими игривыми глазками. Стоило Луцию чуть-чуть потерять дам из виду, как они, прикрывая свои коралловые губки ладонями, еле слышно, принимались обсуждать его. День стоял погожий, и удаляясь дальше и дальше от города, воздух становился сочнее и прозрачнее. Высокие деревья, нависавшие над выложенной каменной тропинкой, словно крыши беседок, прятали ездоков от палящего зноя. По краям дороги, справа и слева от нее, желтело поле усеянное подсолнухами. Бросая неосторожный взгляд на него казалось, что тысячи маленьких солнц, расправив лучистые лепестки пошире, что-то кричали своему старшему брату на небе. Поле не было безграничным. Обрамляли эту благодать, прорываясь в бешеном прыжке из-под земли, известняковые валуны, разбросанные по горизонту белыми скалистыми пятнами. Жизнь чувствовалась повсеместно. Она ощущалась в жужжанье мухи или в похлопывании крыльями перелетных птиц. Хотелось пустить коня в галоп, чтобы разбиться об эту красоту, вобрать её в себя, пропитаться ею. Хотя, конечно же, ни погода и ни это место, не были истинной причиной изумительного настроения. Действительным поводом и венцом замечательного самочувствия являлась именно пара рабынь, так удачно дополняющая своим присутствием красоту вокруг. Барышни, как и полевые цветы источали прекрасное изнутри, и сейчас, в свете палящего дневного солнца, их великолепие красовалось особенно заметно. Немного напуганные, но от этого не менее жгучие взгляды, которые словно стрелы Аполлона, они выпускали из-под длинных ресниц, буравили молодое сердце. Их легкость, почти прозрачность одновременно восхищала и страшила юношу. Ему казалось, что сейчас они могут взять и упорхнуть словно бабочки, оставив его не с чем. Глядя на дев Луцию думалось, что это вовсе и не женщины, а самые настоящие жрицы Афродиты, каким-то непостижимым образом спустившиеся с Олимпа и доставшиеся в собственность ему с отцом. Ведь по-другому и быть не может. Это полубогини не иначе!! Первый раз в жизни он истинно любовался женской красотой, стремясь не спугнуть эту красоту и не мешать ей благоухать для него и для окружающих. Именно для него и для окружающих. Ведь и рабы, что следовали вместе с ними из Остии домой, попали под чудесное влияние очаровательных нимф. Усталость измученных тел сменилась настоящей, непоказной бодростью. Плечи, до этого согбенные трудом распрямились. А лица, те лица, что не улыбались, наверное, целую вечность, засияли кривыми, но благополучными улыбками, вторя присутствию очаровательных дам. Луций чувствовал их влияние на рабов, видел как те преображаются только от одного только взгляда восхитительных жриц и нарочно разрешал дамам дарить подобные взгляды. Будучи отцовской породы, он не любил прятать счастье за пазухой. Если хорошо ему, так пускай и весь мир тоже порадуется!!! На сердце юноши чувствовалась легкость и веселье. Хотелось кричать и плакать от счастья, а еще хотелось сделать какую-нибудь невинную глупость, которая привлекла бы их внимание. Но он, почему-то робел. Кто-то невидимый, будто бы держал его одной рукой за шиворот, а второй за горло, не давая сказать ничего путного, и разрешая лишь искоса поглядывать в их сторону. Он не единожды практически наезжал на повозку силясь заговорить, но всякий раз отскакивал обратно, так и не сумев вымолвить не слова. Какое-то скрытое величие, какая-то царственность и внутреннее достоинство исходили от женщин. Да их купили за деньги, да они продавались на рынке, но относится к ним как к рабам, юноша, почему-то не мог. Неизвестно почему, но больший страх общения в нем вызывала младшая из дев. К уже описанному величию и царственности, в ней читалась еще некоторая воинственность, свойственная Амазонкам живущим на берегах одноименной реки. Непримиримость, бьющая шипящими волнами внутри, читалась в глазах этой девушки. Её сила суровость и бескомпромиссность разжигали в Луцие азарт охоты и неистовое желание победить, причем именно победить, а не сломать эту девочку. Ею хотелось владеть, но владеть так, чтобы и она того хотела. И именно это и было загвоздкой. Обращаться с женщиной или ухаживать за женщиной, избалованный юноша просто не умел. Она как будто отрезала все пути ведущие к ней одним лишь только взглядом. Что ему мешало и что его останавливало, он не понимал. Хотя если разобраться, Луций и не хотел этого понимать, ибо новое чувство, как бы предвкушения, щекотало молодые нервы, заставляло томиться и желать, возбуждая в избалованном мальчике какое-то новое, доселе неизвестное чувство. Неизвестно куда бы дальше завели его мысли о молоденькой девочке, если бы не старшая, смотревшая на молодого хозяина с большей открытостью. Сверкнув белоснежной улыбкой, она уперла в Луция испытывающий взгляд.

– Что тебя так веселит женщина? – практически выпалил он, обращаясь к старшей из дев. Умнее чем этот идиотский вопрос, в голову ничего не пришло.

– Сегодня прекрасный день, один из самых счастливых в моей жизни, – ровным голосом, полным достоинства и тоже время кокетства, ответила старшая. Младшая оживилась, уставившись на Луция еще более заинтересованным взглядом.

– Интересно, чем же он так хорош для тебя?? – расплывшись в ответной улыбке проговорил Луций, и не дожидаясь ответа, продолжал, – Может быть сегодня большой иудейский праздник ?? Или просто хорошая погода направляет твое настроение, – Луцию хотелось показать себя высокомерно умным, поэтому он говорил с некоторой заносчивостью.

– Нет, господин, – с еще более широкой улыбкой отвечала старшая, подсаживаясь ближе к краю телеги, с той стороны, с которой ехал Луций.

– Я радуюсь тому, что мы с дочерью попали в хорошие руки, к добрым хозяевам. – с еле заметным поклоном закончила она.

Луций расхохотался. Но сделал это вежливо, как положено патрицию.

– С чего же ты взяла, что попала в хорошие руки?? Как можешь ты судить о том, зная меня всего два часа своей жизни, а отца моего и того меньше. Откуда тебе известно, какие мы, хорошие или плохие. Или ты умеешь предсказывать будущее? Тогда погадай мне иудейская женщина!! – он снова рассмеялся, косясь при этом на младшенькую.

Луций поймал себя на мысли, что эта младшенькая, завладевает его вниманием, сильнее и сильнее. При этом ничего для того не делая. Ему хотелось, нет, даже не хотелось, у него сформировалась какая-то потребность выглядеть в глазах этой девушки непременно умно. Теперь, после произнесенной фразы, он отчитал себя за то, что его речь звучала как-то глупо, она звучала она по-идиотски. Новое чувство стремительнее и стремительнее захлестывало его. Юноша совершенно не понимал, почему мнение рабыни, как заключение хорошего адвоката, начинало интересовать его. Однако это было так!!

– Нет, хозяин. Я не умею предсказывать будущее или гадать. И если сказать честно, то и не хотела бы того уметь. Однако, бог наградил меня глазами и умением ими смотреть. И теперь, прежде всего, я хочу сказать вам спасибо.

Луций уставился в некотором недоумении, сначала на старшую, после перевел взгляд на младшую девушку. Надо отметить, что младшая тоже ничего не поняла и смотрела на мать в некотором изумлении.

– За что спасибо? – спросил Луций.

– За то, что не разлучили нас с дочерью. Именно этот момент наполняет меня счастьем больше всего. Мы всегда, каждое мгновение дальнейшей жизни будем благодарны вам за это, – мать притянула дочь к себе, обняла за плечо и ласково поцеловала в лоб.

Юноше стало не по себе. Он хорошо понимал, зачем они с отцом их купили. Но, обсуждать это с матерью, которая словно горлица, прижимает к себе своего птенца, не решался. И не потому что боялся произнести правду вслух, а как-то просто по-человечески неудобно. Любовь матери, это спасибо за то, что они вместе, всё лепилось в общий комок непонимания. Или точнее понимания, ведь что может быть непонятного, когда тебя благодарят за то, что не разлучил. Но ведь до этого никто не благодарил!! Наверное, потому и удивительно. Глядя на этих женщин, где в глубине себя он осознавал, что купили они не рабынь для развлечения, а не понятно кого, но кого-то хорошего. Однако, пусть будет как будет, дома с отцом разберемся. Сейчас же его интересовал ответ на вопрос, почему они хорошие хозяева. Как она это поняла? Ведь мы с отцом действительно хорошие, размышлял Луций.

– Про то что вы остались вместе, я понял. Но с чего же ты решила, что вы попали к добрым хозяевам? – при этом он попытался придать себе более грозный вид. Однако получилось глупо. Вместо напущенной строгости появилось игривое настроение, в один момент вскружившее голову и вытряхнув из нее всё серьезное. Гримаса солидного и страшного повелителя не выдержала и пяти секунд. Юноша, изо всех сил пытаясь себя сдерживать, начал, невольно, прыскать в уголки рта. И если первые приступы смеха он смог в себе задавить, то следующие окончательно его победили. Словно прорванная плотина, не справляющаяся с бешеным потоком воды, разбивается, так и Луций, рассмеялся звонким, задорным смехом. Веселье настолько поглотило молодое тело, что слезы ручьями полились по щекам. Немного отдышавшись, молодой патриций перевел взгляд на дочку. Та тоже, видимо насмеявшись от души над его конфузом, вытирала слезы.

– Так что же?? – продолжал он спрашивать, уже с не пряча веселье.

Мать вытерла глаза, также промокшие от смеха, но продолжала уже успокоенным, медленным тоном.

– Сказать правду, я и не знаю почему так решила. Я смотрю на тебя и верю в это. Вот, пожалуй, и весь ответ. А ты как считаешь Луций, права ли я? К добрым ли мы попали хозяевам?

Юноша, весело гарцующий рядом, задумался. Отец учил его не принимать поспешных решений и не давать быстрых ответов. Вот и сейчас данный вопрос заставил его пораскинуть умом. Можно оценить кого угодно и как угодно, но себя – тут совсем другое дело. К себе всегда будешь и более критичен, и более снисходителен. И как бы удивительно это не звучало, но эти два чувства будут дополнять друг друга, а не противоречить. Вот если рассуждать о ком-то!! Чего там думать!! Отец хороший, дядя Децим плохой. Но только речь заходит про себя самого, нужен более детальный анализ, нужна математическая точность, ведь не приведи бог, забудешь какую-нибудь свою заслугу или наоборот припишешь чего лишнего. Хотя, конечно, приписать то можно, почему бы и нет. Так, в раздумьях ехал он какое-то время, весело теребя при этом то молодой ус, только-только начавший расти, то бородку, гусиным пухом пробивающуюся на свет. Однако путного ничего в голову не пришло.

– Твой вопрос озадачил меня, – с веселой игривостью проговорил он, – и я не могу дать тебе точный ответ. Однако, могу дать обещание, даже скорее поручительство. И заключается оно вот в чем: в нашей семье всем воздается по заслугам. Если ты добр и честен, то и в ответ получишь тоже самое. Если наоборот – не жди снисхождения. В доме есть свод правил и законов, при соблюдении которых можно хорошо жить. Эти правила одинаковы для всех, и действуют в любом месте имения. Ни домашний надсмотрщик, ни бригадир в полях, не позволят себе лишнего, если ты не провинился. Если же ты работаешь хорошо, об этом узнает отец и наградит тебя.

– Этот ответ придает величия вашей семье, – с каким-то чувством восторга проговорила мать, – ведь только там, где чтят законы, могут жить и живут люди. Но скажи мне, юный патриций, насколько они суровы?

– Отец всегда говорит, что законам нужен не страх наказания, а прозрачность понимания. А, впрочем, сами всё увидите!! – он кивнул головой вперед.

Из холма показался белый краешек виллы. Время для разговора в дороге закончилось, и поэтому, отделившись от телеги, юноша поскакал вперед, чтобы первым похвалится перед семьей удачным приобретением.

Вбежав в атриум Луций никого не обнаружил. Натертый до блеска пол и прохладные стены, не успевшие еще собрать в себя полуденную жару, дарили свежесть для отдыха. Находится здесь и сейчас, особенно появившись с раскаленной улицы, было воистину наслаждением. Но где же остальные?? Может быть, что-то случилось в их отсутствие?? Однако нет, вдоль стены прошли двое рабов, неся в руках большую жаровню, наполненную доверху раскаленными углями. Не обращая внимания на молодого господина, они юркнули в комнату матери, предупредительно не закрыв за собой занавеску. Прямо за ними, в тоже мгновение и в туже комнату, пробежала рабыня египтянка, небольшого росточка, сморщенная, тощая, но постоянно улыбающаяся и со щипцами в руках. Эта была Асо, женщина которую привезли из Карфагена в числе прочих незаменимых рабов. Она, без сомнения, являлась любимицей матери, потому что как никто другой, умела следить за ее кожей, наносить макияж, а главное делать совершенно неповторимые прически. Не единожды матушка брала ее с собой на знатные пиры и светские рауты, объясняя это желание тем, что никто о ней лучше не позаботится, чем ее Асо. На самом же деле это являлось не совсем правдой. Асо действительно хорошо прислуживала во время торжеств, действительно могла поддержать практически любую беседу, могла казаться незаметной, если того требовала ситуация. Однако, Гермес наградил египтянку еще одним незаурядным качеством, восхитительной памятью. Увидев новую прическу, у какой-нибудь из приглашенных матрон она запоминала ее в точности и впоследствии могла воспроизвести в мельчайших подробностях. Причем для этого ей не требовалось понимания технологии укладки или стрижки, она делала это как бы по наитию. Конечно, подопытным кроликом вначале выступала какая-нибудь из рабынь, а при неудачном стечении обстоятельств и несколько девушек. Госпожа всегда получала готовый продукт, иногда даже немного усовершенствованный и додуманный. Вот и сейчас Асо готовилась обрадовать матрону чем-то новеньким, ведь не зря же ее отправляли еще в Карфагене, на ученье к самой Лицинии Магне, слывшей тогда первой модницей Африки. Луций направился к матери следом за Асо, ему хотелось похвастаться, как удачно они с отцом посетили рынок. Войдя в кубикулум, он застал Эмилию, сидящую на стуле, разглядывающей себя в большое ручное зеркало, выполненное из серебра, с большим рубином посередине. Мама находилась в прекрасном расположении духа. Этот вывод напрашивался глядя на её сегодняшнее одеяние. Превосходно сложенное тело укутывала туника небесно-голубого цвета, которую матрона очень любила и носила только по каким-то особенным случаям. Сзади матушки, практически растворившись в распущенных волосах своей госпожи, копошилась Асо. Взгляд ее сосредоточенный, устремлялся куда-то в затылок, а быстрые руки стремительно выполняли задуманную прическу. Рядом находился стол, на котором в рабочем беспорядке валялись гребни, шпильки, стояло несколько шкатулок с чем-то непонятным и разноцветным. Больше же всего стол пестрел пузырьками с жидкостями, назначение которых никогда не откроется мужчине.

– Луций!!, – воскликнула мать, увидев появившегося на пороге сына. – Долго же вы с отцом сегодня гуляли. Расскажи мне скорее, как у вас всё прошло?

– Клянусь Фортуной, сегодняшний день я запомню навсегда!! – Луций снова разгорелся душой, мысли лились таким мощным напором, будто река выходит из берегов в половодье, и путались в голове. Он начал запинаться и повел рассказ бессвязно, но с таким ярким и живым чувством, что даже если кто-нибудь не понимал бы языка Луция, то смог бы догадаться, насколько счастлив молодой рассказчик. Когда он кончил, единственное что смогла понять Эмилия, так это то, что они купили двух рабынь, что рабыни эти красивы, и самое главное, они достались семье абсолютно бесплатно. Хотя по своей природе Эмилия и не считалась прижимистой или жадной, чрезмерные траты на покупку рабынь считала глупостью и пустым занятиям. Нет, о ревности мыслей никогда не шло. Она воспитывалась в лучших тонах Римской Империи, и обращать внимание на маленькие радости мужа, совершенно не собиралась. Более того, матрона одобряла вкус супруга, и радовалась его мужскому здоровью. Однако, вкус вкусом, а деньги деньгами. Позволить переплачивать за рабов, пускай даже и красавиц, она не могла. Ей, как и любой другой даме высшего общества была известна история о Квинте Латуции Катуле, купившего себе раба Данфиса, за цену сопоставимую с покупкой добротной виллы вблизи Карфагена. Но с суждением о том, что такое приобретение подчеркивает утонченность его вкуса, показывает стать положения, и как бы теперь говорит за него самого, она не соглашалась. Эмилия считала с точностью до наоборот. Подобные траты она относила исключительно к расточительству и отсутствию практичности. По ее скромному мнению, для того что бы видеть прекрасное в мире и людях, необязательно разбрасываться деньгами. Это чувство воспитывается внутри себя самого и никак иначе. Она считала, что даже в самом уродливом человеке, при желании, можно найти прекрасные стороны, надо только поискать. Однако, сегодняшний случай выглядел совершенно другим, и она, как и положено хорошей матери и рачительной хозяйке, успела заинтриговаться до предела.

– Так веди скорее их сюда, мне любопытно посмотреть, на ту, которая так растревожила моего сына, – заканчивая фразу, она ласково улыбнулась ему. Конечно же, от материнских глаз не ускользнуло возбуждение ребенка. Будучи, достаточно опытной в делах амурных, она слишком хорошо знала, как ведет себя мужчина, сильно кого-то желая.

Луций как сумасшедший рванул с места и скрылся в дверном проеме, не заметив умиления матери. Вылетев во двор, юноша вдруг опомнился, сообразив, что ведет себя как мальчишка и это совсем ему не к лицу. Однако, сердце так бешено колотилось, что казалось, отбивает военный марш внутри, и для того чтобы успокоиться потребовалось изрядно времени. Сделав несколько глубоких вдохов и поправив волосы, которые разметало по всей голове после бега, он огляделся. Повозка с новоиспеченными рабынями как раз подъезжала. Он кликнул Паллу.

– Принимай пополнение! – в этот раз его голос звенел холодом, размеренностью и презрением. В душе он уже осуждал себя и за мальчишеское поведение в комнате матери, за поведение возле повозки, когда его застенчивость смогла преобладать над гордостью римского гражданина. «Тьфу» оплевывал он внутри самого себя, «тоже мне, придумал, нежные вздохи, томление!! Тряпка а не всадник» продолжал он изводить себя. Молодым людям в его возрасте вообще свойственно преувеличивать размер проблемы и то, что было в действительности приятным и немного наивным поведением, виделось ему теперь проявлением слабости.

Повозка остановилась, раздув вокруг себя клубы пыли. Новые рабыни сразу же заметили перемену настроения молодого патриция, и теперь со страхом смотрели вниз на милого, всего мгновение назад, нового хозяина. Если по дороге на виллу Луций казался им добрым человеком, то теперь его было не узнать. Лицо не выражало ничего. Глаза вместо ветреной жизни наполнились льдом и снегом, под толщею которого, не было видно и краешка того озорного мальчишки, что скакал рядом с ними всего час назад. Он холодно посмотрел на них, потом обратился к Палле:

– Мать хочет посмотреть на них. Веди дев сразу в кубикулум.

– Хочет ли молодой господин, что бы мы привели их в порядок, после долгой дороги? – спросил Палла. А ведь действительно, после транзита из Остии, рабыням, которых взяли за красоту тела, а не для работ, не мешало бы и принять подобающий вид.

– Нет, веди сразу. Она не любит ждать – отрезал металлическим голосом Луций.

Палла помог женщинам слезть с коляски, правда помощь эта считалась весьма условной. Подойдя, он протянул руку той, что помладше, и когда она плавно протянула свою в ответ, рванул её так, что практически скинул девочку с повозки. Надо отдать должное юной рабыне, после этакого броска, она будто кошка, смогла приземлиться на ноги. Мать, быстро сообразив, что следующий черед за ней и не дожидаясь помощи «галантного кавалера» спрыгнула на дорогу. Еле заметная улыбка скользнула по лицу Луция. Он сам не знал от чего улыбается, но прыть новой рабыни развеселила его. Поглядев немного на новый товар и убедившись в том, что они действительно красавицы, юноша направился обратно в покои матери. Невольницы поспешили за ним, ведь по оказанному приему, несложно было догадаться, что ждать здесь совсем не любят. Добравшись до кубикулума, они застали Эмилию, все так же сидевшей на своем красивом стуле, опять же с зеркалом в руке, но теперь, светящееся лицо ее выражало неподдельное счастье – она была довольна работой Асо.

– А, вот и вы, – протяжно пропела она, переводя взгляд с зеркала на Луция, а после на новых рабынь. – Представитесь-ка.

– Меня зовут Ревекка, – с глубоким, низким поклоном начала более старшая раба. – Это моя дочь Авелия. Мы родом из царства Иудейского, города Махерон, павшего под мужественной рукой, непобедимого Римского воинства. – Говоря про бывший город, еле заметная тень прошлого, сладкого и теперь такого далекого, пробежала по ее лицу.

– Происхождения мы … , – попыталась она продолжить, на Эмилия резко оборвала ее.

– Все что было и какого вы рода, более не имеет никакого значения. Меня интересовали лишь ваши имена. А теперь я хочу увидеть ваши тела, чтобы понять как вы доплыли. Я хочу быть уверена, что вы не привезли болезней в мой дом, после путешествия на корабле. Раздевайтесь! – уже более повелительно сказала она.

Младшая, та что была дочерью, отвела взор куда-то в сторону. От любого, даже от самого последнего раба не могло ускользнуть насколько противна и мерзка ей эта просьба. Точнее приказание. Просьбы для нее уже давно растворились в небытии и перестали существовать как таковые. Авелия перевела взгляд на мать, как бы ожидая от нее команды. Взгляд девочки наполнился решимостью и ненавистью, краска стыда прильнула к юному лицу. За то время, что прошло с момента их порабощения, они насмотрелись многого. Обе готовились к самой суровой участи, однако Флавиан, так весело угощавший толпу вином после покупки, и Луций, такой нерешительный и робкий, показались им людьми совершенно другого покроя. Двигаясь на повозке по булыжной мостовой, искоса поглядывая на молодого патриция, Авелия с внутренней радостью отмечала, что этот юноша даже симпатичен ей. Он виделся не черствым избалованным мальчишкой, а юношей вынашивающим в себе зачатки хорошего, высокого, того настоящего, свойственного истинному римлянину. Однако, тот холодный прием, оказанный по приезду, расставил всё на свои места. Вот он стоит около стены, и кривя губы в отвратительной ухмылке, смотрит, похотливыми глазами, на ее позор. Она перевела взгляд на Паллу, который в свою очередь тихонько кивнул головой на рукоятку бича, и стиснул его с такой силой, что податливая рукоятка заскрипела под нажимом сильных пальцев. О боже!! Как же тяжело терять надежду, даже не успев насладится её иллюзией. А может быть оно и к лучшему, ведь к хорошему быстро привыкаешь. Что тут выдумывать, в этой богом забытой стране, чего-то хорошего не может быть, по умолчанию. Всё вздор, выдумка, иллюия. Мать быстрее опомнилась, и не дожидаясь уговоров вилика, сделала несколько шагов вперед, определяя тем самый центр комнаты. Светло-розовая туника, застревая на теле вспотевшими пятнами, легко снялась через голову. Тело осталось прикрыто лишь повязкой, закрывающей интимную его часть. По всей длине ног, кожа отливала бурыми и красными синяками. Такие же, но менее выделяющиеся гематомы имелись на спине, и одна на животе. Но даже при этих увечьях, тело Ревекки смотрелось великолепно. Плечи смотрелись широкими, но при этом достаточно утонченными, грудь можно бы смело назвать небольшой, однако, своей упругостью и приподнятостью, она приковывала к себе внимание. Линия бедер, более узкая относительно остальных женщин, однако ей наоборот добавляла пикантности и вносила какую-то изюминку. Но самым удивительным украшением несомненно являлась кожа Ревекки, точнее её участки, не задетые побоями. Такой безупречной кожи Эмилия не видела никогда. Признаться честно, никто не видел подобного. Ее естественный блеск мигом притянул восторженные взгляды присутствующих, ее упругость, ее гладкость, ее нежность, возбудило желание прикоснуться к ней, почувствовать ее. Эмилия, не выдержав поднялась со стула, подошла к Ревекке, и ласково провела рукой по телу, начиная от шеи и заканчивая животом. Взгляд не обманул. На ощупь кожа была бархатно-шелковистая, без имеющая морщинок и складочек. Ощущения и вид вблизи потрясли еще больше прежнего.

– Скажи мне, Венера с рождения одарила тебя таким подарком? –обратилась она к Ревекке.

– Нет, госпожа, – ответила рабыня потупляясь. – Это долгая и кропотливая работа. Чтобы кожа имела здоровый блеск и природную мягкость, необходимы скрабы привезенные с озера Сирбонида, крема с добавлением масла розы, необходим массаж, и конечно же мази из Египта, сделанные из ила, с самых заповедных участков реки Нил. Я знаю все, про то как ухаживать за кожей, волосами, ногтями, и с удовольствием расскажу об этом новой госпоже, если она того пожелает – закончив, Ревекка согнулась в низком поклоне, и замерла так, ожидая разрешенья выпрямится.

– О, я очень этого хочу – захлопала в ладоши Эмилия, при этом пританцовывая ногами. Матрона уже представляла, какой фурор она вызовет своим появлением, на каком-нибудь светском рауте. Она видела как сотни раздосадованных взглядов завистливых подруг устремятся на неё. Как они будут перемывать ей кости, конечно же, за ее спиной, как будут язвительно шутить и подсмеиваться, но каждая, оставшись один на один с собой, непременно будет завидовать. Потому что не завидовать такой восхитительной коже, просто невозможно. Еще добавлял радости возраст Ревекки. Ведь при первом же взгляде на нее Эмилия увидела одногодку. Плюс минус немножко, но это не считается.

Ревекка поднялась. Матрона сияла словно изумруд и не скрывала этого. Она прям-таки светилась от счастья. Ведь помимо игрушки для ночных утех мужа, в семью попал еще и очень, очень искусный косметолог. Однако не все разделяли радость происходящего. Чуть поодаль стола, c разбросанными принадлежностями для укладки стояла Асо, которую буквально трясло от злости. Она силилась сдерживать себя, пытаясь натянуть улыбку на искаженное злобой лицо, но получалось не очень хорошо, и Эмилия тоже это заметила.

– Асо, – окликнула она ее, – я вверяю этих рабынь тебе. Смотри за ними так же внимательно, как смотришь на пирах за новыми прическами. Доверяю тебе их. Гляди, чтобы ни один волос не упал с их голов, а о любом, кто причинит им обиду, или только задумает причинить, рассказывай лично мне. Теперь же ступай, проводи их в термы. Они должны привести себя в порядок. Позови массажисток, пускай помогут убрать синяки с этих прекрасных тел, и одень девушек как подобает. Сегодня будет ужин, и как я понимаю, отец семейства непременно захочет их увидеть – закончила Эмилия уже с каким-то холодком. Причем этот холодок никаким образом не относился к ревности. Совсем нет. Видимо Эмилия вспомнила какое-то неотложное дело и уже полностью переключилась на него. Однако, от этого переключения важность выполнить приказание госпожи никуда не девалась, и раздосадованная Асо жестом пригласила новых рабынь следовать за ней.

Во время происходящего все как-то позабыли про Авелию, стоявшую прислонившись спиной к стене, пытающуюся с ней слиться, и сделаться как минимум незаметной. Она тихонько крутила головой в разные стороны силясь догадаться, вспомнят про неё или нет. В девичьей, еще не испорченной пороком головке, крутилась всего лишь одна мысль: придется ли ей пройти тропою позора сегодня или получится избежать этого пути, ну или хотя бы отложить на попозже. Однако, действительно, в данный момент она никого не интересовала. Взоры, все как один, фокусировались на Ревекке с Эмилией. Хотя один взгляд девушка все-таки на себе поймала. Её разглядывал Луций. Молодого юношу совершенно не интересовал разговор, занимающий остальных. Как коршун высматривает мышь, он хищно разглядывал Авелию. На секунду, когда госпожа уже отправляла их в баню ей показалось, что Луций окликнет ее, что заставит раздеться перед всеми. Однако этого не произошло. Он отвернулся, и немного постояв вышел вон.


Добравшись до бань Луция Пизона Асо поручила новых рабынь местному смотрителю, отвечающему за пар и холод в термах. Никон, так звали смотрителя, считался тем типом людей, которые не задают лишних вопросов, не спорят, а лишь выполняют поставленную им задачу. Прожив всю свою сознательную жизнь человеком порядочным и честным, в принципе, ничем особенным среди других не выделялся. Хотя, когда-то задолго до того, как стать рабом, говорили будто бы Никон слыл замечательным оратором. Однако в дальнейшем жизнь, со всеми ее острыми углами, повернула судьбу так, что уставший искать правду в судах, доказывать в купленных прениях свою правоту, он промотал накопленное небольшое состояние, и закабалился к Луцию Пизону в рабы-смотрители. С тех пор прекратились ссоры, и вообще разговоры с кем бы то ни было. Смотритель закрылся от всего мира. Он перестал искать человеческого общества или общения, отвечая на приказы и распоряжения неглубоким поклоном, да взглядом усталым, но теперь почему-то счастливым. В новой большой семье его приняли радушно, любили и по-своему уважали. Причем ту любовь и уважение ему дарили не только рабы, нынешние сослуживцы, но господа хозяева. В свои пятьдесят с небольшим годов, выглядел Никон, весьма неплохо. На нем всегда красовалась постиранная, свежая, белоснежная туника, под стать его бороде и вьющимся как у бычка волосам. Ростом он сильно не выделялся, а с течением времени начал еще и уменьшаться. Годы, с усердием забирали свое, сгибая позвоночник в дугу от лука, и прижимая голову старца ближе и ближе к земле. Однако, приобретенная кривота не могла скрыть силу тела готового еще потрудится на славу, и рабы, нарушавшие гегемонию его жизни невыполнением приказа или просто плохим поведением, ощущали на себе мощь его рук, а также злость и неистовство еще не старого смотрителя. Вот и сейчас, получив распоряжение от Асо он лишь расспросил пленниц, знают ли они как надо мыться в термах, и получив утвердительный ответ, провел их в раздевалку.

По истечении получаса новоиспеченные рабыни уже находились в тепидарии. В прямоугольной комнате с не высокими потолками, вокруг круглого бассейна с фонтанчиком, грузно стояли лавочки из белоснежного мрамора. Пол и стены тепидария, выполненные из отшлифованной и подогнанной одна к одной мозаике, согревали взоры кремовым цветом. Находясь здесь появлялось чувство, будто пол наползает на стены, как бы является их продолжением, а не чем-то отдельным. Солнечный свет лениво спускался сюда сквозь небольшие окошки, сделанные в самой верхней части потолка. Молочные скульптуры атлетов и мифических красавиц, как будто бы прячась выглядывали из-за закругленных углов, разглядывая отдыхающих. Причудливые барельефы купальщиков и купальщиц, бегущих друг другу на встречу, занимали пузатым узором всю правую стену строения. Такого тепидария, или подобного такому по убранству и роскоши, Авелия с Ревеккой никогда не видали. Однако, назначение его было знакомо дамам, ведь не один и не два раза ходили они в подобные заведения для отдыха. Сегодня, сейчас, в эту минуту, они находились тут одни, и только треск ламп, развешанных на стенах и горевших через одну, нарушал святую тишину сердца римских терм. Усевшись на лавку дамы осмотрелись. Им хотелось убедиться, что они тут действительно одни. Просидев немного и получив тому подтверждение, без всякого сговора между собой, на глазах обеих, крупными каплями, заблестели слезы. В одну и туже секунду в женских головках, будто бы зигзагом молнии, пролетели воспоминания минувших дней. Не говоря друг другу не слова, даже не переговариваясь между собой, обе подумали об одном и том же. Им вспомнились те бани, что величаво возвышались над Махероном. Им вспомнился запах горящих дров, манивший теплотой и будущими блаженствами. Им вспомнилась прошлая жизнь. Однако далее, воспоминания матери и дочки разбежались в разные стороны. Юной Авелие колыхнули память подруги детства, с которыми весело крича, бегали они по закрытым дворам, не замечая никого и ничего. Вспомнилась причудливая игра в обруч, с которым она никак не могла совладать и постоянно проигрывала. У Ревекки же всплыли в памяти руки рабыни Данили. То были волшебные руки способные разогнать кровь по жилам и так размять кости, что по окончании массажа казалось, будто бы заново родился. Вспомнила она и холодные воды фригидария, за омовение в которых жутко ругался ее муж Иким. И всё потому что считалось, что женщинам там делать нечего. Но отказаться от той свежести она попросту не могла, и тайком, так чтоб супруг не догадался, все-таки ходила в них. Мать и дочь сидели на лавочке, погруженные совсем в недалекое прошлое, пытаясь хотя бы не телом, но душой подольше остаться там, где они жили так хорошо, там где остались их родственники и друзья. Они просидели бы так, быть может, еще долго, однако шум приближающихся шагов за стеной, заставил их встрепенуться. В проеме показалась фигура женщины, которая проследовала мимо, даже не посмотрев в их сторону. Полет в приятное прошлое закончился. Они снова очутились близ Остии, будучи рабынями, готовясь развлекать вечером новых господ. Ревекка повернула голову в сторону дочери. Она смотрела на нее. Смотрела на ее плечи, на тонкую спину с нежными розовыми лопатками, на волосы спадающие курчавыми черными локонами почти на поясницу, вдыхала аромат ее кожи. Нет!! Не для этого проклятого города берегла она ее, не здесь должен распуститься этот прекрасный цветок. Матери стало очень тесно внутри себя, захотелось выпрыгнуть из кожи, начать драться, кусаться, рвать что-нибудь на части, лишь бы не допустить скоротечного будущего.

– О боже, только бы избежать, – шептала Ревекка, еле поднимая губы. – За что?? – вопрошала она себя и немую пустоту вокруг. – Почему это произошло именно с нами?? Где же ты Иким, обещавший защитить нас?? – Голова ее кружилась, пол раскрашенный кремовой мозаикой закрутился с неведомой скоростью, потолок как будто опустился сверху вниз. Мать почувствовала, что ей нечем дышать. Картинка поплыла перед глазами, ее пошатнуло и она уже полетела вниз, но уцепилась за край лавки сумев удержаться.

– Мама что с тобой? – вскрикнула испуганная Авелия, хватая ее под локоть.

– Все хорошо милая, – поспешила успокоить ее Ревекка. Она действительно пришла в себя. Как бы ей того не хотелось, и как бы не мечталось о замечательном прошлом, они с дочерью находились сейчас именно здесь. А это значит, что надо жить по правилам установленным в Риме. Если такое происходит, то значит так и должно быть. На все воля господа нашего. Заслужили пройти этот путь, значит надо идти. А роптать?? Роптать смысла нет, только себе и дочери хуже сделаешь. Надо дальше жить. Ведь зачем-то же они живы. Ведь есть же какая-то высшая цель у всего этого!! Ревекка знала, что делится с дочерью тем, что лежит у нее на сердце нельзя ни в коем случае. Пред ней надо выглядеть сильной, ну или, по крайней мере, делать вид что ты таковая. Своим примером надо разжигать ее к жизни, надо толкать ее в будущее. Надо каждый раз доказывать, что все хорошо, пускай и не сейчас, но в дальнейшем обязательно будет. И как бы ей того не хотелось, приходилось исполнять роль беспечной матери, делая вид, что роль раба не так страшна как ее малюют. На самом же деле, в том что этот путь правильный, что дальше будет хорошо, Ревекка не была уверена, а если на этот вопрос ответить совсем честно, то она была уверена абсолютно в обратном. Единственное, что ее заставляло на то надеяться, так это память. Память о том сгорбленном старичке, который, казалось был вхож во все дома Карфагена, учивший народ, что именно вера поможет любому человеку пройти уготовленный путь. Еще тогда, в осажденном Махероне, она не верила ему но вопрошала:

– Скажи мне отче, как же можно надеяться, да и на что? Ведь вот они захватчики, стоят кругом нашего города, и самые опытные их полководцы предрекают нам скорую кончину. Во что же верить?? Как не дрогнуть??

– В бога единого верь и уповай на него – тихеньким голоском отвечал старичок, теребя сморщенными пальцами щуплую бородку.

– Верю отче, но боюсь. Ведь что станет с нами? с нею? – она кивком головы показала на спящую неподалеку Авелию, накрытую простынкой и улыбающуюся от чего-то хорошего во сне.

– Вижу, что и с ней, и с тобой, всё хорошо будет. Бережет бог вас. Только и вы его не предавайте.

Ревекка пыталась возразить, но старичок ушел от неё, сев рядом с еще одной новоиспеченной вдовой, заливающейся слезами. Обняв несчастную женщину, он все шептал ей в ухо какие-то слова, после которых лицо вдовы так и осталось мученическим, но слезы утихли, а в глазах появилось спокойствие. Лишь тогда Ревекка увидела и смогла осознать размах всеобщего горя. Ей, почему-то стало стыдно за попытку удержать старичка на дольше, ведь в его словах нуждались не только женщины, но и мужчины, сидевшие на улицах с таким отрешенным и растерянным видом, что желание помочь им, заглушало собственное горе. «Как же это бог сможет помочь? Ведь вот же оно горе, уже стоит за нашими дверьми. Ведь знаю же, что не будет чуда. Что не ударит молния и не превратит ненавистных римлян в соляные столбы. Как же тут верить??» но осеклась. В эту же секунду она поняла, что кроме веры у нее нет ничего больше, что жизнь сейчас должна или закончиться или начаться по-новому, что так как было больше никогда не будет. Она уставилась на спящую дочь, потом перевела взгляд на кинжал лежавший на столе подле нее, потом на ту вдову, к которой всего минуту назад подходил старичок. Женщина смотрела в ответ каким-то ледяным перепуганным взглядом, понимающая немой вопрос не произнесенный Ревеккой вслух, но как будто бы заданный. Вдова медленно покачала головой в разные стороны выражая протест, но движения эти выглядели настолько трясущимися и не уверенными, что за ответ их принять было невозможно. Дальше вдова демонстративно спрятала лицо в складках туники, как бы говоря этим – решай сама. Ревекка понимала, что драгоценные секунды, словно песчинки в часах, тают. Что если сейчас она не решиться, то потом, скорее всего пожалеет о том, но больше решиться никогда не сможет. И так!! Или сейчас или никогда. Снова взгляд матери остановился на дочери. Милая мордашка с торчащим из-под простынки носиком слегка поморщилась. Улыбка счастья с милой физиономии и не думала никуда деваться, напротив, она залила лицо целиком, превратив девочку в маленького светлого ангела. Нет!! Не могу!! Не хочу!! Нельзя!! Решение принято. Теперь она знала, зачем бог оставил ее жить. Теперь она поняла свое предназначение на оставшиеся года. Она осознала конечную цель. Дочь должна вырасти, дочь должна стать счастливой. Правда как она сможет защитить свою девочку, ей пока не было известно, но какое-то внутреннее чувство уверенности предавало ей сил. «Поплыву как щепка по реке жизни. Вверяюсь в твои руки господи. Направляй и веди меня».

Тишина бани с нотками пихты, тянущимися с курильни, помогли ей опомниться. Она снова находилась здесь, рядом со своей девочкой, боязливо вглядывающейся в лицо матери, пытающейся угадать самочувствие той.

– Авелия, – начала она тихим протяжным голосом, оглядываясь по сторонам. – Доченька, я хочу с тобой серьезно поговорить, пока у нас есть время побыть вдвоем.

– Слушаю тебя, мама, – сказала она тоненьким голосом, повернувшись в пол оборота.

– Наше положение с тобой не завидное. Но жить дальше надо, ибо, как говорил проповедник Февда, не мы определяем день своего рождения и день своего ухода.

– Но мама, – прервала ее с всхлипом Авелия, которая ждала этого разговора, но всякий раз боялась завести его первой – то, что нас ждет дальше это не жизнь. Кем мы будем? Наложницами хозяина? Одного?? Или потом нас гостям предложат? И это в лучшем случае!! – Авелия покачала головой. – Только скажи мама, дай лишь намек, что ты понимаешь меня, и прямо сейчас давай разобьем головы, да хоть об эти лавки, и покончим…

– Даже слушать этого не хочу, – холодно, но с внутренним спокойствием оборвала ее Ревекка – ведь помнишь ты об одном из самых тягчайших грехов на земле? А помнишь ли о спасительном промысле Божием? Вспомни всё, чему тебя учили. Или забыла ты что, прервав жизнь мирскую, муки земные закончатся, но там за чертою смерти, начнутся муки более сильные, вечные, адовы.

Дочь смотрела на мать глазами полными отчаяния. Сколько раз плывя в трюме корабля, набитого рабами будто селедкой, ей приходила в голову эта мысль. Сколько раз она видела как жирные потные руки матросов, выдергивали из перевозимого стада рабынь покрасивее, и не стесняясь никого, громко, с ядовитым лающим смехом, обсуждали во весь голос, планы своих развлечений. Не раз и не два в их числе была мама. А один раз и ее достали на свет божий, но греха не успело произойти. Капитан забрал ее у перепившихся матросни и отправил обратно в трюм. Сначала, в юной детской душе затеплилась надежда, что не все в этом мире потеряно безвозвратно, что есть еще добрые люди способные отличать добро от зла, однако, скоро ей открылась циничная правда. Не тронутые девочки, стоят гораздо дороже на невольничьих рынках. Зачем дальше жить?? – спрашивала она себя, и не находя ответа, задавала тот же вопрос матери, только что пригнанной с пирушки на палубе корабля. Ревекка молчала в ответ. Ничего не отвечая, поправляя волосы собранные в пучок, мать притягивала дочь к себе, обнимала, и молча сидела глядя куда-то вдаль, сквозь маленькую щелку борта корабля. Авелия видела, чувствовала, понимала, как ей сейчас плохо, ощущала как та терпит будто бы терпела сама, и одновременно ненавидела и жалела ее за это малодушие. В такие минуты, ей становилось совестно за мать. Ведь куда же ниже? Неужели жизнь так ценна, да и жизнь ли это вообще? А после, когда негодующее дыхание выравнивалось, а злость сменялась пониманием, ей становилось стыдно за себя. Ведь, это не ее только что втолкнули в трюм после унизительной гулянки. Авелия сидела как птенчик под крылом матери, чувствовала, как пахло от нее потом мужчин, перемешанным с запахом вина и чеснока. Чувствовала всю грязь, лежащую на слабых материнских плечах, слышала ее дыхание, и на какое-то время понимала не только головой, но и сердцем, кому сейчас действительно тяжело. Чтобы хоть как-то поддержать маму, она еще плотнее прижималась к ней, обнимала ее за талию, сжимала сильно-сильно в своих объятиях, и замирала в молчании зная, что сейчас надо просто быть рядом.

Вот и теперь, смотря на Ревекку, ей было горестно, тяжело, и стыдно за ее безволие. За то, что она убоялась дальнейшего пути, пускай и страшного, за то, что страх перед своим крестом так согнул ее, что казалось, мать никогда не разогнется. Авелия верила в бога, семя посаженное в Махероне произросло в дерево с толстым стволом, однако, зубы червя подтачивали корни и выпивали из него веру. В презрении к матери она чувствовала свое малодушие. В который раз посмотрев на неё без сердца, одними лишь глазами, Авелия уверялась, что такая судьба постигла не только ее, а еще многих и многих. Так и что же?? А то, что не ропщет, не злится, не клянёт судьбу злодейку. Теперь она гордилась Ревеккой!! А после принимала свою жизнь такой какая она есть, внутренне повторяя слова матери, что на все воля Божия, и надо лишь верить и уповать. И вот снова решимость, готовность снести всё, что будет впереди воскресали в ней.


Ужин в доме Флавиана, был затеян, как и положено, на вторую половину дня. Вечер плавно угасал, сдавая полномочия ночи и первые звезды, пока еще тусклыми точками, появились на небе. В воздухе чувствовалась живительная прохлада, наполняющая долгожданной свежестью, растения, животных и людей. В саду трещал сверчок. Причем делал он это так задорно и неистово, что казалось, будто бы хочет заглушить, пытаясь перекричать, музыканта, сидевшего перед триклинием и играющего на кифаре. Музыка лилась медленная и грустная, но так прекрасно сочетающаяся с закатом, что казалось, является его естественным атрибутом, а не прекрасным человеческим дополнением. На пути к столам, сквозь галерею перестиля, коридор подсвечивался лампами самых причудливых форм. Какие-то из них установленные на полу, другие на потолке, а остальные приделаны к стенам. Следуя меж них вперед, как по указателям, создавалось впечатление, что идешь по дороге вымощенной светом, куда-то в приятное теплое будущее, а не к накрытым, ломящимся от еды, столам. Хотя кто скажет, что будущее в виде накрытых столов, не светлое или приятное? В бассейне, слева от дороги, плавали маленькие лодочки везущие горящие свечки. Однако не просто по воде они плыли. Их морской путь лежал сквозь цветочно-лепестковое море. В воздухе витал аромат амбры, мускуса и ладана. Ими благоухало буквально всё вокруг.

Луций, уставший от приятных покупок, от очарования Остии, и вообще от тягот насыщенного дня, пошел отдыхать. Лишь тронув головой подушку, он заснул как убитый, а пробудившись вечером, сильно отругал Акима, не растолкавшего его к ужину. Напрасно тот оправдывался и уверял, что действовал по распоряжению Эмилии, и что именно она строго настрого запретила ему будить сына. Луций был непреклонен и непоколебим. Распорядившись одеть себя в любимую тунику, с вышитыми алмазными нитями узорами, он приказал рабу идти к Палле, чтобы получить десять ударов плетью. Услышав последнее Аким повалился в ноги к хозяину умоляя пощадить, внутренне зная, что молодой патриций не передумает, однако, прекрасно понимая и то, что если он так не сделает, то количество ударов в следующий раз может возрасти. Как и ожидалось, на все мольбы раба, Луций лишь посмотрел презрительным взглядом, перешагнул валяющееся тело, и вышел вон. Он действительно опечалился тем, что не присутствовал на пиру с самого начала. Юноше очень хотелось не пропустить ни слова из беседы гостей, попробовать поддержать диалог какой-нибудь удачной фразой, и при счастливом раскладе, возможно, получить похвалу отца, и одобрительное снисхождение остальных.

Войдя в летний триклиний, он увидел около шести пар, возлегающих подле стола. В глаза, переливающиеся сверкающим блеском бросились шикарные женские наряды. Искрящиеся жемчужные ожерелья надетые на золотые нити, изящные драгоценные браслеты, причудливые прически с массивными дорогостоящими гребнями, обрамленные тяжелыми серьгами. Истинными украшениями этого ужина, несомненно являлись дамы. Так было положено считать по этикету, и у молодого юноши получалось соответствовать этому требованию. Рядом с ними, как и положено законам того времени, возлегали мужья. Убранство благоверных заметно уступало женской половине, но этот вопрос их особо и не интересовал. В ту пору мужчины мерялись красотою дам и конечно же уровнем благосостояния. То были мужи с веселыми выражениями на лицах, уже несколько раскрасневшиеся от вина, и казалось, чем-то сильно довольные. Все как один переливались статью, и все-таки отдавая должное моде, как и положено занимаемому положению в обществе, облаченные в разноцветные туники, пошитые на последний манер. Еще одной общей чертой мужского электората, являлась тучность и грузность фигур, и лишь Флавиан держался от них особняком. Закаленный походами и лишениями, он, скорее всего, уже не мог достичь этаких «высот» в объемах тела. Недаром Аристотель, когда-то сказывал: привычка – вторая натура. И действительно, старый воин настолько привык питаться на бегу и понемногу, что на длительных пирах испытывал некоторую ущербность от своей неполноценности. Столько есть в течение вечера и ночи, он не мог физически. Хотя, надо отметить, пытался идти в ногу со временем, и соответствовать нынешней моде на обжорство. Его старый друг, Порций Фест, даже взялся помочь в его горе и обучить Флавиана, так сказать, «правильно» питаться. Однако из обучения ничего не вышло, как тот не старался. Не помогали и хитрости из арсенала увесистого толстяка, такие как немножко покушать перед трапезой или техника постепенного увеличения порций. Даже «коронный номер» заключавшийся в том, чтобы незаметно извергнуть проглоченную пищу наружу не возымел нужного эффекта, наградив Флавиана, вечным презрением к данному фокусу и к фокусникам, проделывающим его.

При появлении Луция в зале повисла секундная тишина, которую прервал Флавиан, представив сына гостям. Юноша протянул правую руку вперед, тем самым салютовав присутствующим. После обошел кругом стол и возлег на отведенное ему место, рядом с отцом. Глядя на торжество становилось очевидно, что к ужину готовились и уделили достаточно внимания с принимающей стороны. Ложа на которых возлегали гости и хозяева, красовались празднично-пурпурными тканями, которые отец хранил для особых случаев. Столы, пилястры на стенах, мозаика на полу, лампы – всё блистало чистотой, вычищенной с тройным усердием, сверкая и переливаясь в свете отбрасываемых лампами. Сервировка стола тоже не отставала в подготовке, и так же была на самом высочайшем уровне. Кубки и чаши, инкрустированные драгоценными камнями на толстых ножках, причудливых форм посуда, изображающая, то обезьяну, растопырившую лапы в разные стороны, в каждой из которых находились корзины с фруктами; то серебряный ослик, навьюченный тюками, свисающими по бокам, из которых торчали маслины или оливки. Однако это считалось закусками и прелюдиями. Главным же угощением в эту минуту были жареные сони. Изящно разложенные на двух серебряных блюдах, они манили видом и запахом гостей. Мельком посмотрев под стул, Луций увидел среди огрызков яблок и прочих остатков усевающих пол, клешню омара, застрявшую, под одним из лож. Значит, блюда меняли уже несколько раз, и обед находится на своем экваторе. Юноша давно придумал эту хитрость, точнее, подслушал ее у кухонных рабов. Хитрость заключалась в том, как по количеству объедков, которые кидали под стол, можно определять сколько времени идет пир и когда он закончится. Беседа меж гостями набирала все более громкий оборот. Тему он пока уловить не мог и лишь озирался по сторонам, хватая то там, то здесь обрывки фраз. Крутя головой в разные стороны, будто бы только что проснувшаяся сова, Луций поймал на себе взгляд, находящейся прямо напротив него, матроны. Она хихикала вместе со своей подругой, и кивком головы, указывала в его сторону. Юноше стало не по себе. Быть объектом насмешек и шуток, как и любому другому человеку, ему не хотелось. Однако, выяснить причину их веселья он так и не смог. Гул голосов и звучание музыки, не давали сконцентрироваться на их общении, а читать по губам он до сих пор не научился. Хотя, спустя мгновение, смысл беседы ведущейся рядом с ним, стал проявляться, а смех матрон напротив забываться. Его отец шумно спорил с возлегающим справа от него, толстым патрицием. При этом оба активно жестикулировали, и порой так увлекались, что со стола на пол летала посуда.

– Напротив, Флавиан!! Не стоит думать о них, как о бездушных животных, – кричал упитанный гость, показывая пальцем, на котором блестело огромного размера кольцо в форме черепахи, на рабов, вносивших в триклиний новый стол, с красовавшимся посередине блюдом.

– Так как же ты прикажешь о них думать?? Может нам еще совета у них спрашивать?? – Флавиан выждал паузу и продолжал – Как только мы приехали сюда, я велел выстроить рабов работающих в полях, для смотра. И клянусь златокудрым Аполлоном, что даже он, являясь богом-врачевателем, рассмеялся бы, увидев тот сброд, который предстал пред мною. Были косые, худые, или вообще еле живые. Так вот мне интересно, если бы я спросил бы их: Что же мне с вами сделать? Ответили бы они мне по совести, мол, да!! давно нам пора на остров Эскулапа, пожили и хватит!!!! – при этом он так расхохотался, что мраморные диски, натянутые между колон, задрожали. Остальные гости, вместе с толстым патрицием, тоже поддержали шутку и рассмеялись, искоса поглядывая на рабов и подмигивая им.

– Однако, – продолжал Флавиан, уже с серьезным видом, подняв указательный палец вверх, – однако, ценить хорошего раба я умею, потому что знаю сколько сил надо потратить на обучение и воспитание, действительного хорошего раба. И сейчас, я вам это докажу!

Щелчком пальца он призвал к себе официанта, что-то шепнул тому на ухо, и официант пулей вылетел из триклиния. Публика замерла, ожидая чего-то действительно необычного. Между тем рабы сменили стол, содержание которого, приковало внимание гостей и заставило на несколько минут забыть про поспешно выбежавшего раба. Посередине стола, на огромном золотом блюде, лежало что-то не понятное. Основу его составляла мелко нарубленный зелёный салат, разложенный по всему блюду, похожий на траву. Далее, по всей площади, с небольшим отступом от краев блюда, возвышался подиум со ступеньками с каждой из сторон. Состав этого подиума, по внешнему виду, было не угадать. Он представлял собой остывшее желе прозрачно – телесного цвета, перемешанное в себе, но ровное и гладкое по краям. На этом подиуме, красовался раскрытый лепестками наружу, во всем своем цветущем великолепии, цветок. Середина его состояла из маслин, перемешанных между собой с черной икрой, а лепестки сделаны из желто-красных перцев, и политы сверху сладким соусом. Ропот восхищения послышался среди гостей. Улыбки умиления озарили не только богатые лица, но и лица прислужников. Этакого блюда, до сегодняшнего дня, не видал никто.

– Уважаемые гости, прошу пробовать. Это кушанье не любит теплых температур, и долгих размышлений.

Уже через секунду, раб в белом сюртуке, ловким движением разрезал блюдо на несколько частей и разложил гостям по тарелкам. Вкус оказался весьма необычным. Он походил на мясной суп, но при этом супом не являлся. Внешняя оболочка отдавала холодом, тогда как внутреннее содержание – теплым. Угадать основной ингредиент ни у кого не получалось, хотя попыток для этого предпринималось немало. Пирующие настолько сильно заинтриговались этим, что не скрывали друг от друга удивленных улыбок одобрения. Даже рабы, находившиеся чуть поодаль стола, тоже светились радостными физиономиями, игриво наблюдая за веселыми угадываниями патрициев, и не могущих даже примерно сообразить, что же в итоге им подали.

– Ну не мучь нас Флавиан, – сказала тоненьким тягучим голосом одна из матрон, возлежащих с правого угла стола. При этом она расправила складки туники, немного взмокнувшей от жары и такого количества съестного.

– Мы перебрали уже все возможное, и невозможное тоже – закончила его подруга, кокетливо при этом прихихикнув.

Флавиан победно осмотрел присутствующих, выискивая глазами того, кто хотел бы еще раз попробовать угадать блюдо. И убедившись, что таковых нет, несколько раз громко хлопнул в ладоши. В проеме двери появился засаленный раб, облаченный в тунику, со следами свежих капель жира на ней. Выглядел он толстым, что совершенно не подходило к понятию раб, как к токовому. Лысая массивная голова, с глубоко посажёными на ней глазами, с искренним переживанием и даже с какой-то опаской смотрела вперед, на гостей. Руки, наскоро помытые перед появлением, нервически теребили подол фартука, наброшенного на него поверх туники. Войдя, нетвердою походкой в триклиний, он стал опасливо озираться по сторонам, как зверь, которого приготовили к травле. Раб заглядывал в лица гостей, хозяина, молодого господина, в лица своих товарищей рабов, пытаясь угадать, что являлось поводом его вызова на ужин. Ведь раньше он не помнил такого, чтобы его вот так брали, вытаскивали с кухни и заставляли бегом нестись к пирующим хозяевам. Мысли самые ужасные лезли в лысую голову. Уж не подгорело ли какое-нибудь блюдо?? Уж не пересолил ли он соней?? Или самое страшное, не подавился ли кто из гостей, по его милости. Однако, увидев, что публика в триклинии находились в самом замечательном настроении, немного приободрился.

– Подойди!! – повелительным тоном приказал ему Флавиан.

Раб замер в нерешимости, потому что голос хозяина показался ему страшным. Но собравшись с силами и сделав глубокий вдох, подошел, остановившись на некотором почтительном расстоянии. Что делать дальше он не знал, поэтому замер в оцепенении, ожидая своей участи.

– Что за блюдо ты нам приготовил? – уже более мягким голосом продолжал Флавиан, видимо заметив, что повар, сейчас от страха может сознание потерять.

– Запеченный в яме, хобот африканского слона, приготовленный под соусом из розы и черного перца, – дрожащим голосом проговорил он, не смея поднять глаз. Повисла немая пауза. Повар зажмурил глаза, ожидая самого страшного приговора в своей жизни.

– Великолепно!!! Уверен, что божественная Геба, подносившая на Олимпе богам нектары и амброзию, ничуть не постеснялась бы подать им и такое блюдо – послышался голос старого патриция, развалившегося на ложе, и ковыряющегося палочкой в зубах.

– Ничего вкуснее и я не едала, – поддержала матрона, находящаяся в правом углу стола, поигрывая при этом ожерельем с крупными жемчужинами, и разглядывая повара в свои прищурившиеся глаза.

Восхищение, будто звуковая волна, начало двигаться с одной стороны, на другую, ударяясь и отражаясь обратно во фразах довольных гостей. Лишь Флавиан возлегал неподвижно, молча слушая то одного, то второго хвалящего. Когда же все умолкли, он взял со стола большой серебряный кубок, на поверхности которого барельефом красовался Посейдон, вырывающийся из моря, в пене и брызгах, инкрустированных изумрудами.

– Прими же от меня этот кубок, в знак моего довольства тобою, – обратился он к рабу-повару.

Гробовая тишина заволокла триклиний. Раб стоял опешивший и не знал, что ему отвечать. Точнее, он не мог разобрать шутка ли это какая-то, или может быть сон. Никогда в жизни, он не получал от хозяина ничего кроме брани, тумаков и пинков. А сейчас!! Он стоит перед патрициями, матронами, пред остальными рабами в лучах славы. Повару вдруг показалось, что птицы запели в саду, им вторили фонтаны, своим нежным журчанием, и все этого происходило для него одного. Он принял из рук хозяина кубок, но ответить ничего не мог. В горле стоял огромный комок, мешающий говорить. К глазам прилили слезы, а сердце забилось так сильно, что казалось его звук, заглушает все вокруг. Приняв кубок, он повалился к хозяину в ноги, стал целовать сандалии, гладить лодыжки, и всхлипывать так протяжно, что даже самые сухие сердца, растаяли в эту минуту. Флавиан жестом приказал рабам забрать растроганного повара, потому что тот, в нежном порыве, ничего вокруг себя не видел и не слышал, в том числе и приказания хозяина отцепиться от его ног.

– Вот и конец нашего спора, мой друг, достопочтенный Кандид. Хороший раб и живет по-хорошему, коли может доказать, свою состоятельность и нужность господину. А плохой, – он задумался, ковыряя зубочисткой во рту, – плохой, значит не смог за свою жизнь научится ничему путному, был скотом, обязан скотом и подохнуть. Что тут еще надо говорить? – и после не долгой паузы, добавил, – Хотя я считаю Сенеку, наидостойнейшим оратором, и величайшим философом Рима, все же не согласен с ним в некоторых деталях. Раб должен знать свое место, и обращаться с ним, как будто бы с равным. …… Никак не возьму в толк, что же он этим хотел сказать??

– А как быть с больными и старыми, с теми, кто когда-то, может быть и давно, но все-таки доказал свою пригодность? Хотя бы и твой повар !! Ведь может же он состарится или заболеть? – не сдавался Кандид, при этом игриво прищуриваясь.

– Может состариться, может и заболеть!! Это верно. Однако, что мы делаем, когда находим в садах загнивающее дерево? Что делает пастух с коровой, не дающей молока?? А-А-А ты задумался!!! Верно!!! Если ты считаешь свои капиталы, если хочешь, чтобы дела твои шли в гору, то приходится избавляться от балласта!!! Что толку если дерево плодоносило? Что толку если корова давала молоко?? Сейчас этого нет!! Раньше корова ест – молоко дает, теперь просто ест!!! Однако, если ты толковый хозяин, то с легкостью сможешь сообразить, что старое дерево согреет рабов в морозы, а старая корова накормит их мясом. Всё должно употребляться в дело, на то мы и являемся людьми разумными, в отличии и от скотины, и от рабов.

– Мою точку зрения, я тебе уже явил, и менять ее не собираюсь – отвечал ему Кандид, поигрывая перышком меж своих толстых пальцев, – однако, мы с тобой никогда не придем к единому мнению. Поэтому, предлагаю выбрать арбитра!! Кого-нибудь из наших гостей, того кто смог бы рассудить наш спор. Согласен?

– Прекрасная идея. И я так понимаю, что ты уже выбрал, кого-то? – проговорил заигрывающим голосом Флавиан, рассматривая пирующих.

Гостям идея нравилась. За столом поднялся шум. Одни вставали на сторону Кандида, поддерживая его в и доказывая, что рабы тоже люди и заслуживают снисхождения. Другие напротив, соглашались с Флавианом, видя в рабах лишь орудия труда, или какую-нибудь другую полезную вещь. Чувствовалось, что спор будет долгим и интересным, да и признаться честно, темы подобной, давно не поднималось. И это втройне удивляло, так как предмет спора имелся у каждого, да еще не в единичном экземпляре. Гости кричали, стараясь переорать соседа, считая личный опыт самым разумным и правильным. Публика разгорячилась, лица и без того красные, налились румянцем еще сильнее, и неизвестно чтобы из этого вышло, если бы не Кандид, поднявшийся с ложа и жестом показавший окружающим, что он будет говорить.

– Думаю, выбрал!! – с улыбкой проговорил он. – Поскольку наши старые знакомые, уже заняли свои позиции относительного этого вопроса, и не собираются отказываться от них, я хочу, чтобы твой сын решил исход спора. Он юн, он не испорчен базиликами, его уши еще не успели привыкнуть к сладким речам адвокатов и к грозным тирадам обвинителей. Скажи нам Луций, как ты думаешь, что же такое есть раб?? И как следует относиться к нему??

Луций, совершенно не ожидал такого поворота событий. То есть ему, конечно, хотелось отличиться, но как-то по-другому он себе это представлял. Придя на ужин хотелось попробовать, на что-то остроумно ответить, колко и чуть язвительно что-нибудь заметить во время разговора, но никак не выступать претором, в споре гостей и родителя. Внутри что-то смялось. Бодрость и находчивость мгновенно его покинули, оставив на смену лишь глупую улыбку, да глаза, огромные, будто коровьи, которыми он медленно обводил присутствующих, как бы ища в них ответа. Алый румянец пробился сквозь естественную белизну щек, и какая-то неведомая сила обвила шею, сжимая ее, и не давая дышать спокойно. Первой мыслью пришедшей на ум, стал не ответ на поставленный вопрос, а идея как бы на него не отвечать. Она заключалась в некой хитрости, если точнее, то в глупом притворстве. Дать понять всем, что самочувствие сейчас не неважное, и сославшись на него, увильнуть от ответа. Однако, эта задумка сразу отлетела, сама собой. Уж больно по-детски это выглядело, да и может ли вообще патриций ссылаться на такие глупости как здоровье, выступая пред слушателями.

– Мне трудно будет рассудить вас по нескольким, весьма       объективным, причинам. Первая и скорее всего самая основательная причина, это то, что я молод и не опытен. Где мне судить вас, прославленных представителей сословия всадников, умудренных годами, убеленных победами, окруженных всеобщим почетом. Второй же причиной является то, что разговор, который вы вели, не был полностью услышан мной, а значит, какие-то вещи мне придется додумывать. И тем не менее, я попытаюсь – Луций и сам не знал, откуда в нем проснулся дар красноречия. Слова шли сами собой изнутри, как вода течет по руслу реки, не докладывая никому от куда взялась, просто бурлит себе и всё. Луцию нравилось это новое чувство спокойствия и рассудительности, нравилось то, как значимо он сейчас выглядит. По крайней мере, юноше так казалось. Он распрямился во весь рост, заложил для важности руки за спину, и стал продолжать холодным, чеканным и тихим голосом. Взоры заинтересованных гостей устремились к нему, но больше всех буравил взглядом своего ребенка, Флавиан. Он, казалось, еще больше Луция изумился, доселе неизвестной никому, речистости сына.

– Начну с Сенеки, которого вспомнил в разговоре отец. Всем известно, его видение мира, известны его труды, известно его отношение к рабам. Однако, так же известна и одна из его любимых поговорок, которая гласит, что нет в мире ничего безобразнее, чем старик, что из доказательств своей пользы прожитой жизни, не имеет других, кроме своего возраста. Если мудрейший философ представляет раба, пускай таким же человеком, что и он сам, то и человека такого он презирает. Ведь сказано же, что седина не является заслугой. Это всего лишь стечение времени. Так ответьте же мне достопочтимые гости, чем эта поговорка, отличается от суждений моего отца. Всякий кто хочет развиваться, будет услышан и отмечен в соответствии со своим положением. От этого складывается и отношение к нему. Ведь будь раб человеком или вещью, его ценность будет напрямую зависеть от умений и приобретенного опыта, а не от названия. Всякому надо купить себе старость деяниями, какими-нибудь заслугами, своим отношением к делу, которое назначила его жизнь. У людей это дело одно, а у рабов другое. Однако, это не отменяет того, что всякому необходимо прикладывать усилия для обеспечения беспечной старости.

– Абсолютно верно!!! Правильно сказано!!! – подхватил Кандид. – Ты говоришь, что старость надо купить, и я думаю так же. Вот старается раб, пытается угодить во всём, усердствует не жалея себя. Видно его трудолюбие, причем не только хозяину, но и рабам вокруг. Как вдруг, хворь напала, ну или годами стал стар, так что ж его, по-твоему, на помойку? К примеру, твой благочестивый родитель, считает именно так!!!

– Нет!! Не на помойку!!! – рассудительным голосом ответил юноша.

– Ага!! – практически закричал Кандид, и даже подпрыгнул от удовольствия, – что же ты прикажешь с ним делать?

– Если верно служил, то я желаю ему лучшей участи.

– Что делать с ним скажи? А то все мы здесь люди добрые, и только добра вокруг желаем.

– Да, хоть бы и отпустить на волю – продолжал Луций таким же спокойный тоном.

Кандид торжествовал. Он медленно повернул голову в сторону Флавиана и впился в него продолжительным, победоносным взглядом. Лицо его не просто излучало радость, оно сияло триумфальным ликованием с тонкой ноткой завоевания. Ведь сын поддержал его, а не отца. Флавиан еще не успел этого сообразить и лишь смотрел на сына глазами счастливого отца, наблюдая в своем ребенке зачатки рассудительного философа. Однако, маленькая подозрительная тень сомнений все-таки закралась в его душу. Неужели!! – подумал он, Луций считает, что я поступил не верно, отправив тех доходяг в расход. И будучи больше человеком действия, чем философом, будучи прямым и бесхитростным, а не искусным политиком, он решил разобраться в этом моменте прямо сейчас.

– Я не понял тебя Луций!! Ты считаешь, я поступил ошибочно и несправедливо, с теми рабами??

– Нет, отец. Я так не считаю – с ледяным спокойствием продолжал Луций, заметивший торжество Кандида и негодование отца.

– Как это понимать?? – взревел Кандид. – Ты же только что говорил о том, что хорошего раба по прошествии лет, можно на волю отпускать??!! Что теперь изменилось?

– Ничего. Я так и думаю, и от слов своих не отказываюсь. Просто вы с отцом, не много о разных вещах говорите.

– Э во оно как!!! – толстый патриций, даже захлопал в ладоши и подмигнул сидевшему рядом, тоже удивленному Флавиану. – Ну, тогда просвети нас!!

– Вы говорите о разном, и я попробую объяснить, то как вижу и то, как понимаю этот вопрос. К примеру, вы достопочтенный Кандид, имеете ввиду рабов домашних, тех с кем вы жили не один десяток лет и чью работу видели и смогли бы оценить. Отец же отправил на остров Эскулапа тех рабов, которых видел первый раз. Будучи распорядителем и поверенным Луция Пизона, он поступил правильно, убрав доходяг непригодных к труду. Ведь не просил же Луций Пизон позаботиться о ком-то отдельно?? Да и могло ли быть по-другому, раз на место Мария, того кто привел дела любимого нами проконсула в упадок, назначают моего отца. Теперь порядок в делах будет обеспечен. И, по-моему, правильно начать именно с чистки нахлебников, лоботрясов и бездельников.

Гробовая тишина повисла в триклинии. Даже сверчок, соревновавшийся с музыкантом, замолчал. Взоры сконцентрировались на юном ораторе. Рабы, подслушивавшие за углом, и у входа в триклиний, тоже застыли в неподвижности, боясь шорохом выдать себя и пропустить столь важную для себя дальнейшую информацию.

– По-твоему те, которых отправили на остров, не заслуживали шанса?? – первым прервал тишину, в какой-то задумчивости Кандид.

Луций задумался, ведь именно поэтому поводу он недавно спорил с отцом. Однако, держать в споре сторону Флавиана казалось для него теперь важнее, чем собственные убеждения. Авторитет отца в ту минуту, был не то чтобы непоколебим, он был неприкасаем.

– Я думаю, когда наши легионы захватывают города и страны, их население возможно заслуживает шанса – неожиданно вмешался в разговор, тоже толстый патриций, весь вечер до этого молчавший, но как оказалось, внимательно слушавший. – Однако, нельзя обратиться к Фортуне, только тогда, когда тебе это необходимо. Эту капризную богиню надо задабривать на протяжении многих лет, строить в ее честь храмы, устраивать празднества. И тогда, быть может в ту самую минуту, когда это так необходимо, она снизойдёт до тебя и пошлет шанс, про который мы с вами так долго рассуждаем. На все воля богов!!! – громко закончил он и пролил из кубка несколько больших капель на пол, отдавая дань Фортуне. Остальные последовали его примеру, так же сплеснув из кубков на мозаику.

– С этим спорить бессмысленно, – поддержал его Кандид, по виду которого можно было догадаться, что разговор его сильно занимал. Его сущность светилась изнутри, он радовался за Луция, был доволен тем, что юноша не растерялся, а напротив, размышляет. И как размышляет!

– Однако, без сомнения, все вы слышали историю несчастного Педания Секунда, убиенного своим же рабом, из-за того, что передумал даровать ему свободу – продолжал он.

– Слышали – спокойным голосом отвечал Луций, которому очень понравился ответ толстого патриция.

– А слышали про погромы близ его дома?? Слышали про хаос, что произошел практически следом, когда рабов, составляющих его же законную собственность, повели на казнь, согласно древнему закону.

– Тоже слышали – в один голос ответили толстый патриций и Флавиан.

– Выходит дело, раз поднялся такой шум, неправильно с рабами поступили? Получается и у них есть права, а мы ими пренебрегли. Ведь, если бы все произошло по совести, то не было бы никаких столкновений, в которых, стоит признаться, участвовали не только рабы, но и прочие свободные граждане Рима, просто соболезнующие бедолагам.

– Закон, есть закон, – важно проговорил Флавиан, поднимая при этом указательный палец вверх, как бы демонстрируя этим, что это основа основ.

– Как ты считаешь Луций, правилен ли этот закон? Не устарел ли он?? Не делает ли он из нас животных?? – при этом Кандид сделал упор именно на имя юноши, чтобы каждый понял, что вопрос адресован именно ему.

– Да, я слышал про беспорядки, которые устроил народ. Слышал их доводы в защиту рабов. Все они указывали на то, что из-за одного провинившегося раба, казнить остальных нельзя. Слышал, как они демонстрировали младенцев-рабов и вопрошали в толпу, в чем же они повинны? Слышал, как выводили стариков, отдавших жизнь на служение господину, и задавали тот же самый вопрос. И да, я знаю, что им ответил на это сенат, знаю, как не хотели они соблюдать закон, и как Гай Кассии, взял на себя последнее слово, которое и стало в итоге окончательным. И если вам интересно мое мнение, то я согласен с тем, что закон должен исполняться, даже если, с первого взгляда он противоречит нормам морали.

– Ага!! Все-таки противоречит. То есть ты считаешь, что сенат поступил не по чести, соблюдая закон? То есть и ты видишь в нем мерзость, которая ложится красными пятнами на честь достойного римлянина.

При этих словах, произносимых Кандидом, Флавиана передернуло и покоробило. Разговор стал заходить в то русло, из которого можно и не выбраться чистым. Кандид открыто протестовал против случившегося, но сейчас, он еще и компрометировал сына, навязывая тому свою точку зрения, искусно маскируя её под личиной благородия. Более того, Флавиан прекрасно знал честолюбие своего сына, знал какие мысли он носит в голове, а также слышал, через слуг конечно, как сын бранил сегодняшнюю власть. Сейчас, он видел как загорелись глаза Луция, стоило тому услышать, вот так запросто, в своем доме, такие опасные, но вместе с тем близкие ему слова. Однако, ответ сына заставил его пересмотреть взгляд на характер своего ребенка.

– Нет. Я считаю, что этот закон никоим образом не пятнает чести римлянина. И справедливость своей мысли я вижу в том, что убийство римлянина, префекта города, в своем собственном доме, не может быть действием спонтанным, а есть акция продуманная, хладнокровно решенная позорным рабом. Я уверен, что кто-нибудь из рабов обязательно знал или догадывался о злых мыслях убийцы, и не сделал ничего, позволив, свершится задуманному.

– То есть, из одного негодяя, должны погибнуть несколько сот человек? – уже каким-то загадочным и расстроенным голосом проговорил Кандид, заглядывая в глаза юноши, как-то искоса.

– Я считаю, что торжество закона должно превозмогать над чувствами. Я считаю, что если бы сенат отреагировал по-другому, то очень нехорошие мысли поселились бы в головах рабов по всему миру. И напоследок, я считаю, что каждый волен распоряжаться своими рабами, как ему будет угодно. Поэтому, придя в собственный дом после прений в суде, он смог бы явить рабам свою волю, сказав им о том, что их хозяин, является обладателем прогрессивных взглядов, и если бы случись в его доме что-то подобное, наказан будет только виновный.

Пирующие и обслуживающие пир рабы, уставились на Луция. Он стоял раскрасневшийся от эмоционального возбуждения, глаза юноши светились дьявольским пламенем. В нем читалась такая уверенность и решимость, что спорить с ним сейчас, было бы делом неблагодарным, даже, если бы, он оказался тысячу раз неправ. Свою тираду он выпалил с такой уверенной твердостью, что казалось, по-другому просто не может быть. Видимо не зря Луций занимался с греком-преподавателем искусством ораторского мастерства, ибо на лицах, слушающих его, не то чтобы сомнения в правоте слов юноши не было, отсутствовал даже намек на них. Однако, к такому еще не успели привыкнуть родители Луция. Они возлегали, разинув рты и не сводя глаз со своего ребенка. До этой минуты родители не замечали в своем мальчике яростного и непреклонного Демосфена. Хотя речь его и не особо понравилась Флавиану, потому что в ней виднелись нотки нападок на Кандида, как бы вызов ему, однако, в любом случае, она была пламенна, обдуманна и патриотична. Отцу особенно доставило удовольствие, что произнес речь именно его сын. Между тем Кандид ни капли не расстроился, и не принял на свой счет никаких обидняков. Напротив, ему импонировали люди, умеющие думать и идти за своими мыслями, даже если они пересекались с мнениями остальных, пускай и более авторитетных людей. Его подкупала открытость Луция, нравилось его неподдельное стремление отстаивать свою точку зрения. Да и просто, всем своим видом и напористостью он понравился Кандиду. Поэтому расплывшись в неподдельной улыбке, он ответил:

– Я такого, своим рабам никогда не скажу!! Что же я, сумасшедший что ли? – при этом он прыснул со смеху и так звонко расхохотался, что смог заразить смехом и остальных. Кто-то смеялся от его шутки, но большинство гоготали глядя на Кандида, как тот захлебывался, охал и трясся, держа себя то за живот, то за лицо, видимо, чтобы треснуть. Несколько минут ушло на то, чтоб успокоиться. Хохот то утихал, то снова взрывался от чьей-нибудь веселой шутки, доводя до трясучки всех гостей.

– Давайте передохнем от наших споров, – сквозь гогот, могучим голосом, прокричал Флавиан, при этом сделав знак рабу-распорядителя ужина, кивнув тому головой. В мгновение ока несколько ламп потушили, что создало эффект полумрака в триклинии. К гостям ближе подвинули курильни с благовониями, в которые предварительно добавили побольше ладана, дабы перебить запах еды, державшийся в воздухе после последних горячих блюд. Позади гостей, еле слышно, так чтобы их никто не заметил, выстроились музыканты, ожидающие команды играть. И началось. Сверху, казалось прямо с потолка, начали падать сначала одинокие, потом парные и тройные лепестки роз. Они казались такими воздушными, и падали так медленно раскачиваясь в воздухе, что казалось, будто это не лепестки вовсе, а лодочки, красных и белых цветов, плывут по воздуху. Музыканты, при каждом опускании лепестка на мозаику триклиния, повторяли звук похожий на каплю, разбивающуюся об пол. Дождь из роз усиливался, устилая своими корабликами все вокруг. Сзади слышались звуки ветра и дождя. Дождь пошел еще сильнее, потом еще сильнее. Барабанная дробь из падающих корабликов перемешалась между собой и стала чем-то единым. Вокруг не стало видно, ровным счетом, ничего. Лишь красно-белая стена, да грохот ударных. Казалось, что триклиний сейчас разлетится на куски, неспособный вмещать эту вакханалию. Как вдруг, в одно мгновенье, все прекратилось, и посредине триклиния оказалась девушка. Никто не видел, как и откуда она появилась. Казалось, что она родилась из тех лепестков, что падали сверху. Девушка стояла одна, среди разверзнутого цветочного моря, но рассмотреть ее не представлялось возможности. На ней, поверх головы, красовался полупрозрачный платок, покрывающий девушку до пояса, в тон цветам, разбросанным на полу. Ее тонкие ноги, прятались в юбку из такого же материала что и платок, однако цвет юбки смотрелся более бледным и хуже просвечивающим. Щиколотки, виднеющиеся из-под юбки, остались босыми, лишь чуть поверх них, виднелись несколько переплетенных между собой золотых цепочек. Запястья тоже украшались золотом, только в отличие от ног, эти украшения были браслетами, свободно гуляющими, по тоненьким вытянутым в разные стороны рукам. Гости застыли в ожидании чего-то нового и доселе невиданного. Триклиний наполнился такой тишиной, что слышалось, как масло горит в лампах, или как птицы горделиво выхаживают по саду. Однако, тишине не суждено править в сей обители. Заиграла музыка. Неспешно, местами тихо, она лилась мягко и спокойно, будто ручей воды. Непонятно почему, но присутствующие точно знали, что это ручей перерастет в реку, бурную, с порогами и крутыми поворотами. Но это должно случится впереди, этого надо ждать, заставляя гостей теперь лишь предчувствовать это. Сейчас же музыка играла спокойно, басами отбивая ритм сердца гостей. Вот девушка из роз встрепенулась раз, за ним второй, и плавно, могло даже показаться, немножко лениво, начала свой танец. Ее руки мерно рассекали воздух, как будто бы она обнимала кого-то невидимого, как будто гладила его ладонью, скользила пальцами по его невидимой коже. Танцовщица, как кошка, терлась и трепетала от этих невидимых прикосновений. Зрители не видели рядом с ней никого, но она видела!! Ее хрупкий стан вторил музыке, раскачиваясь и неспешно прогибаясь под ее влиянием. Спустя немного времени, ее партнер, так для всех кроме неё и невидимый, как будто бы растаял, и ее плавные нежные поглаживания, перешли на себя. Кончиками пальцев правой руки, она ввела по внутренней части левого плеча, неторопливо скользя вниз. Она повторяла это движение несколько раз, но с каждым следующим повтором, нажим её пальцев становился сильнее, и платок, накинутый сверху, мешал этому скольжению. Танцовщица специально чуть-чуть приблизилась к гостям, мягкой и медленной, в такт музыке, походкой. Ей хотелось чтобы гости ближе рассмотрели ее кожу, чтобы прочувствовали ее желание танцевать для них, ее желание отдаться этому танцу. Но не только это она хотела показать. Еще она демонстрировала как этот платок мешает ей наслаждаться собственным телом, чтобы гости, так же сильно как и она, захотели бы избавиться от него. Луций смотрел на девушку, и никак не мог насмотреться. У него совершенно не получалось разобрать, кто же та, что танцует танец. Он вглядывался в лицо, скрытое за прозрачным материалом, но разглядеть его черты не получалось. Под покрывалом виднелись лишь глаза, кошачьи, хитрые и самодовольные устремленные в него, как ему казалось в этот момент. И каждый из присутствующих мужчин, думал точно так же. Каждому из них думалось, что страсть и голод в тех глазах прикрытых платком, адресованы именно ему. Плавная музыка начала ускоряться, ударник прибавил быстроты на своем тимпане, и когда скорость касаний стала невероятной, громким железным лязгом грянули кимвалы, и девушка из роз сдернула платок с головы, кинув его на пол. Музыка вернулась к первоначальному и степенному ритму. А танцовщица, вопреки ожиданиям присутствующих, оказалась еще в одном платке, но уже более прозрачным и более коротком, нежели предыдущий. Луций начал вглядываться еще пристальнее. Ему казалось, что он уже видел эту девушку, что это кто-то знакомая, а не нанятая отцом танцовщица. Там, за платком, начинали проясняться черты лица, но все равно слишком слабо, чтобы разобрать их. Ломая глаза в бесполезных попытках, Луцию лишь казалась, что танцовщица слегка закусила свою нижнюю губку, наслаждаясь плавными движениями пляски. Интрига захлестывала больше и больше. Он понимал, что хочет ее даже не зная, кто она и откуда, не зная, как выглядит ее лицо и сколько ей лет. Платок, оставшийся на ней, не закрывал оголенные предплечья, украшенные золотыми браслетами. В тусклом освещении, эти руки двигались, словно грациозные змеи заколдованные дудкой факира, заставляя смотреть только на них и не думая больше не о чем. Их белизна, их молодость притягивали взор, казалось, что они пахнут не тронутой юностью и наивностью. Девушка продолжала танцевать, только теперь ее кисти скользили не по плечам. Теперь они двигались от шеи, стекающими скользящими движениями вниз, проходили вокруг небольшой груди, описывая полукруг около каждой, достигали упругого, немножко выпуклого живота, и поднимались обратно, захватывая те же области. Снова застучали ударники, разгоняя темп музыки, снова последовал бой кимвал и девушка, быстрым движением рванула пояс, обвязанный вокруг талии. Но не сняла его, а лишь показала белоснежный живот, с родинкой над пупком, и ловким движением замоталась обратно. Музыка вновь вернулась к привычному темпу. Флавиан, возлегающий дальше всех от мнимой сцены, почувствовал нетерпение. Он быстрее других очаровался танцем, и жаждал чтобы танцовщица скорее сняла и второй платок, и когда этого не случилось, дыхание сперло от досады, а где-то внутри еле заметно, проступил гнев. Собственно говоря, про который он тут же забыл, потому что танцовщица так плавно и так изящно двигала бедрами, скользила руками по небольшим холмам груди, ласкала свою шею и руки, что гнев быстро ретировался, уступив свое место возбуждению. Она продолжала танцевать, то приближаясь то отдаляясь от гостей. В один момент она приблизилась к Луцию, и нежно коснулась его щеки кончиками пальцев. Юноша, совершенно не осознавая что происходит, протянул к ней руку, пытаясь схватить танцовщицу и привлечь к себе ближе, но она словно облако, выскользнула она из его объятий, оставляя в мальчишеской руке лишь тот платок, который укутывал талию. Этот трюк смотрелся так гармонично, будто был отрепетирован до этого, хотя конечно, это не являлась правдой. Луций притянул к себе платок и жадно вдохнул запах тела, которой еще оставался на нем. Ноздри его расширились. В этом вдохе сосредоточилась жадность и похоть одновременно. Флавиан заметил это и еле заметно улыбнулся, однако не успел скрыть свою улыбку от Кандида, тоже наблюдавшего за ним. Танцовщица продолжала двигаться, заставляя своими стройными ногами и руками, биться мужские сердца в учащенном ритме. Повернувшись спиною к гостям, она обхватила края верхнего платка пальцами и тихонько потащила его вперед. Он, повинуясь ее желанию начал спадать с головы, но делал это очень медленно, завораживая и притягивая взгляды. Сначала из-под него появились волосы, разбросанные по плечам и спине в беспорядке, вьющиеся, и черные как смоль. Даже в этих волосах чувствовалась энергия танца. На каждый ее изгиб в такт музыки, они отвечали ей мерным покачиванием, спаданием с плеч на спину, трением между собой, открыванием кусочков спины, видневшихся под ними. Когда платок все-таки покинул затылок она повернулась, придерживая его прямо над носом, открывая на обозрение свои черные алмазные глаза. Сколько же в них читалось кокетства, озорства, жизни и хитрости. Маленькими шашками она снова приблизилась к Луцию, и снова отошла от него, лишь только тот протянул руки на встречу. В этот раз ему не разрешалось стянуть его. В этот раз платок сам по себе полетел вниз, делая танцовщицу узнаваемой для всех. Это была Авелия. Насколько же красивой она смотрелась в этой воздушной юбке, под которой слегка просвечивала тоненькая, почти невидимая, набедренная повязка. Как же грациозно двигалась она в полоске из кожи, поддерживающей грудь, прилегающей неплотно, так что при определенных движениях ее нижняя часть открывалась взору гостей. Авелия являлась богиней сегодняшнего вечера, амазонка с растрепанными и живыми волосами, всевластная и всемогущая. Ритм музыки то разгонялся, то останавливался, и невозможно было предугадать, что произойдет в следующую минуту. Танцовщица продолжала танцевать, величественно извиваясь перед публикой. Руки скользили по открытому телу, задевая грудную повязку, заставляя ее сдвигаться с места, открывая на секунду молодую грудь, и закрывая ее обратно, не дав зрителям и нескольких секунд насладится зрелищем. Ловким движением, она сгребла волосы в копну и перебросила их через плечи, так чтобы они не закрывали ее тело от зрителей, и продолжала танцевать. Луций чувствовал, что теперь он находится не в своей власти а только в ее, и если бы сейчас его госпожа сказала бы разбить голову о стены, то он бы выполнил это с великой радостью. Кровь бурлила в жилах, будто лава в вулкане, на глаза нашла пелена застилающая все вокруг кроме нее, уши отказывались слышать, точно в них положили вату. Он чувствовал ломоту в костях, от безумного сумасшедшего желания, с которым не мог справиться, да и по правде говоря, не хотел справляться. Ее тело звало к себе, манило. Он уже чувствовал, что сейчас сорвется с места и унесет ее подальше от всех, однако, остатки здравых чувств смогли превозобладать и успокоить разгорячённое естество. В душе юноша уже молился своим богам, чтобы танец поскорее закончился, потому что справляться с собой сил, оставалось меньше и меньше. А она продолжала заигрывать с ним, и со всеми остальными одновременно. Бедра еще несколько раз качнулись, скрываемые под юбкой, но и этому суждено было прекратиться. Её тоненькие пальцы потащили юбку вниз, освобождая из плена красоту собственного тела. На свет явились трусики, тонкими линиями закрывающие прелести танцовщицы. Она продолжала извиваться. Чувствовалось, что в этот момент она сама себя любит, сама себя хочет. С каждым новым наклоном или поворотом, воспаленному вниманию Луция, открывались новые, неприкрытые части ее тела. Пухлые белые ягодицы, двумя свежими булочками, вырастали из-под повязки, заставляя сердце Луция колотиться с бешеной силой, особенно тогда, когда она находилась к нему полубоком, и плавными облегающими движениями вела руками по своему бедру снизу вверх. Еще чуть-чуть и контроль будет потерян безвозвратно. Он решил попробовать переключить внимание, чтобы хоть как-то успокоится. Глаза занимались поиском того, чем бы отвлечься, но тщетно. Словно завороженный, краем взгляда, он все равно ее видел. Рядом, на столе стоял бокал вина, который он осушил залпом. Ничего не могло его отвлечь. Как околдованный, он смотрел только в ее сторону, будто кролик повинующийся удаву, не в силах отказаться от нее и отвести взора. Авелия же ловким движением сдернула с груди повязку, прикрывшись лишь волосами, спадавшими с плечей. Голова молодого человека чуть не взорвалась от напряжённости. Луций слышал ее дыхание когда она гладила себя по груди, видел ее томный заигрывающий взгляд, когда мраморные пальцы прикоснулись к набедренной повязке, показав на мгновение, молодую поросль под ней. Все вокруг него закрутилось кувырком, голова сделалась тяжелой, мысли, переплетаясь в один огненный клубок, не давали сосредоточиться на чем-то одном. Только об ней он думал, только ее одну ему было надо. Юноше казалось, что даже дышат они в такт, то глубоко, то с замиранием, то громко выдыхая из живота огромную порцию воздуха. Вот набедренная повязка, задевая аккуратные колени, поползла вниз, оставляя ее как Афродиту, вышедшую из пены, нагую, сильную и прекрасную. Одной рукой она прикрывала грудь, вздымающуюся от усталости танца, другой прикрывала низ, оставаясь при этом самим совершенством. Музыка утихла, оставляя в воздухе лишь ее сбившееся дыхание, которое не могло быстро восстановиться после танца. Утих и триклиний. Каждый, кто стал свидетелем этого танца, переваривал сие событие. Оно было божественным, грациозным, одним единственным в своем роде, и самое главное, увиденным впервые. Авелия, уставшая и немного вспотевшая, буравила черными быстрыми глазами зрителей. И это возымело действие. Кандид приподнялся на своем ложе, вытянул голову вперед и стал медленно, но громко и выразительно, хлопать в ладоши. Звук этих хлопков, одинокий и сильный, метался по триклинию отражаясь от стен, пола и потолка, и растворяясь в ночи сада. Вслед за Кандидом аплодисменты поддержал Флавиан, за ним Луций, который уже не мог усидеть на месте, вытянувшийся во весь рост и хлопавший в ладоши так не истово, что казалось не танец он только что видел, а сам Аполлон с золотой кифарой в руках, выступал пред ними. Гости присоединились громкой овацией. Хлопали и рабы, никогда не видевшие ничего подобного. Но радостнее всех била в ладоши Эмилия. Ведь данный танец был отличным поводом похвалиться перед старыми подругами в Карфагене. А Авелия так и стояла недвижимая, перед ложами пирующих, как прекрасная обнаженная нимфа с распущенными волосами, желанная и недосягаемая как звезда. Флавиан жестом разрешил ей уйти, и она в тот же миг, подняв свои игривые глаза на Луция, почему-то сконфузилась. После, подняв платок лежащий рядом, быстро обвязалась им, и с румянцем на молодых розовых щеках, загадочно улыбаясь выбежала из триклиния.

– Каково тебе?? – спросил Флавиан Кандида, занова уволившегося на кушетку.

– Да!! Признаться, слыхал я про этот иудейский танец, но не думал, что он настолько прекрасен, и так будоражит естество внутри. Кровь во мне старая, а забурлила так, что в пору и молодым фору давать, – при этом он рассмеялся, косясь одним глазом на Луция. Юноша уже успокоился окончательно, и ответил ему улыбкой.

– Мы с Луцием купили их случайно, чтобы как-то сгладить тоску по Карфагену и развлечь себя. И признаться до сих пор не знали, что нам так с ними повезло. Теперь же она дожидается его в кубикуле. Да и где ей еще быть?! Ты видел сына? Я думал, он заживо сгорит от её танца, – Флавиан весело дружески засмеялся и потрепал Луция за голову.

– Надеюсь, он не посрамит славный род Флавиана, и покажет этой наложнице, что после этаких танцев, римлянина не так-то просто усладить и успокоить!!! – при этом он заржал как сивый мерин, хлопая себя по ляжкам, и подмигивая Луцию, который немного засмущался, и отвечал присутствующим лишь глупой улыбкой, гуляющей на лице.

Ужин подходил к концу. Пришло время десерта. Рабы уставляли стол амфорами, только что отмытыми от грязи и плесени, несущими с собой запах сырости винного погреба. Но боках сосудов, в нижней их части, плохо виднелись надписи, и только приглядевшись можно было что-то разобрать: Фалернское вино, и цифры пятьдесят шесть. Дамы зажмурились в предвкушении, это вино считалось самым удачным урожаем за последние несколько лет. Сосуды распечатали, и зал наполнился фруктово-кислым ароматом. В триклиний внесли большой ушастый кратер, с широким горлышком, для смешивания вина. На его дне уже томился разлитый жидкий мед. Амфоры перевернули в него, и темно-красное вино, словно кровь из артерии, брызнув потекло внутрь. Откуда-то из темноты появился раб, несущий перед собой огромные золотые кубки. Позади его семенила рабыня, тащащая на плече сосуд с водой. Вмешав содержимое, и раздав полные до краев кубки гостям, Флавиан предложить выпить за здоровье и долголетие их общего друга Луция Пизона, и так же чтобы всё что он пожелал, сбылось. А чтобы пилось веселее, предложил отхлебывать по пол кубка залпом, за каждую букву его имени. Задорную затею поддержали все кроме Луция, который, отнесся к пожеланию отца сначала с готовностью, но в последствии недопивал вина. Тому была причина. Причина основательная и серьезная, дожидающаяся его в кубикулуме. Все его мысли занимала Авелия, то как она ждет его на кровати, то как он насладится ее телом, упьется вкусом ее губ, пропитается ароматом ее волос. Он не слышал веселых шуток гремящих за столом, больше не мог понимать предмета разговора. Точнее пытался его уловить, однако спустя несколько минут терял нить беседы, утопая в фантазиях грядущей ночи. Никогда в жизни он не желал девушку так сильно, как сегодня. Это было даже не желание, а какое-то помешательство. Оно столь сильно занимало его, что временами юноше казалось, будто бы плевать ему на все законы этикета, на гостей, даже на родителей, да и вообще на всё, лишь бы только покинуть эту злосчастную пирушку. Чем больше тянулось времени без неё, тем больше он начинал раздражаться. Толстый патриций и Кандид начинали откровенно злить, своими, казалось бы, безобидными шутками. Отец замучил намеками и подмигиваниями. Юноше начало казаться, что рабы смеются над ними, или, по крайней мере, снисходительно улыбаются, видя в нем маленького неопытного щенка, у которого сегодня будет дебют на арене. Но Луций терпел. Терпел потому что знал, что такое честь. Знал, как тяжело ее заслужить и как легко потерять. Знал самое главное правило, которое талдычил ему отец, наверное, каждый день – всему свое время! Не торопись! И Луций не торопился. Он ждал, гримасничал и скрывал от всех свое настоящее настроение, потому что сейчас, так было необходимо.

Однако у всего есть предел. Уже через несколько часов, пир наконец-то закончился. Гостей, хвативших через чур лишнего, разносили по лектикам, складывая ласково и осторожно, так чтобы они не проснулись. Каждый раб прекрасно понимал груз ответственности. Он знал, что если хозяин неожиданно пробудится, то это может очень дурно закончиться, просто потому что он сейчас пьяный. А получить кучу плетей просто так, разумеется, никто не хотел.

Луций чуть ли не бегом, помчался в свой кубикул, предвкушая чудесную ночь, а точнее, глядя на пропадающие звезды с неба, предвкушая чудесное утро. Ворвавшись в дверь, как разъяренный муж и пылкий любовник в одном флаконе, он приблизился к кровати, полный неутолимого желания и предвкушения. Глаза в секунду привыкли к полумраку, и выхватили из темноты ее, лежавшую на ложе, полубоком, спиною к нему. Какого же было удивление молодого человека, когда ответом на его появление, стало лишь мерное посапывание. Он так бежал, так трепетал, так желал ее, что увиденное его несколько надломило. Авелия, в ожидании своего принца, заснула. И что же делать??!! Вот ведь странный вопрос??!! Луций улыбнулся, однако ничего не предпринимал. Точнее, не то чтобы совсем ничего не предпринимал, что-то он все-таки делал. Он любовался ею, ведь девушка во сне была еще прекраснее. Её тоненькая рука тянулась белоснежной изогнутой линией по бедру, вторую она подложила под голову, спрятав кисть в копне черных растрепанных волос. Спина безмятежно двигалась, повторяя такт дыхания, то чуть поднимаясь, то немного опускаясь. Ножки она прятала в его одеяло, под которым слегка подогнула их, как делают дети, желающие поскорее согреться. Неожиданно он почувствовал новый запах, который стоял в комнате, и доселе, которого тут не бывало. Луций сразу разобрал – так пахли лилии. Они лежали рядом с ней на кровати. Цветы, сложенные в несколько букетов почивали вместе с ней, а остальные остались просто разбросанными по полу. Как же прекрасна смотрелась она в это мгновенье. Будто бы Селена спустилась к нему, в прозрачных воздушных одеяниях. Но Авелия не была такой холодной как богиня Луны, напротив, она согрелась на шерстяном матрасе, и теперь дарила тепло комнате, да что там комнате, всему дому. Луций немного приблизил лицо к ее шее и увидел маленькую испаринку под волосами. Запах чего-то молочного, молодого и теплого ударил в нос. Какое-то новое чувство гуляло в нем, словно ветер по полю. Юноша действительно не понимал, что он сейчас чувствует. Он не понимал хорошо ему или плохо, тяжело или легко, он вообще не мог решить, как ему сейчас. Глядя то на нее, то в пустоту комнаты, Луций не мог унять переживаний, одновременно потряхивающих и будоражащих растравленную душу. Белизна ее кожи манила и останавливала одновременно. Луций смотрел на Авелию и никак не мог насмотреться. Он буквально поедал ее глазами, и при этом боялся сделать первый шаг. Более того, он совершенно заблудился в себе. От своего бездействия юноша присел на кровать. Авелия заново приковывала его внимание. Юноша чувствовал, как либидо нарастает в нем, что от желания начинает кружиться голова и стучать виски, но он не хотел ее побеспокоить. Нет, не побеспокоить, скорее вспугнуть. Поднеся руку ближе, он нежно дотронулся кончиками пальцев до ее руки. Кожа был мягкая, упругая и бархатистая. Авелия ответила на касание, но не просыпанием, а каким-то бурчанием, и громко причмокнув, продолжила свой сон. Луций лег рядом с нею на соседнюю подушку, закинул руки под голову и стал смотреть в потолок, туда, где темнота покрывала всё полностью, а барельефы в углах казались неразличимыми. Подумать о чем-то одном не получалось, мысли путались, наверное, усталость вечера начала забирать своё. Глупая улыбка появилась на юном лице, просто так, без причины. Он лежал и радовался, не понимая чему или кому, просто радовался проведенному дню, ужину, да и всему остальному вокруг. Ему было хорошо. Такое хорошо бывает у всех, правда не часто, но все же бывает. Беспричинное, стихийное, заставляющее любить и умиляться всему в округ. Хорошо, заставляющее не замечать плохого, а если все-таки замечать, то перешагивать через него, сразу же забывая. И всё-таки!!! Мужское естество никто не отменял. Голод, так неистово пробуждённый танцовщицей, никуда не девался!!! Юноша повернулся лицом к своей богине. Однако та и не думала просыпаться. Луций специально кашлянул, дабы звуком этим пробудить прекрасную Венеру, однако сей маневр, эффекта не возымел. Более того, Авелия отвернулась от него в другую сторону, свернулась калачиком, заставляя простыню покрытую сверху, принять соблазнительные формы её тела. Зевс Всемогущий!! Обтянутые шелком, спортивные, сильные, немного приподнятые кверху ягодицы, заблестели тканым лоском в ночной темноте. Глядя на них, словно вылепленных из глины величайшим скульптором, или нет, сотканных богом, у Луция закружилась голова. Не взять теперь Авелию стало бы преступлением. Томление, зажжённое еще на пиру, больше не могло раздуваться!! Оно взорвалось!! Юноша, не ведая ничего кроме неё, сгреб Авелию в охапку. Поцелуи, словно тысячи стрел Аполлона, обрушились на еще спящую девушку. Горячее дыхание, словно раскаленная домна, наполняли комнату жаром. Сильные руки похотливо шарили по девушке. Авелия, первый раз за долгое время, заснувшая на кровати, не сразу сообразила, что происходит. Уж больно сладко и вольготно лежалось на пуховых подушках. Однако, следуя в кубикулум Луция, подгоняемая пошлым охранником, девушка понимала, зачем ее туда ведут. Она не сопротивлялась. Смысл что-то доказывать рабу. Тоже мне всезнайка!! Пускай болтает. Авелия, почему-то считала, что Луций не позволит себе ничего такого. Что с ним можно договориться, так ей казалось. Откуда она это взяла, не известно, но как говорится, женщина сердцем чует. Вот девушке и казалось, что Луция она чувствует именно сердцем. И какого же было ее удивление, когда проснулась она не от сердца стучавшего с ней в унисон, а от грязных объятий и поцелуев, обволакивающих ее, словно бешеный ливень. Вместе с приходом сознания, проснулась ненависть, злоба и вражда. Авелия, буквально кипела от смущения и негодования. Не отдавая себе отчет!! Не ведая и не задумываясь о том, что будет дальше, девушка принялась обороняться. Хотя, такая оборона называется атакой. Она не стала увиливать от него. Напротив!! Словно обезумевшая пантера защищающая свой выводок, бросилась она слона, в образе Луция. И как бросилась!! Девушка не пыталась царапаться или кусаться!! Нет!! Маленькие, грациозные пальцы сомкнулись в кулаки, оголяя белеющие костяшки. Отец когда-то учил ее бить человека. Учил просто так, на потеху, а вот пригодилось!!! Град, не чувствительных, но всё-таки ударов обрушился на юношу. Луций не сразу понял, что это вообще такое. На какое-то мгновенье ему показалась, что это Авелия так распалилась, и не сдерживая больше чувств пытается воспламенить и его. Однако, это иллюзия начала сходить на нет, когда карфагенянка подключила к обороне колени. Скок – скок, застучали они по телу Луция. Окончательно же он разуверился в своих доводах, когда остановившись в непонимании, смел уставится на предмет своих вожделений. И секунды не пришло, как выверенный хук справа, словно острая зубочистка, вонзился в левую щеку. Луций совсем остолбенел. Придя сюда, в свою комнату, он ожидал чего угодно, но точно не того, что избранница начнет его колотить. Фаза осмысления несколько затянулась. Он, будто бы окаменел, нависая над ней и ничего не предпринимая. Больше не дралась и она. Кроме того, Авелия даже испугалась, ибо удар, тот что заставил Луция остановиться, показался ей слишком сильным. Девушка испугалась за него, при этом ненавидя и злясь. Луция же на самом деле, не столько тронул удар, сколько факт этого удара. Чтобы его кто-то ударил?? Да такое невозможно. Первое, что защищало от покушений подобного рода – это авторитет отца. Второе, больше для сверстников конечно, но Луций действительно был силен, и любой задумавший драку прежде чем полезть, очень крепко подумал бы. А тут!!! На тебе!! И прям в морду!! Прямо со всего размаха!!! Очень обидно и странно!! Луций отполз на другую сторону кровати и замер. Юноша действительно не понимал, как на это реагировать??! От кого он получил эту оплеуху ?? От рабыни?? От девушки?? Что-то непонятное происходило в его душе. Смятение, пожар!! Не зная что делать и как на это реагировать, Луций уставился на неё. Эта хрупкая девушка, прячущая срам под одеялом на другой стороне кровати, смотрела в ответ. Однако ее взгляд не выглядел растерянным. Наоборот. Собранная воедино, готовая броситься в любой момент, и не делающая этого только лишь потому что ждала какого-то действия от Луция. Авелия готовила противодействие, и сама на рожон не собиралась. Повисла пауза. Оба молчали. Оба думали. Первый, не выдержал Луций. Протрезвевшим языком и со злобной обидой он начал: – Что это было??

Авелия не отвечала. Она смотрела на соперника еще глубже куталась в одеяла, как будто то были не шелковые ткани, а железная броня. Девушка не успела успокоиться, и потому оказалась не готова к разговору.

– Ты глухая?! – продолжал Луций уже раздраженно.

– Нет – прошипела та, как будто бы из засады.

– Тогда повторяю вопрос. Что это было?

Мысли Авелии остановились и потихоньку стали приходить в порядок.

– А на что похоже? – прошипела она. Мыслей о том, что она поступила неправильно, даже намека на это, в голове не присутствовало. Луций получил по делу и точка.

– За что ты меня ударила? – как-то потерянно продолжил Луций. Тон которым Авелия прошипела ему ответ, перестроил его на ее позицию. Слишком уж уверено девушка говорила. Так может отвечать только тот человек, который абсолютно уверен в правильности своего ответа. Однако это забытьё, эта еле чувствительная слабина, моментально начала сходить на нет. Луций вспомнил кто он, кто она, и где они находятся. Прерывая самого себя, он продолжил:

– Как смела ты, поднять руку на меня?

Теперь пришло время смущаться Авелии. Вглядываясь в темноту, она уже не видела страстного Луция. Того пылкого любовника, что требовал от неё страсти больше не существовало. Теперь, из сумрака кубикулума с ней беседовал хозяин. Властный, высокомерный, непреклонный и всемогущий. Страх, умело вбитый в сознание еще на корабле, побежал по жилам вместо злости и ненависти. Авелия почувствовала, что былая уверенность тает с каждым мгновеньем. Она размякла, она раскисла, а от прошлой решимости не осталось и следа.

– Я защищалась!! – пропищала она сквозь подступающие слезы. Комок в горле, раздувался сильнее и сильнее, мешая ей говорить дальше.

– От кого ты защищалась? – спокойным железным голосом вопросил Луций.

– От тебя!! – уже сквозя всхлипы, простонала Авелия.

Как же жалко она смотрелась в этот момент. Характер Луция не успел пока сформироваться полностью. Ему стало жалко плачущую девчонку. Надменный вид пропадал, превращая надменного хозяина обратно в доброго юношу.

– Что же это я такой страшный что ли?? – проговорил он улыбаясь.

– Не страшный, – отозвалась из противоположного угла девушка, чувствующая собеседника, – а только так не по-людски!!

Луций обалдел от такого ответа. Чего угодно ожидал он услышать от неё, но только не такую реплику. Живой, мальчишеский интерес заиграл внутри новым волшебным блеском. Кроме того, и сам того до конца того не осознавая, он тоже ощущал некую неправильность ситуации. И неправильность эта исходила именно с его стороны.

– А как по-людски?? – он фальшиво хихикнул, напуская на себя беспечности.

Авелия немного успокоилась. Глядя на Луция она твёрдо понимала, что, по крайней мере сейчас, он не бросится на неё. Хватка, с которой она прижимала одеяло к себе, ослабла. Девушка задумалась. А действительно, какого сценария она ожидала?? Что он сделал такого, что перечило бы правилам или попрекало какие-нибудь законы. Ничего!! Это при том, что ее статус рабыня, а его хозяин. Авелия уставилась на него в поисках какого-нибудь ответа. Луций в свою очередь ее, этим ответом удостаивать не собирался. Поэтому девушка сидела на кровати и внешним видом походила на рыбу, только что вытащенную из воды. То есть, абсолютно ничего не понимая. Умного, в голову ничего не лезло, а между тем, ответить, хотя бы что-нибудь, надо. Зато лезло глупое!! Хотя почему глупое? Это можно назвать и неподтвержденным, или может быть, желаемым!!! Авелия знала, прекрасно знала, какой смысл вкладывался в фразу «не по-людски». Что тут греха таить? Луций ей успел понравиться. Быть может даже больше чем понравился. И, наверное, это и являлось основным припоном. Если бы на неё накинулся Флавиан, или её б отдали в наложницы Кандиду, тут всё понятно. Но Луций!! Луций совершенно другое дело!! Глядя на него, и пускай для Авелии он небожитель, что-то недосягаемое, что-то невозможное. Но сердце!! Женское сердце уже выстукивало па в его сторону. Фантазии, самими дикими грезами рисовали юношу совершенно другим: нежным, заботливым, сильным. Она придумала его для себя. Поверила, в то что придумала. А тут!! Э-эээ-х!! А тут реальность!! Девушка еще раз окинула взглядом хозяина. Теперь и навсегда, именно хозяина, а не веселого юношу. Луция, парня из своих фантазий больше не существовало. Он умер так и не успев родиться. Только что, и теперь навсегда.

– Простите, – пробормотала Авелия, таким языком, которым говорят последнее слово, проговорённые на эшафоте. – Я!! Я как-то непроизвольно, – Авелия начала заикаться, – Я просто не такая!! – слезы хлынули из глаз, но она держалась. Ни одного всхлипа!! Девушка аккуратно отложила от себя покрывало, оставшись пред ним в одной сорочке на тоненьких бретельках. Глядя мокрыми глазами вперед, куда-то сквозь Луция, карфагенянка начала снимать и ее. Правда не через лямки, а почему-то через голову.

– Стой, – прервал её Луций.

Что было это «стой» в ночной тишине??? Это жизнь забрезжила слабым, бессильным лучом. Это сердце, нетронутое девичье сердце, заново застучало. Это смысл, только что успевший разбиться начал склеиваться воедино. Это душа, выпотрошенная и мертвая, подала жалобный писк надежды.

Авелия отправила рубашку обратно и как-то непроизвольно притянула одеяло к себе. Слезы остановились. Она смотрела на него взглядом молящим о продолжении, она безмолвно умаляла продолжить Луция, воскрешать в ней надежду и жизнь. Она просила, как можно дольше сохранить в ней жизнь человеческую, а не скотскую рабскую.

– Ты не ответила на мой вопрос. Как по-людски?? – каким-то мнущимся, стесняющимся голосом продолжил он. Однако, после сказанного, вновь продемонстрировал некоторое пренебрежение к ситуации, разулыбавшись.

Авелия собралась с духом. Чему быть, тому не миновать!!! Как говорится, перед смертью не надышишься!! Боже, но как же не хочется сознаваться пред ним сейчас. Подумать только, ведь еще мгновение назад молила Бога о надежде, а теперь получив её, хочу просить об отсрочке этого разговора. Нет!! Это нечестно. Больше не посмею ни о чем умолять. Она еще раз бросила взгляд на Луция. Тот, можно даже сказать, с каким-то нетерпением ждал её исповеди, или если точнее, ответа на свой вопрос. Глубоко вздохнув, Авелия начала:

– Мой ответ зависит, – она задумалась, но продолжила практически сразу, – он зависит от того, кем ты меня видишь, господин.

– А кем же мне тебя видеть? – практически прервал ее Луций.

Авелии терять было нечего. Уже с уверенностью она начала:

– Кого ты во мне видишь? Рабу? Твою личную игрушку? Или, – уверенность пропала, а тон стал в несколько раз тише, – или девушку?

Луций, выпотрошенный сегодняшним днем, казалось бы, наизнанку, оказывается еще мог удивляться. Иудейка ловко передала права ведущего ему. Теперь ему необходимо отвечать, вместо того, чтобы послушать Авелию. Хотя, если быть совсем честным, эти права и так были у него в руках. Ведь от его слова, или от его желания зависла дальнейшая судьба Авелии. Да и не только Авелии, а любого раба, принадлежавшего их семье. И тут вопрос иудейки приобретал вполне себе, логичный смысл. Кого он видит в ней? Юноша уперся в девушку глазами и растерянно рассматривал. Причины тому были самые, что ни на есть, весомые. Правда, если откровенничать до конца, то его весомые причины, были точно такими же, как и у нее. Авелия интересовала юношу. Но как?? Он пока не задавался этим вопросом!! Причем совсем не задавался!! Девочка казалась ему хорошенькой, симпатичненькой, интересненькой. Следуя этой логической цепочке, получается и проблемы, вроде, нет!! Ан нет!! Все-таки есть!! И еще какая!! Так в чем же дело??? А в том, что раньше девушек, подобных Авелии, не красотой, хотя и красотой тоже, он не встречал. Рим диктовал свои законы!! Следую сводам негласных правил великого города, любая, действительно любая девица, взирая на чины и происхождения, с огромным удовольствием составила бы ему партию. Но речь не про девицу. Речь про рабыню, про наложницу, купленную для утех и так себя ведущую. Сегодня, мало того что он получил по башке, так Авелия еще и первый раз в жизни его отвергла. Так сказать, за всех остальных, испорченных и обманутых. Луций почесал щеку. Сейчас он знал точно, что карфагенянка ему не безразлична, но как правильно толковать свои чувства? Как, самому в них разобраться? Одно становилось ясно совершенно точно. Авелия не та, которую можно взять силой. Точнее, взять то можно, но не можно. Как это понять хотя бы самому, потому что объяснить это кому-то другому, действительно не хватил сил и красноречия. Да так и понять!!! Обладать ее безумно хочется, но не варварски. Авелия, словно что-то драгоценное, являлась чем-то новым, тем, с чем обращаются хрупко и трепетно. Она была каким-то жизненным вызовом, который необходимо принять. Вот только не понятно, что в дальнейшем считать победой в этом вызове. Каким-то неведомым чутьем Луций знал, что эта девушка может быть его, должна быть его, и обязательно будет. Но также юноша понимал, что она совершенно другая, и обладать ею, не значит взять силой, это означает получить ее добровольно!! Сделать так, чтобы она сама захотела отдаться в его руки, чтобы вся и без остатка. С пониманием этого, приходили и дальнейшие отгадки на появившиеся вопросы. Юноша понял, что ее любовь, это и есть та высшая награда. Что только тогда он и будет счастлив, когда Авелия станет его, но по собственной воле. Но он никогда не ухаживал не за кем!! Просто не нужно было. Любая млела от одного только его взгляда, подгоняемая отцом, которому подобные отношения сильно бы позолотили ручку. Но у Авелии отца нет. Ей никто не подскажет. Как правильно показать ей свое внимание, ведь неправильно я уже показал и получил по голове. Да, вот тут начинались проблемы и неуверенность. А как только мужчину посещают чувства подобные, он превращается в идиота. Но с ней нельзя быть идиотом. Такие девушки не растрачиваются на идиотов!! Луций запутался. Он бросил в неё молящий о помощи взгляд, но Авелия не разобрала его.

– Я не знаю!! – соврал он в ответ, – Я еще не решил… Он пристыженно опустил голову.

Однако, такой ответ для Авелии оказался дороже жизни. Как уже говорилось, она и сама боялась этих светлых чувств и не особо верила, что здесь, в рассаднике зла и разврата, она может влюбиться. Еще больше девушка не верила в то, что чувства эти могут оказаться взаимными. И, признаться не верила совсем, ну может быть самую чуточку, что избранником может стать молодой наследник. Черные глаза во мраке комнаты уставились на избранника. В уголках как-то сами собой собрались бассейны слез. Он ничего не сказал, но тем не менее, сказал всё. От переживаний у девушки закружилась голова. Воздух в комнате стал заканчиваться, вместе с силами. Авелия поняла, что не может больше разговаривать, отстаивая свою точку зрения. Она не может больше ничего. Голова упала на пуховую подушку. Силы покидали ее столь стремительно, сколько быстро вода может уходить из разбитого сосуда.

– Простите, – бросила она, теряя сознание.

Луций не испугался этого приступа девушки. Причиной тому оказалось полное непонимание, того что происходит с ним. Юноша вообще запутался в новой действительности. Ему не было понятно, кто такая Авелия, как она на него действует. Хотя внутри, что-то тихое и новое, всё-таки нашёптывало про любовь, но поверить, что она постучалась в его сердце, он пока не мог. Это новое, казалось очень противоречивым. С одной стороны, ему не нравилось, что девушка может влиять на него. Это влияние казалось какой-то слабостью, но с другой, оно нравилось. Больше того, он вообще с удовольствием в лепешку бы для неё расшибся, так ему сейчас казалось. Эти стороны настроения, как полосы на зебре, не понятно где начинались и чем заканчивались. Луций подложил руки под голову и лег на соседнюю подушку. Запах Авелии наполнял комнату чем-то теплым и новым. Время, проведенное на пиру, дало о себе знать. Через несколько минут веки налились тяжестью, и спустя мгновение он уснул.


Авелию разбудил сильный и очень неприятный толчок в бок, прямо под самые ребра. Открыв глаза, она с минуту не могла сообразить где находится, ибо мягкая кровать, запах лилий, так любимых ею с детства, казались почти что забытыми, и теперь неистово будоражили память. Уже долгое время, вместо кровати, она спала то просто на полу, а то на полу, подкладывая под голову руку матери, вместо подушки. Сегодня же эта темнота, запах, мягкость матраса перенесли её в детство, в ту комнату, которая когда-то была её. Однако, столь приятное воспоминание закончилось, не успев начаться. Рядом с собой, она разобрала мерное посапывание и дыхание какого-то человека. Помнится, давным-давно, в Карфагене, с ней в комнате никогда никто не спал!!?? Что же сейчас?? Суровая реальность оглушительно тяжелым бременем вернула ее в настоящее. В долю секунды память напомнила ей кто она, и почему находится здесь. Медленно повернув лицо на бок, так чтобы не разбудить спящего, она уставилась на соседа. Однако темень кубикулума мешала рассмотреть его, скрывая черты лица юноши, словно накрывая того темным одеялом. Авелии захотелось разглядеть его поподробнее, но сделать того, оказалось решительно невозможно и виною тому, несомненно, была темнота. Кромешная темнота. Тем не менее, общий план все-таки выделялся. Вытянутое чуть-чуть вниз лицо, гордый профиль с немного увеличенным носом, сочно прорисованные брови и растрепанные, густые волосы. Если бы он не принадлежал бы римскому сословию, то Авелия могла бы утверждать, что рядом с ней лежал красивый юноша. Особенно же поразило иудейку, выражение лица спящего молодого человека. Оно не выражало злобы, как у всех тех, кого она встречала и кому подчинялась в последнее время. Напротив, его лик излучал доброту, спокойствие, и даже может быть понимание. Авелия уперлась в него взглядом, пытаясь угадать так ли это на самом деле. Но зачерствевшее девичье сердце, наполненное в последнее время лишь невзгодами и не питаемое ничем более, не поверило глазам. Взглядом затравленного волчонка смотрела она на окружающий мир. И не осталось в нем никого, кто не представлял бы для них с мамой опасности. Именно поэтому на лице девушки появилась кривая перекошенная усмешка, даже может быть оскал, наполненный не просто презрением, но даже какой-то гадливостью. И как я могла подумать, что он не такой?? Вздор!! Бред!!! Существо принадлежащее Риму не может быть человеком. Оно может быть псом, может быть подлой гиеной, пускай и в обличии молодого прекрасного юноши, кем угодно, но не человеком. О-о-о я знаю их. Я помню как мои знакомые, как все кто мне дорог, угонялись словно скот в неволю, а те что пытались перечить, навсегда остались в незабвенной памяти своих родных. Оторвавшись, наконец-таки, от созерцания юноши, она еще раз оглядела комнату. Комната оказалось самой, что ни на есть заурядной, однако не убранство, в данный момент, интересовало Авелию. Та злость что текла по венам девушки, разгорячила кровь. Просто презрения ей теперь казалось недостаточно. Сколько же можно осуждать их лишь в душе??? – думала она, – вот он спит, и даже носом не ведет от моего, да что от моего, от всеобщего горя. А что будет, когда он проснётся?? Наглой рожей своей он осмотрит меня, и будет решать, как же ему поступить!! Позабавиться сейчас или оставить эту затею на вечер. Он же римлянин, ему всегда все можно. Мама говорит нельзя убить себя, – карфагенянка криво усмехнулась, – зато, про эту мразь, она ничего не говорила. А уж там, на суде божьем, я найду чего ответить. Найду, чем объяснить свой поступок. Да с меня за него и не спросят, – Авелия злобно прихихикнула, – точно не спросят!! а быть может еще и похвалят, ведь сколько жизней, может вот такой гад унести в будущем. Он только в начале своего пути, и всего зла что ему написано на роду, еще не успел сделать. И не успеет. Я не позволю!!! – Решимость и смелость утвердили ее дух. Она так уверовала в свою правоту, что никто на свете, не смог бы ее переубедить в эту минуту. Продолжая шарить глазами по комнате, ее взгляд остановился на глиняной вазе, стоящей в самом углу комнаты, наполненной свежими колосьями, недавно принесенными с поля. Вот то, что мне нужно. Удара такой вазы, хватит не то, что ему. Ею быка можно убить с первого раза. В одно мгновенье колосья были выброшены на пол, опустошая орудие убийства. Но с первого раза вазу поднять не удалось. Весом она соответствовала своим размерам, но и Авелия была крепким орешком. Раз, два, поднатужившись посильнее, хрупкая наложница все-таки сумела возвысить ее над головой. Шаг, еще шаг и вот девушка, с запрокинутой вазой, стояла прямо против головы Луция. Юноша сладко спал повернутый лицом к ней. Даже в темноте кубикулума можно было разобрать, что ему снится что-то хорошее, ибо лицо Луция, казалось, сияло чем-то светлым в сумраке комнаты. Губы, совсем еще мальчишеские губы, что-то неслышное бормотали во сне, только шевелясь и при этом, не произнося ни звука. Нос морщился, придавая лицу очень милый, и глупенький вид. Что-то щелкнуло и с хрустом надломилось в душе Авелии. Та уверенность, что была в ней еще несколько секунд назад, начала испаряться. Руки девушки затряслись, будто бы вазу наполнили до краев водой, сделав неподъемной. Кое-как, чтобы ни разбить ее, она поставила вазу на пол, прямо подле кровати. Какое-то отчаянное бессилие наполнило измотанную душу. Злость, уже больше на себя, за проявленную слабость, нервными конвульсиями пронизывала тело. Слезы, тяжелыми каплями, потекли по раскрасневшимся щекам. Она стояла, как завороженная, пред одним из самых страшных врагов своих и всего человечества, и не могла ничего сделать. – Я не могу!!! – говорило ее естество. – Но ты должна!! – отвечал естеству, внутренний голос. – Иначе, это никогда не закончится. Ведь не сама ли ты считала, всего мгновение назад, сколько невинных душ он еще погубит?? Авелия снова перевела обессиленный взгляд на вазу, уставившись на нее, будто бы увидела ее впервые. Однако теперь, сегодня, начиная прямо с этого момента, иудейка знала наверняка, что сделать ничего подобного не может. Теперь ей открылись, в полном их понимании, слова её матери: «Мы женщины!! Что мы можем??». А ведь совсем недавно, она злилась на нее за эти слова, считала ее слабой, считала, что мама говорит так, потому что ей так удобнее. И вот сейчас, находясь прямо против него, когда всё находится в её руках, но она бездействует. Как так?? Чем, хотя бы себе, возможно объяснить такое поведение?? Казалось бы, чего там?? Скорее бей!! Но руки отказываются выполнять команду, голова не хочет признавать себя орудием убийства. И каковы причины? Страх наказания? Нет!!! Только не он. Авелия всегда была готова к мучениям, вдоволь насмотревшись их на своем веку. А если признаться честно, то в глубине души, даже желала тех мучений, лишь бы поскорее закончить жизненные терзания и свой земной путь. Однако, что же являлось причиной тому бездействию и тому параличу, который охватил её сейчас. Может быть воспитание, полученное еще в младенческие годы. Те заповеди, что повторяла она перед сном и после обеда, не могли просто так исчезнуть, не оставив и следа в ее памяти. Она не могла убить!!! Даже если ненавидела кого-то всеми фибрами души и тела. Она не могла убить, потому что понимала и принимала, где-то там внутри, что убийство, даже такой сволочи как римлянин, делает ее ниже и грязнее чем он. И что же делать?? Смириться?? Руки заламывались в немом отчаянии от своей слабости. – Я не хочу мириться!!! Я не могу этого больше терпеть!! Ведь скоро он проснется, и ничего не останется от этого милого лица. Напротив, стоит Морфею освободить его от своих оков, как в следующую минуту, римлянин уставится в неё своими похотливыми глазами и сделает всё что пожелает, а после, если ему то покажется весело, то провернет тоже самое и с Ревеккой, и будет прав. Будет тысячу раз прав. Потому что ему можно. Потому что ему так хочется. Авелия снова уставилась на вазу. Где-то в глубине души, она понимала, что больше такого шанса может и не быть. Что, возможно, после сегодняшнего утра, если она не понравится, ее отдадут куда-нибудь на кухню, или хуже того в поля. Что там она зачахнет и закончится в очень непродолжительный срок. Однако нет!! Ставится подобной римлянам, Авелия точно не будет. Пускай вся грязь, всё горе, которое несут они в мир, останется на их совести. Пускай сами отвечают!!

– А ты не можешь!! – сказал её внутренний голос. – Ты можешь только смотреть и тихо ненавидеть, кряхтя в подушку. Хотя в какую подушку?? Сегодня ты спала на ней случайно. Твой удел твердый пол!!!

Девушка снова уставилась на вазу, и заново посмотрела на Луция.

– А ведь он не взял меня ночью, когда пришел после пьянки сюда!! – как-то совсем неожиданно подметила она. – Он не сделал ничего плохого. Он не сделал вообще ничего, за что я могла бы его судить.

Авелия почувствовала, что снова закружилась голова, и что снова она вот-вот упадет в обморок. Ее противоречие завертелось в сумасшедшем вихре непонимания себя. Кое-как, опираясь руками на стену, будто бы раненая, девушка поплелась к выходу, чтобы продышаться. И надо отметить поступила правильно. Свежий воздух, словно прохладный бальзам, обнял ее тело и поглотил иудейку в себя. Громкая ночная жизнь, трещащими насекомыми и изредка галдящими птицами, наполнила душу чем-то благодатным и живым. Сердце, стучавшее так отчаянно всего несколько минут назад, начало замедляться, переходя на привычный и ровный такт. Несколько глубоких вдохов, и слезы, уже выступившие на щеках, обветрились, придавая лицу, озорной румянец, еле-еле различимый в ночном полумраке. Злость, бурлившая в венах словно гейзер, стала уходить, а мысли, потихонечку, приходить в порядок и еле заметная улыбка, плавной волнистой линией, заиграла на губах. Где-то там внутри, она радовалась, что справилась с собой, и не натворила дел. Теперь Авелия считала, что поступила правильно. И сколько бы ей не хотелось бунтовать и противиться, с этого момента она понимала, всем своим телом, каждым его сантиметром, что сделать рокового смертельного поступка, она решительно не сможет, никогда!! Признаться, эта мысль, которую она раньше считала своей слабостью, теперь начала нравиться ей, но разобрать, что послужило тому причиной, девушка не могла. Быть может, бремя ответственности, которое она сама на себя возложила, наконец-то упало с хрупких девичьих плеч, освободив тем самым молодое сердце и разум. Да!! Скорее всего, это и есть причина. Впервые за долгое время, девушка не винила себя в бездействии, в равнодушном наблюдении течения своей жизни, и жизни ее соплеменников. Она наконец-то приняла то, что не является воином, не является духовных вожаком своего народа. И не потому что не хочет, напротив, очень хочет, а потому что не может. Авелия, наконец-то смогла осознать и принять себя. Она смогла почувствовать в себе слабую девочку, быть может, еще больше остальных нуждающуюся в защите и помощи. Неужели, именно это и имела ввиду мама, рассуждая про женщин – думала она. – Так каков же наш удел?? Какое же наше предназначение в этом мире?? Я не могу воевать, сокрушать, я не могу в пылу огня доказывать свою правоту, но это никаким образом не отменяет моих мыслей. Если я не могу на что-то решиться, это не означает, что мой взгляд на этот предмет пересмотрен. Точно так же, как и несколько минут назад, я считаю римлян, и этого молодого Луция, чумой человеческой, наказанием всего белого света. Я понимаю аксиому: небудь этих убийц и захватчиков, мир процветал бы и благоухал плодами радости. Но я не могу противостоять им мечом, однако, быть может, могу делать это как-нибудь по-другому?

Одному, одному богу известно куда завели бы эти мысли, тонкую, еще не окрепшую душу Авелии, если бы неожиданно ее кто-то не окрикнул. Голос зовущего доносился откуда-то из-за угла атриума, так сильно усланного темнотой, что разобрать, кто зовет, было решительно невозможно. Этот тоненький фальцет, с примесью всхлипывающего кашля, показался ей знаком, и в тоже время незнаком. Он вперлась глазами в ночь, пытаясь различить хоть что-нибудь, но все казалось тщетным. Однако, уже через секунду, из мрака, начал появляться силуэт женщины, практически бегущей к ней на встречу. И только приблизившись, практически вплотную, Авелия смогла разобрать, что этим кем-то, была ее мама.

– Мама!! Мамочка!! – чуть ли не взвизгивая прощебетала Авелия и бросилась Ревекке на шею. Эти объятия, эти теплые любящие объятия, были сейчас так кстати, и так необходимы. Укутавшись в волосы матери, вдохнув ее запах, она почувствовала себя не такой одинокой и нужной, пускай только одному человеку, но всё-таки нужной. Слезы, словно вода давно готовая прорвать плотину, полились теплыми струями по щекам. Авелия не понимала, почему она плачет, она просто ревела, как ревет маленький ребенок, спонтанно и никому не давая в том отчет. Скорее всего, виной тому можно считать усталость, но лучше все-таки не гадать. Женские слезы не всегда нужно понимать, их надо просто принимать. А Ревекка, еще сильнее притянув ее к себе, гладила дочь по черным волосам, целуя то в одну щеку, то в другую. Какое-то время, женщины, будто бы две голубки после долгой разлуки, ворковали в объятиях друг друга. Как вдруг дочь отстранилась, и с каким-то испугом и одновременно недоверием, уставилась на мать.

– Мама, что ты здесь делаешь?? – как-то сконфузившись, спросила Авелия. – Ведь ты же должна спасть!? Время сейчас позднее.

– А я, вот нет .. – как-то путаясь в словах, с натянутой на физиономию фальшивой улыбкой, ответила Ревекка.

Авелия пристально разглядывала мать, пытаясь найти объяснение, ее внезапному появлению. Рабское дело никогда не считался легким, и в окончании рабочего дня, трудяги падали словно подкошенные от усталости. Хотя Ревекке, еще толком не досталось испытать рабской доли в доме Флавиана, однако, привычку спать в любое удобное и не удобное время, она уже успела завести. А тут ночь, а она не спит. Есть причина!! Но почему же мама ее не озвучит. Взглядом, Авелия пыталась встретиться с глазами матери, чтобы попытаться в них увидеть ответы на свои вопросы, однако Ревекка упорно избегала этой встречи, смотря куда угодно, но только не на нее.

– Мама!! М-а-м-а!! – по буквам внятно повторила Авелия. – Я жду объяснений.

Ревекка, не отпуская с лица идиотической улыбки, лишь обняла ее вместо ответа, и крепко прижала к себе. Беззвучное рыдание сотрясло теперь и её, и словно молнией передалось Авелие. Она отстранила от себя Ревекку, вытирая слезы руками и убирая волосы с ее лица.

– Мама, да что же случилось то?? – уже с какой-то нетерпимостью, пыталась узнать дочь. А Ревекка в ответ лишь всхлипывала, улыбалась, и попеременно то притягивала к себе дочь, стискивая её в объятиях, то отстраняла.

– Я, я очень переживала за тебя. Я боялась, – начала Ревекка нервически, -ведь это твой первый мужчина. А я, я же тебе ничего не говорила про это. В этом сумасшедшем вихре событий, разговор про близость с мужчиной, куда-то пропал и позабылся. А там на корабле, ну там, вообщем, не лучшее место разговаривать про это … – Ревекка прерывалась и краснела, этот разговор и сегодня оказался не готовым, – и ты, миленькая моя, осталась с ним один на один. А я ведь и ничего тебе не рассказала. И я, я боялась, – продолжала она, всхлипывая, – я боялась, что что-то может пойти не так. А ведь знаю тебя – Ревекка неожиданно засмеялась, – у тебя, что угодно может пойти не так. Но теперь смотрю и вижу, что все как будто бы хорошо??! – она заискивающе посмотрела дочери в лицо, требуя подтверждения сказанному. Её взгляд смотрелся таким молящим, что даже если бы всё было плохо, у Авелии бы язык не повернулся сознаться в этом. Она лишь утвердительно кивнула в ответ. Глядя на Ревекку, после кивка дочери, могло показаться, что мать только что поставила на пол тяжеленую гирю, которую несла несколько часов подряд. Вдох облегчения вырвался из скомканой груди.

– Прости меня, моя девочка, прости – снова начала она. Однако Авелия тут же ее перебила.

– Прекрати извиняться. Там за дверьми ничего не было.

Глаза Ревекки высохли в ту же секунду. Из подраненной горлицы она превратилась в орла. Ее лицо приняло сосредоточенный и внимательный вид. Они как будто поменялись местами с дочерью, и теперь она вглядывалась в Авелию, ища ответы.

– Как понять ничего не было?? – уже спокойным, но удивленным тоном начала допрос Ревекка. – Когда ты танцевала, я думала, он с ума сойдет от желания. Как не было?? Ты что убила его ночью?? Ведь только смерть могла бы остановить, столь раздразнённого мужа.

– Нет, не убила – с веселым смешком ответила дочь. – Если честно, то и сама не знаю причины, а только дожидаясь его на ложе, я уснула, а проснувшись, нашла его рядом лежащим, и при этом мирно посапывающим. Может быть, он вчера напился до пьяна?? – Авелия подумала, что рассказывать вчерашний разговор с Луцием матери, наверное, не стоит.

– Нет, я весь вечер смотрела за ним. И надо отметить, он как порядочный юноша, не позволял лишнего кубка и вел себя вполне благопристойно. Более того, не только от моего взгляда, но и от взоров окружающих не ускользнуло, что мысли его занимаешь только ты одна. Единственно тобой он грезил, и именно поэтому мне и стало так страшно. Я была уверена, что он надругается над тобой. Поэтому и сидела тут, рядом. Хотела утешить, – заканчивая фразу, Ревекка как-то виновато перевела взгляд в пол.

Авелия всегда знала, что сильнее мамы ее не любит никто. Но в этот момент, она почувствовала эту любовь, особенно остро. Почему-то сейчас ее стало понятно, что она является смыслом существования матери. Той тростиночкой, за которую держится утопающий в жизненном водовороте, и нибудь её, смысла держаться за тростиночку не будет. Глядя на как будто, виноватую маму, ей стало её так жалко, что не в силах что-нибудь вымолвить, она просто притянула ее к себе и крепко сжала в своих объятиях.

– Мама, я не знаю, почему так вышло. Но произошло именно так, как я рассказала. Но твои переживания ненапрасны. До сих пор не пойму, от куда силы взялись, и как я смогла себя сдержать, чтобы не разбить об эту проклятую римскую голову, вазу, что стояла неподалеку – и хотя Авелия говорила шёпотом, последние слова получились какими-то громкими и особенно выразительными.

– Тише говори, прошу тебя, – предупредительно пожурила Ревекка. – У стен тоже есть уши. Никогда не забывай это.

– Посмотри на меня, мам. Разве похоже на то, что я боюсь этих ушей?? Меня купили для развлечения их сынка!! По мнению этой семьи, я больше не на что негодна!! Девочка на одну, может быть две ночи, вот кто я в их понимании!! А когда он наиграется со мной, что дальше? Я знаю, что будет дальше!!! Они отдадут меня на поругание, наверное, сначала отцу семейства, а закончат премированием какого-нибудь раба, особо отличившегося службой перед хозяевами….

У Авелии начиналась истерика. В пылу обиды и ненависти, в девичьей памяти, молниеносно всплыл факт того, что передачу рабыни от начальника к мелким людям она не выдумала. Это являлось чистейшей правдой. Да и как ее выдумать, если всего каких-то несколько месяцев назад, она видела подобное своими глазами, а той рабыней, которую, словно тряпку, передавали, была именно её мать. Это колкое замечание не ускользнуло от внимания Ревекки. Быстрая короткая пощечина, глухим шлепком, опустилась на лицо юной девушки. Глаза матери, сверкнули злобной яростью, но в ту же секунду потухли. Ничего не говоря, и лишь прислоняя руку к сердцу, мать пошла от дочери в противоположном направлении. Авелия застыла остолбеневшая, не знающая, что ей делать дальше. Толи злиться на мать, толи жалеть. Однако, сердце в туже секунду возобладало над головой, и юная девушка уже висела на шее у матери, ревущая, извиняющаяся, но до сих пор не понимающая, за что ее ударили. Ревекка, хотя и любила дочь больше всего на свете, но и на себя полностью наплевать не успела. Обидные слова дочери прошли острым лезвием по сердцу, и слишком больно ранили, чтобы простить ее в то же мгновение.

– Со мной они обошлись намного хуже, чем с тобой. Там на корабле то .. Или ты думаешь мне легко? Мне хорошо? Мне нравится, как мы тут устроились??, – шипела разгневанная мать.

– Мама, мамочка, – пыталась успокоить ее дочь, одновременно осознавая, что за гадость она сказала, и как обидны произнесенные слова.

– Ты думаешь, я железная??, – продолжала Ревекка, которую понесло, – но это не так. Мне тоже очень тяжело. Я, также как и ты грущу по нашим близким, вспоминая прошлую жизнь. Но она закончилась!! Понимаешь, ее больше нет!! – Ревекка в каком-то исступлении принялась трясти перепуганную дочь. Причем она так сильно её колыхала и так громко разговаривала, что этим точно можно было кого-нибудь разбудить.

– Теперь надо жить по-новому, надо мыслить по-новому, а если все время оборачиваться на прошлое, то можно и шею свернуть. Ты злишься на меня, за мое бездействие?!! Ты не понимаешь, как так!! Ведь вот они, римляне, пришли и забрали у нас всё!! Сделали рабами, их же надо ненавидеть, а они мне, как будто, очень милы!!! Так тебе кажется??! Да, они мне милы!! Но я заставила себя полюбить их, а не они такие замечательные. Я, своим умом, нахожу в них хорошее и восхищаюсь этим, а не шарю глазами по поверхности, замечая лишь изъяны. И вот, что я тебе скажу, моя дорогая!! Это труд, это тяжелейший труд. Да они и им подобные пришли на наши земли, да они забрали у нас то, чем мы дорожили, но пренебрежением своим и гордостью, чего ты добьешься? Сама погибнешь и присоединишься к праху наших близких? – Ревекка снизила голос и начала немного задыхаться.

– А они? – пальцем она показывала в сторону комнаты Луция. – Что они поймут, глядя на тебя? Поймут ли они твою жертву? – силы покидали женщину. Глядя на дочь, она понимала, что вбить ей в голову истину новой жизни, по крайней мере сегодня, просто-таки не возможно. Что ей надо самой до всего дойти. Самой всё понять. На своём жизненном опыте почувствовать. Ведь дочь начинает понимать доконца маму, только когда становиться мамой сама.

– Ничего ты так не добьешься. Я знаю что ты еще молода, но ведь пришло время взрослеть. Посмотри вокруг. Пора понимать, что ты можешь, а не то, что ты хочешь, ибо, зачастую, это две разные вещи, – как-то на выдохе закончила Ревекка.

Авелия, пораженная тирадой матери, стояла молча. Такой она Ревекку никогда не видела, и теперь не знала чего ожидать от неё в дальнейшем. Сказанное она выслушала внимательно, как бы с упоением, однако какого-то облегчения, или действительно понимания, не почувствовала. Мать снова рассуждала о мире, в том время, когда ей хотелось войны. Хотя??!! Войны тоже теперь не хотелось. Это отголоски молодой и кусачей, всего несколько часов назад, Авелии не давали покоя новой, переродившейся. Она внимательно смотрела на маму. Спорить с ней она не собиралась, хотя бы потому что уже наломала дров, напомнив ей про её корабельное путешествие. Но и согласиться с ней, тоже пока не могла. По крайней мере целиком. Юная бунтарская натура пылала огнем противоречия, затмевая кроткую и поумневшую девушку. На всё надо время!!

– Полюбить римлян??? Найти в них хорошее??? Нет, к этому я точно не готова, по крайней мере сейчас. Да и вряд ли когда-нибудь подготовлюсь. Я всегда буду любить тебя мам, но принять эту точку зрения не могу. Хотя, наверное, правильнее сказать, не хочу.

– И как же ты будешь жить дальше?? Со всей этой злобою в душе?? – спросила Ревекка, окончательно забыв про обиду и уже говоря спокойно.

– Так и буду. Как сейчас живу, так и потом буду. А в этих животных, человеческого, как не было так и не будет. Изверги рода людского. Будь они прокляты. Купили меня для утех, а я в сынке хорошее искать буду?? Нет уж, увольте, – Авелия снова раздухарилась и обозлилась. – Все как один, скоты!!

– Если все как один, то почему же ночью он тебя не тронул?? – с каким-то волнением, и даже с трепетом перебила её Ревекка. – Ведь любой бы тронул. А он нет!!

– Не знаю почему!! Да и не особенно хочется разбираться. Может быть просто повезло. В одном уверенна наверняка, что это ненадолго. А ты себе смотрю, уже что-то придумала??

– Да, – мечтательно ответила мама. – И даже уверена, что произошедшее ночью не случайность.

– Мама, прекрати нести всякую ерунду, – с мягкой снисходительной улыбкой, отвечала изрядно поостывшая Авелия. – Мы с волками живем. И как говорится в одной пословице: с волками жить, по-волчьи выть.

– Этого я и боюсь. Ты не знаешь причину, почему он так поступил. Ночью, Луций к тебе не прикоснулся и тем самым поступил по чести. Ты же не даешь ему и пол шанса, остаться в твоих глазах человеком, сравнивая его с врагами всего людского. Ровно так же, как и римляне нас. Всех под одну гребенку, ничего не в ком не разбирая. И сейчас, смотря на тебя, я не могу понять, кто же из вас больше римлянин: ты или он? Кто из вас больше презирает людей: ты или он?

Авелию аж пошатнуло от такого сравнения. До этой минуты она видела жизнь совершенно по-другому. Ей сейчас же захотелось поспорить, захотелось возразить, доказать, что Ревекка мыслит неправильно. Но мама, скорее всего, оказывалась правой, с ужасом признавала девушка. Луций не сделал мне ничего плохого, а я его за это чуть вазой не убила. Ведь он мне слова обидного не сказал. В кого же я превратилась? Она уставилась на маму, как будто только что ее увидела.

– Что же мне делать мама??

– Бог создал тебя женщиной, вот и будь ею.

– А как это, быть женщиной? – как-то озадаченно проговорила девочка.

– Что же тут непонятного?? Ведь ничего проще нет. Смой с себя всё в чем неповинна, открой сердце для того, для чего оно создано, то есть для любви. Пойми и прими, что женщина в этой жизни, может добиться чего-то только любовью. Хотя и добиваться в этом мире стоит только любви. Перестань спорить и бунтовать с создателем, поверь ему, иди по указанной им дороге, и ты увидишь, что такое счастье. Полюби сама, разреши полюбить себя, и веришь ли, люди вокруг тебя начнут спрашивать твоего совета, потому что им будет казаться, будто бы ты знаешь какой-то рецепт счастья. Прими что ты слабее мужчины, но именно в этой слабости, и скрывается настоящая сила. Я много могу говорить, только надо ли??? Просто открой свое сердце, поверь в людей и в мир, и счастье само найдет тебя, может быть даже и с этим римским юношей.

Ревекка говорила так уверенно, так твердо и открыто, что у Авелии и тени сомнений не могло появиться. Наоборот, речь ее воодушевила. Более того, уставшая от самоистязаний и угрызений совести, ей хотелось верить в слова матери, ведь они были действительно ей по душе. Сейчас она не знала как будет дальше, знала лишь то, что как было раньше, больше продолжаться не может. Знала и признавала, что больше не выдержит сегодняшней жизни, что не хочет её. Женщина, говорит мама. Что ж, стану женщиной. Научусь ей быть, чего бы то не стоило.


Что-то лязгнуло в атриуме, и с протяжным звоном упало на пол. Послышались шепот и возня возле двери, видимо что-то уронили случайно, и теперь тихонько это поднимали. Луций открыл глаза. На дворе уже стоял день. Слышался далекий щебет птиц снаружи, а из-под двери тянуло жарой разогретого полудня. Посмотрев по сторонам, он не обнаружил Авелии, лишь лилии, аккуратно собранные в букет, красовались в высокой вазе, и напоминали о ней. Потерев глаза, и громко зевнув, он позвал Акима.

– Доброго дня, – как всегда учтиво, но с какой-то спешкой на лице поздоровался слуга.

– Скажи-ка мне, кто это там гремит в атриуме, да еще и против моей двери? – сонным голосом спросил господин. Аким слушая вопрос, как-то непонятно дергался и озирался, как будто куда-то опаздывал.

– Мой господин, это два виночерпия. Они несли чан на кухню, и из-за спешки уронили его, и вот дела, случилось это прямо возле вашего кубикула.

– Ничего! Я знаю, как вернуть гибкость и хватку их членам. Прикажи Палле, дать каждому по десять плетей. Может быть, это заставит их с большим уважением относиться ко сну хозяина.

– Вы правы, как всегда правы, господин, – при этом Аким замешкался и всё также продолжал озираться по сторонам, прибывая в нетерпении. – Но быть может, вы простите их, если узнаете причину спешки виночерпиев.

– Говори, не томи, – отвечал проснувшийся Луций, уже заинтересованный переминанием с ноги на ногу своего слуги.

– Только что причалил корабль, везущий животных и Карфагена. Так вот на нем привезли Лоста. По слухам, он еще прибавил в весе и выглядит так свирепо, что если ему пришлось бы сражаться с химерой, то от неё не осталось бы и следа.

Аким не успел закончить объяснение, как Луция и след простыл. На бегу одевая тунику, он несся в одном сандалии, не замечая на пути никого и ничего. Обогнув атриум, ему повстречалась Авелия, мило беседующая о чем-то с матерью, но сейчас абсолютно его не занимавшая, ведь приехал сам Лост. А она, завидев юношу, немножко покраснела, и улыбаясь, обнажая часть маленьких коралловых зубов, потупила взгляд, а когда томно подняла свои густые ресницы, его уже и след простыл. Луций, словно ошпаренный, бежал смотреть и приветствовать своего самого любимого зверя. Он прекрасно помнил его и конечно же успел соскучиться. На бегу в памяти промелькнули его выступления на арене, как он с игривостью котенка, расправился с двумя слонами, как он сразился с лучшим венатором Карфагена. О-о-о, что это был за бой!!! Сколько его ждали и сколько говорили о нем, до его начала!!! Сколько ставок сделали в его преддверии. В ту пору он поспорил с отцом, и выиграл приличную сумму денег. Луций улыбнулся, воскрешая в памяти картинку прошлых лет. Вот они с отцом уже заняли свои зрительские места. Как и всегда, их расположение чудесное, сверху они закрыты от солнца тентом велариумом, а между рядов снуют быстрые и незаметные рабы-водоносы, подносящие болельщикам холодные напитки. По песку арены нервно ходит венатор Бадвин, видно что он переживает. И признаться честно, есть от чего переживать, ведь сегодня ему предстоит сразиться, возможно, с самым сильным соперником, что когда-либо встречались на его жизненном пути. Но переживает не только он. В нервической трясучке находятся все зрители на трибунах. И дело даже не в ставках, сколько бы велики они не были. Дело именно в поединке, ведь сегодня померяются силой лучший венатор всех времен и народов, и самый страшный зверь современности, лев по имени Лост. У каждого за плечами богатая кровавая слава, сотни поединков, и все время один, победный исход. Но именно сегодня это правило изменится, ход истории пойдет вспять, а имя победителя увековечат. Про этот бой, со временем, будут слагать легенды, по крайней мере, так говорит отец, и молодой Луций с ним согласен. Но сейчас, все взгляды на арену, на бело-золотой песок, девственно чистый, не впитавший в себя пока что бурых пятен крови, на железную сетку, натянутую вокруг чтобы Лост не напал на зрителей. И конечно же, как не любоваться отвагой храброго венатора, делающего разминочные упражнения перед боем. Он один не побоялся страшного льва, и сам, по своей воле, захотел сойтись с ним в честном поединке. Облаченный в два кожаных ремня перехлестывающихся на груди и закрепленных большой железной бляхой, в массивное оплечье с изображением льва и натертое до блеска, в сублигакулум повязанный ремнем и пару сапог, он видится воплощением отваги. Из оружия венатор взял с собой лишь меч-гладий. Всё!!! Он вышел биться против Лоста с одним мечом. Бадвин воистину смел и самоуверен. Наверняка, этот величайший из венаторов, имеет план на сегодняшний поединок, ведь без него никак нельзя выходить на арену, это чистейшее самоубийство.

Незадолго до того как занять свои места, идя по длинному коридору ведущему на трибуну, Луций с отцом свернули в маленький проход, охраняемый двумя преторианцами. Завидев Флавиана, те пропустили их. Пройдя сквозь темный тоннель, подсвеченный лишь парою ламп, сын с отцом оказались в зале под трибуной, почти на арене, отделяемой от нее, лишь толстую железною решеткой. В ней готовился к поединку Бадвин. Внешне он выглядел очень спокойным, будто бы это не ему было уготовлено выходить на бой с самым огромным львом в мире. Венатор сидел на небольшой лавочке и мечом ковырялся в земле. Приход незваных гостей встрепенул его.

– Привет тебе Флавиан, – громко и звонко поздоровался тот. – Пусть боги даруют тебе долгих лет за совершенные подвиги, и пускай твой сын, совершит их еще больше, чем, покроет свое имя бесконечною славой, как и его отец.

– Приветствую тебя, наидостойнеший из всех в мире, венаторов. Я пришел с сыном чтобы он познакомиться с тобой, потому что более преданного поклонника чем он, тебе не сыскать во всей Африке.

Бадвин протянул руку молодому патрицию, и сжал ее так крепко, что у Луция слезы выступили на глазах от боли.

– А ты и в правду не боишься Лоста?? – спросил Луций, тогда еще детским голоском, и заискивающе посмотрел в глаза венатора снизу-вверх.

– Запомни малыш, со страхом в сердце, ты можешь выйти на бой лишь один раз в жизни. И это будет последний бой, потому что соперник всегда почувствует страх, струящийся по твоим жилам – он положил свою огромную руку на голову мальчика и потрепал его по волосам.

– А сейчас прошу простить меня, мне надо готовиться к бою, – он снова сел на лавочку и о чем-то задумался.

– Пусть Фортуна благоволит тебе, – в один голос ответили отец с сыном, и вышли.

Луций никак не мог понять спокойствие Бадвина. Безусловно, он был выдающимся венатором и тысячи раз покрыл свое имя славой, но ведь и Лост не являлся обыкновенным львом. Вообще, в мире не существовало никого похожего на Лоста. Прежде всего это, конечно, габариты хищника. Внешне он походил на льва, только был в два раза больше. В отличие от своих родственников у него отсутствовала косматая скомканная грива, которая после расправы на арене, превращалась бы в кровавую тряпку. Не было и идеальной желтизны тела, напротив, шкура Лоста пестрела пятнами, как у леопарда. Такая же пара пятен украшала и массивную морду, разрастаясь словно корни, из середины головы. Поведение и взгляд, находились постоянно в состоянии спокойствия и размеренности, но лишь до тех пор, пока на арену не выводили жертву. Тогда еще шло то время, когда Лосту нравились казни и он с удовольствием пожирал преступников, на забаву толпе. Но вскоре, зверю это надоело!! И в очередные игрища, когда к нему втолкнули бедолаг-смертников, он даже внимания на них не обратил, а лишь улегся на песок, прямо по центру цирка, ленивым взглядом поводя вокруг. Публика начала свистеть и ругаться, бранить эдитора и дрессировщиков, проклинать и злословить, но эффекта никакого не достигла. На арену полетели остатки еды. Но и это не помогло. Лев так и лежал посредине, совершенно не обращая внимания, на негодование зрителей. Делать было нечего. Лоста загнали в клетку, приговоренных скормили тиграм. Следующие выступления он тоже провалил, упорно отказываясь поедать людей на арене, и Флавиану, а он уже в то время был владельцем Лоста, ничего не оставалась как заработать на нем последнюю выгоду, и отдать его на бой с венаторами. Вот тут и открылась главная тайна Лоста. Он не хотел убивать слабую жертву, природа звала его на охоту, инстинкты брали в нем вверх, заставляя бунтовать против того, чтобы его кормили как шакала, всякой падалью. Первый венатор по прозвищу Бес, которому доверили сразиться со зверем, очень обрадовался, такого удачному шансу. Бес следил за Лостом в последнее время, видел его лежащего посредине арены, и ни капли не сомневался в том, что животное заболело и именно потому, так себя и ведет. А убить этакого гиганта, да еще на глазах восторженной публики, это очень хороший пунктик к его текущему рейтингу. Он вышел на бой с двумя дротиками, и в одной набедренной повязке. Уверенный в себе, уже блистающий в лучах будущей славы, поддерживаемый публикой успевшей возненавидеть льва за леность, он подошел пружинистой походкой к развалившемуся на песке зверю. Остановившись буквально в паре метров от него, венатор достал маленький нож, и прочертил им волнистую линию у себя на груди. Алая кровь, тонкими струями побежала вниз. Подставив ладонь и набрав в неё несколько капель, венатор брызнул их прямо в морду животному, окропив тем самым тому нос, маленькие усы и глаза, и этим самым приведя публику в неистовый восторг. Подобным жестом он еще больше хорохорился перед зрителями, выставляя себя отчаянным храбрецом, который хочет, чтобы публика получила истинное удовольствие от боя, а не от какого-нибудь показного убийства. Кровь по его замыслу, должна была спровоцировать зверя. Точнее сказать, создать видимость провокации, чтобы в дальнейшем, в любых приватных разговорах, рассказывать: « я вызывал его на бой, но ничего не помогло!!». Между тем, Лост продолжал лежать не подвижно, лишь поводя огромными желтыми глазами, наблюдая за самонадеянным безумцем. А Бес, вдоволь насытившись радостью публики, взял первый дротик, и под веселое улюлюканье толпы, метнул его во льва. Но к своему удивлению, хищник, будто бы превратившись в ящерицу, увернулся от него, залегая рядом, и принимая позу охотника. Передние лапы вытянулись вдоль тела, задние подмялись под живот, уши прижались к голове. Лост не слышал и не видел ничего, кроме озадаченного таким поведением Беса, с оставшимся с одним дротиком в руках. Его взгляд словно приковался к телу венатора какими-то невидимыми нитками, куда шел он, туда поворачивались и они. Публика затихла. Опытные зрители заметили, что животное заинтересовано в убийстве. Лев начал в нетерпении, топтаться задними лапами на месте, легко повертывая задом из стороны в сторону, и маленькими полушажечками, как бы, подползать к венатору. Со трибуны это зрелище смотрелось, будто бы лев находился в засаде, и аккуратно подбирается к жертве. Хотя, как можно спрятать такого «слона» в засаде?? Но это природа!! Её не обманешь, и животное вело себя так, как в него было заложено. Бес неожиданно для себя открыл, что лев в полном боевом порядке, и то, что он находится лицом к лицу с самым крупным представителем семейства кошачьих, который, как это виделось не только ему но и окружающим, избрал в нем добычу, и его атака это всего лишь вопрос времени. Страх, будто бы дождь, забарабанил по его телу. Сначала застучали мелкие капли, но чуть позже, огромной волной, уже не страх а ужас, влился внутрь венатора, и распространился по всем жилам, сковывая члены. Мысль о битве с Лостом он отбросил сразу, потому что даже в лежащей позе, морда льва, по своей высоте, доходила ему практически до уровня груди. Бес начал крутить головой, пытаясь найти выход в этой непростой ситуации. Публика, почувствовав трусость венатора, потихонечку стала менять фаворита в данном противостоянии и склоняться на сторону животного, поливая несчастного труса оскорблениями и проклятьями, но его сейчас это мало волновало. Жажда жить, теперь являлась его единственной целью. Перед глазами пробежало все хорошее что встречалось в жизни Беса, разгоняя безумное желание жить сильнее и сильнее, практически до безумного. Честь, которую он терял своим поведением, тоже перестала его волновать. Хотя где-то глубоко внутри, какой-то еле слышный голос корил и подгонял его: « Иди, сражайся трус», но и он тут же пропал, как только Бес еще раз взглянул на подбирающегося к нему зверя. В течение мгновения из охотника он превратился в добычу. Лев, видимо уставший наблюдать за жертвой, рванулся вперед в бешеном броске. Что-то промелькнуло в глазах венатора, и он ополоумевший от страха, вместо того чтобы бежать, сделал несколько выпадов дротиком навстречу льву. Наверное, это и спасло ему жизнь. По крайней мере в это мгновение. Лост отпрыгнул назад и застыл в недоумении. Он совсем забыл про то, что кто-то может противиться его воле и не идти добровольно на убой, при этом, еще и пытаясь отвечать на его атаки. Однако, это открытие придало ему азарта и добавило страсти. Мышцы львиного тела напряглись и прорисовались, выделяясь из-под светло-пятнистой шкуры, массивными мясистыми буграми. Он трепетал и вибрировал перед поединком, в каком-то неистовом нетерпении. Зрители ревели от удовольствия. Бес выставил копье на вытянутую руку, тем самым отделяя себя ото льва, и поводя им, не давая подойти к себе с боку. Минуту Лост ходил взад и вперед, как бы в непонимании, что же ему делать дальше. Он делал незначительные выпады, получая в ответ тычки дротиком, не причиняющие ему увечий, но раздражающие уязвленное самолюбие до безумия. Шерсть стояла дыбом, глаза горели адским желтым огнем, и в эти минуты он являлся воплощением всех известным чудовищ, в себе самом. Прошла еще минута, Бес продолжал обороняться, прислонившись спиной к стене, и отгоняя льва от себя дротиком. Лост не оставлял попыток подобраться, но всякий раз встречая колкое сопротивление, отходил. Кто-то крикнул с трибуны: «Атакуй Бес», венатор на секунду перевел глаза наверх, в поисках кричавшего, и эта секунда стоила ему жизни. Зверь, быстрым движением, сумел выбить дротик из рук обороняющегося, тем самым, отняв у венатора последнюю надежду. Арена замолкла в секундной паузе, чтобы уже через мгновенье, взорваться бурею оваций и аплодисментов. Бес лишь выдохнул, и исступлённо посмотрел на льва. В тот же момент, на его тело обрушился удар могучий лапы. Сила оказалась настолько чудовищной, что хруст переломанных позвонков разлетелся глухим эхо, по овальной арене цирка. Когти прорезали плоть, распоров ее, будто платяной мешок. Кровь бурным, шипящим потоком, вперемешку с разорванными кишками, высыпалась на песок. Еле заметный вздох, и стеклянные глаза венатора застыли навсегда, в прощальной ужасном взгляде.

После Беса находились и еще претенденты, но участь была одинаковой для всех. Лост постоянно выходил победителем, предварительно вдоволь наигравшись, с жертвой на арене. К тому времени хищник научился убивать красиво, привнося в свои поединки, какую-то надуманную интригу, давая венатору шанс, а вместе с ним и надежду на победу. Однако, та надежда являлась мнимой и надуманной, в общем-то как и шанс. Во время поединка наступал момент, когда Лосту надоедал соперник, когда он уже вдоволь с ним наигрался, причем момент этот совпадал с верой бедолаги в свои силы и в свою победу, так вот тогда лев впадал в неистовую ярость, отбирая у венатора последний шанс и разрывая жертву в клочья. Сказать, что публика полюбила зверя, это не сказать ничего. Пред травлями с его участием, афиши города пестрили плакатами с изображениями разъяренного льва, а каких эпитетов он был удостоен?! О-о-о «безмолвный убийца, каратель самонадеянных, адовый лев, неуязвимый» и так далее, и тому подобное. На аренах продавались фигурки изображающие Лоста, ну а особо предприимчивые, тихонечко подторговывали, то зубом зверя, то его когтем, делая на этом хорошие барыши. Популярность хищника достигла масштабов столь небывалых, что его несколько раз возили в Рим для выступлений в тамошних цирках, и стоит отметить, местная публика предпочитала именно его, именитым гладиаторам, гремевшим в то время на аренах. Апогеем же славы должен был стать бой с лучшим венатором в мире, звание которого, и надо отдать должное – справедливо, носил Бадвин. Именно поэтому, в преддверии поединка поднялась такая шумиха. Публика ждала этого боя с нетерпением. Ставки доходили до сумасшедших размеров, давая приблизительно одинаковые шансы на победу обоим. И вот, наконец-таки, пришел тот день и та минута, которая должна разрешить столь принципиальный спор, и ответить на вопрос, кто сильнее лев или человек. Эдил, под умопомрачительное рукоплескание, огласил титулы и заслуги бойцов, приветственные овации выданы в троекратном размере, и схватка наконец–то началась. Оказавшись на арене против Лоста, Бадвин ни капли не смутился и не испугался, хотя некоторые это прогнозировали, ведь увидеть льва с трибуны и встретиться с ним лицом к лицу, есть вещи разные. Венатор занял оборону прямо в центре арены, выманивая Лоста на себя. Лев, толи благодаря антуражу, толи еще по каким-то причинам, сообразил, что сейчас ему противостоит опытный соперник, и поэтому не торопился кидаться на него, а ходил вокруг, с опущенной головой, искоса наблюдая за Бадвином. Это переглядывание затянулось, и менее терпеливые зрители, засвистели с трибун, призывая поединьщиков к активным действиям. Публика же более искушенная, наоборот, смотрела за этим танцем смерти затаив дыхание, понимая, что соперники оценивают друг друга, подбирая более подходящую тактику и время для атаки. Сильнейшее напряжение чувствовалось в воздухе над ристалищем, ибо всё должно вот-вот решиться. Первым с жаждою боя не совладал Лост, в длинном прыжке бросившись на венатора, пытаясь сбить того с ног, однако, Бадвин двумя точными шагами, ушел вправо от броска, и еле заметным движением руки, задел мечом плечо Лоста. Дикий, разъяренный рык наполнил яростью и гневом арену. Тонкая струйка крови, путаясь в шерсти, покатилась на песок. Зверь продолжал кружить по арене в нетерпении, но теперь его грацию нарушала слабая хромата, ибо он начал припадать на покалеченную лапу. За всю историю побед Лоста, ранение он получил впервые. Одобряющий вопль пронесся по трибунам, на которых уже никто не сидел, и причиной тому являлся, разумеется, накал поединка. Люди повскакивали с мест, чтобы лучше разглядеть происходящее. Второй выпад Лоста не заставил себя ждать. Подраненный лев, предпринял вторую попытку. Надо отметить, она отличалась от первой. В этот раз не было длинного прыжка, напротив, он подобрался на близкое расстояние, и стал раскачивать венатора маленьким выпадами то влево, то вправо. Это действо, не принесло никаких плодов и раздосадованный зверь, с грустью и злостью снова зарычал, призывая охотника не только обороняться, но и нападать. Удивительно смотрелся тот факт, что оба, как будто бы понимали язык друг друга, и этих обоих, как будто бы понимала публика. После громкого рыка, зрители принялись поддерживать Бадвина, разгорячая его и требуя атаковать. Они так неистово гнали его вперед, так стыдили и в то же время ласкали слух добрыми словами, что венатор действительно проникся этими противоречивыми чувствами и попробовал напасть. Однако, вовремя спохватился, так как эта попытка чуть не стоила ему жизни. Сделав несколько шагов вперед, он поскользнулся. Нога чуть-чуть поехала, и хотя он устоял на месте, равновесие на долю секунды все-таки потерялось. Лост реагировал молниеносно. Он бросился наперерез охотнику, и совсем уже было схватил его, но промахнулся на самую малость, задев Бадвина вскользь. След когтей, забрезжил на ноге венатора, двумя кровавыми полосами. Теперь они оказались в равных положениях. Исход битвы снова становился не ясным. Но продолжаться вечно, ему было не суждено. Хитрый лев придумал, как добраться до жертвы. Заметив в глазах противника страх от предыдущей атаки, он уверовал в себя всесильно, и не разбирая больше ничего, бросился на своего оппонента напролом. Бадвин махнул мечом, но взмах оказался запоздалым и удар пришелся не лезвием, а плашмя, так что не смог причинить огромному зверю, никого вреда. Четыре огромных клыка впились в тело, на груди и под лопаткой, закрывая, таким образом, почти весь стан венатора. Меч выпал из мертвой руки, а Лост продолжал мотать головою с Бадвином в зубах, разрывая того на куски. Всё вокруг залилось кровью. Зрители в экстазе хлопали в ладоши. Выигравшие пари поздравляли друг друга, славя Лоста, но и не принижая мастерства соперника. Ведь он был поистине великим венатором. Луций дружески подмигнул отцу, и важно перевел взгляд на арену. Ему стало очень приятно, от осознания своей маленькой победы над отцом. Остаток дня они провели весело и в прекрасном настроении. Флавиан хвалил его за правильный выбор, а выигрыш, который он заставил принять сына, хотя тот отказывался наотрез, отец с сыном вместе проиграли, не угадав победителя в схватке между мирмиллоном и ретиарием, вступающих следующими. С тех пор у Луция и завелась эта неподдельная любовь и трепетание пред хищниками, особенно предо львами. И именно поэтому приезд Лоста в зверинец, в мгновение ока всколыхнул те прекрасные минувшие воспоминания, и думать о чем-то другом Луций просто не мог.

Уже через несколько минут он бежал по направлению к зверинцу. Юноше, непременно, хотелось первым поглядеть и как бы поприветствовать льва, однако он чувствовал, что опаздывает и все время прибавлял ходу. С чем связывалось это желание, он не знал, наверное, что-то детское никак не могло в нем уснуть. Вопреки подозрительным ожиданиям зверинец оказался почти что пустым, а если точнее, то все желающие уже успели поглазеть на красоту и стать Лоста, и расходились, обсуждая в восхищении, размеры и силу животного. Навстречу взмыленному Луцию проходили рабы, здороваясь с ним и улыбаясь. Некоторые, те, что видели льва впервые, не скрывали своего истинного удивления, ахая и охая на весь зверинец. Те же, кто видел его не впервой, тоже находились в прекрасном расположении духа, еще раз убедившись, что больше Лоста, быть в природе, никого не может. Им еще раз выпало счастье лицезреть безмолвного убийцу собственными глазами.

– Я слышал, что его выпустят лишь на игры, посвящённые триумфу Тита. А их ждать еще целый месяц. Вот обидно, – говорил один служитель зверинца другому, проходя на встречу Луцию и кивком приветсвуя того.

– Куда поместили Лоста? – раздосадовано поинтересовался у них молодой человек.

– В северном крыле, находится самый большой вольер этого зверинца, господин. Там и расположили страшного льва. Вам надо идти по этой дороге, и вы выйдете прямо к нему. Если Луцию угодно, то мы готовы проводить его.

Луций ничего не ответил, а угрюмый, поплелся вперед. Грусть разочарования, крупными каплями обиды потекли по телу. И всё от того, что он не успел увидеть, ту самую главную реакцию зевак, пускай даже и рабов, от первого знакомства со львом. Как же хотелось еще раз увидеть, когда на растерянных лицах, появлялись неподдельный восторг, ликование, и нетерпеливое ожидание будущих боев. Нравилось видеть, как эти зеваки смотрели вокруг, как бы ища подтверждения того, что им это не кажется, что этот лев существует на самом деле. Но самым очаровательным, несомненно, являлся тот момент, когда их взгляды устремлялись к нему, как к профессионалу и знатоку. Как описать то чувство, когда у тебя ищут подтверждения правды? Когда все вокруг понимают, что только ты обладаешь этой правдой!!! Это фантастическое чувство окрыляет, оно поднимает тебя выше остальных, оно заставляет гордиться собой и приносит настоящее удовольствие. Но сегодня момент оказался потерянным. Луций все равно плелся к вольеру, ведь не поприветствовать своего любимца, он попросту не мог. По пути к клетке, он встретил праздно шатающегося Митраса. Как и в день их первой встречи, он казался каким-то отрешенным, непонимающим где находится и что происходит вокруг него. В разодранных и запыленных лохмотьях, он шел покачивающейся походкой, от одной клетки к другой. Увидев Луция, Митрас застыл. Его лицо, обычно хмурое и потерянное, просветлело, будто вместо Луция он увидел чудо диковинное. Приблизившись, он повалился в ноги юноше, принимаясь целовать кончики его тоги и краешки сандалий, небрежно застегнутых на щиколотках. Луций отдернул ногу и отошел, но не известно почему, почувствовал себя бодрее и лучше. Как будто камень свалился с плеч, позволяя дышать свободнее с новой, доселе неизведанной силой. Видимо Митрас оказывал удивительное воздействие не только на животных, но и на людей. Юноша уже собирался пойти дальше, но от назойливого оборванца отстать оказалась, не так-то легко. Стоило Луцию отойти в сторону, Митрас, не поднимаясь на ноги пополз за ним, мурлыкая при этом, словно кошка, и пачкаясь в пыли. Как только чудаковатый старик дополз до цели, он заново ухватился за края одежды, и принялся лобызать их. Луций еще раз отпрянул, и еще раз Митрас настиг его. В конце концов, это превратилось в некое подобие игры, где один убегал, звонко хохоча, а второй догонял. Надо отметить скорость, с какой Митрас передвигался на коленях, это по истине было нечто!!! А когда Луций пускался вспять бегом, то старик вставал на четыре конечности, и бросался вдогонку будто бы он, как минимум быстрый гепард. В итоге «назойливый кот» одержал верх, загнав юного хозяина в угол. Вдоволь нагладившись и налабызавшись, он наконец-таки поднялся на ноги. От игры не осталось и следа, а в глазах старика почему-то застыли слезы. Разхдухаренный Луций не сразу понял, почему так получилось. Только немного отдышавшись и скинув с себя маску озорника, он смог сообразить, что заставило старика так себя вести. Он вспомнил, момент их знакомства. Точнее сказать, за несколько минут до знакомства, когда охрана выстроила ряды обреченных, среди которых находился и Митрас, Луций вспомнил как запретил им уводить старика на смерть. Только теперь он понял, что таким образом, старик выражал свою благодарность, и ему захотелось принять ее. Он ласково посмотрел в ответ, и предложил Митрасу сопровождать себя до клетки с Лостом, чем выказал свое расположение и очень уважил старика. Однако разговора с ним не получилось, по известной причине отсутсвия языка у последнего. Они шли в молчании, меж клеток и заборов, за которыми рычали и скулили самые разнообразные звери. Справа, по большей части, содержались хищники. Слева, находились все остальные, начиная от слонов и заканчивая клетками с попугаями. Вонь стояла ужасная, так что Луций натянул край тоги себе на нос. Спустя какое-то время, они добрались до вольера Лоста. Клетка дейсвительно поражала размерами, и конструировалась таким образом, что за животным можно было наблюдать не только через решетку, но и со специального помоста, возвышающегося над одной из сторон клетки. На него-то они и поднялись, чтобы полюбоваться в полном объеме, видом свирепого хищника. Однако, увиденная картина разочаровала их. Огромный лев лежал посредине клетки и жалобно скулил, крутя косматой головой из стороны в сторону, как будто бы пытаясь стряхнуть с нее чего-то. Это чего-то никак не стряхивалось, и он скулил еще жалобнее. После, лев начал умывать свою огромную морду. Начиная от ушей, зверь вел он огромными лапами по редкой гриве, и доходя практически до носа, резко, с жутким рычанием, стряхивал что-то на землю. Однако оно не стряхивалось, и зверь, не добившись нужного результата, повторял это действие еще и еще раз. Завидев двоих на вышке, лев сначала яростно зарычал, пытаясь выместить на них свою злобу и досаду, но уже через минуту, стал смотреть, глазами грустными, в которых застыли боль и мучение. Подойдя к ним, практически под помост, он передней лапой попытался дотянуться до него. Разумеется, ничего не получилось. Тогда лев свернулся клубком, прямо под гостями и начал яростно рвать шерсть на голове задними лапами, все так же будто бы пытаясь сбросить, что-то с себя. Снова ярость перешла в скулеж. Становилось очевидно, что с животным что-то происходит, и это происходящие, его жутко беспокоит.

– Быстро беги за врачом! – наказал Луций Митрасу. Тот, кивнув в ответ, помчался по дороге на поиски звериного доктора. Не прошло и получаса, как вокруг клетки собрался целый консилиум, во главе с Буру. Неподалеку толпились венаторы и бестиарии, рабы в набедренных повязках, мясники, рабыни чистящие клетки, ровным счетом все, кто работал в зверинце. Льву тем временем становилось хуже и хуже. Припадки ярости сменялись скулением. Было непонятно, что происходит с Лостом. До этого момента, ни один, даже самый опытный работник, не видел подобного поведения у животных. С разных сторон посыпались версии того, что могло произойти. Один раб, нашептывал в полголоса другому, мол, Зевс прогневался на льва за то, что тот погубил людей больше, чем Киферонский лев, и теперь подвиг Геракла выглядит не подвигом вовсе, а так себе. Потому что люди больше говорят о Лосте, чем о Киферонском льве, а это никуда не годится. Третий рассказывал четвертому про ужасную морскую болезнь, которую выдержит не каждое животное. Мясник утверждал, что льва мучит расстройство желудка. В общем, вокруг стоял самый настоящий гвалт, собранный из разнообразных версий. Спорили и утверждали все кому не лень, кроме настоящих лекарей, вставших небольшим полукругом возле клетки, и тихонько перешептывающихся между собой, пытаясь разобраться, что же за напасть поразила животное. Никто, до этого момента, подобного поведения среди зверей не видел. Причем не только у львов!! Вообще не у кого. Чтобы зверь драл сам себя когтями, скулил и кидался на клетку одновременно, было внове для них. Первый врач, самый старый и опытный, имени которого уже никто не помнил, думал, что у льва нервное расстройство, и предлагал дать ему отвар из шишек хмеля, а после, когда животное отдохнёт, снова посмотреть на его поведение. Поскольку идей и сколько-нибудь толковых версий больше не нашлось, решили согласиться с этой. Вот только как заставить льва выпить отвар, никто не подумал. Вначале решили действовать старым проверенным способом, опутать льва, и насильно влить лекарство ему в пасть. Однако, не тут-то было. Лост разорвал накинутые на него путы как нитки, и еще успел убить одного из рабов, участвующего в данной затее. Пытались взять животное хитростью, искупав мясо в отваре, но спустя немного времени сообразили всю глупость этой идеи, ибо отвара требовалось намного больше, да и зверь оказался не голодным. Решение пришло оттуда, откуда не ждали. Сообразив, что происходит, и то что зверю хотят помочь, Митрас вызвался зайти к нему в клетку, и попробовать напоить его. Пришлось снова стать свидетелями чуда. Старик зашел к разъяренному льву, и уже через минуту сидел подле него, гладя того по массивной холке, почесывая за ухом, и при этом подливая отвара в глиняную миску. Это зрелище казалось еще более удивительным, чем с гиенами. Со стороны смотрелось, будто Митрас что-то шепчет царю зверей в ухо, и тот, с пониманием соглашается, и даже благодарит, потому что выпив отвар до конца, он принялся лобызать, своим огромным розовым языком, руки старика. Когда же Митрас вышел лев окончательно успокоился, и лежа, лишь глазами, наблюдал за окружившими клетку людьми. Прошло еще несколько минут, тяжелая рыжая голова, упала на мощные лапы; глаза медленно наливаясь усталостью, помутнели и закрылись, раздался громкий зевок и лев заснул. Публика, тихо, чтобы ни разбудить животное начала разбредаться кто куда. Луций сильно переживавший за состояние Лоста, уходил практически последним. Он все смотрел как хищник ровно дышит, как его большие лёгкие раздуваются и сдуваются обратно, как уши подергиваются во сне, отгоняя приставучих насекомых. Казалось, что все хорошо, но внутреннего спокойствия почему-то не было. Какое-то чувство тревоги, сидевшее внутри, не давало покоя и не приносило облегчения. Оглядевшись, он увидел одинокого Митраса, прильнувшего лицом к клетке, и тоже наблюдающим за львом. Глядя на его беспокойный вид, переживания Луция, заиграли внутри новыми силами. Подойдя к старику, он взял его за руку и вопросительно посмотрел в уставшие печальные глаза, задавая немой вопрос, который вслух произносить не имело смысла. В ответ Митрас лишь помотал головой, давая понять, что сон не является спасением, что он лишь кратковременная передышка, и вторая фаза болезни еще впереди. Стоять и разлядывать отдыхающего Лоста, не было никакого смысла. Теперь старик взял юношу под локоть, и в молчании повел по дороге, оставляя Лоста в покое, хотя бы на какое-то время. Ведь как известно, самым первым лекарством от любого недуга, является отдых.

Расставшись с Митрасом, и оставшись один на один с собою, мысли о Лосте никак не покидали Луция. Вечером этого дня он больше не ходил к клетке, однако сильно переживал, и несколько раз посылал рабов спроситься о его здоровье. Впрочем, новостей от клетки не приходило, все это время лев крепко спал. Видимо его, действительно, сильно утомила дорога, или отвар хмеля, влитый в него Митрасом, оказался слишком крутым. Зверь спал, а юный Луций места себе не находил. Переживания не давали ему покоя, все происходящее вокруг, как будто, заволокло пеленой и не сильно интересовало юношу. Жизнь шла где-то рядом, как-бы огибая и минуя молодого человека. Хотя, надо отметить, Луций оказался не одиноким в своих переживаниях. Весь дом, вместе с ним волновался и испытывал тревогу. Больше же остальных переживал Флавиан, ведь у него имелись огромные планы на Лоста. Он уже успел рассказать о силе и размерах животного всей близ живущей знати, и пообещать им самые кровавые игры, с его участием. А если переживал хозяин дома, то и весь двор находился в тревоге, стараясь, лишний раз не попадаться на глаза, расстроенному господину. Ближе к вечеру, новостей не прибавилось. Вокруг клетки дежурили рабы, готовые докладывать, о любых изменениях в состоянии животного. Но караул их оказался тщетным, потому что лев и не думал просыпаться.

После ужина, скупого на общение, хозяева и прислуга разошлись по кроватям. Видимо, вымотанный нервным днем Луций, сразу же уснул, как только его голова коснулась подушки, но проспал совсем не долго. В самый разгар ночи, кто-то тихонько тронул его за ногу. Очнувшись, он увидел перед собой Акима, запыхавшегося и взволнованного.

– Там ..там … Лев .. Хуже !!!, – задыхаясь проговорил он, показывая указательным пальцем на выход.

Спустя несколько минут, они бежали по широким дорогам зверинца, к клетке Лоста. Их марафон не занял много времени. Добравшись до пункта назначения, они даже сами себя не смогли бы услышать или разобрать. Вокруг стоял такой шум, что казалось началась война. Звери, будто сбесившись разом, рычали, блеяли, фыркали и скулили, поддерживая своего царя в его горе. Приблизясь к клетке, Луций с Акимом увидели, что она как бы светилась. Это сотни зажжённых факелов вокруг, создавали такое впечатление. Вокруг то в зад то вперед, сновали рабы. Среди них, в самой гуще событий, стоял отец, внимательно выслушивая донесения прислуги. Луций молча подошел и встал рядом, не влезая в разговор, но внимательно вслушиваясь.

– Еще раз повтори, что произошло?? – требовал Флавиан, у трясущегося от страха раба.

– Лев проснулся через три часа после заката – заикаясь и почти теряя сознания чеканил раб, – он сразу пробудился не в духе, о чем мы сообщили главному лекарю. Тот сказал покормить его, но лев не принимал еды, мечась по клетке как безумный. Сначала он бегал по вольеру в припадке ярости, а немного погодя, упал ничком на землю и стал драть себя когтями. Мы сразу же послали за вами господин, и за доктором тоже.

– Что ты намерен делать? – спросил уже нервическим, раздражительным голосом Флавиан, у лекаря, стоящего неподалеку.

Старик лишь потупил взгляд и что-то несвязно бормоча, отвечал, что не видывал доселе такого, и ему бы желательно посоветоваться с коллегой, живущим неподалеку.

– Так почему же ты не сделал этого, еще днем!!!! – вскричал Флавиан, самообладание которого оставило в конец. – Или ты надеялся, что все обойдется???

– Я..Я .. Мы.. думали … отвар.. – что-то невнятное пытался ответить перепуганный врач.

– Если со львом случится что-нибудь непоправимое, – при этом он оглядел всех присутствующих, – клянусь Дианой, я скормлю вас всех, в первое же утро, первого же дня игр, которые начнутся накануне. А сейчас, что хотите делайте, но Лост должен поправиться. Слышите!!!! Всех до единого!!! И детей ваших и жен!!! Все пойдете на арену!!!

Второй раз повторять не пришлось. Рабы с огромной скоростью бросились кто куда, пытаясь как-нибудь помочь происходящему горю, только уже не львиному, а больше своему. В том что Флавиан сдержит слово, сомнений не возникало, поэтому, что есть мочи, перепуганные рабы силились сделать хоть что-то полезное, заглядывая в глаза находившимся рядом лекарям. Впрочем, помочь они ничем не могли. Поэтому получилась безмозглая сутолока, снование взад и вперед, и кое-где, из-за густого скопления бестолковых, организовалась давка. Происходящее разозлило Флавиана еще сильнее. Он видел общее непонимание вокруг себя, видел безмозглых ничего не делающих и главное не могущих спасти льва, мерзавцев, чувствовал, что ситуация неуправляема, и лишь течет по течению куда-то вперед. Неожиданно заревел лев, прервав его гневные думы. Но заревел он не как царь природы, а как побитое животное, мучающееся, и молящее чтобы кто-нибудь прекратил его муки. Стон получился таким грустным и протяжным, и столько в нем было боли и страдания, что даже сердца самых суровых рабов сжались от жалости, не говоря уже о Флавиане. Все вокруг замолкло и остановилось. Эта двухсекундная тишина, наэлектризованная до предела, должна была вот-вот взорваться и взгляды рабов, невольно устремились на своего бешеного господина. Тот стоял как в исступлении, часто дыша и краснея, словно помидор. Глаза его вылезли из орбит, руки сжались в кулаки и как будто бы затряслись в нервическом припадке. Старые рабы, хорошо знавшие грозный нрав своего хозяина, мигом стали за спины тех, кто знал его плохо, предчувствуя бурю, которая должна вот-вот разразиться. И надо отметить – ни капельки не ошиблись. Взбешенный бездействием и тупостью, находившихся вокруг, Флавиан, достал из-за пояса кинжал, и дал им наотмашь стоящему рядом врачу. Тот еще не успел упасть на землю, а взбешенный хозяин уже наносил следующий удар, проходившему мимо рабу, несущему зерно для кур. Третий удар, уже не кинжалом, но камнем валяющимся рядом, обрушился на водоноса, решившего поглазеть по своей глупости, на происходящее. Земля, перемешанная с песком под ногами, начала покрываться кровавым покрывалом. Стоны льва заглушились криками ужаса, и хрипом умирающих. Флавиан стоял в центре этой бойни, а рабы окружавшие его, создавали вокруг как бы арену, с бортами, сотканными из людей. Головы всех одинаково смотрели вниз, но в то же время, глаза каждого, с утроенным вниманием следили за любым движением хозяина. Ведь его движение сейчас означало жизнь или смерть. Убежать из этой стены было не возможно, однако с каждым поворотом головы Флавиана, ряд на который он посмотрел, делал машинальный, еле заметный, шажок назад. Оставалось только наедятся на милость своего господина, на то, что он снова вернется в рассудок, и сможет простить им это наглое бездействие и тупоумие. И действительно, понемногу приходящий в себя Флавиан остановился, обвел ненавидящим взглядом окружающих, и бросив на землю кинжал, не говоря больше не слова, пошел в сторону виллы. Не успел он скрыться из видимости рабов, как среди них, наверное во все глотки сразу, прозвучал выдох облегчения и дружеское подмигивание друг другу, мол, нам-то с тобой сегодня повезло!!

Прошло еще немного времени и мало-помалу, публика начала разбредаться от клетки, в самых разных направлениях. Раненого раба и врача, на руках понесли лечить, а раба несшего зерно, и которому повезло меньше остальных, он угасал практически на глазах, решили скормить медведю, который, как раз, весь день вел себя довольно-таки скверно. У клетки остались лишь двое. Ими оказались старик Митрас, да Луций, переживающий за льва, как за родного брата. Он стоял, упершись головой в железные прутья клетки, и не сводил взгляда с мучающегося животного. Чувство раздраженной досады, словно червь, пожирало его душу. Тяжело представить более мучительное состояние, чем смотреть на дорогое тебе существо, дёргающееся в неистовых конвульсиях боли, и осознавать, что ты ничем не можешь помочь. Понимать эту боль, хотеть пропустить ее через себя, лишь бы отнять, хоть бы малую часть этих мучений от него. Огромный хищник, царь природы и арен, угасал на глазах от непонятного заболевания. Разве такая смерть достойна его?? Разве не заслужил он другой, более славной кончины?? Ведь корчится в муках, не как великий лев, а как какая-то жалкая кошка. Скулит, плачет!! Неожиданно вся жалость к нему превратилась в неистовую злобу. Вместо сожаления, лишь презрение, наполнило его душу и тело. Лост стал омерзителен юноше. Крупные капли слез, начавшие свои разбег по щекам, остановились. Раздражение уже перерастало в ярость, он чувствовал, что хочет чем-нибудь запустить в льва, и сделать тому еще больнее. Недостойный слабак!!! Вшивая кошка!! Голова начала кружиться, юноша стал задыхаться от злобы, как вдруг. Он ближе прислонил голову к решетке, взялся за ее пруты руками и начал вглядываться пристальнее и острее, в такого ненавидимого ему льва. Зверь находился под помостом, и как бы прятался от света факелов под навесом строения. Темнота мешала рассмотреть крутящееся на земле животное, но именно она, в свете луны бьющей словно прожектор откуда-то сбоку, и дала возможность увидеть, что что-то блестит в его пасти. Луций зашел с другого края, пытаясь точнее рассмотреть, блеск в области зубов во рту у льва. Сначала он подумал, что ему показалось, и это лишь один из клыков Лоста, сыграл отблеском от ночного светила. Тем не менее, вглядываясь сильнее и пристальнее, меняя позицию, вокруг клетки, он отчетливо заметил, что в пасти льва точно что-то застряло. Зверь же, будто бы специально позировал, перекатываясь сбоку на бок, то застывая на спине, с разинутым настежь зевом. Вскоре Луций уже отчетливо видел это нечто, торчащее между двумя рядами зубов в верхней челюсти. Юноша аж вскрикнул от радости, ведь вот же она причина мучений. Он уже хотел помчаться за отцом, но что-то его остановило. Какое-то новое внутреннее чувство наполнило его до краев. Безудержная радость начала затихать, и ей на смену, крадучись, явилась гордость. Бесспорно, картины веселого ликования, прославление его наблюдательности, всё это будет, но это ли он хочет получить на самом деле. В конце концов, любой бы мог заметить причину, а ему просто посчастливилось сделать это первым. Луций понимал, что он итак уже является спасителем льва, однако сейчас, ему этого показалось мало. Он смотрел на мучения зверя, вспоминал ярость отца, и с гордостью осозновал насколько его виктория будет значительной. Оглядевшись, юноша увидев не впитавшуюся до конца кровь в песок, и подумал про рабов, прибывающих сейчас в страшнейшем ужасе. И что-то внутри его зашевелилось. Он понял, что прийти с предполагаемым решением задачи это полдела, а прийти с уже решенной проблемой – это действительно триумф. Но как это сделать? Решение пришло само собой, лишь стоило немного повернуть голову вправо. Там, разочарованный и разбитый звериным горем, сидел Митрас, подняв очи вверх, что-то нашептывая как будто бы в бреду. Луций хотел побежать к нему, но приостановился, и дальнейший путь продолжил чинно, как и подобает патрицию, умнейшему человеку решающему любые сложности. Подойдя практически в упор, он многозначительно посмотрел на старика, перевел взгляд на клетку, и медленно, тягуче заговорил:

– Хотел спросить тебя Митрас, как ты считаешь, что происходит со с львом? С чем связаны его мучения?? Ах да!! Ты же не умеешь говорить!! Тогда хоть знаки покажи мне, есть ли у тебя соображения на этот счет.

Митрас тихонько покачал головой, глаза его обреченно смотрели вниз. Он сильно переживал из-за животного, и в эту минуту Луций окончательно понял, почему его называли другом зверей. Старик грустил настолько искренне, что вряд ли кто-нибудь бы усомнился в подлинности его чувств. Сейчас он выглядел таким жалким и сокрушенным, будто бы хворь произошла не со львом, а с ним самим, или с его родными. Казалось, он и не слышал, что спрашивал Луций. Его сознание погрузилось внутрь себя самого, тщетно силясь отыскать ответ на вопрос, как можно помочь животному. Растормошив Митраса за шиворот, юноша заставил того обратить на себя внимание, и жестами начал показывать, что происходит со львом. Помутневшие глаза Митраса, потихонечку стали разветриваться, как небо затянутое тучами, под напором ветра, обнажает свои голубые своды. Вскоре горе отраженное в них, пропало вовсе, а на смену ему, заблистала искра надежды, с каждым новым словом Луция, разгорающаяся и превращающаяся в костер. Старик в полной мере понял, что ему объяснял молодой господин, и сосредоточил взгляд на льве. При этом он крутил головой и так и этак, чтобы хоть одним глазком заметить тот подлый предмет в челюсти животного, так сильно его мучавший. И вот, одна из попыток увенчалась успехом. Он просветлел в буквальном смысле этого слова. Старческое лицо вновь порозовело, движения приобрели быстроту, что свойственна только человеку здоровому. Он схватил Луция за руку и стал чувственно трясти, после заключать в объятия, лобызать, совершенно забывая о социальной пропасти между ними. Но все это было благодарностью за помощь, и Луций лучше остальных понимал это. Тем не менее, вовсе не мысли о классовом превосходстве, занимали сейчас голову старика. Внезапно, в порыве этой нескончаемой радости, он потянул Луция за собой, двигаясь по направлению к входу в клетку. Юноша, поддавшийся нахлынувшему ликованию и одновременно обуреваемый гордостью пошел за ним, но на полпути, сообразив куда тащит его Митрас, остановился. Проходя мимо прутьев клетки, и увидав за ними разъярённого зверя, еще не знающего про свое недалёкое избавление, Луций передумал. Остановившись как вкопанный, он выдернул руку из объятий старика, и кивком головы показал на льва. Его намек был более чем понятен. Лост бесновавшийся за оградой, находился в очередном припадке ярости. Он то валяясь на спине, рвал кожу морды задними лапами, то переворачиваясь на живот, пытаясь передними, будто бы, стряхнуть чего-то с головы. Как не переверни, а лев за оградой смотрелся агрессивно и недружелюбно. Страх охватывал Луция уже при мысли, что Митрас зайдет к нему в клетку, и разумеется его сознание, даже не допускало идеи, что он зайдет в клетку вместе с ним. Однако Митрас не унимался. Он взял за руку Луция, и кивком показал на зверя. В увлажненных глазах старика, застыл немой посыл «смотри, как ему плохо!! Ведь мы же оба любим этого зверя». После, еще мягче и с таким страданием посмотрел юноше в лицо, что новое, малопонятное чувство слепого доверия, словно пожар, расползлось по телу молодого патриция. Непонятно откуда но появилась слепая вера и уверенность, а вид беснующегося животного, вместо страха, вызвал участие и сострадание. Желание уцелеть при встрече с хищником испарилось, никакого страха больше не существовало. Все вокруг будто бы заволокло пеленой. Есть только лев и его страдания. Есть лишь цель – помочь льву, облегчить его терзания, освободить его от мучений. Что такого сделал с ним Митрас, юноша не понимал. Однако, действительно, страха больше не существовало. Луций еще раз посмотрел на льва. Жалость!! Именно жалость обуревала и точила сердце при взгляде на животное. Непонятно откуда силы взялись в молодом организме, но Луций чувствовал, что они его переполняют. Ему даже казалось, что он находится на каком-то поводке, у которого стоит лишь ослабить карабин, и он помчится врачевать льва. Юноше казалось, что его как будто кто-то не пускает ко Лосту, и желание помочь от этого возрастало троекратно. Что будет дальше – вообще неинтересно. Дальше быть не может, пока зверь находится в беде. В таком невменяемом состоянии, не ведая себя и наблюдая за происходящим как бы со стороны, словно заворожённый, он вошел в клетку вслед за Митрасом. Его ноги не тряслись, они наоборот ускорялись при подходе к животному. Луций торопился спасать льва. И впоследствии, вспоминая этот момент, юноша диву давался своей смелости и безрассудству, одновременно. Великая цель застилала глаза. Впереди виделся лишь несчастный лев, которому надо было, во чтобы то не стало, помочь. Лост сначала заинтересовался гостями, так бесцеремонно ворвавшимися на его территорию, и даже приподнялся им навстречу, но уже через несколько секунд снова поддался мучениям, изнуряющим его тело. Митрас и Луций проследовали в молчании весь путь, от калитки и до несчастного льва. Ни капли сомнений или переживаний не омрачали их душ. Молча, не говоря друг другу не слова, даже не перемигиваясь между собой, они принялись за дело. Со стороны, если бы кто-нибудь их увидел, то непременно подумал бы, что это слаженная команда работает над львом, а ни как не двое, чуть-чуть знакомых друг другу людей. Митрас взял голову льва на руки, и плавно приоткрыл ему пасть. Лост, видимо чувствуя, что люди хотят ему помочь, повиновался, исполняя бессловесные требования старика. В раскрытой пасти, в верхней ее челюсти, отчетливо виднелась косточка, застрявшая между двумя рядами зубов. Нёбо было разодрано, а края, в которые она упиралась с обеих сторон, напоминали кровавую кашу. Смрад шел ужасный, смахивающий на гниющую компостную кучу. Видимо данная проблема мучала льва не первый день, и лишь море, по которому зверя доставляли в Остию, отвлекало царя природы от мучающих болей. От запаха гнилости Луций протрезвился. Он неожиданно осознал себя в клетке со львом, как будто бы проснувшись в незнакомом месте. Лост тихонько скулил, предвкушая болезненную операцию по извлечению косточки. Митрас, вынырнув лицом откуда-то из под гривы зверя, и глазами показал Луцию, что тот должен доставать кость, а он подержит голову в недвижимости. Получалось, что муравей должен подержать слона. Это выглядело бы очень весело, если бы юноша не находился с ними в одной клетке. А поскольку все было наоборот, страшнейшая паника охватила молодое тело и почти вырвавшуюся наружу от ужаса, душу. То смятение, которое наполняло Луция, невозможно передать словами. Он обнаружил себя в клетке со львом, с разинутой огромной пастью, за которой практически весь скрывался Митрас, и ему предстояло залезть в неё рукой, дабы вытащить кость. Нервная тряска передалась в члены юноши, ноги начали подкашиваться, а руки заходили ходуном. Холодная испарина тонкой струйкой покатилась по спине. В Луцие происходила внутренняя борьба. С одной стороны здравый смысл и логика, говорили: «обернись!! посмотри по сторонам!! ты сейчас стоишь рядом с самым страшным хищником современности, и собираешься залезть рукой к нему в пасть??!! Ты в своем уме?». С другой стороны любовь к животному, и непонятно откуда появившееся честолюбие шептало совершенно противоположное: «ничего не бойся. Если бы лев хотел, то ты бы давно валялся б мертвым. Уже через несколько минут ты выйдешь из клетки победителем, и все будут восхищаться тобой!! Только представь!! Оно того стоит!». Юноша стоял, с тупым выражением лица и ничего не делал. Лев, лежащий на руках у Митраса, тяжело вздыхал и сипел, выплевывая изо рта, будто кит, окровавленные слюни. Старик что-то шептал ему на ухо, гладя тощей рукой совсем не косматую гриву. Он пытался успокаивать его, или возможно даже баюкал. Вид этого несчастного страдающего льва, царя природы раздавленного обстоятельствами, смог победить сомнения, борющиеся в юноше. Он, так до конца и не ведая что делает, закрывая глаза на то что может произойти, боязливо и нерешительно, полез в разинутый зев. Ухватившись за косточку, он тихонько потянул, но она не поддавалась. Он потянул сильнее, кость оставалась в том же месте, даже не шелохнувшись с места. Лев при этом издал какой-то непонятный и протяжный звук, который нельзя было отнести не к реву, не к скулежу, что-то между ними! Его дыхание участилось, но он продолжал терпеть, лежа, своей огромной головой на руках Митраса. Лишь капельки слез, выступившие на глазах, говорили о том, насколько мучительно животному сейчас. Собрав всю отвагу, которая еще в нём осталась, Луций одной рукой ухватился за челюсть, а второй стал тихонько расшатывать косточку из стороны в сторону, пытаясь раскачать ее. Мало по малу, под хриплое сипение льва, кость начала поддаваться, и уже через мгновенье, оказалась вырванной из плена, зажатой в крепкой руке Луция, оставляя за собой кровавый след из красных брызг в воздухе. Лост взревел как ошпаренный, и в туже секунду, вскочил на четыре лапы, уставившись косматой мордой, практически в грудь юноши. Их разделяло между собой не более нескольких сантиметров. Луций чувствовал на себе его частое, горячее дыхание. Тело льва натянулось как тетива, готовая вот-вот пустить стрелу. Казалось, он ждет лишь повода, неловкого движения, чтобы растерзать своего обидчика и спасителя одновременно. Юноша застыл, боясь пошевелиться. Луций, будто бы находясь в лихорадке вибрировал и трясся мелкой дрожью от безвыходности своего положения. Он даже не смел посмотреть навстречу льву, осторожно вдыхая и выдыхая воздух. В порыве этого ужаса, слышалось лишь хриплое дыхание зверя, стоявшего неподвижно против него. И не ясно, чем бы то закончилось, если бы где-то с боку протяжно не застонал Митрас. Невольно, будто сговорившись, лев и юноша повернули головы в сторону. В его сторону. Их взору предстала печальная картина. Митрас лежал в луже собственной крови, которая угасающим фонтаном, била из живота наружу. Видимо когда Лост вскочил, он нечаянно зацепил старика лапой, и распорол тому тело и нутро. Старик корчился в агонии на песке. Одной рукой он тщетно пытался закрыть рану, а второй приподняться, чтобы сесть. Лост отвернулся от юноши и с каким-то удивлением уставился на Митраса. Луций уже почти собрался броситься к нему на помощь, но в ту же секунду сообразил, что сейчас, пожалуй, единственный и самый удачный шанс покинуть клетку. Именно сейчас, пока лев занят стариком. Поэтому, маленькими аккуратными шажками, стараясь двигаться как можно бесшумнее, словно рак, юноша попятился к выходу. Лев тем временем продолжал разглядывать старика. Сначала он покружил вокруг него, а затем сел, прямо в засохшую лужу крови, рядом с Митрасом, и повернул косматую морду на Луция, вернее в ту сторону, где он совсем не давно был. Но того и след простыл. Он уже стоял за границей клетки, уперев руки в колени, тяжело дыша от нервного напряжения и от скоростного рывка, который предпринял, ради своего же спасения. Немного передохнувши и придя в себя Луций увидел, что старик больше не хрипит и не дергается. Лост лежал рядом с ним, поводя огромной мордой из стороны в сторону. Казалось, будто бы он охраняет своего хозяина, заснувшего мирным сном неподалеку. Вопреки ожидания Луция, лев не притронулся к телу, и дело было не в голоде, хотя Лост, из-за этой злосчастной косточки, давненько не кушал. Всем своим видом, находясь рядом со спасителем, он пытался выказать свою благодарность, хотел показать, что он оценил заботу Митраса о нем. Еще раз посмотрев на льва, горделиво возлегающего возле тела, Луций тихонько поплелся вдоль решетки, с каждым шагом все больше и больше осознавая свой безумный поступок. Теперь, по прошествии времени, всё казалось не таким однозначным. Лев вновь стал таким же ужасным и кошмарным, как и до этого. Все стало на свои места, ничего не поменялось, но в тоже время юноша увидел и узнал Лоста с другой стороны. С той, с которой никто его больше не знает, и самое интересное, не захочет узнать из-за страха вселяемого при виде зверя. Сегодня он видел в нем не просто хищника, выгоняемого на сцену для развлечения толпы, но живое существо, со своими чувствами и желаниями, а главное, от льва повеяло какой-то странной теплотой. Все эти мысли крутились в голове, одновременно удивляя и восторгая его. Так же он никак не мог сообразить, откуда у него духа хватило, войти в клетку. В памяти крутились снова и снова история с косточкой, страдания льва, его избавление. Казалось, что он до сих пор ощущает теплоту и жесткость шерсти на морде, в тот момент, когда вытаскивал кость. Все настолько быстро кружилось в голове, что Луций и не знал, радоваться надо этому исходу, или печалится потери Митраса, ведь за эти несколько минут, что они провели вместе, старик стал практически родственником. Духовным, так точно уж родственником. Мир стал каким-то неоднозначным, ярким, и воздушным, переплетаясь при этом в одну неясную картину, смысл которой понять не получалось. Шатающейся походкой, юноша направился в свои покои. Сегодня он слишком сильно устал, для того, чтобы думать и адекватно воспринимать происходящее. Тяжелым взглядом, он нащупал, что то у себя в руке. То была та самая косточка, застрявшая в пасти льва.


Луций проснулся ближе к обеду. Тело чувствовало себя прекрасно, но внутреннее ощущение пережитого вчера, вместе с открытием глаз, обрушилось на него сильной головной болью. Свежесть тела сменилась кислостью физиономии, а все вокруг начало раздражать и гневить. Теперь солнце светило слишком ярко, рабы за стенами разговаривали слишком громко и так далее в этом роде.

– Аким!! – прокричал он, каким-то визгливым, дрожащим голосом.

Через полминуты в комнату влетел Аким. Раб вбежал настолько стремительно, что казалось это ветер, в своем могучем порыве, распахнул двери, и ворвался внутрь. Живой, взволнованный, запыхавшийся и нетерпеливый, видимо давно ждущий пробуждения хозяина, предстал он пред своим господином.

– Лост в прекрасном самочувствии!!! , – вместо приветствия выпалил он с порога. – Правда, жалко старика Митраса. Его нашли со вспоротым брюхом, в клетке, рядом со львом. Видимо пытался лечить зверя, и получается, вылечил!! Но лев, есть лев. Скорее всего, за что-нибудь разозлился на старика, да и пришиб его в туже секунду. И лежит он теперь, посредине клетки с кишками наружу, – при этом он развел руками в разные стороны.

Воспоминания прошлой ночи с новой силой захлестнули Луция. Снова перед глазами очутился ревущий лев, умирающий Митрас, косточка, очумелое чувство страха, и чувство долга перед животным. Голова закружилась, в ушах застучали барабаны, как будто их поднесли на расстояние вытянутой руки. Между тем, ничего не заметивший Аким бросился поднимать и одевать своего господина, не разглядев вовремя, эту набирающую разбег, слабость. Памятуя, как вылетел хозяин из комнаты, лишь узнав о приезде льва, он справедливо полагал, что сейчас тому захочется увидеть зверя своими глазами и при том, как можно быстрее. Усадив хозяина на кровать, попутно болтая о хорошем самочувствии Флавиана и прекрасной погоде за порогом, раб не поднимая глаз, начал одевать хозяина, причем начал эту процедуру почему-то с ног. Первая застежка сандалии застегнулась, и раб уже потянулся за второй, как вдруг, внезапно ощутил у себя на спине, тело господина, повисшее и обмякшее, будто бы мертвое. Быстро переложив вес со спины на руку, он не сразу смог узнать Луция. Вместо жизнерадостного озорного мальчугана, на него смотрел, практически, покойник. Губы побледнели как и остальное лицо, глаза полузакрылись, дыхание стало хриплым и редким. Молодой патриций, натуральным образом, умирал. Перепуганный Аким растерялся всего на одну секунду, но уже в следующую знал, что надо делать, ибо до этого уже встречался с обмороками в Карфагене. Положив Луция на кровать он мигом вылетел в атриум за водой, а когда вернулся, увидел, что Луций приоткрыл глаза, но оставался, еще по-прежнему бледен.

– Не поднимайтесь, хозяин – тихим голосом проговорил он. – Вам сейчас нужен покой. Отдыхайте, а я сбегаю за врачом, чтобы тот смог осмотреть вас. – И не дождавшись ответа, выбежал вон.

Луций снова почувствовал головокружение и слабость. Силы покидали его. Юноша опустился на подушку, набитую гусиным пухом, и закрыл глаза. Каких-то конкретных мыслей в голове не было, скорее там вспыхивали отрезки того или этого дня. Вот он видит себя в Карфагене, играющим на песке, а то, вдруг привиделось, как папа бранил за что-то маму. Калейдоскоп событий продалжал крутиться дальше. Теперь он перенесся в памяти на игры в честь Авла Вителлия, на которые отец привел его впервые. Воспоминания кружились как ураган, но не одно из них невозможно было досмотреть до конца, так как они отчаянно сменялись между собой, причиняя этим мучительную головную боль. Все продолжало вертеться быстрее и быстрее, и что-нибудь разобрать, казалось, решительно, невозможным. Луцию мерещилось, что он находится в середине водоворота, и что его болтает по стенкам этого водоворота, то поднимет, то опустит, но при этом никак не даст приземлиться, чтобы хотя бы на чуть-чуть нащупать точку опоры. Внезапно он ощутил как на его лицо, маленькими каплями, упала вода. Открыв глаза, юноша увидел перед собой сосредоточенного Энея. Это был их семейный врач, который пользовался непреклонным авторитетом не только в кругу фамилии, но и за ее пределами. Сейчас он брызгал ему в лицо водой, как всегда, с совершенно невозмутимым видом. Окончив поливание и увидев, что Луций пришел в себя, Эней принялся его осматривать. Посчитав пульс и покрутив голову юноши в разные стороны, он уколол иголкой палец, чтобы посмотреть цвет крови, и видимо не найдя в ней ничего страшного, объявил диагноз. Перенапряжение !!! Или говоря по-простому, у юноши сильнейший упадок сил, связанный с каким-то нервным потрясением, скорее всего с переездом. Затем подозвал к себе Акима, и стал диктовать тому список трав и снадобий, которые необходимо купить у торговца Галена.

– Не переживай, – сказал Эней Флавиану, тоже находившемуся в кубикуле. – Луций становится мужчиной. Юный организм не всегда поспевает за высокими темпами роста, а тут еще и переезд, который любого в конец измотает.

– Что надо сделать, что б он скорее поправился?? – сухо спросил Флавиан. Только слепец бы не заметил, что отец не на шутку испуган и сильно переживает за здоровье сына.

– Ничего. Время и покой сейчас лучшее лечение. Поменьше переживаний, побольше радостных новостей, немного отваров, и уже через несколько дней, молодой патриций будет весел и здоров.

Через минуту Эней раскланялся и вышел, но сразу же вернулся обратно вместе с Авелией, напуганной и не понимающей что происходит.

– Вот!! – проговорил Эней, пропихивая вперед себя Авелию. – Пусть она ходит за молодым господином, тогда от недуга не останется и следа. Ну лично у меня точно все бы прошло, ежели б такая Венера мне прислуживала, – при этом он весело хихикнул, подмигивая отцу и сыну одновременно. Снова раскланялся, и на этот раз окончательно покинул кубикулум. Луций чувствовал себя слабо, и поэтому никак не отреагировал на веселую шутку. Юноша уволился на подушку, прикрыл глаза и попытался заснуть. Флавиан потрепал его по голове, и направился в сторону выхода. Проходя мимо Авелии, он остановился, грубым движением притянул ее за локоть к себе, и еле слышно проговорил:

– Следи за ним, пристальнее чем за собой, – при этом его голос и взгляд выражали такую суровость и волю, что даже мысли ослушаться, возникнуть не могло. В ответ она молча поклонилась, прошла вперед и села рядом с Луцием на скамеечку, предназначенную для обувки господина, приняв при этом самый сосредоточенный вид.

Время медленно тянулось, и Авелия не нашла себе другого развлечения, как доскональное рассматривание больного. Луций лежал пред ней неподвижно, будто бы вылепленный из воска. Цвет лица молодого патриция виделся бледноватым, но украшенный живым румянцем на щеках, выдавал скорейшее выздоровление. Остальные детали тела, вместе с руками и ногами, скрывало одеяло. Луций дышал спокойно, ровно, и с каким-то присвистом. Разглядывая его, Авелия невольно, но при этом в очередной раз для себя отметила, что юноша очень красивый. И если бы она обучалась творчеству скульптора, то непременно захотела бы использовать такое лицо для своих работ. Однако, не только красоту лица, она теперь хотела заметить. Пользуясь случаем девушка рассуждала о закрытым одеялом, молодом человеке. Какой он внутри?? Добрый или злой, ласковый или грубый. Прежде всего её настораживала какая-то непостоянность молодого господина, его ветреность. Хотя, если задуматься, Авелию тоже особенно серьезной, никто никогда не считал. А если бы их сравнили, то еще неизвестно кто бы победил. Какая же она серьёзная, если в течение одной ночи, успела поменять мнение, причем несколько раз. Ведь сперва же занесла над ним вазу, а после передумала. Хотя нет, не просто передумала, а еще и успела увлечься Луцием. Конечно никому, точнее сказать маме, потому что больше просто некому, она ничего не рассказала и даже намека на это не дала. Однако, это не умоляло того факта, что некое новое чувство, причем не отвращения презрения или чего-то подобного, поселилось в груди девушки. Что-то теплое и светлое застучало в израненном сердечке Авелии. Это что-то, наполняло ее нежностью радостью, пробудило в ней давно забытое, но такое знакомое беспокойное состояние, как бы, предвкушения. Но предвкушения чего?? Хотя чего греха таить?? Она знала чего. Вот только гнала эти мысли от себя подальше. И делать это, надо отметить, было очень и очень нелегко. Главной причиной, расстраивающей ее планы по вышибанию глупой любви из головы, являлась мама. Мама, которая, наоборот, вопреки здравому смыслу, убеждала дочь верить в чудо, верить в Луция и вообще верить в людей, даже если они римляне. Приводила примеры, рассказывала какие-то истории со сказочным концом, пыталась увязать всё это в один клубок, и даже каким-то образом увязывала. Однако, Авелия старалась быть непреклонной. Но старалась, не значит получилось. Пламя, нечаянно зажжённое в груди, словно трут в который попала молния, разгоралось с необычайной быстротой. Более того, слова матери не проходили бесследно. Словно дождь наполняющий кадку по капельке, и её душа начала наливаться верою в любовь. Ревекке удалось, возможно, совсем ненадолго, но переубедить своё дитя. Авелия и сама не поняла, как это произошло, однако, произошло совершенно точно. И только стоило тому случится, только стоило девушке уверовать, что любовь действительно может быть, она почувствовала лёгкость, причем такую, что казалось, сможет взлететь. Жизнь заставила ее видеть то, чего она раньше не замечала. Сверчки, среди ночи, запели для нее под музыку ветра. Небо раскрашенное звездами, уронило одну из них куда-то за горизонт не просто так, а специально для нее. Мир, до этого смотревший в другую сторону повернулся к Авелии лицом. Захотелось жить!! Впервые, после длительного промежутка, снова хотелось жить. Авелия чувствовала, что сегодня она улыбается для себя, не потому что надо, не еще почему-то, а для себя, от того что ей хорошо. И это казалось удивительным. Здесь, в доме врагов своих и вообще всего человечества, ей вдруг стало хорошо. Она открылась течению жизни, как и предлагала ей мать, она впустила в сердце всё то, чем должна жить нормальная женщина,. Но недолго музыка играла!! Она то почувствовала, а он?? Ну а что он?? Как учит мама, за счастье надо и побороться. Само оно редко в руки прыгает. Тщательно подготовившись к утренней встрече с избранником, намазав своё личико косметикой и сделавшись до неприличия красивой, Авелия ждала пробуждения суженного. И в тот момент, когда его должна сразить стрела Аполлона, он опрометью промчался, практически по ней, и даже не заметил охотящуюся на него девушку. Как это понимать? Что надо думать? В поисках ответа Авелия уставилась на маму, которая буквально минуту назад, рассказывала про кущи небесные, и как здорово на земле живется. Ревекка молчала. Да и что она могла сказать?? Всем своим видом, хотя и невольно, она показала дочери, что такого сама не ожидала. Тишина повисла в воздухе. Обе понимали, что надо что-то сказать, но обе боялись начинать. Ведь еще мгновение назад, они верили в совершенно другое. Каждая понимала, что только начнется разговор, их выдуманный мирок с треском развалится на части. Каждая понимала, что после, останется лишь то, что они уже хлебнули с излишком, что все вернется на свои места. Ах, как сложно, когда грезы разбиваются, словно посуда об пол. Иногда лучше ничего не иметь, чтобы ничего не терять.

– Авелия, – попыталась начать Ревекка. Но где там?? Слезы хлынули из ее глаз, а слезы дочери стали ответом. Говорить, в общем-то стало не о чем. Они пошли работать, ведь труд для рабынь никто не отменял. Прошло всего несколько дней, и вот она снова рядом с ним. Что за наваждение?? Ведь пока его не было, Авелия заново смогла превозобладать над собой, смогла вытолкать эти глупые чувства из головы подальше, а теперь снова здесь, и снова вместе с ним. Сколько слез выплакано, сколько слов себе сказано, сколько зароков выдано, чтобы никогда больше не попасться на удочку любви. И вот она снова здесь!!! И всё сказанное вчера, почему-то не актуально сегодня. Он красивый, он самый красивый на свете!! Да что за дурость то??? Что со мной?? Ведь завтра же, пинком под зад, как собаку!! Хватит строить воздушные замки!! Нет их в мире!! Ну нету!!! Снова взгляд застыл на нем. И снова все сломалось.

Однако, долго наблюдать за Луцием ей не пришилось. На пороге появился Аким. Он видимо получил похожие указания от Флавиана, и пришел справиться о том, как чувствует себя молодой господин. Их глаза встретились. Он, кивком головы в сторону Луция, задал немой вопрос «как чувствует себя хозяин?», на что в ответ Авелия лишь пожала плечами, и сложила руки ладонями друг к другу, тем самым показывая, что господин изволит почивать. Подойдя ближе Аким заглянул в лицо юноши и убедившись, что тот спит, молча, даже не глядя в сторону Авелии, протянул ей лоскут ткани, и жестом показал на ведро.

– Принеси воды, – тихим шепотом, стараясь не разбудить Луция, сказал он.

Авелия вопросительно уставилась в ответ. На задумчивом женском лице появился легкий румянец, стремительно раскаляющийся докрасна, как будто бы кузнец положил кусок железа в печь. Она уже начала привыкать к своей незавидной доле, начинала признавать, что теперь не человек, а вещь, что у нее есть хозяин, но признать власть такого же раба как и она, девушка не собиралась. Что-то взорвалось в Авелии. На секунду она снова стала дочерью знатного рода, почитаемого вокруг. На секунду она вспомнила, что ей по крови присуще командовать, а не подчиняться. Возражать Акиму?? Какая глупость!!! Она решила, что спорить с этим рабом, ниже ее достоинства. Поэтому, не отвечая ни слова на распоряжение Акима, Авелия чуть-чуть приподняла голову, и направилась к выходу. Кто он такой, чтобы что-то требовать от нее подчинения. Такая же собачонка. Пускай за собой следит!! Но далеко уйти, ей было не суждено. Уже в дверях, девушка почувствовала, как что-то мягкое, но запущенное с огромной силой, шлепнуло ей в спину. Повернувшись, перед ней, на полу лежала та самая тряпка, которую протягивал ей Аким. Пренебрежительно посмотрев на этот лоскут, Авелия решила не размениваться на разговоры с рабом. Ничего не отвечая, иудейка шагнула в дверь, ведущую в атриум. Как же свободно и хорошо здесь дышалось. На улице, за стеною комнаты, пели птицы, грузно жужжа, пролетел деловой жук, вода в имплювии переливалась искрами на солнце, разбрасывая по стенам и полу солнечные блики. Свежесть дня наполнила ее легкостью и хорошим настроением. Правда, ненадолго. Спустя минуту, из кубикулума Луция вышел Аким, держащий в руке ведро, и быстрой походкой направился к ней навстречу. Его вид не выдавал ничего враждебного, однако и дружественным, его нельзя было назвать. Он виделся абсолютно спокойным, даже можно сказать, равнодушным. Внутренне Авелия приготовилась отстаивать свою позицию, в голове уже созрели ответы, на вопросы и претензии, которые должен предъявить презренный раб. Гордая девушка предчувствовала спор, да что спор – спорище, что завяжется промеж них. Иудейка чувствовала как посыплются убедительные доводы и возражения с обеих сторон. А что же будет дальше?? О-о, ей это было хорошо известно. Ведь, будучи еще совсем девочкой, она не раз присутствовала на прениях, где слышала речи, возможно, самых талантливых ораторов современности. Авелия помнила как восторгался ими отец, как он приговаривал: « казалось бы, дело проигранное, а он во как извернулся!!». А самое главное, ей нравилось разбираться в таких делах, и как потом отмечали ближайшие родственники, некоторый талант, на этот счет, у нее присутствовал. Именно поэтому, девушка не на секунду не сомневалась, что уж доказать глупому рабу свою правоту, у нее получится без проблем. Она даже начинала представлять свой триумф, и побитое состояние соперника, во взгляде которого, прочтется её правота. Предвкушение этого нелегкого противостояния, которое вот-вот должно начаться, придавало ей сил. Она распрямилась. Дерзкая ухмылка появилась на милом, самоуверенном лице. Как вдруг, стремительно приближающийся Аким, без всяких словесных баталий, отвесил ей такую оплеуху, что искры посыпались из глаз. Она упала на пол. Однако в себя прийти времени не оказалось. Не успев перевести дыхания девушка почувствовала сильнейший удар по ребрам, затем еще один. Тупая ноющая боль, в мгновении ока, разлилась от ребер и до головы. Авелия, скрючившись словно креветка, лежала ничком страшась поднять голову, чтобы тем самым не разозлить своего обидчика, и не получить еще порцию тумаков. Аким видимо закончил. Раб, с тем же бесцеремонным видом, поставил рядом с ней ведро, на дне которого лежал все тот же лоскут ткани. Приподняв за волосы ее голову, так что б их глаза встретились, он повторил приказ, который отдал в кубикулуме : «принеси воды», и с видом, будто ничего не произошло, побрел обратно, к господину в покои.

Не сразу, но с третьей попытки у Авелии получилось подняться. Крупные слезинки, одна за другой, покатились по растрепанному лицу. Нет, не физическая боль заставляла ее плакать. К телесной боли она успела привыкнуть, но то положение, в которое загнала ее жизнь, причиняло нестерпимые мученья. Это лились слезы обиды и досады от всего вокруг. Вспомнился недавний разговор с мамой, как она рассказывала про терпение и женскую долю. Но это же совсем другое. То трепетать от римлян, покорителей человечества, а это кто? Паршивый раб!!! И что же?? И ему надо угождать? О господи, куда же ты нас загнал!! Валяющееся рядом ведро казалось ей некой чертой, преступив которую, вернуться к образу человека невозможно. Эта зияла та фатальная грань, за которой не может быть души, за которой останется лишь оболочка, способная приносить пользу и удовлетворенность, нынешним хозяевам. Хотя почему только хозяевам?? В мире с названием «кто сильнее,тот и прав» пользу придется приносить и рабам. Согласится сегодня с Акимом, значит умереть. Авелия представила себя в будущем. Ей стало непереносимо мерзко от этой картины. Когда казалось, что хуже некуда, открывались очень поганые перспективы. Кем же она станет? Не вопрос пугал ее, а ответ, вырисовывающейся вполне конкретным определением. Нет, не права оказалась мама, говорившая про жизнь дальше, что это не конец а начало новой истории. Такая история мне не нужна. Что в ней будет? Я ведь знаю, что в ней будет, думала Авелия про себя. Челюсть сжалась в решительном порыве. Будущее ей известно!!! Тут надо дураком быть, чтобы его не догадаться. Решительность наполнила девушку до краев. Она не боится видеть завтрашний день таким, каким он будет на самом деле, а надеяться на волшебные воздушные замки?? Вздор!! Это она уже переросла. У Авелии хватит смелости и честности, приоткрыть завесу грядущего и увидеть то уныние, ожидающее её впереди. Жить и терпеть? А зачем? Кому и что доказывать? Сейчас, от той Авелии жившей в Махероне когда-то, уцелело только чувство собственного достоинства, и поскольку это последнее, что осталось от человека, такого продолжения я себе не желаю. Полная мужества она встала во весь рост. Чувствуя непомерное желание действовать именно так как она решила, девушка пнула ногой ведро, которое со звучным бряцанием полетело в угол атриума. «Лучше умереть, чем так жить» свербело у нее в голове. «Не хочу, не буду, не такая!!» мысли продолжали втыкаться в ее голову, словно иглы скорняка в ткань. «Всякий человек смертен, так зачем же унижаться, если конец все равно определен. Лучше сейчас уйти человеком, чем потом непонятно кем. Хотя почему непонятно?? Очень даже понятно. Но сейчас хотя бы будет не стыдно, пред самой собой!!! Или после той жизни, что мама малюет радужными цветами, мне в рай дорога уготовлена!? Развратнице и падшей женщине!!! Я почему-то сомневаюсь!!» Она осмотрелась вокруг себя, как будто бы первый раз здесь очутилась. Только теперь Авелия смотрела по-иному. Целью девушка определила себе то, с чьей помощью можно совершить самоубийство. Первое, что пришло в голову, это утопиться в имплювии, но идея сразу не понравилась, так как он был слишком мелким. Тогда размозжить себе голову о стену, однако, здесь необходима уверенность, что силы удара хватит, и она именно погибнет, а не потеряет сознание или еще хуже, изувечит себя. Зарезаться!!! Вот это хорошая и верная идея, здесь промашки быть не может. Нож можно взять на кухне, она как раз находится здесь не далеко, под лестницей по коридору. Однако, чем ближе подвигалась реализация ее плана, тем менее уверенной она себя ощущала. Одновременно радость и какое-то сожаление заговорили в ней. Тонкой пеленой, сомнения, стали прокрадываться в голову и обживаться там. Решительность, которая еще несколько секунд назад, так неистово буйствовала в девушке, стала растворяться в этой самой пелене, словно туман на болоте. Глядя в плитку пола, Авелия поняла, что либо сейчас она решится на грех, либо никогда. Собрав в себе остатки уверенности, иудейка быстрыми шагами проследовала на кухню, но именно там ее ждало окончательное фиаско. Вломившись туда чуть ли не с разбегу, первым кого она встретила, оказалась мать, что-то готовившая на жаровне. По решительному, побитому и растрёпанному виду дочери, Ревекка быстро сообразила, что ее ребенок решился на что-то ужасное. Ни говоря ни слова, она сделала несколько шагов навстречу дочери, как бы преграждая ей проход, а после, прижала Авелию к себе, стиснув так мягко и крепко, что вырваться из ее объятий оказалось невозможным. Девочка в ответ обхватила мать руками, и стиснула как можно сильнее. Внутреннее состояние вырвалось наружу истеричным плачем, оглушив на миг кухню. Теплые соленые слезы, будто потоки горной реки, хлынули на тунику матери. Авелия рыдала так неистово, как ни плакала никогда. Все, что она держала в себе вырывалось наружу. В перерыве между всхлипами, она бранилась на всех вокруг, да такими словами, каких и Ревекка до этого не слыхивала. В порыве этого плача, разобрать, что именно она говорит, не представлялось возможным. То била ключом настоящая истерика. Мать это понимала и молча слушала, сильнее прижимая свою девочку к себе. Однако происходящее, окрашенное в самые громкие звуковые тона, привлекло внимание Флавиана, который направлялся на встречу с Кандидом и услышав шум, будучи рачительным властелином имения, заинтересовался. Уже через минуту он появился в проеме кухни. Взору открылась картина бьющейся в припадочном плаче дочери и испугавшейся матери, которая, при появлении господина, перепугалась еще больше, ибо уже знала, что за расплата ожидает обеих за подобные сцены. Но к удивлению Ревекки Флавиан не нахмурил взгляд, не свел брови галкой вниз, а скорее выглядел заинтересованным и мягким. Он так и не входил на кухню, оставаясь в проеме, и молча наблюдая. Мать пыталась одернуть дочь, сначала тихонько, чтобы он не заметил, а потом уже чуть ли не трясла ее, лишь бы та успокоилась. Действие возымело успех. Авелия пришла в себя и на секунду перевела мокрый взгляд, куда-то в сторону Флавиана. Однако нервный срыв, который в это время бил фонтаном в ее жилах, не дал ей сил собраться. Слезы вновь хлынули по лицу, рыдания затрясли грудь, лицо исказилось. Девушка не могущая себя контролировать, рванула вон их кухни, при этом аккуратно обежав хозяина. Ревекка сначала бросилась в погоню, но уже на пороге поняла всю безнадежность этого занятия, так как Авелии и след простыл. Остановившись, она испуганно подняла глаза на Флавиана, ожидая приговора, или может быть, пощады. Но вердикта не следовало, более того, глава семьи, смотрел на нее в ответ, каким-то вопросительным заинтересованным взглядом. И надо отметить, что этого уже оказалось не мало. Обычно в подобных ситуациях, вердикт наступал в тот же момент. Но сейчас тишина. Ревекка бросилась перед ним на колени. Из ее уст, тонким, быстрым, дрожащим от страха голосом, послышались объяснения. Она бормотала о своем и дочерином прошлом в иудеи, рассказывала про семью, про смерть мужа и брата, про то как стала рабыней, про то, что дороже ее доченьки Авелии нет никого на белом свете, и умоляла не наказывать строго, за сегодняшнее представление. Закончив щебетание, рабыня подползла к хозяину и принялась лобызать ему руки, а тот стоял, как будто находясь в каком-то отрешении, и никак не реагировал на происходящие. Вдруг очнувшись, патриций уставился с удивленным взглядом на неё, на кухню, и вообще на всё окружающее. Видимо что-то вспомнив, он отдернув руку, и пошел прочь. Ревекка не соображая, как понимать такой ответ, тихо семеня на почтительном расстоянии, пошла за ним. Через несколько шагов тот обернулся, и увидав ее сказал:

– Твою дочь не накажут, но проследи чтобы истерик больше не было. – И уже твердой походкой направился к выходу, где его дожидались лектики.

Тронувшись в путь, он размышлял на тему детей и родителей. Ревекка до сих пор стояла перед глазами, и просила за дочь. Он слышал и чувствовал ее слова так остро, как будто бы говорил их сам. Правда в отличии от иудейки, он адресовал свой монолог, непонятно кому. Слова просильные, слова молящие о здравие детей. И если рабыня просила за свою дочь, то он просил за Луция. Но кого?? Скорее всего богиню Морс, чтобы та не отнимала жизни у Луция а наоборот даровала прекрасное самочувствие. Сильные переживания за здоровье родных, вообще были присущи Флавиану, и как только близкий человек начинал хворать, он становился мягким, нервным, ранимым и очень душевным человеком. Оказавшись в таком же положении что и Ревекка, ведь у обоих дети чувствовали себя плохо, ему показалось хорошей идеей проявить снисхождение к Авелие, чтобы это каким-то образом отразилось, безусловно в хорошую сторону, на самочувствии Луция. «О дети, дети!!! Мы на все готовы ради вашего блага. Так пускай же, вместе со слезами той девушки, уйдут и невзгоды моего сына. Пусть их обоих озарит луч Фортуны, а Аполлон дарует благоденствие.» От этих мыслей лицо старого война просветлело, и остаток пути он продолжил в состоянии покоя и хорошем настроении.

Тем временем, предоставленная сама себе Ревекка, не понимавшая, что стало причиной срыва у Авелии, пыталась в этом разобраться. Выяснить подробности оказалось не тяжело. Бродя по дому в поисках дочери, ей повстречался раздосадованный Аким. Молодой раб совершенно не планировал тратить время на поучения иудейки старшей. Однако и не надоумить мать обнаглевшей девочки, он тоже не мог.

– Где твоя дочь? – голосом полным презрения, вместо приветствия начал он. От внимания Ревекки не ускользнуло, то, что Аким раздражен.

– Я не могу ответить тебе, потому что сама её ищу, – с поклоном ответила она. Будучи женщиной опытной и искушенной в беседах с мужчинами, Ревекка кое-что знала наверняка. Лесть является лучшим способом, расположить собеседника к себе. Умное, еле заметное угодничество способно расположить мужчину в любую сторону. Ну а если дать ему почувствовать себя, хотя бы на чуточку выше, то можно приобрести, хорошего и верного друга. Именно для этого и нужен был тот поклон. Надо отметить, это возымело действие. Первичная спесь Акима потушилась, словно пожар водой. Из нервного и раздраженного, он превратился в чуть надменного, но довольного молодого человека.

– Когда найдешь передай ей, что я не всегда буду таким добрым как сегодня. И если она еще раз, позволит себе не выполнить моих поручений, то таких добрых поглаживаний, как сегодня, больше не будет. Расскажу об этом хозяину, и ее засекут на дворе, как безмозглую девку, – при этом Аким весело прихихикнул.

– Спасибо тебе добрый друг, – она снова поклонилась, – спасибо, что даешь нам время пообвыкнуться в новой семье. Не принимай близко к сердцу, строптивый характер Авелии. Она еще совсем девчонка и не успела отвыкнуть от прошлой жизни. А теперь скажи, пожалуйста, чем она тебе не угодила и могу ли я загладить вину дочери?

Аким, в красках, рассказал про ее наплевательское отношение к молодому господину. Как он попросил принести для него воды, и как она отказалась. Разумеется, его история несколько отличалась от оригинала. В ней он представлялся неутомимым и преданным другом Луция, искренне переживающим за его судьбу, а Авелия, мерзким демоном, сильно избалованной девчонкой, думающей только о себе. И, конечно же, сцену, когда он избил девчонку, Аким изобразил совсем по-иному, нежели было на самом деле. В ней он себя видел, как бы старшим братом или отцом-настоятелем, и преподносил побои, как науку на будущее. Хотя, наверное, часть правды в этом действительно присутствовала. Ведь если бы Авелия, взбрыкнула подобным образом, где-нибудь в другом месте, последствия могли бы быть, самыми печальными.

Ревекка еще раз извинилась за поведение дочери, поблагодарила за доброту и обещала провести с Авелией, самый, что ни на есть, серьезный разговор. Аким лишь сухо фыркнул в ее сторону, и удалился восвояси. На том конфликт оказался исчерпанным, по крайней мере, на какое-то время.

Вечер сменил полуденное солнце, а затем и ночь накрыла пригород Остии темным покрывалом, подарив обитателям покой и заслуженный отдых. Храп и мирное посапывание послышалось из всех уголков имения. Лишь Авелия не спала. После представления, так не удачно выкинутого днем, она убежала в самый дальний угол перестиля, где на протяжении оставшегося дня, пряталась и оставалась незаметной. То время, что у неё появилось, она смогла потратить с пользой, сумев навести в своей голове, какой не весть, а порядок. Горе со слезами вышло наружу, и поутихло. Будущая жизнь, хотя и не прояснилась лучами надежды на мрачном небосводе, однако, приобрела новые, до этого неизвестные краски. Смысл этих красок виделся в неком вызове, который она бросала сама себе и всем остальным, вместе взятым. Заключался же он в следующем: пускай судьба поступила так, пускай загнала ее в самый гадкий угол на свете, но это не повод сдаваться, угаснуть или сгинуть. Наоборот. Раз случилось так, что её уделом является прислужничество, то она проживет свой срок достойно, с высоко поднятой головой, чтобы там на небесах это каждый мог заметить. Авелия принимает такой путь, и послушно пойдет по нему, как бы ей того и не хотелось. Этот вызов сейчас был необходим девушке, как рыбе вода. В противном случае, смысл жить терялся. Она даже сравнивала себя с Христом, который тоже терпел от людей и за людей, а оказавшись на кресте, заставил полюбить себя и уверовать, еще большее количество народа. Что же я тогда ропщу? Ведь мой век только начался, а я уже… Неожиданно в голову пришла мысль. Та, что не давала покоя уже много дней. И хотя мысль оказалась вовсе не новой, Авелия смогла увидеть ее с другой стороны. Неожиданно она поняла, что не только мама придумывала воздушные замки о будущей жизни. Она и сама их насочиняла, только в отличие от маминых счастливых и благополучных, ее замки виделись печальными и трагичными. Но и у нее и у мамы, это были лишь воздушные замки, выдуманные замки, чтобы тешить фантазию, чтобы как-то представлять своё будущее. Но никто не знал наверняка, как будет дальше. А вот на что надеяться, каждый выбирает сам!!!! Эти мысли придали ей сил. Она даже попыталась искать счастья в новой жизни, но вот так сразу, ничего не получилось. И решив, что с новой мыслью надо двигаться поступательно, направилась обратно в жизнь реальную. Авелия осмотрелась. С игрою в прятки она явно переборщила, ибо засветло убежав и скрываясь тут целый день, позволила себе всё это время не работать. Будучи уже человеком сознательным и взрослым, девушка сообразила, какие последствия за такие проделки, могут её ожидать. Ведь неработающего раба приравнивают практически к мятежу. Ну да ладно, что сделано, то сделано. Теперь надо идти и принимать то, что будет.

Ночь встретила девушку прохладным дыханием, заставив съежится от холода. Вокруг стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь неугомонными сверчками, трещащими по кустам. В свете луны, полно и кругло зависшей над землей, виделось так же хорошо, как и днем. Однако, в отличие от солнца, согревающего своими лучами и тем самым оживляя всё вокруг, луна отливала мертвым светом. В ее бледных красках, окружающее, приобретало какой-то мистический оттенок, и немножечко пугало, своею серебристой белизной. Окончательно собравшись с мыслями, Авелия решила выбираться из засады. Первым делом она положила для себя, объясниться с матерью, так беспечно оставленной один на один с хозяином. А ведь бог знает, что там с ней могло произойти. Это открытие очень испугало девушку. Сейчас она в полной мере осознала, что было сделано и как, за такое проявление глупости, могут наказать. Совесть, в мгновение ока, заточило сердце в тиски и сдавило так сильно, что слезы брызнули из глаз. Она побежала на поиски матери. В этаком испуганном состоянии, пробегая мимо бассейна, девушка бросила в него неосторожный взгляд. Отражение ее поразило. От Авелии прошлой, не осталось и следа. Из глубины вод, в блеске луны, на нее смотрел совершенно другой человек. Ноги сами собой остановились. Она подошла ближе, стала на колени над водой, что б поточнее разглядеть себя. Изменения, произошедшие в ней, изумили Авелию. Нет, она не стала страшной или некрасивой. Напротив, ее детские черты лица окончательно преобразились, явив на свет прекрасную девушку, с очень милым лицом, красиво закругленными плечами и длинными, шелковистыми волосами, как бы обрамляющими ее. Непонятная теплота разлилась по телу и укутала, словно одеялом. От увиденного, ей стало так хорошо, что захотелось кричать в голос, и радоваться за себя. Не в силах сдерживать этот порыв, она решила поделиться им с матерью, и вспомнив про нее, заново остолбенела. Да что же это со мной??!!! Как я могла забыть?? Ведь её могли наказать?! И даже непременно наказали за поведение дочери, а я тут собой любуюсь. Испугавшись, ноги сами понесли ее на поиски, которые, впрочем, быстро увенчались успехом. Ревекка оказалась ровно там же, где и оставила ее дочь. Она сидела под лестницей ведущей на кухню, прислонившись головой к стене, и смотревшая, куда-то вперед. Мать была задумчива и столь поглощена раздумьями, что даже не сразу заметила дочь, бросившуюся к ней на шею. Ревекка встрепенулась лишь тогда, когда горячее дыхание Авелии, уткнувшейся в неё, пробудило сознание. Мама почувствовала, как влажные губы дитя целовали ее, как теплые слезы, большими каплями, одна за другой, разбивались о её загоревшую кожу. Дочь, обвив тонкими, длинными руками мать, шептала ей про новый взгляд на жизнь, извинялась, рассказывала про воздушные замки, которые успела выдумать, и много-много всего остального. Ревекка, не особенно разбирала, что там щебечет ее дочка. Глядя на неё она просто радовалась, что её чадо улыбается, что хочет жить и главное, обещает жить. Ведь будучи человеком, глубоко верующим, мать переживала за глупость, которую может сотворить Авелия. Сейчас эти мысли улетали прочь из ее головы. Она сидела тихонько и смиренно радуясь. В этот момент, ей казалось, что она счастлива так сильно, как не была никогда до этого. Дочка сидела рядом с ней, здоровая, красивая, пышущая будущими надеждами. Это, наверное, и есть настоящее счастье, а все остальное суета. Поймав себя на этой мысли, Ревекка почувствовала удовлетворение жизнью, ведь вера, подкрепленная личным примером и опытом, становится намного крепче и легче.


Ночь шла своим чередом. Тишина, нарушаемая разве что трескотней насекомых, безраздельно властвовала в эту пору. Мир вокруг остановился и замер, в ожидании нового дня, полного надежд и какого-то будущего счастья. Луций, долго ворочавшийся в кровати, проснулся окончательно, и уставившись глазами в потолок, пытался там что-нибудь разглядеть. Однако выполнить эту затею не представлялось возможности. В кубикулуме, как и положено ночному времени суток, ничего не было видно. Струйка света, нарисованная месяцем, выползала из-под двери, давая хоть какое-то освещение. Рядом, где-то внизу, мерно посапывал Аким, подложивший скамеечку для одевания обуви, под голову. Ночь, хоть и принесла прохладу после знойного дня, но все же оставалась теплой. Об этом Луций догадался, достав ногу из-под одеяла, и при этом ни капельки не замерзнув. Он несколько раз зевнул. Сон его покинул окончательно, да и сколько можно валяться в кровати?? Не придумав ничего интереснее, юноша решил выйти наружу и пройтись. Общество Акима ему не хотелось, поэтому он не стал будить раба, а перешагнув того, взял сандалии и тихо, почти крадучись, вышел из комнаты вон. Очутившись снаружи, Луций несколько раз вдохнул полной грудью. Как прекрасен и чист ночной воздух. Легкие, залеженные за несколько дней в кровати, с радостью раскрылись, впуская в себя струи прохладного и свежего кислорода. Хорошо!! Ему стало весело на душе. Подняв глаза вверх, через отверстие в потолке проделанное над имплювием, он увидел небо так густо усеянное звездами, что казалось, если захочется добавить туда еще одну, ее просто не куда будет повесить. Юноше захотелось выйти за ворота, чтобы не какой потолок не отделял его от ночи, чтобы слиться с ней во что-то единое, и стать с нею одним целым. Всё в нем пело и радовалось жизни. Слабость, мучавшая его во время болезни, исчезла, не оставив и следа. В два прыжка юноша оказался на улице. Зевс Всемогущий, как хорошо-то!! Глаза устремились высоко в небо радуясь его бесконечности. Теперь стало понятно, почему так хотелось выйти. Темно- синее покрывало, необъятной величины, мерцало и искрилось миллионами звезд. Некоторые горели так ярко, что казалось, смогли бы при желании заменить солнце. Остальные напротив, мерцали тусклыми огоньками, а между ними, между тусклыми и яркими ночными светилами, небо было вымазано звездной пылью, уносившейся куда-то далеко вдаль. Луций уже приготовился бежать, куда-то вперед, как невольно почувствовал, что за ним наблюдают. Покрутив головой по сторонам, он заметил Авелию, стоявшую в дверном проеме, и с интересом наблюдающую за ним. Однако, Луция это ни капли не смутило. Наоборот, ему думалось, что в такой миг у всех, непременно у всех, желание жить должно бить через край. Ведь не может же один человек чувствовать эту ночь так ярко, а другой не замечать вовсе. Поэтому, подбежав к девушке он схватил ее за руку, и подняв глаза к небу, спросил:

– Хорошо???

Авелия внимательно уставилась на него. Нет!! Она не считала, что Луций сошел с ума. Напротив!!! В его голосе она слышала то неподдельное счастье, ту радость жизни, то настроение, что успела потерять, но в данный момент не жалеющая об этом. Сладкая нега, теплыми волнами побежала по женскому телу. Силы, невесть откуда, прильнули в молодое гибкое тело. Девушке захотелось побежать куда-нибудь вместе с ним, сломя голову, так чтобы вечерним ветром обдало ее естество. Скованность от неподвижности, от этого глупого разговора, начала терзать юную деву. Иудейка снова перевела взор на него. Она смотрела своими огромными глазами, ставшими еще более черными в свете ночи, и отвечала машинально, не задумываясь, выпустив ответ из самых недр своей души:

– Да, хорошо, – и непонятно от чего, но ей стало действительно хорошо и так же весело.

– Я пойду проведать Лоста, а ты составишь мне компанию! – и не дожидаясь ответа, предварительно взяв ее за руку, Луций пошел к зверинцу.

Авелия внутренне согласилось с предложением, и зашагала рядом. Ночь дышала чем-то романтичным и игривым. Сейчас она пошла бы за ним куда угодно. Да, хоть к черту на рога!!! По пути, в голове промелькнула мысль, что не согласиться на прогулку она и не могла, положение нынче к этому не располагает. Но открытость, неподдельная искренность Луция, в этой внезапно нагрянувшей радости, придавали ей сил и хорошего настроения. Сейчас, рядом с ним, она снова как будто бы ожила в старом времени. Авелия чувствовала себя именно девушкой, а не рабой. Она именно гуляла с ним, а не тащилась по указке хозяина. Эту мысль и этот миг ей хотелось продолжать как можно дольше. Девушка шла от него по правую руку, разглядывая попеременно то небо, то дорогу, а то, краешком глаза и Луция, который этого не замечал, и казалось думал, о чем-то другом. Глядя на него она думала, что юноша вылеплен из пружинистого счастья, которое должно вот-вот разорвать его, и с бешеной скоростью, вырваться наружу. Авелии хотелось поговорить с ним, но она не знала с чего начать разговор. Вдруг она выберет тему, которая ему не понравится, и тогда он больше не захочет беседовать с ней. Или наоборот, выберет ту, которую, в дальнейшем не сможет поддержать, и тогда будет казаться, вовсе набитой дурой. Эти мысли поначалу не давали покоя, а потом, будто по мановению волшебной палочки, пропали. Наверное, виной тому был Луций, улыбающийся ночи так искренне, что тишину в которой они тихо брели, стало жалко будоражить разговорами. Теплый ветер легонько шевелил листву на деревьях, заставляя ее подпевать, своему тихому посвисту. Звездное небо, возглавляемое полукруглым месяцем, освещало вокруг себя причудливым сказочным светом. Вокруг чувствовалась безмятежность во всем: в тишине, в их дремлющей походке, в ясности теплого воздуха, думалось, что весь мир сейчас принадлежал только им одним. Так, в баюкающем молчании, они подошли к воротам зверинца. Эти ворота нарушали изящество ночи, своей неправильной громоздкостью и совершенно не вписывающимся в общую картину красоты, видом. Простояв пред ними с минуту и убедившись, что их никто не видит, и соответственно никто не откроет, Луций громко постучал в створ. За забором послышались шаги, и огонек, отбрасывающий тень из-под ворот, начал приближаться. Идущий двигался медленно и вальяжно, не довольно кряхтя и чего-то бормоча при этом. Лязгнул засов у ворот. Навстречу молодым людям, высунулась крупная голова, протягивающая вперед себя факел, дабы рассмотреть незваных гостей. Луций, быстрым движением, попытался выбить факел из рук светившего, но попытка оказалась неудачной. Охранник ловко увернулся, вернув факел в прежнее положение, и лишь внимательно рассмотрев гостей, убрал огонь от их лиц.

– Молодой господин?! – сдерживая зевоту, и подавляя некоторое удивление, проговорил охранник. – Чем могу служить? – уже более угодливо проговорил он.

– Открой ворота, и проводи нас к Лосту, – шипящим голосом проговорил Луций. Его сильно задело подобное отношение к себе. Юношу взбесило, что он не попал по руке с факелом, и то, что ему в лицо светили, как какому-то бездомному. От жизнерадостности, присущей ему всего минуту назад, не осталось и следа. Он втянул голову в плечи и сдерживая себя, чтобы не накинуться на охранника прямо сейчас, молча пошел за ним. Авелия, находившаяся рядом, заметила эти изменения в настроении спутника. Рука, за которую Луций держал ее, оказалась так сильно сжатой, что иудейка невольно взвизгнула. Более того, кисть задетого юноши, вибрировала от нервной тряски и эмоционального напряжения.

Дорога до клетки Лоста не заняла много времени. Испорченное настроение напугало Авелию, поэтому путь до льва они шли в молчании. Впереди, с факелом, освещая путь, шагал охранник. Чуть поодаль Луций, фактически тащивший за собой Авелию, быстро семенившую за ним. Дойдя, наконец-таки, до ограды со львом, Лост сбил текущее напряжение, сильно удивив пришедших к нему гостей. Вопреки своей лености и надменности, зверь поднялся и пошел к ним навстречу. Данное одолжение делалось впервые!!! Причем не только пришедшим гостям, а вообще впервые!! Ко льву приходило много посетителей: врачи, чтобы справиться о здоровье; зеваки, дабы поглазеть; уборщики клетки. Никого, ровным счетом никого, лев вниманием не баловал, лежа на траве, лишь изредка поглядывая из-под желтых век, на окружающих. Но в этот раз, стоило Луцию подойти к ограде, хищник поднялся ему навстречу, и пройдя почти всю клетку от противоположного угла, сел на задние лапы против юноши, став того рассматривать, повертывая головой то влево, то вправо. Юноша замер, вперев ответный взгляд прямо во льва. Это смотрение протекало не быстро. Оба с интересом, будто видя друг друга первый раз в жизни, переглядывались. Что царило в голове животного непонятно, а вот молодой юноша, польщенный этаким вниманием, с интересом ждал развития событий. Лев никуда не торопился. Он сидел на месте и крутил крупной головой из стороны в сторону, не сводя с юноши, своих больших мутно-желтых глаз. Разные мысли, в это время, крутились в голове Луция. Особняком же стояла одна, которая, по его мнению, являлась логичной и вполне себе правильной. Да и нравилась она ему больше остальных. Луцию казалось, что Лост, таким образом, выражает благодарность за извлечение косточки. И теперь, когда мысль сформировалась, ему хотелось проверить свою догадку. Но как?? Снова зайти в клетку и посмотреть, что будет??? Нет!! На это больше не хватало духу. Признаться, юноша до сих пор не понимал, как до этого решился на подобный поступок. Теперь глядя на царя зверей, видя его перед собой во всей красе, никакого глупого желания войти в клетку, почему-то не приходило. С каким-то наваждением и восхищением смотрел он на хищника сейчас. Прямо напротив, не более чем в полуметр от него, сидел его кумир и самый главный страх, одновременно. Огромный, невозмутимый, мускулистый, украшенный боевыми шрамами и вечною славой, лев по имени Лост. Хотя невозмутимый, можно, наверное, и убрать, потому что лев искренне интересовался своим визави. Не отрывая взгляда, он следил за Луцием, за каждым его движением, за каждым его вдохом. Но следил не как обычно взглядом охотника, а наблюдал как-то по-другому. В его, обычно стеклянных мутно-желтых глазах, не прорисовывалась смерть или желание растерзать соперника, так же не читалось там и безразличия, которого во льве было еще больше, чем желания убивать. Да что там говорить!!! Про то, что царь зверей имеет в арсенале, что-то кроме этих двух чувств, стало известно только сегодня. Так как же описать взгляд хищника?? На самом деле очень просто. Лост смотрел на Луция как на львенка. Вроде и интересно, а вроде и не очень. Однако, в любом случае, интерес присутствовал и самое главное, был беззлобным. Но если Лост разглядывал Луция с каким-то спокойствием, то юноша с точностью до наоборот. Он сгорал от нетерпения и желания утвердится в своей дружеской гипотезе. Правда страх, бегущий по жилам при мысли о возращении в клетку, всякий раз трезвил его, заставляя придумывать что-то другое. Больше того, уже в данный момент Луций твердо решил, что собственной персоной он точно не будет рисковать, для доказательств своей правоты. Неожиданно, словно вспышка молнии на черном цвете небосклона, в память вернулась обида нанесенная охранником, светящим факелом ему прямо в лицо. Кровь заново вскипела, окрасив молодое лицо в бледный багрянец. Губы сжались в узкую полоску, глаза заискрились неутолимым чувством мести и справедливости.

– Лост выглядит выздоровевшим, и как мне кажется готовым к играм, – практически цедил слова юноша, сквозь стиснутые зубы.

– И мне так кажется, – радостно ответил охранник, – после того как он задрал Митраса, лев чувствует себя хорошо, и кушает с аппетитом.

– Вот и отлично! –приглушающимся ядовитым голосом проговорил Луций. – А теперь иди к нему в клетку, и так же, как и несколько минут назад, помаши зажженным факелом перед его мордой, как перед моим лицом. Посмотрим, как он отреагирует – окончание он уже говорил твердо, отчетливо чеканя каждое слово.

Охранник, закопченный от работы под солнцем, начал бледнеть так сильно, что его белизна стала заметна в ночи. Глаза замигали как у только что разбуженной совы, при этом взгляд не был сфокусирован на чем-то одном. Он будто бы искал помощи вокруг, но не мог ее найти. Рот, как у рыбы, выброшенной на сушу, жадно ловил воздух. Подобного итога прогулки он никак не ожидал.

– Но господин??!! – жалобно пролепетал он. Охранник начал опускаться на колени, то ли от слабости, то ли для того чтобы Луций над ним сжалился.

– Господин, – продолжал он тихо шептать еле-еле слышным голосом, ибо губы охранника стали огромными, а язык за ними приобрел неподъемный вес. И тут никакого преувеличения. Ужас, который вселял Лост в людей, был непомерно велик. Горло охранника пересохло. Половина слов, которые он пытался сказать, так и не поднятые воздухом из легких, проваливались обратно, будто бы в бездонный колодец.

– Господин, пожалейте меня, – хныкал этот огромный человек, как маленький ребенок. – У меня есть маленький сын, и хозяин разрешает мне заниматься его воспитанием. Есть женщина, с которой мне можно жить. Прошу вас господин, сжальтесь надо мной. Не лишайте их. Вокруг каждый замечает мой труд, а новый господин, ваш отец, даже хвалил меня несколько раз …

– Если ты сейчас же не отправишься в клетку, то завтра твое место в ней, займет сын. Его ведь никто пока не хвалил, – жестко перебил охранника Луций, с некоторым ехидством.

Голос юноши из просто едкого, переходил на нервический полукрик. Жила на его шее вздулась, как после бега, дыхание становилось тяжелым и быстрым. Глаза горели так не истово ярко, что от одного только взгляда кровь в жилах охранника забурлила. Он смотрел снизу, с колен, вверх на разъяренного мальчика, обладающего сейчас столь безграничной властью, и действительно не знал, что ему предпринять. Если промедлить, то завтра его место займет сын, в этом сомнений быть не может. Если пойти сейчас, это верная гибель, ибо от Лоста ни один человек живым не возвращался. Что же делать? Жажда жить не разрешала вот так взять и согласиться. Голова кружилась, дыхание в груди сперло от жалости к себе и к своей семье. Режущее чувство несправедливости клокотало внутри. Что же делать, ведь я хочу жить!! – эта мысль отстукивала в висках охранника.

– Ты, вижу, собрался завтра вместе с сыном навестить Лоста? Я тебе это устрою, – грубо процедил Луций, взбешенный неповиновением раба. Он уже собрался уходить, когда пронзительный возглас раба, и руки, цепляющиеся за сандалии, остановили его.

– Хозяин, не губите дитё!!! – при этом охранник возвел длани к нему и к небу одновременно.

Луций молча смотрел на него, ничего не отвечая. Он ждал. Тем временем охранник поднялся, бросил еще один взгляд, полный надежд на мальчишку, и увидев в ответ лишь стужу, обреченно, качающейся походкой, поплелся к воротам, ведущим в клетку. Он шел медленно, изо всех сил пытаясь продлить этим секунды своей жизни. Пальцы машинально цеплялись за каждый прут клетки, как будто бы он шел не сам, а его тащили на казнь. Слезы, хотя он был человеком крепким, потекли тоненькими, еле заметными струйками. Луций молча смотрел, как выполняется его распоряжение. Однако, уже сейчас юноша не получал утешения от справедливой кары. Или получал?? В нём, как в коктейльном бокале, смешивались сразу несколько чувств. С одной стороны, он негодовал от оскорбления, нанесенного ему этим дерзким рабом. С другой, ему попросту стало жалко бедолагу. И это другое, с каждым шагом приговоренного, росло в душе юноши. Глядя на него, он знал уже наверняка, что не получит удовлетворения от увиденного, однако, теперь это являлось необходимостью. Ведь нельзя казнить и миловать в туже секунду. Если сказал, надо выполнять. В противном случае рабы никогда не смогут видеть в нем твёрдого хозяина. Мягкость, проявленная сейчас, в дальнейшем сослужит печальную службу. И все-таки, может быть, не заслуживает бедолага подобного?? Картина будущей расправы вызывала в нем отвращение. Однако, не один Луций питал подобные чувства. Авелия, признаться, вообще не сразу сообразила, что происходит. То есть она видела, что охранник оскорбил молодого господина, видела, что того это задело. Но чтобы развязка могла оказаться настолько жёсткой!! Нет!! Этого она и представить не могла. Признаться честно, не только страх за бедолагу наполнил ее душу. Вместе со страхом, туда влились отвращение и брезгливость, по отношению к Луцию. Ведь всего несколько минут назад, она, практически, завидовала его счастью и жизнелюбию. Она хотела разделить эти чувства с ним. А тут!! Вместе с презрением к нему, она чувствовала и презрение к себе. Сколько можно быть такой наивной дурой??!! Сколько можно верить в то, чему не суждено сбыться?? Из самообмана нельзя слепить ничего хорошего. Ведь у всего есть предел. Он такой, какой есть. А я устала!! Её взор устремился к охраннику, ступающему свои последние шаги. К человеку, допустившему оплошность спросонок, и теперь теряющему всё!! Жизнь, любовь!! Но это же нечестно!! Так не должно быть!! Как же его сын?? Как же женщина, которая его любит??! Ведь они сейчас, наверное, спят и не догадываются о нависшей страшнейшей беде. Я не могу позволить этому случится. Что-то непонятное придало ей сил. Авелия не знала, что она будет делать конкретно, но то, что она будет делать что-то, решилось однозначно. Тем временем, лев сообразил куда идет охранник. Он отвернул свою огромную голову от Луция, зевнул, при этом громко щелкнув зубами, поднялся, и потягивающейся походкой, не спеша, отправился навстречу к жертве. Как же массивно и грациозно смотрелся он в движении. Мощные плечи, тяжеленая огромная голова, массивный круп, воистину Лост был достоин изваяний из мрамора, прямо на форуме первого цирка в мире.

– Господин! – нежно, но в тоже время каким-то уверенным голосом прервала мысли Луция Авелия. – Ты тысячу раз прав, в своем решении, но не учел одного. Если бы ты шел к зверинцу один, то раб не посмел бы вести себя так дерзко и бездумно, но я, на его беду, шла рядом с тобой, и этим смутила глупого охранника.

Между тем, бедолага остановился, почувствовав в воздухе, запах надежды на жизнь. Охранник уставился своими огромными, от ужаса и ожидания чуда глазами, в сторону диалога.

– Ни о чем не прошу тебя господин, только о справедливости, в коей тебе отказать нельзя, – продолжала Авелия. – Так получилось, что я виновата не меньше чем он, и потому, так же заслуживаю наказания.

Не дожидаясь ответа, быстрым шагом она направилась ко входу в клетку. В ее походке виделось столько смелости и решимости, что не было никаких сомнений в честности ее слов. Поравнявшись с охранником, она нежно улыбнулась ему, успокаивающей улыбкой. В свете ее глаз не виделось упрека, а лишь смирение и намерение выполнить то, что задумано.

– Стой!! – громким голосом окрикнул ее Луций. Все вокруг замерло, даже лев, который маячил против входа остановился и уперся в юношу вопросительным взглядом.

– Стой, – еще раз повторил он. – Тебе я не приказывал этого делать.

– Я знаю господин, – уверенным и спокойным голосом ответила она, – но позволить тебе запятнать свое имя этим решением, я не могу. Никто не должен даже допустить мысли о том, что молодой патриций несправедлив.

Где-то в глубине души Луцию казалось, что Авелия играет с ним, пытаясь одурачить, но с другой стороны, она шла в клетку ко льву, а Лост точно шутить не умеет. Поступок его заинтриговал. Захотелось узнать, правда ли она так переживает за его имя. Ведь если да, то что это может значить? А только то, что его имя ей небезразлично, как остальным рабам. Что она не хочет, чтобы оно оказалось запачканным, потому что … Что сладкое взорвалось в молодом теле. Как же приятно, когда ты кому-то важен, а тем более ей. А может это уловка, чтобы спасти жизнь рабу?? Да и пускай. Внутренне Луций жалел раба, и решение уже сейчас казалось чрезмерно жестоким. Но как теперь донести это до них, чтобы после кто-нибудь не подумал, что она им манипулирует, ведь именно после поступка Авелии, решение поменялось. Пока Луций стоял в раздумьях, девушка уже почти открыла клетку, но тяжелая рука охранника помешала его завершить задуманное. Он схватил засов, и не давал ему двинуться в сторону.

– Не знаю, кто ты добрая девочка, но твою жертву я не приму, хотя и запомню на всю жизнь, – тихонько прошептал он, так, чтобы слышала только Авелия. Тем временем Луций направился к ним, широко улыбаясь и как-то по-особому подбоченясь.

– Ты готова сделать подоное, чтобы не запятнать мое имя? – произнося фразу он так осклабился, что казалось его лицо, может треснуть пополам.

– Да, господин – смиренно, с легким поклоном головой, ответила Авелия.

– Тогда я отменяю наказание, ибо уважаю преданность, честь и смелость. Но тебе, – он указал пальцем на охранника, и улыбка стерлась с его лица – завтра же, надо получить двадцать плетей, и прийти ко мне показать результат.

– Спасибо господин, – охранник рухнул в ноги к Луцию и принялся лобызать края его сандалий, – вы воистину самый справедливый из живущих на земле.

Авелия стояла рядом, в каком забытьи. Она глупо улыбалась происходящему, сама до конца не понимая, что произошло. Нет, конечно, в глубине души, она желала такого исхода, знала, что рискует, и даже готовилась пойти на свидание с Лостом. Но всё произошло так стремительно, что она даже испугаться, как следует, не успела. Только теперь, пред ней представала картина, в полной своей красе. Сейчас, впервые за очень долгий срок, получилось так, как она хотела. Внутри потеплело от спасенной жизни, но почему-то стало еще и тоскливо. Уверенность, с которой она хотела кинуться в лапы зверя прошла, и на смену ему пришло чувство страха. Она подняла глаза на льва. Там, за решёткой, он был ужасен, кошмарен и убийственно зол. В нем не читалось сострадания, печали, радости. В его глазах не читалось ничего. Равнодушие!! Пустота!! Если бы Авелии, все-таки довелось войти к нему в клетку, то, наверное, он бы ее даже не заметил. Лев прибил бы ее как муху, не разбираясь, что, зачем и почему. Но Авелия избежала этого. За одну минуту она приговорила себя к смерти, и этой смерти избежала. Так радоваться надо?? Или наоборот грустить?? Ведь сама же девушка решила поступить так, ведь никто же ее к тому не принуждал. Да сама!! Потому-что по-другому, она больше не может поступать. Вдоволь накупавшись в этом озере горя, в этих реках подавленности страха и упрека, она больше не может нести на себе их воды. Она поступила так, не столько для того бедолаги. Она сделала это больше для себя. Ибо не замечать, делать вид, что ничего не происходит, Авелия более не могла. Хорошо!! Это чувство, побежало по венам девушки. Хорошо от того, что она может так поступать, что она может решать, что она может остаться той, за которую перед собой не стыдно. Однако лев. Авелия снова устремила свой взор в сторону клетки. Лост не переживал по поводу отложенной кормежки. Он так и оставался спокойным и безмятежным, словно море. Девушка посмотрела на песок рядом с ним. Ведь если бы Луций не отменил решения, она бы, совершенно точно, уже лежала бы на том песке, мертвая. Картинка перед глазами поплыла из стороны в сторону, появился легкий гул в ушах, девушка сообразила, что может вот-вот потерять сознание, что сейчас ей нужна точка опоры. Слабость в ногах начала нарастать огромными темпами. Авелия почувствовала, что теряет равновесие. Секунда, и она начала падать вперед, как вдруг, чья-то рука подхватила ее, не дав опуститься на землю. Подняв глаза, она увидела себя в объятиях Луция, который вовремя успел подскочить и поймать ее. Девушка лежала на его руке, словно пушинка, а он смотрел на нее, своими огромными серыми глазами, в которых разборчиво читались переживание и забота. Подняв Авелию, он заглянул ей в лицо, и спросил:

– Что с тобой?

– Испугалась, – ответила она, – но сейчас уже хорошо.

Девичьи щеки снова порозовели, да так ало, что даже ночью стали заметны, округлые, румяные черты её лица. Аккуратно оттолкнувшись от поддерживающей руки Луция, она распрямилась и вдохнула воздух полной грудью. Приступ слабости полностью прошел. Авелия улыбнулась в знак благодарности, но вовремя сообразив, что этого, наверное, мало, и не зная, что же надо еще сделать, легонечко кивнула головой. Луций улыбнулся в ответ чистейшей юношеской улыбкой, заново обожающей всё вокруг. Он действительно радовался, что все так закончилось, но еще больший восторг вызывала Авелия. Стоя прямо против нее, он любовался ею, словно изваянием скульптора или картиной, написанной великим мастером. Глядя на иудейку, Луций понял, что никого красивее не видел. Он осознал, что никто и никогда для него подобного не делал, да и вряд ли сделает. Эта же богиня, не думая предложила свою жизнь, в обмен за его честь. Кто же она?? Девушка действительно являлась воплощением прекрасного, словно луна в эту ночь, и юноша восхищался ею. Сияющий месяц, посеребрил черные волосы Авелии, звездной пудрой. В его бледных лучах, эти волосы бликовали и переливались, словно бриллианты. Удивительно, но в лунном свете, всё вокруг казалось сонным и мертвым. Всё кроме неё. Иудейка, будто молодой утренний цветок, открывала свои объятия грядущему солнцу. Её глаза, казалось, горят во мгле, разрывая мрак на части, своим желанием жить. Сейчас она являлась воплощением Никты, вышедшей из самых недр Тартара, чистой, непорочной и безупречной. Луций буквально пожирал ее глазами. Но сегодня, в отличие от того вечера, когда она танцевала, он наслаждался ее смелостью, дерзостью и отвагой. Ведь не каждая решится на подобное. Да что там не каждая!! Ни одна!!! Между тем, девушке стало неудобного от томного и горячего взгляда юноши, однако, меньше всего на свете, она хотела бы, чтобы он прекратил на неё смотреть. Не зная куда деться, но при этом чувствуя себя самой счастливой девушкой на свете, Авелия потупила взор, и стала мысочком ноги, водить по земле, будто бы силясь что-то нарисовать. Вокруг стояла тишина, поэтому звук, создаваемый ее ножкой, был единственным, нарушающим это вселенское молчание. Вскоре и он затих, оставив молодых людей, наедине друг с другом. Оба молчали, боясь спугнуть этот прекрасный момент, однако, неловкая пауза затянулась слишком надолго.

– Пойдем спать, – сказал Луций, и не дожидаясь ответа, медленным шагом, так, чтобы она успела его догнать, поплелся к выходу из зверинца. Ему не хотелось заканчивать тот миг, однако и продолжать его он не мог. Затянувшееся молчание выставляло его нерешительным дураком, в глазах девушки. Он видел сам себя дурнем, не способным вымолвить даже пол слова. А подобного, особенно перед Авелией, Луций допустить решительно не мог. Причина же паузы, оказалась весьма банальной. Он просто на просто, еще не состоялся как мужчина. Луций пока не являлся тем римлянином, властителем мира, интересы которого превыше всего и всех. Сейчас, он был робким юношей, сраженным силой красоты и силой чести. Авелия догнала его, и пристроившись с правой стороны, тихонько, в половину своего нежного голоска, проговорила:

– Спасибо тебе.

Он вопросительно посмотрел в ее сторону.

– За то, что разрешил жить, – сказала она еще тише, и опустила глаза. Боже мой, что это были за глаза!! Она опустила их медленно, накрыв сверху, будто покрывалом, густыми черными ресницами. Что вкладывала она в это понятие жить, или в это спасибо?? Наверное, окончательного смысла девушка и сама до конца не понимала, лишь чувствовала, что надо поблагодарить. Однако, произнесенное шло изнутри, из самой что ни на есть, из души. Потому и звучало оно так тепло, бережно и открыто. Но осознавал ли Луций, за что его благодарят?? Скорее всего нет!! Или, может быть, наполовину, ведь жить-то, он действительно разрешил. Честно сказать, голову юноши сейчас занимал другой вопрос. Своим этим спасибо, Авелия заново выбила почву из-под ног юноши. Неспешно двигаясь по ночной дороге, Луций предался размышлениям. «В ту ночь, я не решился потревожить ее. Сегодня, словно тугодум, снова не смог вымолвить не слова. Так продолжаться не должно!!!» твердо подумал про себя юноша. В конечном итоге становилось стыдно перед самим собой. Ну, кто она в самом деле? Богиня?? Он украдкой посмотрел на Авелию. Опущенные ресницы, слегка наклоненная головка, робкие и от этого еще более прекрасные плечи. Да, богиня!!! Эта мысль еще больше развеселила его. Ну и пускай, богиня!!

– Я хочу тебе что-то рассказать, – как-то, словно сумасшедший выпалил он.

Авелия, в ответ полностью раскрыла глаза, еще раз доказав и без того утонувшему в них Луцию, что они огромны и прекрасны.

– Я слушаю, – нарушила она затянувшуюся тишину.

Однако Луций опять потерял дар речи. Юноша шел рядом, словно в бреду, и ровным счетом ничего не мог вымолвить. Было видно, что он хочет заговорить, что ему есть чего сказать, но он не может того сделать. Стоило ему, хоть б краешком глаза посмотреть на Авелию, как застенчивое смущение, присущее какому-нибудь пареньку, но никак не ему, патрицию великой столицы, овладевало Луцием. Виной тому являлась, несомненно, красота девушки, ее смелость, ее чистота. Тем не менее, оправдаться пред самим собой, таковой причиной он не мог. Юноша злился на себя, ненавидел себя, но робел перед ней, словно наивный детеныш. При каждом взгляде на неё, при каждом её вдохе, стоило только зазвучать её голосу, Луций становился сам не свой. Что с ним происходило?? Он не знал!! Это новое чувство злило его, однако, с другой стороны наполняло чем-то новым и поистине прекрасным. Неизвестно, сколько бы еще продолжалась борьба юноши со своим внутренним миром, если бы на помощь не подоспела Авелия. Мечтательно, закинув голову наверх, она посмотрела на звезды. После, словно дите, обвивающее в порыве бесконечной любви отцовскую руку, девушка прильнула к плечу Луция и заговорила:

– Ты так сильно переживаешь за льва, раз среди ночи решил узнать, как у него дела?? Признайся, ведь ты был с ним знаком до приезда сюда.

Авелия попала в точку. Отвлеченный разговор, да еще и на любимую тему юноши, вмиг вернули Луция из любовных грез, обратно на землю. Он стряхнул с себя оцепенение, заново порозовел, будто молодой поросенок, и весело заговорил:

– Конечно!! Я знаю Лоста очень давно!!! ЭЭйй, да я не пропустил ни одной его битвы, и помню этого страшного льва еще львенком. Ты б знала, что он умеет вытворять на арене, насколько он искусен, насколько опытен и опасен. Клянусь тебе, что подобного ты не только не видела, даже и не слышала. Как он убивает!! Закачаешься. Однако сразу оговорюсь. Этого зверя никогда не используют для казней, он предназначен исключительно для боев, или со зверями или с венаторами. А казни, ну только если кто-нибудь совсем уж провинится, – при этом весело засмеялся, но сразу осекся. Посмотрев на девушку, он заметил, что та начала радикально меняться. Веселость, доброта и жизнелюбие таяли на глазах. На щеках, вместо румянца, проступили бледные тени, глаза по-прежнему большие, сменили любовный пылкий взгляд на что-то другое, невыразительное и непонятное. А улыбка её, растворилась на лице совершенно, оставив себе на смену лишь узкую и тонкую полоску губ.

– С тобой всё в порядке?? – спросил ее Луций.

– Да, да, всё хорошо. Мне очень интересно, продолжай!! – слабым голосом ответила Авелия.

Наверное, что-нибудь вспомнила, подумал Луций.

– Так вот, – с прежней веселостью продолжал Луций, – помню я один его бой, в самом начале карьеры, когда Лост еще не был таким опытным и ловким. В тот день ему противостояли трое рабов, к тому времени уже закончивших утреннюю школу бестиариев, и имевших на своем счету по несколько, не самых громких, но все-таки викторий. Лев, повторюсь, не был тогда известен. Он считался просто большим, да и только. Однако тройка, выпавшая на его долю, оказалась вовсе не глупой. Они и не думали, что перед ними, кто-то слабенький. К их чести, скажу, что те рабы подготовились к бою, и подготовились основательно. Выходя сражаться, рабы разработали стратегию, заключавшуюся в том, что один из них раздразнит льва, заставит его броситься на себя, а двое остальных, вооруженные вилами и сетью, заарканят бедолагу и прикончат. Но не тут-то было. Зверь оказался хитрее. Лост сразу сообразил, что замыслила это компания, и попятился от них, не давая охотникам, выстроить свой хитроумный капкан. Как они не окружали его, всё бес толку. Лост никак не реагировал на своего раздражителя, пристально наблюдая и опасаясь двух оставшихся, вооруженных охотников. Эта игра продолжалась недолго. Венаторы тоже смекнули, что их план не работает. Они занервничали, ведь запасного то у них не было, и что делать теперь, они толком не представляли. Их волнение, стало столь очевидным, что его заметили на трибунах. Заметил это и Лост. А дикие звери, доложу я тебе, прекрасно чуют страх и неуверенность своих соперников. Эта тройка, в мгновение ока, из охотников превратилась в добычу!!! Лев контратаковал. Но, с первого раза промахнулся!! Своей атакой он лишь порезал плечо обладателю вил. Как же брызнула у него кровь, в эту минуту. Это надо было видеть. Как будто фонтан, вырвался из недр земли.

Луций поймал кураж, он видел ту картинку перед глазами, как будто заново присутствовал на этом поединке. Рассказ его превратился пересказ опытного чтеца, завораживающего слушателей не только содержанием, но и голосом, с правильным тембром и виртуозными пассажами. Он так увлекся, что казалось, слушатели вообще ему не нужны. Однако, взгляд снова пал на Авелию. Состояние её ухудшалось. Чем больше он рассказывал ей про бой, тем бледнее становилась девушка.

– Да, что с тобой?? Ты похожа на свою бледную тень!! – выпалил он, прервав своё повествование. Луций начал расстраиваться!! Ведь он старался, так сказать, во всех подробностях передать Авелии повествуемую историю.

– Всё хорошо, хорошо. Продолжай, пожалуйста, мне очень интересно. – задыхающимся голосом парировала она.

– Нет. Не буду.

Луций уставился на нее. Он разглядывал девушку силясь понять, что же с ней происходит, но никак не мог этого угадать. Становилось совершенно ясно, что что-то не так, и, скорее всего, причиной тому был рассказ.

– Авелия, – продолжил он деловито, – всего несколько минут назад, ты вела себя честно со мной и это меня подкупило. Я хочу и впредь, слышать от тебя лишь правду. Объясни, что с тобой?

Девушка замялась. Внутри нее боролось противоречие. Если сейчас сказать правду, если рассказать, что она ненавидит все эти травли, эти казни, вообще убийства на арене, то можно лишиться дружбы и внимания Луция. Однако и слушать подобное, тем более рассказанное в красках, у неё не было сил. Ответ пришел из неоткуда. Ей даже выдумывать ничего не пришлось. Мысль, как-то сама собой родилась в голове.

– Я очень боюсь Лоста!! – сказала она тоненьким, трясущимся голосом. – Особенно после того, как чуть не оказалась в его клетке.

Луций принял ответ с пониманием и даже с какой-то веселостью.

– Признаться, я и сам его боюсь. Да и можно ли не бояться Лоста??

– А мне показалось, что ты не боишься, – с какой-то долей заискивания пропищала Авелия. – И еще мне показалось, что между тобой и Лостом, есть какая-то дружба, ну или товарищество что ли.

– Ты наблюдательна, – с огромным уважением, ответил юноша, – но я сам не знаю, что у нас за отношения со львом. Вроде бы и дружба, а проверить страшно, – продолжал уже как-то задумчиво.

– Что ты имеешь ввиду?

– А то, что лев не сам по себе выздоровел. Ты же слышала эту историю с его хворью??

– Я слышала, что большой лев болел. Слышала, что хозяин, – она осеклась и посмотрела на юношу, ведь словом хозяин девушка называла его отца, и это как-то претило сегодняшнему общению. Однако Луций, на это внимания не обратил.

– Так вот, я слышала, что хозяин сильно переживал из-за этого. Врачи говорили, что на животное напала страшная зараза, которая науке, на сегодняшний день, не известна. А после. После в клетке нашли убитого Митраса, и льва, чувствующего себя прекрасно. Следовательно, старик вылечил его болезнь, поставил на ноги ценой собственной жизни.

Авелия прекратила рассказ. Видно было, что она что-то недоговаривает, что она хочет сказать, но боится это сделать. От Луция сей факт не ускользнул.

– Авелия?? Мы же только что договорились?? Никаких больше недомолвок. Ну-ка рассказывай до конца свои мысли.

Однако Авелия молчала.

– Авелия?? – уже с каким-то нетерпением повторил он.

– Ещё я слышала, – она подняла на него своё лицо, которое как-то странно светилось, – я слышала, что Митрас смог спасти льва благодаря тебе.

Луций аж остановился от неожиданности. Кто?? Как?? Откуда она могла знать?? Ведь не мог же старик написать предсмертную записку?? Да нет, что за ерунда!! Но она же знает!! Кто-то же ей рассказал!! Значит, знают и остальные!!

– Кто тебе рассказал про то?

Авелия снова сжалась, словно замерзший воробей. Рот сковали морозы, а язык обледенел и перестал разговаривать.

– Мы с тобой поругаемся, если я буду постоянно напоминать тебе про наш договор.

– Мне стыдно, – буркнула в ответ девушка и покраснела. Причем тот румянец, что залил ее лицо и шею, сильно отличался от обычного. Видно девушке действительно приходилось очень стыдно. Она практически горела в ночи, словно брусок раскаленного железа.

– Авелия?? – с веселым повышением голоса и некоторым нажимом прорычал Луций.

– Мне никто не говорил. Я подслушала. Случайно подслушала. Правда, случайно!! Я не хотела подслушивать, но сидя в кустах возле фонтана, услышала голос Флавиана, прогуливающимся с кем-то мне незнакомым, и обсуждавший с ним здоровье Лоста. Из разговора мне стало понятно, что хозяин сильно переживал за состояние льва, что он уже находился на грани отчаяния и не верит в его выздоровление. Он говорил про бестолковых врачей, неспособных поставить диагноз, про остальных, как он выразился, бессмысленно жующих его хлеб. Флавиан объяснял своему собеседнику, что даже думать не хотел, что будет, если зверь умрет. При этих словах я чувствовала напряжение в его голосе. Потом они помолчали, и хозяин с усмешкой добавил:

– Вот жизнь прожил, а всегда говорил, что яйца курицу не учат, – Флавиан засмеялся, – вот ведь вышло как.

– Как вышло? – спросил незнакомец.

– А так, что послал я на смерть несколько рабов. Ну, действительно совершенно никаких. Ну, дрянь, откровенно говоря. А сынок мой, уперся!! Видите ли, они люди, они заслуживают другого отношения и так далее и тому подобное. Даже поругались с ним из-за этого. А он всё на своем стоит!!

– Ну, так это порода!! – рассмеялся собеседник Флавиана.

– Я и говорю. В общем, всех конечно он не спас, но одного все-таки вытащил. Настырная рожа. И что ты думаешь. Никто не мог оживить Лоста. Умирал мой лев. Умирало дело всей моей жизни, моя гордость, ведь этот зверь – изюминка и украшение любого праздника. Врачи не знали, что делать, и он продолжал угасать. А потом бац. Нашли в клетке разорваного раба, именно того которого спас Луций и полностью окрепшего Лоста. Как это понимать?? Ведь если бы не этот… как его там … Митрас!! Если бы не Митрас, специально называю его по имени, ибо этот раб достоин носить имя, то помер бы мой лев, точно знаю, что помер бы.

– И что же ты из этого понял? – как-то загадочно, но без иронии, спросил незнакомец.

– Не знаю точно. Пока эта информация к размышлению. Ты же знаешь, я не люблю делать поспешных выводов. Одно точно сказать могу. Я безумно благодарен сыну и Митрасу.

– Вот так они говорили, – закончила повествование Авелия.

Что стало с Луцием, не передать словами. Сказать, что Авелия влила ему в душу божественный нектар, это не сказать ничего. Он словно светлячок испускал из себя свет. Нет!! Сильнее!! Он словно бенгальский огонь, искрился в ночи. Похвальба отца, что может быть лучше?? Однако кое-что может. Это единственное, но самое драгоценное. Признание отцом своей ошибки, и понимание правильности мышления сына!! Вот лучше этого, уже точно ничего быть не может.

Авелия, рассматривая Луция даже шажок назад сделала, ибо последнего так расперла гордость, что он мог взорваться и разлететься на куски.

– А ведь это не вся правда, – практически покричал он, при этом подхватил на руки Авелию и покрутил вокруг себя словно игрушку. – Это ведь не всё!!!

Иудейка, успевшая перепугаться такого выражения радости, молча смотрела на него, улыбаясь. Настроение Луция, словно летний теплый дождь, обрызгало и её. От этой ребячьей радости, невозможно было находится в стороне. Луций, словно генератор настроения или фонтан положительных эмоций, бил своим счастьем через край. Он действительно озарял тьму вокруг себя. Прям-таки светился изнутри.

– Хочешь знать, настоящую правду?

– Конечно, – с некоторым нетерпением проговорила она.

– Не Митрас вылечил льва!!! – при этом Луций в каком-то предвосхищении уставился на Авелию и замолчал, как бы давая ей шанс угадать ответ на произнесенную фразу. Однако девушка, тонкого намека не поняла и сразу же выпалила в ответ:

– Как не Митрас, а кто же тогда??

– Имеется ввиду, не один Митрас, – как-то немного скомкано проговорил Луций. Ему не хотелось делить славу со стариком, но врать он не собирался. Авелия молча смотрела на него.

– У него кость застряла в пасти, от того он и мучился. Мы с Митрасом вместе ее заметили, а после, вместе достали. То есть, он держал льва за голову, а я вытаскивал кость!! Скажу тебе, как на духу, не так легко это сделать, как кажется. Хотя и не сложно. Страшно!!!

Луций уже приготовился рассказать божественную историю, своего величайшего, героического спасения, как вдруг увидел направленный на себя, недоверчивый взгляд.

– Ты мне не веришь?? – спросил Луций с некоторым негодованием и даже чуть-чуть с бешенством.

Авелия почувствовала тон, так сказать, всеми фибрами души. Стало, как будто страшно, но как будто, и нет. Виной тому был именно голос Луция. Юноша делал его искусственно сердитым, и фальшивил, имитируя злобу. Произнося грозную тираду, краешками губ он улыбался. Тоже самое происходило и с глазами. Смотря на спутницу, они не выражали злобы. Они смеялись и озорничали. Ну не мог он сейчас напустить на себя важности!! Ну не мог и всё. Более того. То, что получалось, выглядело очень весело и смешно. Причем не смешно, как-нибудь обидно. А смешно по-доброму. Мило, наивно и от того втройне теплее. Однако, никто не отменял пропасти происхождения между молодыми людьми. Точнее сказать, пропасти нынешнего положения. Они находились на разных концах иерархической лестницы и не забывали о том. Она раба, он господский сын. Возможно ли такое, что подданная сомневалась в словах своего благодетеля. Да о током и подумать страшно. Субординация, непременно, должна присутствовать во всём. Поэтому Авелия собрала остатки серьезности, приняла покорный вид и надела на лицо маску понимания.

– Как можно сомневаться в том??– прощебетала она. Глаза девушки медленно опустились в низ. Она не могла сейчас смотреть на него. Улыбка, как она ее не прятала, словно шило в мешке, вылезала и заполняла физиономию девушки. Настроение никак не переключалось на серьезный лад, оно было именно таким, когда смеяться вроде бы не надо, а не смеяться невозможно. Глядя куда-то вниз она еле-еле сдерживала себя.

– Нет, я вижу, что ты все-таки мне не веришь, – сказал Луций, заглядывая ей в лицо. Теперь его тон, окончательно, стал беззлобным. Юноше, как и ей, тоже стало весело, хотя и непонятно от чего. Просто весело и хорошо.

– Верю, – из последних сил, простонала Авелия. Крепость её самоконтроля находилась на пределе. Сдерживать себя более, она просто не могла. Сначала одним, изо всех сил заглушенным смешком, а после, сообразив, что замолчать и уняться уже нет возможности, бурным веселым водопадом, рассмеялась она. Её смех звучал настолько беспечно и весело, настолько игриво и воздушно, что Луций, сам того не понимая и следуя какому-то стадному чувству, поддержал его. Он смялся от души, весело хлопая себя по животу и ляжкам. Слезы от натуги проступили на раскрасневшихся и задыхающихся лицах. Они смеялись как дети, хотя по сути, они ими и являлись, просто сегодня этот смех действительно звучал искренним. В нем отсутствовала фальшь, только задор, только желание жить и жизнью этой наслаждаться. Так весело, обоим, не было уже очень давно. Такие разные, но такие одинаковые. Одна облаченная в кандалы телесного рабства, не решающая своего следующего дня. Другой облаченный в такие же кандалы, только рабства духовного, заставляющего, чтить, соблюдать и выглядеть. Сегодня оба, смеясь словно в исступлении, не переживая о том, как это выглядит со стороны, и что после этого будет. Но ничто в жизни не вечно, вот и веселью постепенно приходил конец. Волны, бьющие молодых людей приступами хохота, ослабевали. Дыхание наконец-то восстановилось, а цвет лица выровнялся и стал равномерным. Они уставились друг на друга, не понимающие, как себя вести дальше. Каждый чувствовал, что дальше что-то должно быть непременно, но вот что, не понимали. Хотя вранье!! Понимали!! Просто обоим было страшно от этого, вдруг они придумали себе чувства, вдруг у второго их нет. Они стояли, друг против друга, слышали и ощущали свое и чужое дыхание, любовались красотой противоположных тел, но не решались идти дальше.

– Я правда верю тебе, – как-то оправдательно проговорила Авелия, – не знаю, что на меня нашло. Не понимаю, почему мы так развеселились.

Луций в ответ лишь махнул рукой.

– Я бы, может быть, тоже не поверил бы, если б мне рассказали подобное, – ответил Луций, чувствующий потребность что-то ответить. Он снова посмотрел на девушку. Он посмотрел, казалось бы сразу же, но сейчас, спустя всего лишь мгновенье, момент уже был упущен. Нет!! Он не расстроился. Он просто понял, что этого момента уже не воскресить, что сейчас ничего не надо делать, что надо ждать следующего мига, и что этот миг, непременно будет. А пока его нет, надо хорошенько всё обдумать, ибо такой всплеск эмоций, такую бурю чувств, девушка у него вызывает уже не в первый раз. Неужели влюбился??!! Он тихонько побрел вперед. Она пошла рядом. Говорить не хотелось и ей. Что скрывать-то?? Женское сердечко тоже наполнилось, чем-то новым и неизведанным, незнакомым.

Остальной путь они преодолели в молчании, каждый думая о своем. Авелия, в течение последнего времени, первый раз, почувствовала себя девушкой. Именно девушкой, не наложницей, которую готовят на продажу, и не пользуют лишь благодаря красоте, возрасту, и цене, которую составляет это богатство в нетронутом виде. Она снова почувствовала себя той Авелией, которой была когда-то давно. Сегодня, какие-то минуты назад, ей подарили взгляд, о котором мечтает любая девушка. И это очень дорогого стоит. Неужели мама все-таки права, думала про себя дочка. Неужели, жизнь еще может остаться жизнью не только с одной черной полосой, но и с проблесками белых. Как же хитро она устроена!! Вчера плохо, сегодня хорошо. Интересно, что будет завтра …

Луций тоже думал про Авелию, про ее красоту, про характер и принципы, оставшиеся в ней со времен свободной жизни. Ему понравился ее поступок, тот, когда она уже почти пошла в клетку. Ему нравился ее веселый смех, нравилась ее улыбка. Мозг закипал и начинал подтормаживать от мыслей об этой девушке. Авелия ему определенно нравилась, однако столько думать про одну девушку, было тяжело и непривычно. Как-то незаметно, как-то само собой, голова переключилась и его мысли занял лев. Заново захотелось понять, зачем он пришел к краю клетки и так пристально его рассматривал. Интересно, что же он хотел от меня – думал юноша. Мне все-таки кажется, хотел сказать спасибо.

Так, каждый погруженный в свои размышления, они миновали вход в имение, и дошли до двери кубикулума, в который Луций, не снижая скорости и вошел. Девушка не успела за ним. Она остановилась против входа в его комнату, не понимая, что, ей, собственно, дальше делать. Снова мир зашатало!! Всего мгновение назад, он дарил ей взаимность, что же теперь произошло?? Где эти стучащие в унисон сердца, где томные, испепеляющие взгляды?? Кто я для него?? И где теперь моё место?? Можно ли входить в его покои без стука, или они только его?? На эти вопросы не было ответов. Изнутри к горлу подползла желчь обиды и горечь разочарования. Неужели, я так ошиблась? – задавала она себе немой вопрос, и боялась не него ответить.

Постояв несколько минут против двери, и окончательно убедившись, что про нее забыли, девушка отправилась на поиски матери, с которой, совсем недавно, хотела поделиться совершенно другими новостями. Ревекка находилась там же, под лестницей. Она сидела, прислонившись головой к стене и спала. Дочь не стала будить ее, а лишь притулилась рядом, подложив ее вытянутую ногу себе под голову. Ей хотелось подвести итог ночной прогулки, но сделать этого не получалось. С одной стороны, с ней обошлись недостойно, захлопнув дверь перед самым её носом. С другой стороны, она точно была уверена, что нравится Луцию, но как понимать это нравится, она не знала. Кто она ему? Симпатичная рабыня или девушка, которая нравится? Размышляя над этим вопросом, Авелия невольно поводила плечами, как бы задавая самой себе вопрос, и сама на него отвечая. Неожиданно, прядь ее волос, что закрывала ухо, была убрана ласковым касанием.

– Рассказывай, куда это ты ходила среди ночи? – мягким и сонным голосом, вопросила Ревекка.

Авелия перевернулась на спину, так чтобы видеть над собой лицо матери. Погруженная в размышления и уже готовая выпалить всё то, что на сердце, она обратила внимание на глаза, что смотрели на нее сверху. Сколько же любви и переживаний отражалось в них? Сколько сочувствия и беспокойства, сосредотачивалось в этом орлином, проницательном и одновременно мягком, кошачьем взгляде. Глядя на маму, мысли выстроились как будто бы по порядку, и Авелия выдала то, чему впоследствии и сама удивилась.

– Мама, я дура??!! Мне кажется, я влюбилась в молодого господина!! – при этом она закрыла лицо руками, немного расставив указательные пальцы, так чтобы через них можно было подглядывать за реакции матери.

– Так что же в этом плохого?? – с нежной улыбкой на лице, спросила мама.

– А если я ему не нравлюсь? – Авелия тоже улыбалась. В такие минуты человек говорящий правду, делает вид что шутит. Как будто, если сказанное окажется дуростью, то выглядеть этот разговор будет, как веселая шутка или розыгрыш. Однако Ревекка, наверное, как и любая другая мать, слишком хорошо знала своё чадо. От нее просто не могло ускользнуть, насколько искренна в этот момент ее дочь.

– А почему же ты решила, что не нравишься? – продолжала она свой легкий допрос.

– Ну, вот решила и всё!! – пальцы на лице сомкнулись. Дочка спряталась за ладошками. Авелии чувствовала себя неловко и даже как-то немножечко стыдно. Ну как ей всё рассказать??? Ведь и сама толком ничего не понимаю. Да и к тому же, не похвалит она ее за попытку войти в клетку ко льву. К тому же Луций, в самую последнюю минуту расставания, больно ужалил ее, неожиданно захлопнув дверь перед носом. Об этом тоже не хотелось рассказывать.

Ревекка, будучи слишком умной, чтобы продолжать допрос, решила не допытываться.

– Пойми, глупенькая, чтобы что-то решить или утверждать, надо быть в этом абсолютно уверенным. Для уверенности нужны факты, на которые можно опираться. А без них всё лишь домыслы, которые каждый себе придумывает сам. Чаще всего, единственной причиной таких домыслов, является неуверенность, и с этим надо бороться. Я, глядя на тебя, могу сказать наверняка, что красивее девушки никогда не видывала. И говорю тебе это, не как твоя мама, а как женщина, разбирающаяся в красоте. Ну сама посуди, недаром же, еще в Махероне, к нам в дом приходили не только соседские мальчишки, но и ребята с самых дальних городских уголков. Все как один искали твоей дружбы и твоего снисхождения.

Авелия приоткрыла пальцы и слушала внимательно, как бы наматывая слова матери, на внутренние штифты памяти. А Ревекка продолжала.

– Ну, давай посмотрим глубже. Вспомни, как радовались друзья, когда ты выходила к ним гулять!! Вспомни, кто решал ваши распри внутри компании? К твоему мнению всегда прислушивались, а словом, тобой произнесенным, дорожили. И всё это потому, что ты всегда честна и открыта, что умеешь слушать, что помочь и поддержать. И именно это, составляет главное богатство женщины, ее силу и ее настоящую красоту. Если, молодой господин сегодня, смотрит на тебя лишь глазами, то это потому, что он с тобой плохо знаком. Но время, это действительно самое лучшее, что есть на свете. Воспользуйся им с умом, и тогда больше никогда в жизни, не задашь себе подобного вопроса. Планируй с умом, люби от души, чувствуй сердцем.

Авелия задумалась. Мама говорила правильно. То, что мы имеем сейчас, не обязательно будет окружать нас завтра. Все меняется в этой жизни, и люди, и постройки их окружающие. Мода приходит на смену моде, а мнение на смену мнению. Если вчера я жила дочерью знатного чиновника, а сегодня стала рабыней, то кто же мне мешает подумать о своём завтра?? Кто мешает хотеть, чтобы завтра было таким, каким мне захочется его видеть. Мысль понравилась девушке. Однако довести её до ума, так сказать додумать, сегодня оказалось делом не выполнимым. События прожитого дня, навалились на молоденькую голову усталостью. В юном сознании всё начало перемешиваться, стало невозможно разбирать кто, зачем и почему. Изнеможение, будто свинцовое одеяло навалилась сверху, и девушка уснула.


Авелия проснулась от мягкого поглаживания по голове. Приоткрыв один глаз, она чуть-чуть повернула голову и увидела ласковое лицо матери, умиленно разглядывающей ее. Глупец, тот, кто не ценит такого момента. Нет в мире другого такого человека, так всеобъемлюще тебя любящего и тобой дорожащего. Только ради этих глаз можно жить, и она будет жить. Она сделает всё, чтобы мама стала счастливой. Авелия обхватила ее руку и прижала к лицу ладошкой. Зажмурившись на мгновенье, отдернула, посмотрев на маму игривым, детским взглядом.

– Нас уже ждут, просыпайся, – мягким голосом проговорила Ревекка, – сегодня мы едем в баню с хозяевами. Там, после общего купания, нам позволят ухаживать за кожей наших благочестивых господ. Интересно, как это они пронюхали что мы с тобой искусные косметологи – при этом она игриво посмотрела на дочь.

Авелия ничего не поняла спросонок и лишь пожала плечами в ответ.

– Ты никому не говорила?? – никак не унималась игривая мать.

– Нет, – с какой-то сонной растерянностью проговорила девушка.

– Ну, значит, сами догадались!! Вот ведь хитрые римляне, – рассмеялась в ответ Ревекка и похлопала дочку по плечам.

Только сейчас до Авелии дошло, каким образом они оказались «приглашенными» в баню. Это Луций. Совершенно точно он попросил Эмилию взять их с собой. И наверняка, чтобы уж точно взяли, приврал про косметологию. Веселая улыбка, перемешанная со стеснением, но выдающая искреннее счастье, засветилась на устах девушки. Она нахмурила бровки на маму и заправила руки в боки.

– ААА, догадалась!! – рассмеялась мама.

Авелия ничего не отвечала, весело улыбаясь в ответ.

– Однако, нам из этого стоило бы извлечь пользу. Как Луций угадал, про нашу страсть к косметологии, навсегда останется загадкой, тем не менее, он действительно угадал. – Ревекка весело подмигнула Авелии. – Давай попробуем удивить Эмилию кремами, известными только нам с тобой.

– Да мам, – с улыбкой пропела дочь, – но для кремов нужны компоненты. Где же нам их взять? – уже проснувшись, и с некоторой тревогой спросила Авелия.

– Вот за что уж, а за это, не стоит беспокоиться. Вчера, после обеда, мне разрешили покинуть виллу и сходить на рынок. В обществе Буру, конечно, но какая, по сути, разница?? Там, на рынке очень хороший выбор трав и снадобий, доложу я тебе, а также очень много торговцев-жуликов, – при этом она рассмеялась. – Вообрази!! Мне там вчера предложили купить пузырек с брызгами, из которых вышла Афродита. И ведь кто-то это покупает, мажется. Интересно помогает им??? Другой прохиндей продавал снадобья от лечения всех болезней. Как он сказал, его экстракт содержит несколько волос с головы Асклепия, что само по себе может гарантировать выздоровление.

Обе рассмеялись, да так звонко, как не смеялись уже давно. Их маленький коридор, в котором женщины провели ночь, будто бы осветился ярко-белым светом, превращаясь из угнетающей рабской пещеры, в неплохо оформленную, изящно обставленную, отделанную комнату. Это изменение не ускользнуло от внимания дам, и от этого наблюдения, на душе стало еще теплее и радостнее. Вот ведь действительно, ничего так не добавляет антуража, как настроение. Они вместе, они здоровы, им хочется жить. Что может быть лучше?? Взявшись за руки, сияя как два солнышка, женщины направились готовить крема и снадобья. Специально отведенного места, для изготовления косметики на вилле не было, поэтому пришлось довольствоваться кухней, на которой уже трудились рабыни-поварихи. Войдя туда с веселыми лицами, они произвели неоднозначное впечатление на присутствующих там. Во-первых, рабы сами по себе мало улыбались, жизнь у них была не сахар. Во-вторых, сейчас было утро, только начало работ, и причин, которые смогли бы пробудить радость в угнетенной трудом душе, в доме просто не существовало. Поэтому, единственной, что объединяла лица рабынь-поваров между собой, являлась гримаса удивления. Однако, Ревекка с дочерью, никакого внимания на это не обратили. Более того, через минуту, повернувшись ко всем своими милыми мордашками, они пожелали поварихам доброго утра и хорошего дня, да так искренне и радостно, что даже на самых закостенелых лицах, появились отпечатки веселья. Всеобщее, непонятно откуда взявшееся ликование, пробудили в вечно усталых рабских глазах, искорки удовольствия. Обыденная утренняя усталость и отвращение к каждому новому дню, таяли словно дымка. На смену привычным темам о тяготах и лишениях, пришли веселые, и даже немного пошлые шуточки. Уже спустя пять минут кухня залилась, таким забытым и от этого втройне веселым, смехом.

– А ну как расскажи нам Ананда, что это ты сегодня еле живая?? – спрашивала огромная повариха Монифа, у стройной девушки, со смуглой кожей и очень миловидным лицом. Та сидела неподалеку, ковырялась в маленькой жаровне, и никак не могла с ней совладать.

– А я… я .. – отвечала она что-то нечленораздельное.

Смуглолицая Ананда изо всех сил пыталась принять строгий образ и придать физиономии осмысленный вид, однако, сообразив, что сегодня это тщетно и заразившись общим весельем, лишь расплылась перед «подругами» в томной улыбке.

Грохот всеобщего смеха стал ответом на ее выражение лица. А толстая повариха до того развеселилась, что стала задыхаться, а на глазах проступили слезы. Наконец отдышавшись, но при этом не унимаясь, она продолжала:

– А ответь-ка. Не я ли тебя предупреждала, чтобы ты не крутила хвостом перед новым водоносом!! Что у этого негра сил хватит не только на работу, но и на тебя, и на твою подругу Малу, а может быть еще и на меня !!! – при этом она так прыснула со смеху, что чуть не треснула пополам от хохота. Ананда лишь отмахнулась от нее, при этом весело смеясь.

– Но!!! – при этом повариха важно подняла указательный палец вверх, требуя к себе повышенного внимания, – уж после меня бы он живой точно не выполз. Уж я бы его так залюбила, что он ни на кого, год смотреть бы не смог, – и не много подумав, добавила, – А может быть и больше!!

Кухня вновь наполнилась смехом и подбадриваниями Монифы, а Ананда, окончательно развеселившись, обещала привести ей водоноса, так сказать, для тестирования. Единственная, кто остался не окутанным всеобщим счастьем, это Асо. Она находилась и вроде бы вместе со всеми, но в тоже время и как-то поодаль. При этом никто бы не сказал, что египтянка обладала вредным характером, или просто была бы замкнутым человеком. Нет, совсем нет. Более того, рабы знали ее как человека общительного и веселого, хотя лишний раз с ней никто и не шутил. Причиной тому, несомненно являлось, некое панибратство Асо с Эмилией, хозяйкой и супругой господина. То есть, если шутка нравилась Асо, то она мило хихикала, а если нет, то уже на следующий же день, можно было превратиться, из раба домашнего в раба полевого. Стоит ли говорить, насколько судьба полевых рабов отличалась от домашних??! Конечно же нет. Там, за периметром дома, редко жили более семи лет и попасть в ту несчастливую касту, считалось практически приговором. Поэтому, принимая в расчет сие обстоятельство, лишнего при Асо не говорили, однако и сторониться, тоже не сторонились. Это панибратство и было причиной скверного настроения Асо. Точнее не само панибратство, а появление в тандеме хозяйка-близкая рабыня, еще одного участника-конкурента. Если конкретнее, то Ревекки. Асо не понимала, как и откуда вообще возникла эта конкуренция. Ведь всю жизнь, при упоминании слово косметика или понятия косметология, глазами искали ее. Она являлась, как бы эталоном этого направления. Встречались моменты, когда госпожа начинала спорить с кем-нибудь из своих подруг, касательно вопросов красоты. Так вот Асо приглашали, так сказать, выступить арбитром, и до того ценили ее мнение, что иногда оно могло не совпадать с мнением Эмилии. И за это несовпадение, её не только наказывали, её даже хвалили. Больше того, Асо много раз замечала как хозяйка ею гордится, как радуется неподдельной зависти подруг, не обладающих рабами похожего уровня. И вот теперь, в эту прекрасную жизнь, в эту сахарную негу, в существование полное счастья, впускают кого-то третьего. Зачем?? Кто такая Ревекка?? Ведь и без нее хорошо было!!! Что она умеет?? И умеет ли вообще что-нибудь?? Такие вопросы крутились, словно мельница, в голове египтянки. Самым же интересным ее наблюдением явилось то, что конкуренции этой она очень боялась, попросту не понимая, чего ждать от соперницы. А можно ли не бояться ?? Вдруг она действительно сильна. Вдруг понимает в моде и красоте лучше неё?? А может быть и вовсе не понимает!! Может она обычная прохиндейка, не смылившая, ничего в этой изысканной области. Да уж, ожидание смерти, хуже самой смерти. Но скоро всё откроется. А пока!! Пока надо затаиться и ждать!! Но как это сделать? О боги, одарите меня терпением. Её пугал не столько страх поражения, сколько пугала неизвестность. Окончательно доводила до нервной тряски возможность соперничества. Чтобы она с кем-то боролась?? Да такого никогда не происходило. Асо являлась лучшей по умолчанию. Но теперь всё менялось. Почему?? Что произошло?? Почему она должна выигрывать и кому-то чего-то доказывать?? Помимо прочего, душу Асо теребила обычная, банальная ревность. Египтянке не нравилось, что кто-то кроме неё может дотронуться до ласковой кожи Эмилии, до ее чудесных волос. Эмилия, её хозяйка!! Только ее!! Мысль, что придется с кем-то делить любимого человека, приводило ее в бешенство. Возможно, что-то потаённое, скрытое в самых недрах женского сердца, предупреждающее об опасности, и ничего больше не говорящее, подсказывало и нашептывало ей про это риск. Наверное, именно это предчувствие и заставляло её так переживать. Ибо не любить и опасаться Ревекку, не узнав её профессиональных качеств, смысла не было, а опасения и переживания все-таки были. Не отдавая себе отчета в том, Асо, как-то подсознательно, уже при первом появлении Ревекки невзлюбила ее. В память впились восторженные похвальбы Эмилии её кожи, а также ответ самоуверенной иудейки. Глядя на будущую соперницу, она начала потихоньку обдумывать, как бы ее удалить подальше от семьи, а лучше, вообще б сгноить. И в тот момент, когда выяснилось, что эта особа едет в баню наравне с нею, в том же звании что и она, Асо убедилась в правильности своих переживаний. Но, что она могла сделать?? Хозяйка сама решает, а она только исполняет. Нет!! Услышав дурацкую новость, она, разумеется, попыталась уточнить у Эмилии, как же так вышло, почему ее позиции пошатнулись и пошатнулись ли они вообще. Однако, оправдываться перед рабой, пускай и перед главным косметологом, никто не собирался. И может быть зря. Ведь если б матрона сказала, что это не ее пожелание, что это просто прихоть сына, потерявшего голову от юной Авелии, что это он упросил взять их в баню. Если бы она рассказала, что на вопрос зачем их надо брать, он выпалил, будто они прекрасные косметологи и с радостью раскроют матери, свои секреты. Вот если бы всё это знала Асо, то не переживала бы так сильно. А вместо этого, возможно ради шутки, Эмилия придумала совершенно противоположное. Она напомнила египтянке, что Ревекка выглядит так хорошо неспроста. Видимо, – говорила она, – она знает чего-то, чего не знаю я. Этими словами, Эмилия заставила египтянку бояться и ревновать так сильно, как никогда до этого. Асо катастрофически не устраивал такой подход. Её трясло от злости, бросало в лихорадку, колотило в припадках, от одной только мысли, что кто-то осмелился делить с ней лавры главного косметолога, и что чье-то ещё мнение находит одобрение в глазах Эмилии. Именно поэтому, она стояла хмурая в углу небольшой кухни, наблюдая из-подо лба, за новыми рабынями. Мать и дочь, казалось, этого не замечали. Ну, или по крайней мере, делали вид, что не замечают. Они весело подбежали к столу, под которым, завернутые в тряпицу, хранились ингредиенты для приготовления крема. Поставив содержимое на его поверхность, Ревекка краем глаза посмотрела на Асо, которая, словно жираф, вытянула вперед шею. Египтянка силилась рассмотреть поближе и понять, из чего же такого волшебного, должен получиться чудодейственный крем, способный вернуть госпоже, кожу двадцатилетней девы. Чтобы ей было лучше видно, Ревекка неожиданно сказала дочери:

– Пойдем-ка милая, соберем утренею росу с кустарников -, и не дожидаясь ответа, схватила очумевшую от такого вопроса девочку, за руку, потащив прочь с кухни.

Оказавшись, за ее пределами, Ревекка улыбнулась дочери и подмигнув продолжила:

– С этого дня надо быть чуточку похитрее. Асо обладает огромным авторитетом перед госпожой, и к моему несчастью, мы с тобой, не пришлись ей по сердцу. Кухарка Рина мне аккуратно намекнула, что надо быть поаккуратнее с этой дамой, и чаще оглядывалась по сторонам. Выходит, милая моя Авелия, у нас сегодня единственный шанс произвести впечатление и как следует удивить нашу добрую Эмилию. Второго нам не предоставят.

– Но как мы это сделаем??? – спросила Авелия, раскрывая свои огромные удивленные глаза, – если из всего того, что ты выставила на стол, для крема, ровным счетом, не подходит ничего??

Мать в ответ ласково улыбнулась, и легонько потрепала дочь за плечо.

– Ты все правильно заметила! Моя ты девочка!! Из того, что стоит сейчас на столе, сделать что-нибудь толковое, невозможно. Но прошу тебя родная, будь чуточку сообразительнее. Подумай чуть-чуть. Тогда всё станет понятно и расставится на свои места.

Авелия перевела взгляд с матери в пол, по-детски поднесла палец к губам, и задумалась, пытаясь понять к чему клонит мама. Перекручивая в голове варианты, как из ничего сделать крем, она никак не могла найти правильного ответа, и уже через пару минут, смотрела на мать, испытывающим, не хотящим сдаваться, но побежденным взглядом.

– Я не знаю мам, – со вздохом, констатировала она свою капитуляцию. Невозможно сделать крем, из … Ничего невозможно сделать из того, что осталось на столе – при этом она развела руки в разные стороны, показывая, что это не она глупенькая, просто данная задача не имеет решения.

– Ах ты маленький мой цветочек, – немного засмеявшись, проговорила Ревекка, – давай-ка я помогу тебе. Пока мы с тобой разговариваем в коридоре, что происходит на кухне?

– Откуда я знаю, мы же здесь!!! – раздраженно буркнула Авелия в ответ. У девушки никак не получалось смириться с тем, что она не смогла угадать решение сама.

– А ты попробуй представить.

– Ну что, что!!? Повара готовят, уборщики убирают, Асо сейчас… – тут она встрепенулась и задумалась, потом резко повернула голову в сторону матери, но ничего не произнесла вслух.

– Ты все правильно поняла. Так, что сейчас делает Асо??

– Она, наверняка, подошла к столу, и разглядывает наши ингредиенты. Смотрит, из чего мы собираемся готовить.

– Правильно!! – растягивая это слово, проговорила Ревекка. – Но, что же она там увидит??

– Ничего!!?? – одновременно с удивлением и утверждением ответила Авелия.

– Снова правильно. После этого, счастливая египтянка, пойдет заниматься своими делами, не видя в нас более конкуренток. Потому что ничего путного, из того что лежит на столе, сделать, действительно, невозможно. Следующим шагом благородной Асо, будет донесение Эмилии, о том, что мы с тобой никуда не годные, кроме как для ублажения мужчин, или еще хуже, для работы в полях.

– А ведь действительно, как мы сможем порадовать госпожу, если у нас для этого нет ничего??

Ревекка подошла к дочери практически вплотную, и шепотом ответила:

– Дело в том, что готовый крем у меня уже давно есть!! Я купила его на рынке у одного из восточных торговцев. Сколько бы римляне не были богаты, грамотно распорядиться своими деньгами они не могут. У них прямо под носом продается изумительная косметика, а они, до сих, пор мочат белый хлеб в молоке ослиц, смешивают масла и делают вообще непонятно что, расхваливая это, и превознося до небес. Сегодня, после бани, я натру госпожу купленным кремом, а практически сразу ее кожа станет шелковой, как у ребенка. Сказать, что она будет в восторге, это ничего не сказать. А Асо, которая сейчас рассказывает ей про никчёмность новых рабынь, то есть про твою и мою, не посмеет и близко к нам подойти, и чего-нибудь плохого сделать. И кто знает, может быть с будущего дня я стану личным косметологом Эмилии.

– Почему ты в этом так уверена? – удивленно спросила Авелия.

– Потому что Асо глупа. Потому что сегодня она говорит, что у нас никчемный крем, а завтра, после того как увидит эффект от его использования, возьмёт те же самые ингредиенты, что сегодня видела на столе, и попробует приготовить подобный сама. И дай бог ей ума, не испытать то что получится, на Эмилии.

– Я не думала, что ты так умеешь мама?? – с неподдельным удивлением проговорила Авелия. Действительно, до этих пор, она была абсолютно уверена, что мама, как птичка божья, пьет россу с цветочков, заедая пыльцой. Авелия и представить себе не могла, что Ревекка способна что-то просчитывать, предугадывать, а главное выгадывать. Это совершенно не уживалось с образом матери. Стало даже как-то противно от этого. Хотя, с другой стороны. Где-то внутри она догадывалась, что фарт, тот что сопутствует матери по жизни, конечно исключая тот факт, что теперь они стали рабами, не до конца есть фарт. Глядя теперь на Ревекку всё вставало на свои места. До Авелии, стало потихоньку доходить, что стояло на самом деле, за везением и случайными совпадениями.

– А как ты думала, милая моя?? К тебе само всё в руки приплывет?? – с некоторым недопониманием, заглядывая в лицо дочери, проговорила мать.

– Ты просто никогда не говорила на эту тему, – как-то оправдываясь заговорила Авелия, – вот я и удивилась.

– Запомни!! Запомни навсегда. Всё, что я тебе говорила, чистейшая правда. Я ни о чем не умалчивала, и всегда старалась договаривать. Уже с кем, с кем, а с тобой я всегда предельно откровенна. Да ты, наверное, и сама замечаешь, что не только дочку я в тебе вижу, но и подругу.

– А как же тогда понимать твои мысли про Асо?

– Очень буквально понимать, чего тут непонятного?! Я никогда не давала себя в обиду. А если кто мне плохое замыслил, всегда могла за себя постоять, – Ревекка даже как-то запыхалась, от неудовольствия объяснять очевидные вещи.

– Пойми, – продолжала она, – красота для женщины, далеко не самое главное. Глазами ты видишь вокруг, но ими невозможно чувствовать. Действительно ценным для женщин является сердце. Мы им чувствуем и ему верим. Мужчина думает головой, мы же слышим сердцем, поэтому и тебе надо научиться его слушать и идти за ним, куда оно подскажет. А что до Асо?! Я не желаю ей зла, просто чувствую от нее опасность и хочу защититься, вот и всё. Предсказать, как ведет себя злой человек, не так уж сложно. У злодеев всегда одно лицо и одни повадки. Нового, к моей радости, никто пока не изобрел.

Закончив свою поучительную речь, она посмотрела через плечо дочери, туда, где находилась дверь в кухню, и утвердительно кивнув, попросила Авелию, подыграть ей в дальнейшем спектакле. После, достала из складок одежды пузырек, и пошла к имплювию, дабы зачерпнуть воды. Когда они вернулись в кухню, то местные обитатели встретили их насмешливыми взглядами, однако вслух ничего не говорили. Видимо Асо уже успела высмеять содержимое их стола перед поварихами.

– Ну вот, сейчас добавим капельки россы, дадим немножко настояться, и крем готов. – весело пробормотала Ревекка.

Авелия утвердительно кивнула, будто бы у нее чего-то спросили. Ревекка аккуратно вылила пузырек в кашу из ингредиентов, сильно перемешала и улыбнулась, разглядывая получившийся чудо-эликсир. За ее спиной, по направлению к двери, улыбаясь на ходу остальным рабыням, продефилировала Асо, с самой счастливой физиономией на свете. Вслед за ее уходом, кухня вновь наполнилась привычным гомоном голосов, лязгом ножей, шипением блюд на жаровнях. Более интересного и необычного там не состоялось.


Уже через каких-нибудь три часа, по улице вымощенным белым камнем, двигалась конная процессия, в направлении городских терм. Погода стояла прекрасная. На прозрачном голубом небосводе не виделось даже и намека на тучи. Солнце, хотя и обжигало кожу, все равно казалось приветливым и дружелюбным. Природа зеленела и переливаясь, можно сказать пестрела, в лучах дарованных Аполлоном. В кронах деревьев тягуче поскрипывал ветер, то и дело перебиваемый щебетанием птах. В разные стороны от дороги, убегали в направлении горизонта, бескрайние, разноцветные поля. Ревекка и Авелия сидели в последней по счету телеге, замыкая караван из нескольких повозок. Лица их светились радостью уже потому, что Флавиан раздобрился и принял решение, что все на чем-нибудь, да поедут и никто не пойдет пешком. Поэтому, свесив ноги вниз, они смотрели на убегающую под ними дорогу, слышали мерное поскрипывание телеги, и в очередной раз радовались пустяковым мелочам. Барышни весело болтали об увиденном, о том, что еще предстоит увидеть, как вдруг, в воздухе, до этого чистом и прозрачном, появились нотки дыма. Через минуту они стали более уловимыми, а потом, и вовсе не осталось сомнений, что впереди что-то горит. Авелия, быстрым движением перекинулась за край телеги, дабы убедится, что все в порядке. Ее взору предстали несколько огромных столбов дыма, поднимающихся от куда-то, из-за горизонта.

– Что там случилось? – спросила немножко обеспокоенным голосом мать. – Неужели пожар?

– Не похоже, мам – весело ответила Авелия. – Скорее всего, это топятся бани, ожидая нас. – При этом она весело подмигнула матери, как бы обещая той прекрасный день, полный жарких удовольствий.

И действительно. Стоило повозкам минуть пригорок, как пред ними открылись очертания города, с невысокими башнями, мрачными стенами, и клубами дыма, выползающего из труб, нескольких крупных построек. Приближаясь, постройки становились все более явными, и не такими унылыми, какими казались издали. Дым рассеивался, обнажая в прозрачном воздухе, причудливость и лоск этих строений. Пред ними, белея массивными стенами, сменяемыми рядами алебастровых колон, появлялись во всей своей красе, термы Остии. Словно старцы, сдвинув черепичные брови, и будто бы хмурясь, взирали они на приезжающих путников. Хочется отметить, что эти термы не были такими грандиозными и помпезными как Римские, но многие опытные банщики, отмечали именно их уют и теплоту, предпочитая столичным. Добрый запах горевшей древесины, настраивал тело на расслабление, покой и умиротворение. Около входа в термы толпились люди и рабы вперемешку. Кто-то ждал спутницу, в нетерпении крутя головой в разные стороны. Кто-то хозяина, уныло рассевшись на портике. Но весь люд, без исключения, находился в плену парильных ожиданий, в предвкушении славного релаксирующего дня. Разгрузившись с повозок, рабы встали в общую очередь, а Флавиан с семьей, пошли в обход, нырнув в коридор, предназначенный для знатных персон. Люд быстро подвигался вперед, и Авелия с матерью, почти что дошли до раба принимающего деньги за вход, как неожиданно, из неоткуда, появился Луций, и взяв под локоть обеих женщин, увлек их за собой. Справа от основного входа, находился еще один, более маленький, но лучше украшенный и отделанный. Туда-то они и пошли, а если точнее выразиться, побежали. Влетев, под своды этого коридора, словно на пожаре, их вниманию предстала спина, удаляющейся Асо. Египтянка точно знала куда идти, и нарочно не сказала куда двигаться новеньким, поставив тех в общие кассы. Они последовали вслед за ней. Переход не занял много времени и спустя мгновенье, дамы очутились в небольшом прямоугольном дворе, обнесенным по контуру портиками. Почти что всё место, в середине этого двора занимал бассейн, наполненный бирюзовой водой. В самом его центре, на постаменте, хозяином поглядывал на вошедших алебастровый Нептун, с бьющими фонтами из трезубца. Атмосфера вокруг раздавалась плеском воды, звенела веселым смехом детей, бегающих туда и обратно и обливающих на своем пути всех, кто им попадался. За пределами бассейна, практически впритык к стенам, белели мрамором вмонтированные кушетки, на которых сидели или лежали отдыхающие. Некоторые из них предпочитал находиться в одиночестве, а кто-то напротив, собрав вокруг себя шумную компанию, гоготал что было сил. Направо от основного входа, сквозь небольшую галерею, находился переход, в другой двор, еще более огромный, чем этот. Хотя скорее, тот двор, можно без преувеличения, назвать парком. Как и положено парку, в нем всё зеленело от кустов и деревьев. Дорожки блестели выложенные плиткой, по которым важно выхаживали не только посетители заплатившие за вход, но и пернатые безбилетники, всевозможных окрасов. Там и тут, для большего удобства отдыхающих, размещались скамеечки, или подвешивались гамаки. Клумбы, воздвигнутые на перекрестах, поражали воображение своим изяществом и оригинальностью. К примеру, некоторые из них были выполнены в форме амфор, заваленных на бок, из горлышка которых, выливалось их содержимое, цветами самых разных расцветок и сортов. Присутствовали и живые зеленые коридоры, чьи недра прятали от палящего солнца посетителей, закрывая небосвод так сильно, что там внутри становилось темно и прохладно. Одним словом, парк можно смело назвать безупречным, хотя один нюанс все-таки присутствовал. Хотя, может быть и нюанс вовсе, а лишь субъективная оценка одного человека. Во всём этом изобилии не чувствовалось покоя или умиротворения. Тут нельзя было отдыхать душой и телом, мерно развалившись на каком-нибудь ложе. Скорее наоборот. Воздух тут, казалось наполнен, будто бы, человеческим жужжанием. Из самых разных мест парка, слышался хохот людей, веселые подбадривания и раззадоривания. Атмосфера веселого пира, наполняла парк. Каждый тут, разве что на ушах не ходил. Ну да на все воля архитекторов и заказчиков. Так, значит так!!!

Авелия с Ревекой вышли из раздевалки последними. Асо со свитой пришли сюда раньше, и не захотели ждать отстающих рабынь. Очутившись в этом оазисе, мать с дочерью несколько потерялись, но решив идти на зов голосов, туда, где кричали громче остального, не прогадали. Уже через несколько минут они вышли на широкую площадку, не засеянную ничем вообще, и от этого казавшеюся уродливой, в этом зеленом, щебечущем раю. Но уродство это делалось специально. На площадке толпилась огромная куча народу, но не сплоченная вместе, а разбитая по группам. С одной стороны, носилась ватага детей за шустрым мальчишкой, которого никак не могли поймать. Чуть поодаль от них, общество из десяти девушек выполняло упражнения с грузами. Причем, делали это настолько интенсивно, что тонкие туники на них, стали прозрачными от пота. Девушки были хороши собой и фигуристы, именно поэтому многие мужчины с удовольствием разглядывали их, делясь между собой колкими наблюдениями. Но самое многочисленное скопище находилось в северной части этой площадки. За человеческими спинами, придавленными друг другу, невозможно было разобрать хоть что-нибудь, однако по громким крикам и воплям, вырывающихся из середины толпы, напрашивался вывод, что зрелище там действительно занимательное. Дочь и мать поспешили туда. Аккуратно протиснувшись меж спинами, дамскому взору предстал поединок. Два борца состязались друг с другом в искусстве борьбы. Оба, облаченные только в набедренную повязку, по пояс голые и влажные от пота. На этом их схожесть заканчивалась и начинались различия. Основным, несомненно, был возраст борцов. Первый являлся уже зрелым мужем, лет, наверное, около сорока пяти. Он не блистал ростом или мощью. Да, вообще он ничем не блистал. Больше того, его внешний вид, можно даже назвать запущенным. Ибо, хорошенько просаленное тело, с прослойками жира, колыхалось по бокам при столкновении с противником. Его соперник наоборот, дышал молодостью и красовался прекрасно сложенным станом. Сила, казалась, выпирала у него изнутри, и он старался сдерживать себя, чтобы не разорвать своего оппонента на куски. Его мышцы, будто высеченные из мрамора, играли могуществом и твердостью, тогда как у соперника на руках и ногах, они начинали провисать. Молодой, казалось, играет со старшим, и не одерживает победу, лишь потому, что уважает своего соперника, и не хочет выставлять того слабаком. Юный атлет с легкостью отбивал атаки возрастного соперника, будто отмахивался от назойливой мухи. Выглядело это настолько непринужденно, и вместе с тем небрежно, что в исходе противостояния, почти что никто не сомневался. Юноша, изо всех сил пытался скрыть удальство, но оно все ровно выпирало наружу. Оно прорисовывалось в улыбке, в жестах, в расслабленных и специально замедленных движениях. Разумеется, от искушенной публики, прекрасно разбирающейся в поединках, этого не скрылось, и она начала подтрунивать и над ним, и над его соперником.

– Хватит уже с ним возиться, он своё отвоевал !!! – орал во все горло один красномордый мужичок.

– Да!!! Не тот уже Публий!! С мальчишкой справиться не может, – пытался переорать его другой.

– Уступай место молодежи старик Публий, посмотри какая она у нас, – с веселым смехом кричал третий.

Во время поединка, молодой борец, все время оборачивался куда-то в толпу, высматривая там кого-то, а найдя, замирал на секунду, как бы обдумывая полученный сигнал. Невысокий мужчина, находящийся среди болельщиков, и являющийся, по всей видимости, отцом юного спортсмена, кротко кивнул ему, показывая, что пора заканчивать поединок. Этот жест и это подчинение, не осталось не замеченными остальными зрителями. Вой поднялся страшный. Толпа почувствовала скорую развязку поединка. Молодой борец бросился на соперника, чтобы одним движением смять и пригвоздить того к земле. Однако, старый Публий, помолодев в этот миг лет на двадцать пять, ловко извернулся, схватил молодого за руку, и швырнул через выставленную вперед ногу. Бросок получился таким эффектным и нежданным, что на площадке повисла тишина. Подобного финала никто не ожидал. Болельщики стояли разинув рты, не в силах осознать произошедшее. Но вот послушались редкие рукоплескания, набиравшие свою мощь, каждую секунду. Спустя полминуты аплодировали все, а Публий, немного раскрасневшийся от удовольствия, махал руками разгорячённой публике. Он подошел к поверженному сопернику, помог подняться, и дружески хлопая по плечу, направил к отцу. Вид проигравшего, в этот момент, казался очень жалким. Из тигра, его превратили в серую, потрёпанную мышь. Стоило соперникам покинуть мнимый ринг, как двое других вышли на него, помериться силами, а заодно и повеселить окружающих. Авелию то совсем не интересно. Она глазами пыталась отыскать в толпе Луция, и ей это удалось. Юноша, вместе с отцом, стоял совсем неподалеку. Вид у него был раскрасневшийся и взъерошенный. Скорее всего, увиденный бой увлек его, и сейчас он находился под его впечатлением. Что-то разгорячённо доказывая, он махал руками, чертил ими в воздухе какие-то знаки, крутился вокруг себя, словно волчок. Авелия тихонько приблизилась, и встала совсем рядом, пытаясь услышать, о чем они разговаривают. Предчувствие ее не обмануло. Луций действительно доказывал Флавиану, что поединок мог бы закончится и по-другому, будь молодой соперник повнимательнее. Признаться честно, мнение юноши, относительно единоборств, мало интересовало Авелию. Ей даже стало немного обидно, что он не замечает ее, болтая с родственником о всякой ерунде. Надо отметить, что причина для подобных переживаний у Авелии, действительно была. Ведь, в раздевалке, оставшись с мамой вдвоем, Ревекка помогла дочери прихорошиться, и теперь, по мнению Авелии, Луций должен уделять своё внимание только ей, а не этим дурацким поединкам. Девушка подошла еще ближе, став за спиной Флавиана и прямо перед молодым господином. Она нарочно приподняла повыше голову, и мягким, медленным движением, убрала непослушный локон волос со лба. Ей так хотелось, чтобы Луций обратил на нее внимания, что она попросту не заметила, как взгляды от поединка, один за другим стали переключаться в ее сторону. Она приковывала взоры, словно магнит притягивает железо. Эффект, которого она добивалась получался, правда не совсем там, где она хотела его получить. Луций, этот драчливый мальчишка, и глазом не повел в её сторону, продолжая что-то объяснять отцу. Он размахивал руками, что-то чертил в воздухе, всецело поглощённый поединком. Вот ведь гадина!! подумала Авелия. Стало обидно до жути. Злющие мысли, одна за одной, наполняли девушку. Ах ты дурила алебастровая!!! Ну да всё равно, повернешься!! Никуда не денешься!! Девушку так захватила обида на избранника, что она потеряла контроль над собой и смотрела на Луция, как питон на кролика. Неизвестно, сколько бы она так его гипнотизировала, если бы не всеобщее безмолвие, окутавшее мнимый ринг и его пределы. Тишина рвала уши своим молчанием. Девушка отвлеклась от кролика и огляделась. Со стороны смотрелось, будто ее только что разбудили. Авелия обнаружила, что глаза, буквально, всех зрителей прикованы к ней. Кто-то глядел косо, кто-то с ухмылкой что-то нашептывая на ухо соседу, но ровным счетом вся публика разглядывала ее, словно картинку. Авелия, так ждущая взгляда от одного, оказалась совершенно неготовой, к подобному пристальному вниманию со стороны остальных. Она невольно начала поправлять одежду и осматривать себя с ног до головы, как бы ища какой-нибудь изъян в свой внешности. Но он отсутствовал. Девушка не знала, как вести себя дальше. Она так и стояла в легкой светлой тунике, с распущенными волосами и озиралась вокруг, словно оказалась в незнакомом месте, в первый раз в жизни. Вглядываясь то в одно лицо, то в другое, ей казалось, что она угадывала причину этого интереса. Да и как её не угадать. Ею любовались. Легкий румянец заалел на молодых молочных щечках. Неужели не разглядывают, а любуются. Неужели?? Достойна ли я?? Однако это действительно было так. Да и можно ли ей не любоваться?? Конечно же нет!! Девушка расцвела, и благоухала красотой вокруг. Больше того, мог ли кто-нибудь не смотреть на эту аккуратно слепленную фигурку, на здоровые волосы, дававшие в любом положении красоту своей хозяйке, утонченные черты лица, живой игривый взгляд, и всё остальное, за что, девушек называют красавицами. Стоя посередине зрителей, как артист выступающий на сцене, она чувствовала себя неловко и одиноко. От столь многочисленного внимания, ей захотелось испарится, или чтобы вместо нее, был бы кто-нибудь другой. Крутя головой в разные стороны, словно совенок прячущейся от утреннего солнца, Авелия натолкнулась на уставившегося в ее сторону Луция. Он больше не жестикулировал и не спорил с отцом, а стоял спокойно, не способный оторвать взгляда от девушки. Желание уйти, молниеносно пропало. Приятная нега растеклась по телу, внутри порхнуло теплотой и немножечко сперло дыхание. Ради его взгляда, она готова терпеть и остальные, да что там говорить!!! Она готова на что угодно, лишь бы он не отводил глаз. Постояв еще чуть-чуть, девушка будто приведение, воздушной походкой проплыла между зевак, и встала за спиной Луция, демонстрируя всем, чья она. Одобрительный гул, тихой волной, пробежал по лицам зевак. Знатной публике доставляло удовольствие видеть, когда девушка, пускай и рабыня, знает свое место. Находившийся рядом парень, похлопал Луция по плечу, весело подмигнул, и не обращая никакого внимания на Авелию, быстро затараторил:

– Привет братишка, – он весело мигал глазами, – ты все еще хочешь получить того коня, что бежит быстрее ветра?

Луций повернулся к нему, прищурился, делая вид, что вспоминает.

– Ну того самого. Ну!! Неужели забыл? – продолжал парень, в нервной тряске, начиная изображать лошадь.

– Ах да, прекрасный конь. Помню его. Ты всё-таки решился его продать? А говорил, что ни за какие деньги не отдашь!!!

– Что ты!! Я и не собираюсь его продавать! – ерзал на месте парень, попеременно переводя взгляд с Луция на Авелию, и обратно.

– Так зачем же заговорил о нем?? – делая удивленный вид, спросил Луций. Однако, по взгляду парня, суть его предложения угадывалась очень легко. То, как он пожирал Авелию взглядом, как раздувал ноздри при одном взгляде на нее, говорило само за себя.

– Мне понравилась твоя рабыня, и я хочу ее. Однако вижу, что и тебе она нравится, – выпалил он и немного смущаясь. При этом надо отметить, что смущение демонстрировалось именно Луцию, и никоим образом не Авелии. Вообще, его замешательство имело совершенно другую причину. Он не стеснялся своего вожделения к девушке, и одному только богу известно, что за сцены с её участием, придумывал парень в своей голове. Его конфузило то, что он просит!!! Ведь никому не нравится быть просящим у равного себе. В такой момент, ты, как бы, становишься ниже. Ты, как бы, становишься должным и вверяешь принять решение своему оппоненту.

– Так что же ты предлагаешь? Меняться? – надменно спросил Луций. Ему сразу вспомнился конь и свое желание заполучить его. Вспомнился отказ хозяина, того самого, теперь предлагающего обмен. Нет, он не собирался меняться на Авелию, но и отказаться от возможности помучить наглого мальчишку, тоже не хотел.

Парень закивал головой в ответ.

Авелия стояла рядом, и не могла поверить, что о ней говорят вот так, в ее присутствии. Ей стало нестерпимо больно, остатки собственного достоинства взыграли в груди, и высыпали алыми пятнами на щеках. Сравнивать ее с лошадью!!?? Что за наглость, что за низость!! Красивые пальчики сложились в маленькие кулачки, губки сжались в плотную розовую линию. Она негодовала внутри себя. Хотелось ударить, и побольнее этого наглеца. Но она терпела, потому что верила, что Луций не променяет ее. Однако, переведя взгляд на него, остолбенела от ужаса. Юноша стоял, подперев подбородок рукой и думал, что-то прикидывая в голове. На лице Авелии появилась глупая улыбка, обреченного человека, не понимающего, что надо сделать и куда бежать в такой ситуации.

– Пожалуй, нет!! – громко ответил Луций, поморщив нос, – такой обмен меня не устраивает.

– Чего же ты хочешь??

– А ничего. Просто такой обмен меня не устраивает и всё. Он мне не выгоден. Посмотри на нее. Она стоит десять таких лошадей, а ты предлагаешь одну.

Авелия почувствовала себя одновременно плохо и хорошо. С одной стороны, Луций ее не отдавал, это хорошо. А с другой, все-таки сравнение с конем звучало отвратительно.

Парень, сначала разозлился и хотел уже уходить, но передумал. Он взял себя в руки, даже попытался улыбнуться, как будто всё в порядке, и с наигранным зевком продолжил:

– Ты сам знаешь, что десяти таких коней не существует. Сам Зевс Вседержитель подтвердит тебе это. Давай, к коню я прибавлю несколько тысяч сестерциев, и ударим по рукам, – и он протянул Луцию свою пятерню.

– Нет! – абсолютно спокойным голосом ответил Луций. – Десяти таких коней не существует, согласен. Но и Авелия, такая, одна и … – он выдержал некоторую паузу, – и она не продается!!

– Как не продается??? – уже раздраженным голосом проговорил парень, – ты не хочешь продавать ее, мне на зло, – при этом он подошел к Луцию практически вплотную, и выпятил вперед грудь, словно петух перед боем.

Луций же напротив, оставался спокойным, как гепард на охоте. Он казался абсолютно невозмутимым, и даже бровью не повел, когда его визави надулся и попытался нависнуть над ним. Более того, он как-то сжался, и сбоку напоминал пружину готовую распрямиться в любой момент.

– Э-ге- гей, – послушался чей-то голос сбоку. Протискиваясь сквозь толпу, к ним навстречу шли два человека. Первым топал Флавиан, а вторым Альва, отец соперника Луция.

– Что за проблема у двух молодых людей? – спросил подошедший Альва у забияк, уткнувшихся друг в друга лбами. Юноши, как два разнятых кота, которые не успели подраться, но очень того хотели, отпрянули друг от друга, фыркая.

– Я повторяю вопрос, – уже без улыбки, строго повторил Альва.

Молодые люди молчали. Высказываться первым ни одному не хотелось, потому что выглядело подобное, своего рода доносом, и не делало чести не одному из соперников. Немая пауза продолжала затягиваться. Зрители, смотревшие бой на арене, потихоньку стали переключаться, интересуясь друг у друга, что за кошка пробежала промеж двух молодых патрициев, знатного рода.

– Руфус??! – Альва вглядывался в своего сына в поисках правды. Тот в ответ потупив взор, разглядывая землю, понял, что отвечать всё-таки придется и тихо замямлил:

– Я попросил Луция продать мне рабыню, а он не хочет уступить её, – далее в нем с новой силой взыграла обида, и он продолжал уже более уверено и даже нагло. – Будучи у нас в гостях, мы не в чем ему не отказывали, а он мое предложение даже слушать не стал, обрубив на корню, как какого-то низко родного плебея.

Закончив, он вызывающе уставился на Луция, ожидая объяснений.

– Будучи твоим гостем, я и подумать не мог, что ты спросишь с меня за гостеприимство. Тем не менее, свое решение я не изменю, и Авелию тебе не продам и не поменяю, – при этом он сделал несколько шагов в сторону Авелии, так, что она оказалась у него за спиной.

Руфус начал краснеть от злости. Кровь бурлящим потоком прильнула к голове, да так сильно, что она стала похожа на спелый помидор. Его даже начало немного трясти, но он все-таки смог взять себя в руки.

– Вот об этом я и говорю, – с обидой в голосе добавил Руфус.

– И ты считаешь это правильным?? – спросил, повышая голос Альва. – Ты считаешь правильным злиться на римлянина, за нежелание продать тебе свое добро. Как вообще подобное может быть предметом обсуждения? Или ты возомнил себя выше него?

Руфус стоял разбитый, посредине толпы, и не смел поднять глаза на отца. Будучи ребенком сильно избалованным, он, честно говоря, так и считал. Еще минуту назад, ему и в голову не приходило, что надо учитывать еще чьё-то мнением, кроме своего. Хотя, если говорить откровенно, то и сейчас ничего не поменялось. Даже если его поступок был неправильным. Почему это ему, Руфусу, надо считаться с каким-то там Луцием, приехавшим издалека, и получившим свое состоянию, исключительно за заслуги отца. Ну и пусть что этот отец где-то там сражался. Власть и титулы бегут по венам, их нельзя приобрести. Грязь, всегда будет грязью, так же как алмаз алмазом. Нельзя превратить одно в другое. Свои регалии, и право называться римлянином, он получил не по крови, как положено любому дворянину. Это просто награжденный выскочка. Бедняк, с высоко задранным носом. Да, уж!! Этот момент раздражал еще сильнее. Он просто-таки выбешивал, и Руфус чувствовал, как от бессильной злобы сводило желваки.

– Приношу свои извинения, – сквозь зубы прошипел он. При этом глаза его горели как-то дьявольским огнем. Он подошел ближе, и в знак примирения протянул свою пятерню, для заключения мира. Луций не привык прятать обиды, где-то там в закромах своей души, и сразу же подал руку в ответ. Однако, Руфус привык. Рукопожатие затянулось. Руфус принялся сдавливать кисть Луция, что было сил, и уже раскраснелся от натуги ожидая эффекта, но его не следовало. Его визави напротив, стоял, словно высеченный из мрамора, спокойный и уверенный в себе. Лишь в глазах Луция виднелось, что что-то не в порядке. Но не страх или боль в них читались, напротив, ярость, злость, жажда возмездия сверкали огненными молниями в рассерженных глазах. Не увидеть напряжения между молодыми людьми было, решительно, невозможно. Воздух вокруг наэлектризовался и уже готовился взорваться.

– Какие горячие у нас дети, – с иронией и некоторой долей восхищения, проговорил, находящийся рядом Флавиан. – Настоящие римляне.

– Это точно, – поддержал Альва. – Раз вы оба такие не уступчивые, предлагаю решить спор, согласно нашей старинной традиции. Прямо здесь и сейчас, вот на этой площадке.

Это сообщение вызвало бурю одобрения вокруг. Старики благосклонно закивали седыми головами, они находили очень приятным, что традиции древних времен не забываются. С разных сторон на этот шум стали стягиваться, будто лавина, люди и рабы, желающие развлечь себя зрелищем. Ведь не каждый день увидишь, как юноши знатного имени выступают поединщиками. Альва продолжал командовать:

– Как я понял, предметом спора выступает девушка – рабыня. Это будет твоей ставкой Луций.

Луций утвердительно кивнул головой. Он уже ничего не соображал. На карте стояла честь не только его, но и честь семьи, по крайней мере, ему так казалось. Кроме того, ярость наполнила вены собою, полностью заменив в них кровь. Его немыслимо раздражал соперник. Бесила его надменность, самоуверенность, кичливость.

– Что же ты можешь поставить в замен? – обратился он к Руфусу.

– Пускай Луций сам выберет. Он приходил к нам в гости, и надеюсь, будет еще не один раз. – при этом Руфус скорчил такую безразличную мину, что казалось его вообще не интересует ответ соперника. Результат противостояния ему заранее известен!!

– Того коня! – сухо и твердо ответил Луций.

– Вот и решили. Соперникам можно начинать, – продолжал руководить Альва, – но прежде чем приступить к поединку, вы оба обязаны поклясться, что после его завершения, ни у одного из вас не останется в сердце злобы, а вопросы, которые есть сейчас, будут решены на этой площадке.

Оба утвердительно кивнули головами и начали расходиться в противоположные углы. Оказавшись в своем, Луция за плечо обнял Флавиан, и еле слышно прошептал:

– Не переживай, что он больше тебя, вспомни чему я учил тебя, и ..

– Не беспокойся пап. Ему беспокоиться надо, – перебил того Луций.

И действительно, вид сына казался настолько спокойным и самоуверенным, что никаких сомнений в будущей победе не возникало. Руфус же напротив, дергался и кривлялся, приглашая соперника на поединок. Он то махал людям из толпы руками, при этом пальцем показывал на Авелию, то посылал ей воздушные поцелуи, то просто делал какие-то необъяснимые жесты, смысл которых не был ясен, наверное, и ему самому. Одним словом бодрился, настраивался и может быть пытался сбить настрой соперника. Среди публики поднялся шум. Это болельщики, заинтересовавшись происходящим, спешили сделать ставки. Противники приготовились к схватке. В этом поединке нельзя было наносить ударов руками или ногами, разрешенной считалась только борьба. Руфус выглядел выше, мощнее и старше Луция, но при этом, перед поединком, именно в нем чувствовалась какая-то неуверенность и нервозность. Связано, скорее всего, это было с тем, что кроме внешних, габаритных данных, Руфус более ничем не обладал. Он оценивал свои шансы, опираясь исключительно на то, что Луций меньше. Руфусу и в голову не приходило, что сын известного война, вполне может оказаться наученным премудростям единоборств. Всех и всё он мерил по себе, и если видел, что соперник меньше его, то какие же тут могут быть сомнения? Кроме того, уверенности прибавлял случай, произошедший с ним накануне. Непослушный раб, огромных размеров, провинился, чем крепко расстроил Руфуса. Долго не думая, изболованный детина принял решение наказать балбеса, однако исполнения приговора решил произвести самоолично. Подойдя к нему он врезал рабу, да так сильно, что раб, от этого удара отлетел почти на два метра, и потерял сознание. Сила, что бежит в его жилах, показалась тогда Руфусу нечеловеческой. Он и подумать не мог что раб схитрил, имитируя и полет и потерю сознания, лишь бы не получить дополнительную порцию тумаков. Поэтому, отходя в свой угол, он заранее готовился к победе, к радости окружающих, и даже начал готовить победную речь, в которой, как и положено победителю, чуть-чуть журил Луция за глупость, но прощал от всего сердца. Однако, одно обстоятельство все-таки смущало Руфуса – соперник в противоположном углу не испытывал страха, не трепетал в ужасе, и вообще не переживал. Или он совсем дурак, не представляющий, что с ним будет, или …… нет все-таки дурак. Другой мысли Руфусу в голову не приходило, и от этого становилось веселее на душе. Что же касалось Луция, то под внешним спокойствием, скрывалась невыносимая жажда поединка, неистовое желание проучить наглеца. Находясь в своем углу, он ощущал себя диким зверем, давно не кормленным, хорошо растравленным, и готовым броситься на жертву. Однако, на самом деле, бросаться он ни на кого не собирался, подготавливая в уме план на бой. Будучи опытным поединьщиков, не раз попытавший силу в схватках с мальчишками из борцовской школы, к которой был приписан с самого измальства, юноша хорошо знал, что любого соперника надо прежде всего уважать. Более того, и отец всегда учил, что недооценка соперника, прямой путь к поражению. Луций внимательно следил за каждым движением Руфуса, как затаившийся гепард, наблюдает за антилопой, выбирая удобное время для нападения. Поединок почти что начался, и со своим последним напутствием поспешил Флавиан:

– Не переживай. Просто будь собой. Помни чему тебя учили, и не думай больше не о чем. Ну, или не о ком!! – при этом он хихикнул, и дружески хлопнул того по плечам.

Луций обернулся, взглядом ища Авелию, про которую говорил отец, но никак не мог отыскать ее среди зевак. Он шарил глазами по толпе, и третий раз ведя по первому ряду взглядом, кое-как нашел свою даму сердца. Она стояла, вжавшись сама в себя от страха. Ее кожа, так привлекавшая всех вокруг, казалось, побелела от испуга. Глаза, наполненные ужасом, словно у дикой лани, попавшей в лесной пожар и не знающей куда бежать, округлились, и немного вылезли из орбит. Сердце, видимо, билось так сильно и неистово, что казалось, вот – вот выпрыгнет из груди. Она ожидала своего приговора, внутренне болея за Луция. Однако, не страх расставания с ним тяготил девушку. Истина была в том, что уезжать от матери она не просто не хотела, а, наверное, не могла. Сейчас на кону стояла жизнь, и она смиренно ожидала приговора. Наконец лишние люди покинули площадку, оставив на ней только двух поединьщиков. Гул на секунду смолк, чтоб разразится с новой силой, после стартового хлопка, означавшего начало. Руфус, до этого момента, стоявший словно на углях, с такой быстротой рванулся в сторону соперника, что казалось, ждал этого момента, всю свою жизнь. Луций же напротив, не торопился навстречу, сделав лишь несколько коротких шагов вперед. Уже через секунду соперники встретились. План Руфуса не отличался особой сложностью, если его вообще можно назвать планом. Он хотел разбежавшись, сшибить Луция с ног, однако это действо не увенчалось успехом. Более того, сильно разогнавшись, так, чтобы вложить в толчок все силы, он чуть не упал. Причиной тому оказался приём соперника, который ловко увернувшись, успев поставить подножку, пролетающему, на всех парах, Руфусу. Однако здоровяк устоял. Должного внимания, этому досадному моменту, он не уделил, посчитав произошедшее случайностью и списав его на потрясающее везение юноши. Пришло время второй попытки, и Руфус вновь бросился на соперника, как разъяренный барс на добычу. Луций же напротив, успел учесть первую неудачную подножку, и поэтому, ко второй атаке, оказался готовым лучше. Стоило Руфусу достичь оптимального расстояния, и подать вперед свои огромные руки, чтобы сбить Луция с ног, тот, подседая под него, ухватил здоровяка за предплечье, и сворачиваясь в клубок, будто змея, бросил соперника через себя. Действо выполнилось так стремительно, что даже зрители замолчали на одну секунду. Бросок был настолько молниеносным и сильным, что от удара об землю Руфус на мгновенье потерял сознание, а когда пришел в себя, увидел испуганного Луция, склонившегося над ним, и хлопающего того по щекам.

– Слава Зевсу, – с глубоким выдохом произнес он. – С тобой все в порядке!

Луций протянул обе руки сопернику, предлагая помощь подняться. Руфус чувствовал себя слабо, поэтому с удовольствием воспользовался предложением. Вокруг стоял такой шум, как будто находились они не в бане на спортивной площадке, а в цирке. Зрители обсуждали поединок, жарко размахивая руками, споря о чем-то, и тыча пальцами в молодых людей. Голова Руфуса, словно уроненная тыква, раскалывалось не только от боли, но и от горечи поражения. Как же так произошло?? – спрашивал Руфус себя, – ведь я больше, сильнее …. и коня потерял, и девку не получил. Э-эх!!! Однако грустить он совсем не собирался. Как говорится в известной поговорке, после драки кулаками не машут. Собравшись с силами, глубоко вздохнув и выплюнув горькую пилюлю поражения, здоровяку полегчало. Он слыл вообще-то юношей не злым и отходчивым. Долго таить обиду Руфус просто не умел. Более того, детская склонность к артистизму развеселила его окончательно. Ему стало радостно от того, какое представление они тут закатили, и от того что он, наряду с Луцием конечно, исполнял главную роль в этом спектакле. Даже в том, что победил Луций он тоже сумел найти положительные моменты. Особенно жирным плюсом Руфус видел то, что проиграть другу не зазорно. Теперь его тешила мысль, которая, по его мнению, должна родится в голове любого зрителя сегодняшнего поединка. Парень считал, что они с Луцием показали всему миру, как должны выглядеть молодые римляне. Победу и поражение, он специально отводил на второй план. Поссорились, решили вопрос по-мужски, помирились. Теперь ему хотелось завершить как-то красиво эту историю. Подождав пока голоса поутихнут, он обнял Луция, расцеловал в обе щеки, и сказал, так, чтобы всем вокруг стало слышно:

– Завтра конь будет стоять возле дверей твоего имения. Спасибо за науку, брат, – причем на слове брат, он сделал акцент, пытаясь выделить своё отношение к Луцию.

Юноши обнялись, похлопали друг друга по плечам, и расстались, как и обещали – лучшими друзьями. Дальше обоих ждали бани, в которые они, вообщем-то, изначально и ехали. Луций шел в окружении семьи счастливый и гордый. Он чувствовал радость, которую доставил отцу, любовался благодарными глазами Авелии, видел немного печальную улыбку матери, которая одновременно гордилась им, и не хотела отпускать на будущую службу в легион. Так, в прекрасном настроении, они оказались в кальдарии. Теплый воздух, наполненный ароматами растений и прочих пропарок, ударил в нос. Ласковый жар принялся наряжать кожу в капельки пота, и окрашивать её в леопардово-красный цвет. Стены вокруг, пол и потолок, прятались в развешанной в воздухе дымке. Силуэты людей словно расплывались вдали, и заново собирались, стоило к ним приблизиться. Через огромные окна, расположенные наверху, с улицы пробивались широкие лучи света, расползаясь на полу, и превращаясь в солнечные лужи. Отовсюду доносились радостные, уставшие голоса измученных паром гостей. Луций сел на мраморную лавку, предварительно расстелив на ней огромное полотенце, чтобы ни обжечься. Еле заметным кивком головы, он пригласил Авелию сесть рядом. Девушка подчинилась и оказавшись рядом замерла на месте. Причиной этого остолбенения являлся пристальный взгляд молодого господина. Он разглядывал девушку, будто бы сегодня увидел ее впервые. Иудейке стало не по себе. Внутри бушевали чувства от недавнего поединка. Ведь уже сейчас она могла быть собственностью Руфуса, однако молодой господин отстоял ее. Сделал ли он это специально для нее?? Или сделал для себя, отстаивая свое мужское самолюбие. Она не могла ответить себе на эти вопросы, однако в глубине души, верила, что всё делалось именно ради неё, и как бы там ни было на самом деле, была благодарна Луцию. Раскрасневшись от жара, и пристального взгляда Луция, она сидела, потупив взор, не смея поднять глаза на него, хотя и очень этого желая.

– Спасибо, – еле слышно проговорила она.

Он продолжал разглядывать девушку, ничего не отвечая. Авелия чувствовала, что сейчас он улыбается. Любопытство взяло своё, она чуть-чуть повернула голову наискосок, чтобы краем глаза посмотреть на Луция; он сидел, прислонившись спиной к каменной стене, немного повернув голову, созерцая ее полузакрытыми, утомленными глазами. Сейчас он являлся воплощением прекрасного. Уставший победитель, изнуренно любующийся своим призом. В его взгляде гуляла неторопливая медлительность. В нём чувствовалась достоинство, чувствовалась сила физическая и духовная, а главное, твердая, по-хорошему наглая уверенность, что девушка больше никуда от него не денется. Она навсегда его. В любое время, когда он того пожелает. А что же Авелия? Тая, словно лед под лучами палящего солнца, она плавилась от его взгляда. Ей больше не хочется думать о том, как и почему. Ей хочется принадлежать ему, от самого этого момента и до конца своих дней. Авелия почувствовала, что сейчас она очень хочет поцеловать Луция. Причем не просто прикоснуться губами, а как вампир, присосаться к нему, и утопить в своих объятиях, а потом … Замешательство длилось всего несколько секунд. Почему и отчего она так решила, Авелия и сама не понимала. Однако жгучее желание, словно гроза, обрушилось на нее столь неистово, что в глубине груди дух перехватило, и в запаренном кальдарии стало нечем дышать. Голос матери, раздавшийся где-то неподалеку, заставил ее опомниться. Очнувшись, словно ото сна, она устыдилась этих дум. Краска пошлых мыслей, залила и без того красное распаренное лицо, еще более сочным оттенком. В первую секунду захотелось убежать, но она не могла сделать и шага, потому что, в эту же секунду, так же сильно, а может быть даже и сильнее, ей хотелось остаться. Да что со мной происходит?? – никак не могла она разобраться с новым непонятным, но настолько сладостным, влечением. Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не Ревекка, появившись из пара, будто Афродита из пены, и увлекающая дочку за собой, делать массаж госпоже.

Минув фригидарий, и даже успев немного замёрзнуть, они проследовали к массажным кабинетам. Эмилия хотя и любила уединённость, в этот раз расположилась в общем зале. Её массажный стол, выполненный, как и все остальные из белого мрамора, находился почти в центре помещения, на небольшом постаменте. В зале толпилась куча народа. Кто-то просто сидел, ожидая освободившегося стола, другие валялись на лавочках по периметру и о чем-то своем разговаривали. Вокруг столов крутились рабы. Одни делали массаж, другие натирали маслами распаренные тела господ, третьи читали вслух какие-то произведения со свитков, активно жестикулирую при этом руками. Подошедшие Ревекка с Авелией, застали хозяйку, распластанной на столе, лицом вниз. Огромный негр трудился над ней, мерно выкручивая и потягивая назад, то правую то левую руку. После, когда потягивания закончились, он гладящими движениями, принялся разгонять кровь, легонько поглаживая и постукивая госпожу по локтевым и плечевым суставам. Рядом стояла Асо, держа амфору с маслом, и мягко подливая его, когда того требовал массажист. Прочие слуги прибывали в молчании, слушая голос соседнего чтеца и мерное постукивание ладошек по спине и рукам.

– А, это вы!! – с усталой улыбкой, протяжно, проговорила Эмилия, приподнимая голову и глядя на мать с дочерью.

– Да, госпожа, – при этом обе склонили головы в значительном поклоне.

– Авелия, подойди-ка поближе. Мне хочется рассмотреть ту, из которой мой сын, как очумелый, бросился в драку, – при этом ее глаза на секунду сузились, а потом раскрылись, как у кошки.

Авелия подошла ближе, и встала впритык к столу. Голову она держала высоко, а глаза, будто бы в чем-то виновные, смотрели вниз. По щекам, сочным розовым румянцем, разливался багрянец смущения. На душе юной девы пели птицы, но сегодня она стеснялась этого пения. Конечно, тяготило стоять вот так, пред всеми, будто бы на суде, будто бы виноватая. Но с другой стороны. Если обвинением являлось то, что она мила Луцию, что он готов ради нее на драку или на какой другой подвиг, то распинайте меня сколько угодно, думала Авелия, лишь бы обвинение оказалось бы правдой. Девушка, подобно нежному утреннему цветку, полная смущения от неожиданной радости, стояла и тихонечко улыбалась. Гости неслышно перешептывались между собой, игриво улыбаясь и поглядывая в ее сторону.

– Я бы за такую, вообще прибил бы – почесывая разгорячённый затылок, говорил один банщик другому.

– Да уж. Хороша. Что тут скажешь. Теперь понятно, почему у Руфуса в голове помутилось, – с некоторой долей грусти в голосе отвечал ему второй.

От Эмилии не ускользнули взгляды окружающих, которые будто копья, смыкались острием на Авелии. Оглядев ее с ног до головы, она признала, что девушка действительно прекрасна словно утренняя зорька. Мужчины!!! А ведь и у меня такой же растет. Томная, невидимая улыбка пробежала по лицу матроны. Еще вчера хорошие друзья с Руфусом, а сегодня друг друга чуть не передушили. И вот она причина, стоит, потупила взор. Э-э-х, будущие правители!! Мальчишки!!! Эмилии стало весело на душе. Да и как не веселится юношескому задору, который разбудила в мальчишках эта рабыня?? Ей вспомнились молодые годы, когда поклонники колотили друг друга из-за неё. А ведь приятно и весело тогда было!!! Время, время, насколько же ты нетерпеливо и скоротечно. А Авелия? Что она? Прекрасная рабыня, с которой играется сын. Или может быть она с ним?? По сути, какая разница!!! На здоровье!!! Никто мешать не будет. Ведь любить женщину, мужчина должен научиться, а она…. Она подойдет на эту роль, и может быть лучше всех остальных. Развеселившись от этих мыслей окончательно, Эмилия обратилась к ней:

– Рассказывай чаровница, что ты сделала с моим сыном? Хотя, что здесь непонятного, – при этом она засмеялась, негромко и беззлобно, – Вообще-то нет. С ним-то как раз всё ясно, – продолжала матрона, сладко потягиваясь на массажном столе, – натурально кабель, такой же, как и его отец!! Своего не упустит. Но ты, ответь-ка мне на такой вопрос. По сердцу ли тебе Луций? – при этом в зале повисла такая тишина, как будто там вообще никого не было. Даже массажисты перестали хлопать и мять своих клиентов, уставившись в сторону Авелии. Народ ждал красивой концовки сегодняшней истории. Народ ждал, а Авелия, оказалось готовой к чему угодно, но только не к этому вопросу. Она и с мамой не обсуждала подобные вопросы, уж больно личными они считались, а тут надо дать ответ, да так, чтобы еще и остальные слышали. Провалится мне на этом месте, думала раскрасневшаяся девушка. Однако, не ответить нельзя. Наверное, это безвыходное положение, в конечном итоге, придало ей сил. Слова полились сами собой, без подготовки и обдумываний. Авелия сказала то, что действительно лежало на сердце.

– Я всего лишь ваша раба, госпожа, – при этом она склонилась в многозначительном поклоне. – Я не могу даже мечтать, о том, чтобы любить кого-то, без вашего на то позволения, – при этом девушка села на колени, возле лавки с распластанной сверху госпожей. Немного подождав, девушка взяла руку Эмилии, будто кошка, и несколько раз притерлась к ней щекой, как бы лоснясь. Эмилия не отнимала руки, хотя и не позволяла подобного рабам. Так выражать эмоции, не было принято в их доме, особенно в отношении господ. Сегодня же матрона смотрела на девушку ласковым и хитрым взглядом, и разрешала ей делать подобное.

– А все-таки?? Если представить что ты римлянка, чтобы ты мне ответила?

– Я была бы самой счастливой девушкой на свете, – еле слышно ответила Авелия. При этом сильно зажмурилась, и спряталась в открытую ладошку госпожи.

Луций, успевший прийти в массажный зал и находившийся неподалеку, разумеется, слышавший весь разговор, мгновенно получил дружеский, одобрительный подзатыльник от отца. Флавиан прибывал в великолепном настроении. Для него, как для бывшего война-победителя, виктория сына являлась не просто бальзамом сердца, а скорее божественной амброзией. Как и положено хорошему родителю, он видел в сыне кого-то лучше, сильнее и умнее себя. Ведь по-другому просто неправильно!! В делах амурных он особенного опыта не имел, предпочитая им дела армейские. Его совершенно не интересовало, какой красоты девушка, рабыня она или женщина, и вообще кто-там посмотрел на его сына. Однако, видя радость ребенка, видя радость его матери, а так же ликование остальных, старый патриций принимал народную точку зрения, совершенно не разбираясь, кто такая Авелия, и что же в ней такого хорошего.

– И ты бы смогла стать хорошей женой? Смогла бы сделать Луция счастливым?? – не унималась Эмилия, разумеется, видевшая нежные чувства девушки, бьющие ключом из самых недр ее души.

После такого вопроса, Авелия, которая казалось больше не сможет покраснеть чем теперь, побила и этот рекорд, превратившись в практически, в вареного рака. Съежившись возле лавки, она прятала свое милое личико за рукой Эмилии, и отвечала оттуда, как из засады.

– Смогла бы – каким-то писклявым голосом, пропищала она из-за руки.

Грохот смеха наполнил своды массажного зала, да такой мощный, что казалось на присутствующих, может обрушится потолок. Смеялись ровным счетом все, кроме двух молодых людей, как раз-таки виновных, в этом всплеске веселья. Лица Авелии, видно не было, она продолжала прятаться. Луций же напротив, стоял доступный для любого взгляда, так сказать находился в авангарде этого веселья. Что ему делать?? Этого Луций понять не мог. Молодая голова не придумала ничего умнее, как скопировать поведение с возлюбленной. Вслед за ней, юноша разлился алой краской по лицу и рукам. Разумеется, стоило тому произойти, как порции шуток и веселого смеха троекратно возросли.

– Идите домой, – ласковым голосом проговорила Эмилия.

Молодые люди покинули массажный зал, и долгожданная тишина вновь наполнила его своды. Эмилия, уже закончившая с процедурами массажа, позвала к себе Ревекку:

– Ну, рассказывай, милая моя, что за крем ты для меня приготовила? – при этом тон ее стал холодным.

– Это крем сделан по старинным рецептам моей страны, – затараторила Ревекка, – уже сегодня он вернет вашей коже молодость, шелковистость и блеск. Тот блеск, которым вы сияли еще в девичестве – продолжала она, сгибаясь в поклоне. При этом голос ее не дрожал. Напротив, в нём слышалось уверенность, если даже не сказать наглость.

– Вот как!! А мне рассказали, что крем сделан из помоев!! – глаза госпожи блеснули огнем, но сразу затухли. Эмилия не любила делать поспешных выводов, давая шанс оправдаться любому. И человеку и рабу.

– Вам неправду рассказали, госпожа. Или человек, который сообщил вам подобное, является дилетантом в косметологии. Я прекрасно знаю, какую ответственность несу за результат. Понимаю, если вас крем не устроит или просто не понравится, отвечать самым строгим образом, придется именно мне. Так же, хочу уверить вас, что сама себе зла не желаю, и отдаю отчет, что и зачем делаю!!! – при этом Ревекка мягко улыбнулась и Эмилии, и Асо, стоящей за её спиной, одновременно.

Матрона раздумывала. Она не спешила соглашаться или отказываться. Женское желание выглядеть моложе, боролось с недоверием к новой рабыне. В конце концов, она рассудила так: Ревекка не похожа на дуру, и сама себе неприятностей искать не станет, более того, кожа ее, действительно, в прекрасном состоянии. Возраст не молодой, а это значит, она действительно знает толк в уходе, и глядя на результат, знает его хорошо. Выглядеть красивее, хотелось уже сегодня!!! Но вдруг станет хуже?? Она перевела вопросительный взгляд на Ревекку. Та, мгновенно прочитала немой вопрос в глазах госпожи, и не дожидаясь его озвучки, ответила:

– Вы сомневаетесь?! Я вижу это!! И надо хочу сказать, что считаю ваши сомнения справедливыми и оправданными, хотя бы потому, что тоже сомневалась бы!! Внешность для женщины важна, а для госпожи, важна втройне. Только прикажите и мы можем попробовать крем на ком-нибудь другом, например, на мне?! – она говорила с таким жаром и уверенностью, что не поверить в искренность ее слов, казалось, просто невозможно. Более того, сегодня вечером у Эмилии планировалось торжество. Их с мужем пригласили на ужин, где ей хотелось блистать, так сказать, во всей красе.

– Хорошо, – голосом полным сомнений, протяжно, по буквам процедила она. – Но учти, если что-нибудь пойдет не так, ничего тебя не спасет, – она запнулась.

– Госпожа, – перебивая её в вежливом порыве, затараторила Ревекка, – вы так добры ко мне и к дочери. Только неблагодарный и глупый человек, может не видеть вашей благосклонности. Не сомневайтесь!! Сегодня на ужине, вы будете его главным украшением, и несомненно королевой.

Эмилия на секунду перенеслась в будущее, представила завистливые взгляды матрон, восхищенные взгляды мужей. Всё как обычно!! Женское желание выглядеть красивее остальных, как всегда взяло верх, над остальным. А будь что будет!! Утвердительно кивнув Ревекке, они отправились в отдельный зал, для умащения маслами и кремами, где она полностью предалась в ее заботливые, действительно знающие толк, руки. По пути, Асо аккуратно просила подумать госпожу еще раз, но получив решительный отказ, ушла не с чем. Поудобнее расположившись на кресле, матроне не хотелось молчать, наоборот, предвкушение сегодняшнего ужина, будоражило кровь. Закрыв глаза от нежных, растирающих движений рабыни, Эмилия еле слышно заговорила:

– Ревекка, да??? – ей почему-то захотелось обозначить свое превосходство, хотя имя рабыни она помнила прекрасно.

– Ты ведь у нас недавно. Скажи, нравится ли тебе в нашей семье? – с видом незаинтересованным начала Эмилия.

– Да. Конечно, да. Вы с семьёй очень добры к нам. Я уверенна, нам с дочерью очень повезло, что мы оказались именно у вас.

– Откуда ты можешь это знать? Ведь, насколько мне известно, мы у вас первые хозяева. Вы же, вроде бы, из Иудеи???

– Всё верно, госпожа. Вы действительно у нас первые. И, надеюсь последние – при этом она глубоко вздохнула и подняла глаза вверх, как бы показывая свою искренность и смирение одновременно.

– Но как ты можешь понимать повезло вам или нет? Ведь ты же нас едва знаешь??! – с некоторым заигрыванием промурлыкала Эмилия, получающая истинное наслаждение от работы Ревекки.

– Действительно госпожа, вопрос справедливый, но я попробую объяснить. Подлинно, откуда бы мне знать, если вы мне не знакомы, и я ничего о вас не знаю. Однако, мы с дочерью плыли сюда на корабле уже в статусе невольниц. Видели, как на этом корабле обращались рабами. Видели, как обращались с остальными. Хвала всевышнему, что капитан оказался добрым, и не позволял матросам нас обижать. Только благодаря ему мы смогли пережить тот ужас, который творился в трюме.

Эмилию заинтересовал разговор, она открыла глаза и уставилась на Ревекку. В глаза бросалось, что та борется с собой, внутри себя. Сделав два глубоких вдоха, Ревекка хотела продолжить, но комок, подступивший к горлу, мешал ей. Губы сжались в тонкую полоску, глаза увлажились, отражая память ужасных мук, пережитые Ревеккой. Она изо всех сил боролась с собой. Боролась, чтобы не разревется, боролась, чтобы скорее забыть тот ужас. Но это не так-то просто как кажется. Та боль, оставила ей на вечную память огромный и пока еще кровоточащий рубец.

– Я слышала про те корабли, – с долей сочувствия и вздохом проговорила Эмилия. – Рассказы про них ужасны.

– Вот я вам их не буду рассказывать, – с болезненной, натянутой улыбкой проговорила Ревекка.

Внутренне Эмилия этому очень обрадовалась. Будучи человеком, не злым, или даже сказать добрым, подобные истории тяготили ее. Слухи о том, в каких условиях путешествуют рабы, о их содержании, и обо остальном, причиняли женщине нестерпимую боль. Она предпочитала, как страус, спрятать голову в песок, и ничего не замечать. Вообще не думать об этом. Однако, новые рабы, как назло, прибывали к ним именно на таких кораблях. Оказавшись в новом доме и чуть-чуть пообжившись, рабы проникались добротой госпожи, и иногда, в приватном разговоре, изливали той душу, так сказать, во всех подробностях. От услышанного, волосы на голове становились дыбом, сон пропадал, а в груди защемляло так сильно, что продышаться порой, не было сил. Еще больше Эмилии не хотелось слушать такую историю сегодня, в предвкушении вечера, посвещенному только прекрасному и возвышенному. То есть ей.

– Мне кажется, – желая сменить тему на более веселую, продолжала Эмилия, – мой сын заинтересован твоей дочерью, и кажется, не на шутку заинтересован.

Ревекка сразу же преобразилась. Невооружённым взглядом становилось заметно, что счастье дочери является для неё, более важным, чем свое собственное. Горе, минуту назад так тяготившее ее, будто бы ветром сдуло, не оставив на уже повеселевшем лице, и следа.

– Действительно, Авелия хороша собой и, вдобавок, прекрасно сложена. Её трудно не заметить, особенно теперь, когда благодаря возрасту, она расцвела и распустилась. Но не это поражает меня госпожа. – Ревекка понизила голос, так чтобы её кто-нибудь не послушал. Придвинулась поближе она продолжила уже не говорить, но сплетничать:

– Свою девочку я знаю с самого рождения, видела, как она в первый раз открыла глаза, помню первый её шажок, её первый зуб. Помню всё, как будто это происходило вчера, – Ревекка вздохнула, но как-то весело, без ноток печали – В неё, как и положено дочери знатного сановника, вкладывались все силы и средства, лишь бы она стала достойна своего рода и положения. Мы пригласили лучших учителей, хореографов, тренеров, одним словом всех тех, кто мог дать ей, что-нибудь хорошее. Вы точно знаете чего это стоит и как это трудно, ведь у вас двое прекрасных детей!!! Сколько нервов и сил на это потрачено, – Ревекка вздохнула и подмигнула Эмилии.

– Однако, – продолжала она, – и в хорошем, ей не никто не отказывал. Ей разрешалось делать всё что она захочет, когда захочет, и с кем захочет. Ей позволяли дружить и гулять, веселится и шкодить, в рамках дозволенного, конечно. Есть ли где-нибудь в мире условия лучшие для дитя??? Не возьмусь утверждать!!! Тем не менее, каждый день видя свою девочку, мне казалось, что ей чего-то не хватает для полного счастья. Я искала это чего-то, но безрезультатно. Да и сама Авелия не знала, что с ней не так, наигранно уверяя, будто бы всё в порядке. А сегодня, я смотрю на дочь и вижу ее абсолютно счастливой. Любуюсь, как она краснеет и улыбается от ваших слов, и кажется, я нашла ту причину. В вашем крове, госпожа, я нашла причину, которую не могла найти дома. Ну а если точнее, то Авелия её нашла. Да, обстоятельства изменились, и мы больше не живем в Махероне. Да, поменялся статус, лишив нас свободы и сделав рабами, но моя дочь счастлива, а всю ее радость составляет улыбка вашего сына. И не подумайте!! То, что я говорю искренне, без приукраса или заигрываний, и не для красного словца. Эта чистая правда. Сейчас, ухаживая за вашей кожей, я думаю о том, как странно устроен мир. Живя в изобилии, не в чем себе не отказывая, она несчастна. А ставь бесправной рабыней, загнанная в нужду, девочка радуется каждому новому дню. Как так? Как такое может быть?? А ответ прост, так прост как просто всё остальное в этой жизни. Главное самим не усложнять. – Ревекка даже задыхалась от своей пламенной речи. Каждое слово вырываясь у нее изнутри, откалывалось от сердца, обматывалось частичками души.

– Все мы приходим в этот мир зачем-то, и у каждого есть своё предназначение, -рассуждала Ревекка вслух. – Насмешкою судьбы каждому кажется, что его предназначение какое-то особенное. Но это не так. Предназначение одинаковое, лишь объект его может меняться. И именно тут мы и можем выбирать свою судьбу, точнее этот объект. Именно его мы и называем в дальнейшем судьбой. Наверное, всё то чему её так старательно учили пригодиться Авелии в дальнейшем, но истинное предназначение женщины, разделить счастье с мужчиной, стать частью его благополучия, стать его продолжением. Я смотрю, как Авелия раскрывается по-женски, без помощи самых мудрых преподавателей и советчиков, лишь повинуясь зову сердца. И верьте мне, ни один советчик не смог бы объяснить, как это сделать лучше, нибудь рядом того мужчины, для которого она расцветает. Я очень рада, что сегодня Луций рядом, да вдобавок еще и благосклонен к ней. Верьте мне госпожа, пройдет совсем немного времени, и в его обществе Авелия превратится в самый дивный и изящный цветок на свете. Да и может ли быть по-другому в обществе Луция??? Хотя, что я вам рассказываю. Вы и сами всё видите. Не только моя дочь распускается возле него!! Те взгляды, что бросают в сторону вашего сына окружающие девицы, пронзают не только его одного, но и всех остальных в округе. Такой юноша, просто не может не понравится и не заставить любоваться собой. Бог соединил в нем одном, всё лучшее, что есть у людей, и дал частичку от себя. Такого искреннего и честного юноши я не видела никогда. Луций не боится нести ответственность за сказанное, и говорить правду, пускай она и не очень приятна на вкус. Таких людей всегда всего лишь единицы.

Эмилия не любила лесть, однако, стоило разговору тронуть ее детей, эта нелюбовь проходила. Как и любая нормальная мать, она могла часами слушать и наслаждаться похвальбой своих чад, при этом, не прерывая и аккуратно поправляя собеседника, если в том чувствовалась необходимость. Ревекка продолжала превозносить внешность, ум, силу и остальные достоинства Луция, однако, не переходила ту грань, за которой все ее слова превратились бы в угодливое лицемерие.

Вдоволь наслушавшись комплементов, матроне захотелось как-то отблагодарить рабу за её справедливое мнение и понимание людской натуры. Что говорить, не каждый способен заметить столько хорошего в одном человеке. Но наградить хотелось никак всех, переливающейся побрякушкой, а чем-нибудь необычным. Однако, ничего толкового, не приходило на ум.

– Ты хорошо жила там, в Иудеи?? – неожиданно спросила она. – Ты там была богата?

– Скажем так, я жила в достатке. Моя семья считалась известной и уважаемой, – Ревекка на секунду задумалась, мысленно блуждая в кулуарах прошлых лет. Эмилия перебила ее:

– Наверное, тяжело вот так всё потерять?! Не знаю, справилась бы я. Как ты справляешься??

– Можно я буду с вами до конца откровенной? – неожиданно спросила Ревекка.

– Конечно можно, даже нужно, – заинтересовалась и обрадовалась такому повороту Эмилия.

– Как бы удивительно то не звучало, но клянусь вам всем, что у меня есть, сегодня и сейчас я счастливее, чем когда-либо в Махероне.

Эмилия не ответила словами, однако выпученные глаза, которые от удивления, казалась, сейчас выкатятся из орбит, говорили за нее.

– Я не уверенна, что смогу это объяснить. – робко продолжала Ревекка.

– Ты уж потрудись.

– В Махероне мы жили в большом доме. Мы обладали несметным количеством рабов, следившие за его порядком. Тогда я не считала, сколько их у нас, – при этом она натужно улыбнулась.

– Была земля, приносившая доход, плодонося и выкармливая скот. Муж, считался не последним человеком в городе, – Ревекка погружалась в пучину воспоминаний.

– До него, до мужа, я росла девушкой в благополучной семье, и надо добавить, наше семейство считалась богатым. Наверное, оттуда всё и началось!! С самого детства, меня учили соответствовать статусу, вести себя согласно занимаемому положению. Меня заставляли посещать те места, что мне были не интересны а даже чаще противны, водить знакомство с людьми, с которыми просто находится рядом неприятно, не то чтобы общаться. Каждый день мне рассказывали, что надо делать. И как делать, то что они указали, мне тоже рассказывали. Чего хочу я, никто никогда не спрашивал. Верите?? Ни одного раза, никто не спросил!!! Правильно ли это?? Не знаю. Как я уже говорила, не всё в этой жизни определяем мы сами. Однако, я все-таки живой человек, и у меня тоже интересы и увлечения. И пускай они нравятся лишь мне одной. Но они мои, понимаете, только мои. Так вот, с самого малого возраста меня привлекала женская красота. Не моя красота конкретно, а красота вообще. Сколько себя помню, мне доставляло истинное наслаждение сделать кого-нибудь красивее, нежели ту наградила природа. Раскрыть их женское естество, скрыть недостатки и добавить чего-то своего. Вот для меня истинное наслаждение. Однако, вместо того, чтобы заниматься косметикой и косметологией, меня вынуждали читать труды философов, петь, танцевать, ходить на приемы в цирк. Далее, я полюбила мужчину, но как всегда, решение приняли без меня. А уже, через каких-то полгода, вашу покорную слугу выдали замуж за отца Авелии. Зная, что такова женская доля, я пыталась найти счастья в замужестве, но супруг, как и родители, не прислушивался к моему мнению, решая все вопросы самостоятельно и односторонне. И вот сегодня, я задаю себе вопрос, богатая я жила в Махероне или все-таки бедная.

Эмилия слушала внимательно и невнимательно, одновременно. Поэтому не до конца понимала речь Ревекки. Однако некоторые моменты из контекста ей удалось выдернуть.

– Как можно не понимать, богат ты или беден?? – спросила она.

– Ну посудите сами. В семье есть деньги, но вам нельзя их тратить. Точнее нельзя тратить на то, чего хочется вам. Безусловно, муж отпускал мне расходы на безделушки, но тот вид, с которым он это делал. Это казалось как-то унизительным, что ли. Всё время, чтобы я ни сказала, о чем бы не попросила, он мягко улыбался в ответ и делал, так как считает нужным. Как же еще объяснить, чтобы было попонятнее?! Вот, например, я хочу, чтобы дочь училась в Греции. Это дорого!! Но деньги на то есть. Однако муж принимает решение, что дочь будет учиться в Махероне. И всё точка!!! Без обсуждения и рассмотрения. Вот и получается, что я вроде бы богата, а вроде бы и нет.

Эмилия тихо почесывала подбородок, сопоставляя услышанное, со своей жизнью. И как неприятно было то признавать, похожие черты проскакивали не просто часто, а регулярно. Вообще казалось, что Ревекка рассказывает не о себе, а о ней. Эмилия тоже не всегда соглашалась с тратами мужа, однако, воспитанная в лучших традициях славного города, никогда не позволяла себе перечить, и отгоняла мысли о том, что муж может неправильно распоряжаться бюджетом. Однако, отогнать мысли можно один раз, второй, третий. Флавиан же действительно не умел управляться с финансами, и не замечать того, было, решительно невозможно. Муж постоянно влезал в какие-то финансовые авантюры, при этом оставаясь на плаву, только благодаря связям, приобретенным во время военной службы. Получался некий замкнутый круг, в котором главной обязанностью Эмилии становилось наблюдение и помалкивание, во время глупых растрат супруга. Главной же бедой, до этого разговора с Ревеккой, матрона считала присутствием подобных мыслей в своей голове. Согласно ее воспитанию, эти мысли не должны там появляться, а малейший намек на них, она воспринимала как бабью дурость. Так вот эта дурость, в последнее время так укоренилась в мозгу, что Эмилия окончательно запуталась и не знала, что с этим делать. Поговорить с кем-то на эту тему она не решалась, ибо склоки и сплетни всегда являлись визитной карточкой Рима. Расскажи об том одной, и завтра весь город будет знать твою маленькую тайну. И вот теперь, слушая рабыню, она убедилась, что не одинока в этом мире и в своем суждении. Ей стало понятно, что причина может быть не только в ее голове и недостатке воспитания, а банально, просто не зависеть от нее.

– Продолжай – повелительно кивнув, потребовала она.

– И так во всём. Я являлась свободно рожденной, родовитой девушкой. Но всё это лишь на словах. На самом же деле, мне постоянно говорили, что делать и куда идти. Мне говорили, как одеваться и что отвечать. Если честно, то я не помню ни одного решения, которое приняла бы сама. Абсурд. Но это так. И как я уже говорила, мужа мне тоже выбрали. Вот так и получается, что я вроде бы свободна, но на самом деле нет. Я как птица, запертая в дорогой клетке. Меня у меня нет. Я есть у кого-то другого. Вы знаете, однажды, мне в голову пришла интересная идея сравнить свою жизнь, с жизнью обычной простолюдинки, с той, которых пруд пруди на улицах городов. И знаете что? Мне показалось, что она у них ярче, и что они счастливее меня.

Эмилия улыбнулась. Она, конечно, во многом соглашалась с Ревеккой, подмечая поразительное сходство с жизнью своей, но последние слова явно отдавали перебором. Ей начало казаться, что рабыня не в себе.

– Ты хочешь сказать, что жить в достатке, хуже, чем жить в нужде? – спросила она, заглядывая прямо в лицо собеседнице.

– Нет. Я хочу сказать, что жить и в излишке и в нужде, хуже, чем жить в гармонии.

Эмилия вопросительно взирала на Ревекку.

– Попробую пояснить. Давайте еще раз, с самого начала. Я считаюсь свободным гражданином?! – рабыня уставилась на госпожу. Та в ответ вытаращила глаза, пыталась угадать, когда это она успела освободить Ревекку.

– То есть считалась!!! – поправилась рабыня, – тогда, когда жила в иудеи.

Эмилия кивнула в знак согласия.

– Так вот, та гражданская свобода, это всего лишь условность. Это звук, который приятно слышать, которым можно кичится, о котором можно говорить. Но всего лишь звук. После него ничего нет. Это наше желание говорить, что звук правдивый, что он чем-то подкреплён. Это наша фантазия, наше желание верить в этот звук. Давайте разберем на моём примере. Я была свободна!!! Но!!! За меня решали, мной руководили и меня направляли. Мою волю никто никогда не учитывал, но вслух о том не говорили. Всё обставляли так, что по-другому в этой жизни, просто нельзя, или по-другому не бывает. Какие-то невидимые стены, которых как бы нет, но они как бы есть!!! С самого рождения я жила в этих невидимых оковах, вынужденная соблюдать правила, которые не понимала, не признавала и отказывалась уважать. Однако, выполнять их, и следовать им было необходимо, по-другому просто нельзя. Сейчас я раба, мое тело принадлежит вам, но теперь мне не надо притворяться, теперь у меня нет этих невидимых стен. У меня есть, то как я вижу. У меня есть, то, как я слышу. Мне всё понятно, хотя оно и по-другому. Здесь, у вас, всё близко к тому, чего я того желала в глубине души. Посмотрите на меня!! Я занимаюсь косметологией, как и хотела с самого детства, а дочери не запрещают любить того, кто ей по сердцу. И если спросить, в какой период времени, я чувствовала себя счастливее, в золотой клетке дома, или железных оковах у вас, то как бы дико то не звучало – у вас !!!!

– В твоих словах есть доля правды, – с задумчивым лицом проговорила Эмилия, – вот только, не пойму, почему ты считаешь плату женщины несоразмерной ее жизни. У нас в Риме, женщина живет на таких же правах, как и у вас, и выполняет ту же роль, что и женщины Иудеи. По мне, так все лишения и правила компенсируются шикарной жизнью.

– Вы мудрее госпожа. Возможно, жизнь женщин Рима и Иудеи все-таки отличается друг от друга. Но более всего, я думаю, что вы опытнее и умнее меня. Ведь люди, могущие сочетать в себе желаемое и имеемое, являются по-настоящему счастливыми людьми. Я восхищаюсь теми, кто примирился с собой, рад своему предназначению, и живет от этого полной жизнью.

Эмилии слова не понравились, казалось, что Ревекка заискивает перед ней. Но обдумав смысл сказанного еще раз, она обнаружила, что лести нет, и всё, о чем говорила Ревекка, имеет место быть. Приятная теплота, от гордости за саму себя, разлилась по телу матроны. Признаться честно, она никогда не думала настолько глубоко о том, что можно жить по-другому, и новость, что она живет в гармонии, да так, как не каждая умеет, оказалась для нее действительно всласть.

Более ей не хотелось разговаривать. Она закрыла глаза и углубилась в любование самой себя. Витая в облаках превосходства, Эмилии хотелось молча упиваться радостью такой продуманной, как оказалось, жизни. Ревекке, тоже вдоволь наговорившейся, стало хорошо от настроения госпожи. Ее голову наполнили старые сомнения, что возможно с ней, что-то не так, ведь вот же перед ней находится, по сути такая же женщина, довольная собой, и всем вокруг.


Вырвавшись из объятий всеобщего одобрения, похлопываний и подбадривания, Луций с Авелией оказались в повозке, тихо катящейся в направлении к дому. Остальная семья, возглавляемая Флавианом, решила остаться в термах на подольше, чтобы после, нанести необходимые визиты, сделать надлежащие знаки внимания старинным друзьям и только что появившимся приятелям. Солнце не спеша катилось на убыль, разрешая остыть и продышаться раскаленной земле. Воздух заново получил ту прозрачную свежесть, которой лишался в полуденные часы. В шуме ветра, в поскрипывании телеги, в крике птиц, изредка пролетавших над ними, чувствовалось согласие, словно звучали они в унисон друг с другом. Им вторили, еле слышно и слабо таясь друг от друга, два молодых сердца. Так, плывя на своей телеге, словно на корабле любви, они ехали, посматривая друг на друга исподлобья, и ничего толком друг дружке, не говоря. Точнее сказать, попеременно, то Луций, то Авелия, пытались завести разговор, но как-то не клеилось. Толи темы подворачивались не удачные, толи время. Хотя, настоящей причиной несомненно являлись те самые минуты, которые любой человек ищет всю свою жизнь, а найдя, боится спугнуть. Те минуты, когда обоим без слов всё понятно. Когда тепло от теплоты, любимого человека рядом. Когда это тепло греет сильнее тысячи факелов, когда ничего больше не надо, лишь бы сейчас никогда не заканчивалось. Они ехали не проронив не звука, наслаждаясь каждой секундой проведенной вместе, и искренне веря, что впереди этих секунд, будет еще очень и очень много. Возможно, поездка до виллы так и закончилась бы в молчании, если бы не воробей, появившийся, неожиданно, из неоткуда. Птичка нагло взгромоздилась на край повозки, и принялась чирикать, будто бы у себя в гнезде. Воробей казался таким бойким и забавным, что улыбки умиления, сами собой, появились на физиономиях молодых людей. Птичка же, словно чувствуя свою актерскую востребованность, продолжала выступать. Надо отметить, что этот воробей вообще оказался не робкого десятка. Луций с Авелией подвинулись к нему ближе, а он и не думал удирать. Вдоволь начирикавшись, он маленькими прыжками приблизился сначала к Авелии, потом к Луцию, как будто бы силясь что-то узнать у них, и не добившись ничего путного, покрутив напоследок, маленькой коричневой головкой, улетел восвояси.

– Воробей!! – как-то радостно выкрикнул Луций. – Для римлянина это хороший знак, – вырвалось у него из самых недр груди.

– Что он означает? – робко спросила Авелия.

Луций смутился и даже немного покраснел. Воробей считался птицей богини Венеры, и когда он являлся молодой паре, это слыло ее благословением.

– Ну … просто хорошо и всё, – неожиданно резко обрезал он, раскрасневшись, словно помидор.

Юноше не хотелось сознаваться в своих чувствах. По крайней мере, сделать это планировалось как-нибудь не так и не сейчас. Вообще, эта набирающая разбег история, нравилась и не нравилась ему одновременно. С одной стороны, тут не присутствовало ничего плохого или предосудительного. Ну, понравилась девушка, ну чего тут такого?? Однако, как она ему понравилась??!. Наверное, это как, и являлось основным противоречием внутри себя. Он чувствовал, что слово понравилось совершенно тут не подходит. Луций несколько раз признавался себе, что перед Авелией становится робким, мягким и податливым. И это при том, что по одному только щелчку его пальцев, девушка будет ему доступной, без каких-либо помех или припонов. Так в чем же дело? Однозначного ответа не существовало. Точнее сказать ответ существовал, но юноше он не очень нравился. Луций считал его неким проявлением слабости. Ну негоже, вот так, со всего размаху, не разбирая ничего перед собой – влюбиться в рабыню, да еще так крепко, что не видеть и не слышать ничего вокруг. Только она. Только для неё. Тьфу !! Противно аж!! И вот надо же такому случиться!!! И ведь именно с ним!!! Луций, как и любой другой юноша этих лет, сильно зависел от общественного мнения. Его, как и всех остальных, сильно волновало, что скажут окружающие, что они подумают. Еще совсем недавно, стоя возле зеркала и заглядывая в отражение, ему виднелся красивый, уверенный в себе парень, воспитанный в лучших традициях Рима, у которого имелся опыт общения с женщинами, и надо отметить, опыт весьма обширный. Но только дело доходило до Авелии, бравада и уверенность куда-то уходили, превращая ловеласа в робкого, ласкового кота. И самым запутанным и непонятным Луций видел то, что ему нравилось превращаться в этого кота. Ему вообще хотелось отдаться Авелии всему без остатка, стать ее рабом, а не сделать ее своей наложницей. Почему так происходит, он не понимал. Единственное, что он отмечал для себя совершенно точно, так это то, что Авелия разительно отличалась от всех остальных, до этого ему известных, девушек. Какая-то неведомая чистота, непорочность не только тела, но и мыслей. Все это, так изящно объединённое в одном человеке, влекло его. Он желал ее так сильно, что виски стучали, но не так как остальных. Авелия светилась как богиня, которую надо заслужить, надо заработать. Нужны подвиги, нужны страдания, и только после этого можно наедятся на взаимность. Юноша раздражался и трепетал одновременно. Что это слабость?? Или так и должна выглядеть любовь?? И с чего я решил, что она такая?? Ведь знакомы мы всего ничего. Его мысли прервала Авелия.

– И у нас воробей, хорошая птица. Считается, что видеть его в чужой стороне, напоминание. Напоминание о том, что богом ты не забыт, что он видит тебя и присматривает за тобой. Но я и без птицы знаю, что бог меня любит, – при этом она мягко улыбнулась, спрятала глаза, и покраснела как черешня.

Луций не понял, как это она и без птицы, так лихо всё понимает. Погруженный в собственные размышления, он и не предал этому робкому признанию никакого значения. Он пытался разобраться в себе самом. Мысли роились в голове, будто пчелы. Временами он поднимал голову и кидал напряженные взгляды по сторонам. Один такой, сосредоточеннее чем обычно, угодил в Авелию. Самоанализ оказался заершенным. Больше смотреть он никуда не мог. Все остальное растворилось, расплылось и пропало. Какая-то белая пелена вокруг Авелии, а если точнее, то только она и больше ничего. Девушка сидящая на краю телеги, казалась еще краше, чем обычно. Черные волосы, будто бы купались в потоках встречного ветра. Они казались волнами, набегающими и откатывающимися, оставляя видимым на небольшое время, прекрасный лоб и румяные щечки. Однако, волосы являлись всего лишь прелюдией. Они не шли ни в какое в сравнение с глазами. Взгляд во истину был изюминкой этой богини. Из-под опущенных век, светящимися мягкими лучами вырывался самый чувственный и прекрасный взор, что доводилось видеть Луцию. Взгляд, наполненный сердечной добротой, трепетом, немножко строгостью. Одним словом, взгляд любимых глаз. Юноша чувствовал, что не может, не хочет жить, без хозяйки этого прекрасного взгляда. Сердце от ощущения Авелии рядом стучало с утроенной силой, разгоняя кровь по жилам сильнее и стремительнее. В голове помутилось. Всё, кроме нее потерялось и престало существовать. Не в силах более сдерживать свои чувства, он подсел ближе, и уже хотел притянуть ее к себе, но не успел. Авелия, обвив его шею руками, словно лозами дикого винограда, бросилась навстречу и перестав контролировать себя и вообще чего-либо вокруг, впилась в него губами, будто в спелый нектарин. Сколько длился поцелуй они не знали, но когда он закончился, оба дышали так тяжело, как будто разгрузили целый воз камней. Счастье, словно водопад, бурными потоками пота, лился наружу с изможденных голов. В этом молчании, в этой отдышке, все казалось понятным без слов. Наконец-то, все точки расставились по своим местам. Недосказанности закончились и надо отметить, закончились хорошо. Авелия сидела рядом с Луцием, у изголовья повозки, положив свою голову на его плечо, жмурясь от заходящего солнца, и до конца не веря в происходящее. Так, в безмятежном молчании, можно бы ехать целые дни напролет, но, как тучи среди ясного дня набегают на небо, так и душу Авелии заволокли сомнения. Она подняла свою маленькую головку с плеча, и устремила в Луция вопрошающий, испытывающий взгляд.

– Что об этом скажут твои родители? – печальным, немного потухающим голосом спросила она.

– А что они должны сказать?

– Я же рабыня, а ты ..

– Ничего не скажут. Почему они должны чего-то говорить? Ты моя, и на этом всё.

Авелия, при этих словах, внутренне насторожилась. Она не понимала, что Луций имеет ввиду. То есть, общий смысл казалось ясен, но как он видит дальнейшие отношения между ними, оставалась не совсем понятно. Конечно, девушке хотелось бы большой и чистой любви, той, о которой с томными улыбками воспоминаний рассказывали ее подруги, той, ради которой стоит жить, со слов ее матери. Но после этих, каких-то резких слов, ей показалось, что он видит их светлые чувства несколько по-иному. Возможно, Луций имеет в виду, что она ЕГО рабыня, и этого уже никто не отменит. По известным причинам, такого развития отношений ей не хотелось, и о подобном, конечно же, не мечталось. А может быть, я вообще зря поверила в любовь, ведь в плане социальном, между нами действительно пропасть – рассуждала она. Но, что тогда значит этот поцелуй? А может ничего и не значит!!! Может это те самые воздушные замки, которые я успела понастроить у себя в голове. Она искоса посмотрела избранника, не желая верить догадкам, пытаясь найти подтверждения своей первой мысли. И тут, её как током ударило. Луций сидел к ней полубоком, ища глазами что-то впереди и перебирая пальцами по краю телеги. Ей показалось, что он нервничает и вообще находиться в каком-то возбужденном состоянии. Это смотрелось настолько ему несвойственно, что Авелия отвернулась. Еще секунда, и она смогла угадать его переживания, точнее, причину их. В это же мгновение, всё стало на свои места. Почему-то всё стало понятно. И хотя ни одного слова не было произнесено, но и без этих слов, картина стала абсолютно понятной. Как и откуда материализовались эти мысли, Авелия не знала, но то, что эти мысли точны, была уверена абсолютно. Сомнения, даже толики их пропали. Уверенность, чем-то бескрайним, обрушилась на неё. Она больше не боялась и не сомневалась. Авелия чувствовала, что является объектом этих переживаний. Это льстило ей, но глядя на разобранное состояния Луция ей того не хотелось. Уже в следующее мгновение девушка поняла, что не хочет, чтобы Луций еще когда-нибудь в жизни волновался. Она почувствовала ответственность за него на себе. Иудейка чувствовала его беспокойство, и от того ей становилось тревожно. Авелия открыла для себя, что теперь ей будет хорошо, только тогда, когда ему станет хорошо. Без него хорошо невозможно. В этот момент, девушка отчетливо осознала, что влюбилась в этого человека, раз и навсегда. И раз это так, раз теперь этого невозможно обойти или изменить, то в голове не может быть места для плохих мыслей. Всё!!!! С этого мгновения её сердце не слушается её. Оно теперь его. Поэтому зачем сомнения? Любит он меня или нет? Кратковременны его чувства или нет?? На любовь Авелии к Луцию это повилять не может. Юная дева приняла это. Приняла всем своим естеством, душою, дыханием. Она впустила в себя то чего боялась. Но не страх или переживания наполнили её. Наоборот. На душе стало спокойнее, глупые переживания ушли из головы. Руки, сами собой, обвили шею Луция, и от его ответного тепла, по телу девушки растеклось умиротворение.

Начало смеркаться, когда молодая пара появилась на вилле. Их встретил несколько озадаченный Палла, и еще несколько рабов, готовых помочь разгрузиться. Озадаченность, а точнее сказать, удивление Паллы обуславливалась тем, что из терм приехало всего два человека, тогда как перед уездом, Флавиан распорядился накрыть столы к ужину на всю семью. А поскольку Палла слыл ответственным виликом, столы уже томились в ожидании, готовые к приему гостей.

– С приездом вас, молодой господин, – начал вилик, – как отдохнули?? При этом, в сторону Авелии он даже головы не повернул, дабы поприветствовать молодую красавицу. Девушка, уже успевшая привыкнуть к положению рабыни, внимания на это не обратила, однако Луция сие неуважение покоробило. Он справедливо считал, что раз он ее себе выбрал, отношение к ней должно быть подобающим.

– Скажи-ка мне Палла, ты не ослеп часом?? – раздражаясь, начал Луций. Палла молниеносно почувствовал недовольство в голосе господина, но причину своего проступка определить не мог, поэтому крутил головой влево и вправо силясь разыскать.

– Я не слышу ответа!! – плавно повышая голос, продолжал юный господин, краснея. Палла еще быстрее закрутил головой пытаясь определить свое прегрешение. Он шарил взглядам по повозке, может быть с ней что-то не в порядке, смотрел на рабов, может быть с ними что- то не так, и вскоре остановил взгляд на Авелии, точнее на том расстояние, которое отделяло её от Луция. Расстояния не было, она сидела совсем рядом, почти в обнимку с Луцием, а руки их оказались соединёнными вместе. Все прояснилось в туже секунду.

– Юный господин, – начал, сгибаясь Палла во внушительном поклоне обоим, – я не успел договорить, потому что не мог подобрать слова. И вы справедливо сердитесь на меня. Да чего уж там!! Я и сам злюсь на себя, за свое глупое молчание. Но ведь старого вилика можно понять. Я не сразу разобрал кто это с вами рядом. Сначала мне показалась, что эта Авелия, но приглядевшись получше, я понял, что нет!! Это Афродита, не иначе. А как может глупый раб приветствовать богиню??? – он уставился на Луция, потом перевел взгляд на Авелию, и в тоже мгновение пал ниц пред ней, громко бормоча:

– Ты, что вышла из пены морской, и почтила присутствием нас. Добро пожаловать в наш дом, царица цариц. Будь здесь хозяйкой, а мы будем твоими рабами … – он продолжал бы еще и еще, если бы его не прервала Авелия, спрыгнувшая с повозки, и поднявшая того на ноги.

– Прекрати немедленно, – сказала смущенная такими речами девушка вилику.

Луцию же напротив, понравилось это действо. Вмиг он забыл обиду на Паллу, и даже решил того наградить.

– Все ли готово к нашему приезду?

Палла окончательно сообразил, что Флавиан не едет следом, и значит, не будет ужинать дома. Следовательно, кормить надо только молодого господина, ну и «Афродиту».

– Конечно Луций. Все готово!! – ответил он решительно.

Проследовав за Палой в триклиний, их взору предстали пустой стол и застеленные покрывалами три ложа. На немой вопрос Луция, вилик ответил, не задумываясь:

– Все блюда готовы, и через мгновение предстанут перед вами, – теперь он уже крутил головой от Луция к Авелии и бил поклоны обоим, давая понять молодому господину то, что урок усвоен, и впредь ошибок допущено не будет.

Луций уволился на ложе, с ближней стороны от входа. Он занял самый ее центр, оставляя на кушетке места, справа и слева от себя. Авелия, шедшая следом, не поняла, куда ложится ей. Толи он хочет находиться один во время еды, толи напротив, хочет, чтобы она возлегала рядом. Девушка застыла в нерешительности, не зная, что делать и куда садится. Луций заметил эту смущенность:

– Ты можешь сама выбрать, куда хотелось бы лечь, – при этом весело ей улыбнулся.

Авелия пыталась вспомнить, что же в этом случае правильнее сделать. По законам этикета, тем, которым она обучалась в Карфагене, ее место находилось против него, но нынешнее положение, и веселое настроение Луция, говорили ей сделать по-другому. Хотелось к нему, хотелось быть рядом, но еще и хотелось чтить традиции и богов. Ведь если бы не бог, ей не быть бы с Луцием. В итоге она рассудила так: раз сказка в моей жизни еще может происходить, раз любовь существует и для меня тоже, пускай же она будет правильной любовью юноши и девушки, а не юноши и рабыни. И окончательно уверовав в правильность своего решения, она выбрала место напротив Луция.

– Пускай так и будет, по крайней мере, пока, – его глаза лукаво моргали, заигрывая и предупреждая о том, что там ее место не навсегда, и что всякому терпению есть предел.

Палла, одобрительно кивнув пошел на кухню распорядиться, чтобы кушанья начали подаваться. И только оказавшись там, одним кивком выстроил рабов – поваров вокруг себя и тихо объявил:

– Молодой господин, , влюбился. Тем, кому голова дорога, рекомендую прислуживать Авелии, так же, как и остальным хозяевам.

– Вот еще, – с неудовольствием фыркнула, в ответ, толстокожая повариха, работающая на кухне уже больше десяти лет.

– Кто сказал??? – Палла искал глазами, ту, которая осмелилась спорить. Все притихли, ожидая дальнейшей расправы. И она не заставила себя ждать. В миг определив виновную, вилик схватил ее за волосы, и потащил на задний двор. Повариха, знавшая Паллу не один год, не сопротивлялась, а покорно следовала за ним. Перед выходом они остановились, Палла стоявший уже почти в дверях проговорил:

– Начинайте накрывать стол, – и не дожидаясь никакого ответа, вышел с поварихой вон.

Трудяги знали, что с ней будет, и в глубине души признавали, что повариха сама виновата в гневе Паллы. Посему наказание, в виде ударов ногами, и таскание за волосы по улице, является справедливым. Тутошние рабы воситывались в суровой дисциплине, и второй раз приказ управляющего не надо было повторять. Вазы с салатами, тарелки с яйцами, рыбные нарезки, первыми отправились в триклиний. Следом за ними, внесли гретое вино, изрядно разбавленное водой и сдобренное пряностями так сильно, что казалось, в комнату внесли целый сад благоухающих цветов. Далее, на пороге появились музыканты, но Луций выгнал их прочь. Сегодня, ему хотелось быть только с Авелией вдвоём. Раб-виночерпий, разлил вино в кубок Луция, и хотел уже налить Авелии, но она отказалась. Иудейка не пила горячительных напитков. Никогда не пила. Ей подали гретый апельсиновый сок с гвоздикой и корицей. Закончив вносить первую часть трапезы, рабы удалились, оставляя молодых людей наедине с самими собой.

– За прекрасный день, что подарили нам боги!! Хвала Минерве, что наставила меня на путь правильный, и помогла выиграть в поединке. Слава Венере, сотворившей тебя, и отдавшей в мои руки, – закончив он, сбрызнул из кубка несколько капель на пол. А после, словно человек прошедший пустыню, осушив его залпом до конца.

Авелия ответила счастливой полуулыбкой, и отпила несколько глотков сока. Оба оказались голодными после бани и потому набросились на еду с утроенным аппетитом. Спустя мгновенье, комната наполнилась похрустыванием салата, стуком приборов по тарелкам, да счастливым дыханием двух голодных едоков. Вначале ужин проходил в молчании, и лишь веселые перемигивания во время трапезы, отвлекали молодых людей от еды. Наконец, утолив первую волну голода, им захотелось поговорить. Точнее сказать, Луцию захотелось поговорить. Авелия же теперь, поддерживала юношу во всём. Кушать – значит кушать, говорить – значит говорить. Он хлопнул три раза в ладоши, вызывая виночерпия и остальных рабов сменить им блюда.

– Скажи, ты чувствуешь себя так же как и раньше?? Там у себя дома, было так же?? – он откинулся на ложе и с довольной, несколько ненадменной улыбкой наблюдая за ней.

Авелия ничего не отвечала, продолжая таскать шпинат из салата.

– Что же ты молчишь? У вас в Иудеи, ты ужинала хуже или лучше этого? – продолжал он.

Авелия задумалась над ответом. Она всю жизнь училась говорить не первое, что придет в голову, а пыталась разобраться, сравнивая ужины. Эта черта «взвешивать» являлась ее украшением и проклятием одновременно. С одной стороны, она характеризовала Авелию как девушку умную, целеустремленную. Но с другой, из-за пауз, что иудейка брала на раздумье, людям казалось, что она глупенькая. Так произошло и сейчас. Луцию начало казаться, что его счастье не такое уж и безмятежное, как вдруг Авелия, вернувшаяся из кулуаров своего сознания, бодро ответила:

– Здесь лучше!!, – выпалила девушка. Лицо ее во время раздумья казалось серьезным, глаза сосредоточенными, но когда слова полились из уст красавицы, лицо обрело былую округлость, а взор, присущую ему мягкость.

– Ага!!! я так и знал, – Луций чуть ли не хлопал в ладоши от радости, – Правильно говорил отец, про Луция Пизона. Его окружают только самые лучшие повара.

– Еда здесь не причём, – тихо, но при этом уверенно проговорила Авелия, разглядывая мозаику на полу.

Луций не понял, о чем это она и с удивлением уставился в ее сторону.

– У римлян лучше вышколены рабы? Красивее триклиний? – он говорил то, что приходило ему в голову, пытаясь угадать, о чем думала девушка.

Вместо ответа она отрицательно покачала головой, продолжая разглядывать пол. Однако, по губам пробежала нежная снисходительная улыбка, в миг осветившая лицо, багряным заревом.

– Что же тогда? – спросил он больше себя, чем ее, при этом постепенно догадываясь, куда клонит Авелия. Когда же мысль окончательно сформировалась, и в смысл в намеках отпал окончательно, душа молодого человека запела и воспарила в небеса. В первый раз в жизни он почувствовал любовь!!! Причем не ту любовь, которую хочешь глазами, слышишь ушами, осязаешь прикосновениями!! Нет, совсем не ту!!! Он ощутил дыхание любви чем-то сокровенно внутренним, чем-то, что нельзя описать словами, но оно непременно есть. Луций чувствовал, как это что-то, словно раскаленная лава, поднятая из недр его души, ураганом плывет прямиком к ней. Как она должна поглотить, окутать, сжать, скомкать Авелию. Но еще больше он чувствовал другое. Это другое – та же самая лава, но пущенная в ответ прелестной иудейкой, обволакивающая и стесняющая теперь уже его. О как прекрасен плен этой лавы??!! Они обжигали друг друга, хотя правильнее сказать жгли!! Жгли без остатка, не боясь сжечь полностью. Более того, они жгли бы еще сильнее, просто сильнее было некуда!! Глядя на Авелию, он больше не видел рабыню. Он видел девушку мечтающую жить для него, быть для него, и даже броситься с самой высокой башни вниз головой, лишь бы навсегда остаться с ним. И не потому, что он сын Флавиана, не по крови. Луций чувствовал, что она отдается ему, потому что он Луций. Побочных причин не существовало. Она любила его и лишь его. От него она хотела, только его и больше ничего. Сейчас он понял, в полном значение слова понять, что это девушка, будет рада чему угодно, где угодно и когда угодно, лишь бы он был бы с ней, лишь бы он был рядом. Сердце застучало еще сильнее. Никогда в жизни, он не чувствовал так хорошо как сейчас. Всё внутри пело и клокотало от взаимного счастья, о котором, надо признаться, он никогда и не просил, а теперь, не за что не отдал бы. Хотелось кричать, хотелось прыгать и бесится как ребенок, которому хорошо, лишь от того, что солнце встало над его постелью.

Тем временем, Авелия поняла, что Луций угадал ее намек. Да и чтобы не понять его, надо быть особенно тупым. Словно дикий бык, возлегая напротив, он раздувал ноздри, бороздя ее облик голодный взглядом. Сейчас, казалось, он сделал бы всё, что она не прикажет. Но она не хотела приказывать.

– Ты догадался, Луций? – осведомилась она нарочито робко. Причем ответ она знала заранее, но отказать себе в наслаждении услышать его из уст любимого мужчины, не могла.

– Получается, что и у меня, это самый лучший ужин в жизни, – с нескрываемой радостью, практически прокричал Луций.

– И какова же причина? – ее лицо раскраснелось, но в этот раз, краска не связывалась со стыдом. В этот раз ее разжигал огонь любви. В этот раз Авелия завидовала своему счастью, не веря, что это происходит именно с ней.

Вместо ответа, Луций обошел стол, сел на кушетку рядом с ней, плавно обнял, и грубо притянул её к себе, не давая той даже вздохнуть.

– Ты будешь моя, только моя, – и после этих слов, в которых, казалось, не было ничего такого, но в тоже время было всё, юноша крепко поцеловал её.

Авелия не планировала вырываться, хотя ее девичья скромность кричала изо всех сил «уймись, пора немедленно остановится», но как можно прекратить, то о чем мечтала всю жизнь. Как можно погасить то, что так неожиданно свалилось на тебя, в самом проклятом месте земли. Она чувствовала как первородная страсть, так кружащая голову, начинает брать верх над рассудком. Да и наплевать!! Теперь на всё плевать, ведь впереди только он.


Утро застало Авелию в кубикулуме Луция. Его не было, по всей видимости, уже давно, ибо постель остыла, и не хранила остатков тепла возлюбленного. Она, еле слышно подобравшись к выходу, прислушалась нет ли кого за дверью, и убедившись в отсутствии таковых, быстроногой ланью, выпорхнула из комнаты. Минуя атриум, Авелия направилась на кухню, в надежде встретится с матерью, но там найти её не представилось возможности. Зато на кухне оказались поварихи, еще вчера подруги и товарищи по рабскому несчастью. Но не сегодня. Сегодня, при одном только её появлении кухарки побросали дела и замерли, приготовясь получать ценные распоряжения из управляющих уст. Эта остановка труда подействовала и на Авелию, ведь так прислуга ведет себя только когда в помещение входит хозяин. Подумав, что она, возможно, кого-то не заметила, Авелия вытянулась в струнку, так же как остальные, приготовляясь подчиняться. Время шло, а звук распоряжений ниоткуда не доносился. Девушка осторожно огляделась, выискивая причину, но обнаружить ее не смогла. На кухне находились только они. Переведя взгляд на рабов, Авелия совсем запуталась. Те стояли в том же положении, не смея дернуться или произнести хоть бы звук. Что же тут происходит? А-а-а, наверное, это дружеская шутка!!! В большой семье секретов не бывает и их отношения с Луцием стали известны. Веселая улыбка, словно лучик солнца, пробежала по ее лицу и осталась на нем. Однако нет!! Никакого веселья на чумазых, залитых потом лицах, не наблюдалось. Напротив, кухарки казались максимально сосредоточенными, готовыми уловить любое, даже еле слышимое слово и воплотить его в дело. Она разглядывала поваров и не понимала, что происходит. Это были, вроде бы они, и не они одновременно. Что же произошло? Авелия вглядывалась в знакомые физиономии, но не узнавала никого из них. Черты лица, одежда, всё казалось таким же, но взгляд и поведение кардинально поменялись. Ей чудилось, что она попала в общество, совершенно незнакомых ей людей. Поварихи, все как один, смотрели в пол, и лишь Рина смотрела на нее с искренней симпатией, радуясь за счастье молодой девушки.

– Доброе утро, – обратилась Авелия ко всем, немного боязливо переводя взгляд с одной кухарки на другую, – Рина ты не видела маму?

– Здесь ее нет, госпожа, – с радостной улыбкой, во все оставшиеся зубы, пропела Рина, – она, по-моему, в комнате Эмилии, готовит ее к пробуждению, и к сегодняшнему дню.

Авелия огляделась по сторонам. Только теперь ей стало понятно, что произошло и насколько изменилось отношение к ней. Эти вчерашние сестры отделили ее от себя, сделав непонятно кем, точнее тем, кого надо бояться и лишний раз не связываться. От этого нового чувства внутри покоробило. Обида, ядовитыми каплями, поставила ожог на прекрасном утреннем настроении. Авелия справедливо считала, что не заслуживает подобной участи. Не заслуживает хотя бы потому, что находясь когда-то давным-давно дома там в Иудеи, не ставила рабов в положение нелюдей. Напротив, сколько девушка себя помнила, она была дружна с рабами и оттого ими любима. Заслужить любовь людей, было для неё делом понятным и приятным. Получить же их «уважение» таким способом, оказалось противно. Что-то менять в Остии она не собиралась. Более того, давно ли она стала неровней им?? Да и вообще стала ли??

– С каких это пор, я стала тебе госпожой? – обратилась она к Рине. В голосе звучало негодование и раздраженность.

Рина, даже в лице не поменялась. Искренне радуясь за вчерашнюю подругу, она даже не заметила гневные нотки в голосе новой госпожи. Выросшая, с самого измальства в подчинении, и не пробуя на вкус свободу, она даже представить себе не могла, что в такое утро, что-то сможет обидеть Авелию. Сейчас, прямо на глазах Рины, происходило чудо!! Разыгрывалась сказка о бедной девочке, которую полюбил богатый принц, и по всем законам жанра, дальше будет только хорошо и навечно. Именно поэтому, утерев сальным рукавом блестящий пот со лба, она еще более радостно ответила:

– С сегодняшнего дня!!! Утром, молодой господин, собрал домашних рабов в атриуме, и тихо, чтобы ни нарушить ваш покой, объявил, что теперь вы госпожа, и отношение к вам, должно быть подобающим. Он очень заботится о вас госпожа.

Авелия, от последних слов расцвела, но сразу же завяла. С одной стороны то, что сделал Луций, казалось очень приятным, а с другой …?? С другой, эти перепуганные лица, которые она успела полюбить. И что же делать!!? На свою беду, а может быть на счастье, Авелия не умела отдаваться моменту жизни целиком, не умела забывать прошлое, и тех, кто был к ней добр. Да, сегодня ее заметила Фортуна, да, сегодня ей повезло. Но не может она одна нырнуть в этот океан счастья, не обрызгав капельками благодати остальных. Не хочет юная девушка радоваться в одиночку. Ну неправильно же, чтобы хорошо стало только ей, особенно на фоне тех, кого она считала почти что семьей. Ведь как же всё просто!! Не надо ничего выдумывать, всё и так понятно!! То счастье, которым накрыло юную иудейку, не только её. Оно всеобщее!! Как же этого можно не замечать?? Авелия жаждет общего веселья, вселенской радости, понимания. Ей нужно чтобы каждый, до последнего ноготка, пропитался и разделил ее восторг, заразился им, и вот только тогда, только после этого, Авелии станет по-настоящему хорошо. Она еще раз обвела кухню взглядом. Уставшие лица, глаза уставленные в пол, и руки вытянутые по швам. Печаль. Однако, я ничем такого не заслужила – подумала девушка. Как их переубедить? Сегодня никак!!! Да я и не буду этого делать словами, после, всё делом докажу. Хотите хмуриться, да на здоровье!!! Я все равно счастлива. А Рина? Пожалуй, только она и может быть искренней и радоваться счастью вместе с ней.

– Спасибо тебе, – звонко ответила Авелия, и выбежала прочь с кухни.

Оказавшись в атриуме, она уже хотела бежать за Ревеккой, в комнату Эмилии, но вдруг засомневалась. Попасть к матери своего любимого мужчины, без приглашения, оказалось как-то не с руки. Более того, она до конца не понимала своего текущего статуса в семье. Одно дело, Луций объяснил рабам, что она его женщина, другое остальной семье, и третье, пожалуй, самое важное – Флавиану. Так и чего делать? Куда податься?? На ее счастье, из-за угла послышались знакомые шаги, и вскоре оттуда же появился Луций, о чем-то мило беседующий с Акимом. Увидев Авелию, он расплылся в широкой улыбке и жестом пригласил ее к себе. Девушка, словно молодая лань, быстрой перебежкой, рванулась к Луцию и уже через мгновенье болталась на его шее.

Аким стоял рядом, с потухающим взглядом, буравя пол ногою. Он, с обостренным чувством страха ожидал возмездия, памятуя последнюю встречу с Авелией. От ужаса за свою шкуру волосы тихонько приподнимались на голове, а по спине пробежала холодная испарина. Память, в самых мелких подробностях напоминала ему ту бойню, что он учинил девушке. Каждый удар, каждый пинок, проносился перед глазами и ложился в корзинку вымышленного депозита. Теперь, со стуком в зубах ожидал он его возврата. Однако Авелия даже внимания на того не обратила, любуясь исключительно своим возлюбленным.

– Хочу, чтобы ты познакомилась с Акимом, – он жестом указал на него, – мой верный раб и друг, с самого детства. Если что-то будет необходимо, достаточно сказать всего лишь слово, и твое приказание будет исполнено в самом лучшем виде. Уж в ком, в ком, а в нем, я никогда не сомневался.

– Мы уже знакомы, – не выпуская из объятий шеи Луция, проговорила Авелия.

Аким побелел и затрясся в нервном тике, ожидая приговора. Вот сейчас-то она все и расскажет. Самые страшные картины выстроились одна за одной в его голове. Уж что-что, а последствия, ожидающие его за подобное рукоприкладство, он представлял прекрасно. Еще больше жути добавляло то обстоятельство, что Луций оказался влюблен, и влюблен не на шутку. Однако приговора не следовало. Приподняв вжатую в плечи голову, он увидел устремленный на себя взгляд черных глаз. Это Авелия, обвивая шею Луция руками, смотрела на него из-за спины возлюбленного. В ее взгляде отсутствовала месть или злость, однако читалось снисхождение и даже какое-то понимание. Казалось, она забыла о произошедшем. Впрочем, Аким не был дураком, и за свою недолгую жизнь успел вызубрить некоторые понятия. Одно из таких гласило, что женщины, гораздо мстительнее мужчин, и возможно это всего лишь затишье перед настоящей бурей. Что ж, лишнее время никогда не повредит, авось успею загладить вину. Он склонился в поклоне пред нею, повинуясь течению судьбы. «будь, что будет» думал он.

– Он любит тебя всей душой, – проговорила Авелия, обращаясь к Луцию, – я это точно знаю.

– Откуда такая уверенность? – с какой-то детской наивностью спросил он.

– Когда ты болел, мы вместе ухаживали за тобой, и я видела, как он переживал о твоём здоровье, – Авелия снова повернула голову в сторону Акима, давая понять, что не держит зла в сердце, но хорошо помнит прошлое.

В ответ Аким согнулся в еще более глубоком поклоне. Сейчас он думал лишь о том, как избежать участи наказания, и видя, что всё складывается хорошо, бескрайне тому радовался.

– Ну и хорошо, – равнодушно ответил Луций. После, обхватил Авелию за талию, привлек поближе к себе, и ласково поцеловав девушку в висок, продолжая:

– А теперь действительно важные новости. Достопочтенный Кандид, будет эдилом, устраивающим игры в Риме, в честь триумфального возращения Тита. Нашей семье выпала честь выставлять на этих играх зверей, поэтому мы должны хорошо подготовиться. Надо убедиться, что с животными все в порядке, что они здоровы, и готовы порадовать публику своим выступлением. А чтобы всё было, действительно, на самом высоком уровне, нам предстоит сделать несколько контрольных прогонов. Так сказать, игры в миниатюре, дабы растормошить зверей, оживить их ото сна, и придать им былую неистовость, – говоря это Луций прямо-таки разгорался, как уголь, на который дует ветер. Ему хотелось шокировать Авелию и одновременно погордится своей семьёй. Ведь не каждому дарована такая возможность, стать частью грандиозного спектакля. Однако вместо восторженного удовольствия, ее лицо исказил испуг, как будто он сказал ей что-то страшное.

– Что с тобой? – с заботой спросил он, притягивая ее ближе к себе.

Авелия не знала, что и ответить. Она видела, как Луций любит игры, и понимала насколько они важны для него. Более того, игры получались чем-то вроде семейного дела, где именно фамилии Флавиана оказывалась высокая честь, поставлять зверей для травли. И действительно, авторитет семьи в этой области, считался настолько высоким, что конкуренты считали дело заведомо проигрышным, и в соперничество попросту не влезали. Подобное отношение не могло не льстить. Луций кичился этой честью, выставляя её напоказ. А Авелия, что она могла ответить? Сказать вот так прямо, что подобные игры есть мерзкая забава озверевших от крови людей. Подобный ответ считался бы практически оскорблением возлюбленного, поэтому она соврала:

– Я с детства боюсь цирков, – неуверенный тоном ответила Авелия, и спрятала свою маленькую голову у него на груди.

– Вот еще новости! – с неудовольствием, но с пониманием проговорил Луций.

– Тебе надо ближе познакомиться с цирками, и тогда, клянусь Зевсом, ты полюбишь их, так же как я. Тут даже и думать нечего, – продолжал он распаляясь, – ты поедешь со мной, и сможешь посмотреть на происходящие изнутри. Сможешь понять, какой огромный объем работы проводится, увидеть масштаб и почувствовать размах, с каким мы готовимся к этим играм.

Авелия мялась, переступая с ноги на ногу. Отказать она не могла, потому что для Луция была готова на всё, даже на участие в этих зверствах. Еще раз, мимоходом, бросив на юношу взгляд и убедившись в его непреклонности, она кивком головы согласилась, в глубине души делая огромный шаг через саму себя.

Спустя несколько часов, молодая пара, верхом на белоснежных лошадях въехала в ворота, города Остия. Временный цирк располагался параллельно руслу Тибра, прямо на главной улице. Арену возводили на скорую руку и мало заботились о ее внешнем виде, ибо ей предстояло сыграть роль тренировочного лагеря, в преддверии грандиозных игр. В возведении принимала участие уйма народу и животных. Скорее стройка напоминала муравейник, ибо только опытным взглядом прораба, можно было разобрать, кто и чего там делает. Лошади, фыркая и пенясь от натуги, тащили стволы деревьев направо, им навстречу, впряженные в телеги муллы подвозили землю и песок, а между ними, снуя и бегая в непонятном направлении, мелькали рабы. Гул и дребезг телег сливались в какую-то непонятную какофонию, разбавленную щелчками хлыста, так сказать, для придания скорости рабочим. Воздух на стройке пропитался запахом свежего дерева, пылью камней подвигаемых к будущей арене, а так же острым смрадом полевых кухонь, от котелков которых, серые струйки дыма ровно уходили в небо.

Чем ближе Луций с Авелией подъезжали, тем громче им приходилось разговаривать между собой. Стройка оказалась насыщена не только запахами, но и таким гулом голосов и ревом животных, что даже себя было слышно с трудом. Однако, Луция это не смущало. Будучи достаточно опытным, в организации представлений, юноша знал, что крыло отведенное под зверей находится дальше всего от дороги. Виною тому выступали несколько причин. Первая, несомненно, покой дорогостоящих животных. Вторая – водопой, так необходимый в жаркий период. Аккуратно пробравшись сквозь рабочих, пара очутилась на противоположной стороне стройки. Ветер, задувающий с Тибра, гасил смрадные запахи и гул строительства. Тут все уже оказалось готовым. Клетки стояли в ожидании своих постояльцев, прогоны до сцены были качественно укреплены, а в низине, на спуске к Тибру, стояли шатры для кормов животных. Меж клеток, важно вышагивая в окружении свиты рабов, прохаживался Буру, опытным взглядом определяя недоделки и раздавая за них справедливые тумаки. Завидев Луция, он замахал руками, приглашая того к себе. Его то и надо было молодому господину.

– А я думаю, что происходит?? Воздух, вдруг, стал прозрачнее и свежее, рабы послушнее, а главное!!! Прошла головная боль. Думаю, что же может быть тому причиной, и вот вижу вас, со своей королевой. Всё сразу стало на свои места!! – при этом он склонился в поклоне, косясь игривым взглядом на молодую пару.

– Прекрати, – с веселой улыбкой оборвал его Луций, которому лесть про королеву, пришлась по сердцу. – Я приехал посмотреть, насколько всё готово для репетиции.

– Клянусь Зевсом, что у самого Юпитера не встречалось таких ответственных детей. Недаром достопочтимый Флавиан постоянно гордится сыном. Я бы тоже гордился, если бы был так же уверен, что дело жизни надежно прикрыто, и со временем отойдет в достойные руки.

– Да прекрати же ты!! – смеялся в ответ юноша, у которого легкий румянец стеснения, успел проступить на щеках.

– Слушаюсь господин, – с веселой улыбкой продолжал раб, – пойдемте, я все вам покажу, ничего не утаю.

Они тронулись в направлении шатров, с которых Буру планировал начать свой отчет, как вдруг Авелия спрыгнув с лошади, пошла куда-то в другую сторону. Нет, скорее побежала, в направлении нескольких рабов, не замечая ничего перед собой. Добравшись до них, она схватила за руку исхудалого, темноволосого юношу, выдернула его из толпы и стала разглядывать, так как будто бы он был не рабом вовсе, а изящным изваянием, или же произведением искусства. Уже через секунду на лицах обоих проступили слезы. Всхлипы мешали начать разговор, а руки, которыми Авелия вцепилась в руки раба, не разжимались.

– Назар, неужели это действительно ты? – свозь вздохи, прерываемые тяжелыми комками у горла, проговорила Авелия

Юноша молча смотрел на нее, своими влажными от слез глазами. В знак подтверждения, что это он, парень еле заметно кивнул головой. Говорить он тоже оказался не в силах. Разглядывая Авелию, Назар постоянно косился то на Буру, то на Луция, боясь гнева молодого господина и главного прораба стройки. Быстрый затравленный взгляд перемещался с одного хозяина на другого, а после, всего на секундочку падал на девушку пред ним. Виной тому, несомненно, являлось воспитание, полученное им за время пребывания в железных кандалах. Местные надсмотрщики быстро и доходчиво объясняли правду жизни, зазевавшимся рабам. Ведь не работать на работе, мог только самоубийца, в прямом понимании этого слова. Но незнающая или уже успевшая позабыть то Авелия, не отпускала его от себя, сжимая крепче и крепче.

– Мне надо идти работать, – еле слышно проговорил юноша, высвобождая руки из ее объятий. Авелия, казалось, не слышала этого, продолжая заваливать Назара кучей вопросов.

– Скажи же, как мама? Как Хила? Не молчи.

Авелия практически трясла его, в припадке внезапно охватившей паники. Как вдруг почувствовала, что размякшие, до этого времени, члены Назара будто бы окаменели. Подняв голову чтобы посмотреть тому в лицо, она увидела, вместо старого приятеля, которого ей довелось встретить несколько минут назад, совершенно другого человека. На смену увлажненным глазам, в нее смотрели сухие равнодушные пустышки, не выражающие ничего, кроме презрения. Лицо юноши стало цвета мраморной плиты, такое же ровное, холодное, без изъянов. Постояв немного, друг против друга в немом молчании, Назар поклонился и не произнося больше ни слова, направился к остальным рабам. Его исхудалая спина, просвечивающаяся сквозь дырявые лохмотья на солнце, держалась ровно и статно. Всё, что осталось в нем от человека, когда-то знакомого Авелии, демонстрировалось сейчас. Назар шел медленно, как положено сыну вельможи, а не рабу, так, чтобы она успела рассмотреть его и запомнить. Назар понимал, что сейчас он на виду не только у Авелии, что надо бежать на работу, что строгий Буру накажет его, но намеренно шел медленно. Какое наказание уготовлено дерзким рабам, юноша знал прекрасно и искренне боялся его, но поступить по-другому именно в этот момент, просто не мог. Самоуважение, так упорно прививаемое в иудейских стенах, не позволяло поступить по-другому. Подсознательно понимая, что это их последняя встреча, он счел необходимостью показать ей, а может быть больше самому себе, что пока еще является человеком, а не животным. Хотя, этот порыв мог быть вызван и чем-нибудь другим. Скорее, быть может усталостью, умноженной на обреченность и возведенной в степень бессмысленности, давали такой эффект. Увидев подругу детства, хочется удивить её чем-то хорошим, а не демонстрировать убогое настоящее. Однако, приглядевшись внимательнее, Назар увидел не такого уж и друга. Он, чьи родители называли её семью друзьями, видел предателя и отказывался в это верить. Точнее не отказывался, а не хотел видеть. Изменить её он не мог, да и не хотел теперь. Финальной же каплей для измученного сознания, стала красота Авелии. Девушка распустилась словно роза, среди ужаса, скорби и боли. Она цвела и наслаждалась жизнью, прямо на костях его близких. Хотя нет, не его!! Их общих близких. Правильно, именно общих, а него его. Ведь сколько знакомых и родных погубили эти ироды, сколько судеб сломали, сколько людей заковали в кандалы. А она!!?? Она цветет и радуется жизни, держась за ручку с одним из сыночков поганого кровавого сословия. Так пускай же видит!! Пускай знает, что они отняли у Назара всё. Отняли всё, что было дорого и любимо. Они заставили стать его скотом, но улыбаться ей, делая вид, что всё хорошо, он не будет. Пускай это стоит жизни, сегодня это оправдано!!! Это его заключительный каприз, это его последнее желание. Пускай эта подстилка запомнит Назара и каждый раз вспоминая, видит в нем свой народ. Свой забытый, преданный и брошенный народ. Живи с этим, если сможешь Авелия!! Дыши этим, если хочешь!! Радуйся, если сумеешь!!! Он продолжал удаляться от нее, сильнее и сильнее черствея сердцем, но более и более уверенный в своей правоте. Однако, всё оказалось не так просто. Сила вот так вот уйти, была в нем, но не в ней. Авелия догнала Назара, бросилась тому на шею, и прислонившись зареванным лицом к его мозолистой щеке, умаляла остаться, просила рассказать о судьбах общих знакомых. Но ответ молодого раба звучал точно так же. Назар лишь кланялся, сквозь зубы уведомляя о том, что ему необходимо продолжить работы.

Луций, наблюдающим за происходящим со стороны, поначалу решил не вмешиваться. Однако, после того как наглец повернулся спиной к госпоже, терпение кончилось. Раб демонстрировал неуважение. Кроме того, пускай они когда-то и были знакомы, но неужели он не видел с кем она сюда приехала?? Видел!! А значит, нарочно так ведет себя. Значит, специально демонстрирует неуважение. Такую дерзость надо пресекать!! Так учил отец, и это правильно. Иначе Авелия так и останется в умах остальных полулюдей, одной из им подобных. Злость молниеносно пробежала по молодому организму.

– Подойди-ка сюда, – окрикнул он уходящего раба.

Назар послушно предстал перед молодым господином. Однако, сейчас в нем было того страха, с которым он косился всего несколько минут назад на Луция или Буру. Напротив, в том как он стоял, в том как он смотрел, чувствовался вызов.

– Госпожа задала тебе вопрос. Почему она не услышала ответа? – голос Луция звучал абсолютно спокойно. Он тысячу раз становился свидетелем того, как «объезжают» вот таких наглых и непокорных рабов. Кричать и ругаться не имело смысла, да и не стоили они этого. Более того, он доподлинно знал, что тихий голос хозяина, считается у рабов плохой приметой. Если хозяин начинает разговаривать холодно и внятно – жди беды. Так звучала одна из самых известных рабских присказок. В данный момент, Луций принял как раз этакий равнодушный вид. Внешне демонстрируя спокойствие, немного леность, сознание своего полного превосходства и неотвратимость наказания, он пытался сломить волю раба. Однако пред ним стоял не идиот. Назар знал не понаслышке, не раз и не два убедившийся на собственной шкуре, что это суждение о тихом голосе госпадина, справедливое. Но сейчас был не тот случай. Всё, оставшееся в нем от человека негодовало после увиденного. Та, которую он когда-то любил, та которую любила его семья, та что считалась гордостью и украшением Махерона забыла о своем происхождении наплевав на прошлое, и не стеснялась появиться в окружение узурпатора, распустившаяся и цветущая. Зло сковало сердце Назара, ярость клокочущим вулканом поднялась по жилам к горлу. Он раскраснелся от захлестнувшей его ненависти. В эту минуту раб готов был вынести все муки ада, лишь бы высказаться в лицо этой твари. И случай предоставлял ему это право. Повернувшись лицом к Авелии, он стал говорить громким отрывистым голосом, так чтобы его слышали окружающие:

– Вы спросили как мама, госпожа? – он специально отделял её от себя, именуя титулом «госпожа» как можно четче.

– Она умерла уже после второго дня плавания. Ведь, если вы вспомните, госпожа, мама страдала сильнейшими головными болями. Она при всём желании, не смогла бы перенести путешествия в Рим. Но как это объяснить бравым легионерам чувствующим поживу?? Скажи им, что она не доедет, в живых бы они маму не оставили. Пришлось рискнуть!!! Всевышний смиловался надо мной, и я не видел её последнего вздоха, – по щекам Назара побежали ядовитые слезы. Но собрав остатки воли, он продолжал:

– Мне про её смерть рассказала Хила. А известно ли вам, прекрасная матрона Авелия, как хоронят рабов, усопших в пути? – юноша улыбался злейшим оскалом, размазывая слюни по лицу.

– Их просто выкидывают за борт, под оглушительные проклятия капитана, который не досчитается прибыли. Мертвый раб ничего не стоит, а маму кормили и мыли в пути. – глаза Назара загорелись дьявольским огнем. Он сделал несколько шагов навстречу Авелии, но остановился, смиряя себя, что было сил. Тощие руки сжались в кулаки, тело вибрировало в нервной тряске, а жилы на шее так вздулись, что казалось, вот-вот взорвутся. Однако, какими-то непостижимыми силами, он держал себя в руках, продолжая:

– Вы интересовались делами Хилы, госпожа?? Вам интересно, как устроилась судьба моей сестры?? Пожалуйста. Вначале пути она стала наложницей одного из матросов. На время путешествия, конечно. Ведь закон о перевозках гласит, что присваивать себе рабынь не разрешается, а попользоваться ей втихушку?!? Почему бы и нет. Не знаю на беду или нет, но в один из тех дней мне довелось встретиться с ней на палубе корабля. Сестру вели для очередного развлечения, а мне было приказано осмотреть кого-то из командиров, ведь если ты помнишь, в своё время я считался неплохим лекарем. Однако, отвлекся. Приношу свои искренние извинения!! Мы встретились. Два обездоленных, разбитых и изломанных человека. Каждый на пределе того, что можно вынести. Каждый на той черте, за которой заканчивается жизнь. Не знаю, сколько бы мы могли еще терпеть издевательства, унижения и побои, если бы тогда не увиделись. Не в силах сдерживаться, мы бросились друг другу в объятия. Ту секунду, что она была в моих руках, я умолял ее держаться, говорил, что все терпят, что всем тяжело. Но и не вооруженным взглядом стало заметно, что эти разговоры пустые. Даже слепец бы заметил, что бедная Хила уже решилась на страшный грех самоубийства, и теперь это только вопрос времени. Однако, не один я оказался таким наблюдательным. Опытный Каллистус тот, что отвечал за нашу доставку по морю, тоже заметил последний крик души моей измученной сестры. А еще он заметил, что мы знакомы. Дальше – проще. Каллистус разобрался, что я брат, вдобавок, в трюме нашел еще и отца. Таким образом, судьба Хилы оказалась решена. Уже в этот день, после того как нагулялась матросня, он вызвал ее к себе и сообщил, что ежели та решится убить себя, то пусть не торопится в лодку Харона, а немного подождет. Сказал, что следом за ней, в эту самую посудину, отправимся я с отцом, только с маленьким отличием. У нас не будет глаз, ушей и даже языка. Знаешь, как стало дальше??? Хила передумала!!! Ты понимаешь почему? Если бы она того не сделала, меня и отца постигла бы учесть матери. Она отдала им свою честь, взамен на наши жизни!!!.Вот таким вот отдала – пальцем он махнул в сторону Луция. – Им!! – он уже кричал. – Тем, кому ты стала подстилкой!!!

Договорить он не успел. Буру, словно прорицатель, угадал что будет дальше, и не позволил продолжиться оскорблениям в адрес молодого господина. Глухой удар дубинки обрушился на затылок Назара. Он тихонько вскрикнул и повалился на землю, прямо в ноги Луцию. Авелия взвизгнув, словно ужаленная, попыталась подхватить падающего знакомца, но сделать этого не смогла, ибо бесчувственное тело намного тяжелее живого, и хрупкой девушке, это физически оказалось не под силу.

– Ты убил его?? – со скрываемой злобной обидой, пытаясь демонстрировать равнодушие, спросил Луций у Буру.

– Нет, хозяин. Я оглушил наглеца, чтобы из его поганого рта не изрыгались гнусные ругательства.

– Скажи-ка мне, а кого первого из зверей, привезут пробовать свои силы на арене?

– С минуты на минуту должны подъехать медведи, которых нам прислали из Сорматии, – не много почесав подбородок, он продолжил – правда, их только доставили, и они еще не привыкли убивать на арене, поэтому может случиться осечка. Ха!! совсем забыл, прямо за ними везут Лоста, вот он точно н не подведет!

Луций молча кивнул головой, и злобно посмотрел в сторону Назара. Авелия, которой смысл слов, казалось, стал ясен только сейчас, бросилась к нему в ноги.

– Прошу тебя..вас..не надо, умоляю, – барахтаясь пред ним на коленах, утопая в грязи и пыли, иудейка хватала Луция за руки, притягивала к себе лобызая края одежды. Дальнейшее, что лепетала Авелия, разобрать оказалось невозможно. То были всхлипы, стоны, какие-то несвязанные слова и мольбы. Но Луций и не собирался в них разбираться. Подняв ее будто игрушку и поставив на ноги, он приказал рабам увести Авелию подальше, так, чтобы она не слышала про дальнейшую судьбу наглеца. Поначалу девушка сопротивлялась, пытаясь еще раз бросится к Луцию в ноги, но после нескольких неудачных попыток, обмякла и повисла на руках рабов, словно тряпочка. Ее погрузили в телегу и повезли ближе к берегу Тибра, чтобы прохлада, гуляющая по реке, помогла девушке вернуться в чувства и прийти в себя. Тачка тронулась, увлекая разбитую Авелию подальше от печальных событий. Затяжное поскрипывание и покачивание на кочках, будто люлька, повешенная на ремнях, начали ее успокаивать. Но ненадолго. Навстречу им, так же скрипя и трясясь, прошла телега с установленной на ней клеткой. Сквозь пелену заплаканных глаз, она разобрала мощные, бурые фигуры, сидевшие в ней и озирающиеся по сторонам. Тем не менее, полностью их рассмотреть девушка не успела. Ее внимание отвлекли сначала еле заметные, а потом нарастающие и переходящие в овацию аплодисменты, свист и радостное улюлюканье толпы, находящиеся где-то впереди. Что это могло быть?? Наверное, везли или несли, какого-нибудь высокопоставленного мецената, любимого толпой, и потому так горячо приветствуемого. Авелия начала всматриваться. И действительно, навстречу ей, ломая линию горизонта, будто бы вырастая из-под земли, появилась еще она телега. Правда не совсем такая, которую ожидала увидеть девушка. Телега предназначалась для перевозок животного, а не для человека. Однако, она не была такой же, как предыдущая. Прежде всего, ее отличал ярко золотистый цвет, больший размер и украшенный скульптурой купол, в виде Гидры сражающейся с гладиаторами. Внутри клетки, важно расхаживал из стороны в сторону, огромный лев. Перепутать его с кем-то другим было решительно невозможно. Это Лост, собственной персоной, прибывал на травли. Авелии стало еще хуже, чем несколько минут назад. Она даже представить себе не могла, что может сделать лев с Назаром. Ужас, будто бы вылитый из ведра на голову, ледяными струями пота потек с плеч вниз по телу. Голова начала кружится, она вцепилась в край телеги, чтобы ни потерять сознание, но звучный рык, уезжающего льва, окончательно добил ее. Девушка распласталась по полу без чувств.


Авелия очнулась в незнакомом ей месте, точнее в каком-то помещении. Она лежала на пуховом матраце, прикрытая сверху легким одеялом. Вокруг курилась приятная пахучая травка, наполняя комнату приторно-сладким ароматом. Окна отсутствовали и свет в её обитель проникал через приоткрытую дверь, из-за которой, помимо полоски света, в комнату доносились ругань погонщиков, крики рабов, а также стуки молотков. Иными словами, весь звуковой букет, так присущий стройке. Чувствовала она себя, на удивление, хорошо. Голова не болела, ломоты в теле не было и вообще от тягости пережитого дня не осталось и следа. Однако вставать Авелия не торопилась. Мысли постепенно выстраивались в цепочку, вырисовывая на белом листе памяти, произошедшие накануне события. Вспомнился Назар, так чудовищно оскорбивший ее. Багрянец незаслуженной обиды появился на щеках, но сразу же испарился, стоило Авелии вспомнить про наказание, уготовленное для него. Нет!! Она не желала этого. Грусть и боль защемили сердце, ведь чтобы Назар не сказал, как бы её не обидел, она всегда будет помнить его добрым юношей. А может быть он прав? Нет! Такого не может быть, ведь не знает Назар всего того что приключилось со мной. Не ведает этот глупый мальчишка, что нас с матерью везли на корабле точно так же как их. Не догадывается, что так же, словно скот, продавали на невольничьем рынке. Не знает ничего, так почему же так груб со мной? Чем я заслужила пошлые оскорбления в свой адрес. Чем же виновата я, что счастье на меня свалилось?? Или все-таки он прав? Ведь вот как у меня все устроилось!! Даже лучше, чем было!! А у него?? А у остальных иудеев?? Их уподобили животным, лишили мнения, свободы, и назвали низким словом раб. Но ведь не устраивала я это как-то специально, ведь оно само так получилось. В чем же я виновата? Всё вроде бы выходило правильно, но с каким-то гнилым привкусом затхлости. Авелия в очередной раз пыталась привести свои мысли к чему-то единому, но они разбивались вновь и вновь о нынешнее положение ее бывших соплеменников. А может быть я смогу им как-нибудь помочь? Ведь Луций не злой, он не пожалеет для несчастных рабов, кусочка своей теплоты. Ведь он такой хороший. СТОП!!! Я уже помогла Назару!! И что с ним произошло? Благодаря этой встрече, его больше нет. Холодок пробежал по спине, от одной только мысли, что она может оказаться в клетке с Лостом. Авелия, всего на одно только мгновенье, вообразила перед собой этого огромного хищника. Как он плавной кошачьей походкой подбирается к ней. Его огромную желтую морду, оскаленную и демонстрирующую ужасные клыки. Его мощные лапы, готовые в мгновение, превратить тело в кровавую массу. От этой фантазии тело сковал страх, ведь хуже наказание и представить нельзя. Так кто же я?? Как бы поступила Хила на моем месте, если бы я предстала перед ней в лохмотьях, грязная, униженная и побитая? Точно не отвергла бы!! Но ведь и я не отвергала Назара. Пожалела бы!! Но ведь и я хотела пожалеть. А как бы я смотрела на Хилу, если б моя мама умерла в дороге? Даже думать про это не хочу! Но если бы все-таки такое произошло, мне кажется, я бы ненавидела Хилу. Совершенно точно ненавидела бы, хотя бы потому что Рим забрал у меня все, и ей получается, дал. Выходит, Назар одновременно прав и не прав. Но зачем же он так говорил при Луцие? Потому что гордый! Бедняга. Ведь учили же нас обоих – гордыня страшный грех. Она ломала беспомощно руки, скрещивая пальцы в замок и сжимая их так сильно, что они белели и хрустели. Ей срочно надо было оправдаться перед самой собой, но она не могла этого сделать, потому что не понимала, виновата ли на самом деле или нет, и где вообще теперь хорошо и где плохо. Смерть Назара не давала покоя. Авелия терзала себя не только за их разговор, но и даже за их встречу, ведь если бы не она, то ничего бы и не произошло. А если он действительно прав, и она виновата перед своим народом, то получается, надо отказаться от Луция!!! Нет!!! Этого она сделать не может не при каких условиях. Сердце ей не принадлежит, и пускай весь мир назовет ее подстилкой, предателем, да кем угодно, она никогда не откажется от Луция.

Твердость выбранной позиции, по отношению к Луцию, предала ей сил и уверенности. Быстро встав с кровати, Авелия направилась к выходу. Вопросы, беспокоящие ее еще минуту назад, решились окончательно. Итог оказался таков. Винить себя в том, что жизнь так сложилась, она не будет. Счастье, неожиданно свалившееся с неба, может быть было заслуженно муками, которые она вынесла не меньше остальных, а может быть дано Богом, за что-нибудь другое. В любом случае, отказываться от этого счастья она не будет, как бы там ни было. Пускай весь мир скажет, что она не права, ей все равно. Пусть за спиной строят козни, пусть шепчутся, она останется непоколебима в своем выборе.

Задрав голову вверх и заглотив побольше воздуха в легкие, она почти выбежала в открытую дверь, очутившись на небольшой поляне, густо заставленной пустыми клетками. Рабы, копошившиеся неподалеку, при ее появлении, остановились, склонили головы вниз, ожидая приказаний. В поведении каждого читался неподдельный страх. Что же произошло? Ведь еще вчера они улыбались ей навстречу. Пока она раздумывала, из-за угла появился Буру с рабом, получающим какие-то распоряжения. Увидев Авелию, он сразу же направился к ней.

– Отдохнула? – спросил он подойдя. – Выглядишь, как будто бы, хорошо!! – Буру стал оглядываться по сторонам, желая убедиться, что они сейчас вдвоем и их никто не слышит.

Авелия молчала, ожидая продолжения разговора. Рабы заметившие, что мешают, скоротечно разбежались кто куда. Буру придвинулся еще ближе и заговорил совсем тихим голосом:

– Ты дорога Луцию, даже очень дорога. А я хочу быть другом и верным слугой вам обоим, и поэтому дам тебе совет. Забудь прошлое, забудь всё то, что связывало тебя с теми людьми. Теперь огромная пропасть разделяет вас. Вскоре, поверь так и будет, тебе станет стыдно, что это стадо, когда-то называлось твоим племенем. Фортуна выбрала тебя в фаворитки, так будь благодарна ей, а не вороти носа, вспоминая убогих. Знай!! Её взгляд в твою сторону не бесконечен. Эта богиня капризна и изменчива, так что не стоит испытывать ее терпение.

– Но я не могу так поступить!! В Махероне я любила этих людей. Как я могу их забыть?? Они навсегда будут моим народом. – и немного подумав, еще более утвердительным тоном закончил:

– Как не посмотри, а во мне течет иудейская кровь, и этого не изменить, – при этом Авелия даже топнула ножкой.

– Сама решай, чего менять, а чего нет – с кривой ухмылкой ответил Буру, – Только Луций не будет долго терпеть твое родство с этими животными. Ему и так сходит с рук любовь с рабыней. Точнее, пока сходит, а дальше видно будет. Поэтому хорошенько подумай над своим поведением, происхождением и нынешними знакомцами. Знай, если так будет продолжаться, то уверяю тебя, ваш роман закончится, не успев начаться. Так что думай Авелия, думай..

– Что значит, сходит с рук? – зардев, вспыхнула Авелия.

– А как бы ты смотрела, будучи матроной, что твой сын стал бы планировать счастье с рабыней? – прищурившись, ответил главный растравитель.

– Я бы … Я бы … Я не знаю, как бы я поступила, но если бы это была любовь, то не мешала бы.

Буру ничего не ответил, лишь покачал головой и поплелся восвояси, что-то бурча себе под нос. Авелия, еще какое-то время постояв, собралась на поиски Луция, но от ужаса замерла на месте. Ей навстречу выкатилась та самая золотистая повозка, владельцем которой, как мы уже знаем, являлся Лост. Он сидел внутри, вылизывая косматую лапу после сегодняшнего обеда. Авелия застыла словно вкопанная, не в силах пошевелится. Повозка медленно проезжала мимо неё. Поравнявшись, телега остановилась на секунду, видимо на что-то наехав, и взгляд девушки встретились со взглядом льва. Таких страшных глаз она не видывала никогда. Они оказались мутно – желтого цвета, с выражением такого холодного равнодушия, что Авелия непроизвольно отвела взор от хищника. Смотреть в глаза столь искусному убийце она боялась, ибо в них, словно в озере заледеневших душ, отражались тысячи жертв, пожранных им на арене. Но вот секунда прошла, телега тронулась, и зрительный контакт потерялся. На душе девушки отлегло. Взгляд Лоста, за какое-то мгновение, истерзал ее измучил. Вскоре об его присутствии напоминали, разве что, следы на дороге. Оглядевшись по сторонам, она обнаружила, что осталась одна. Где же Луций? Как его найти на этой стройке?? Да уж, задача получалась не из самых легких. Однако, постойте!! Сначала еле различимый, а потом нарастающий словно надвигающийся дождь, она услышала его голос. Это без сомнения он приближался. Веселый, крепкий мальчишеский голос командовал где-то неподалеку, где-то совсем рядом. Внутри стало намного теплее от него, но и вместе с тем, и как-то пусто. Снова перед глазами промелькнул растерзанный Назар. Снова пролетела словно птица, ее вина за произошедшее. И уже в последний раз, мучавший вопрос, мог ли ее избранник поступить по-другому?? Как бы глупый Назар не был бы виновен, Авелию все равно тяготил поступок Луция. Хотя, конечно. Мог ли юный патриций поступить по другому, после того что ему прокричал презренный раб. Наверное, нет. Даже точно нет!! Кто ему Назар?? А какое оскорбление нанес!! Несомненно Буру прав, надо и самой меняться. Луций прав, по крайней мере по законам сегодняшней жизни. Он никого не оскорблял, не унижал. Назар провоцировал. Эти мысли дали еле заметное облегчение. Более того, Авелия не чувствовала себя одинокой в Риме, её избранник являлся уже родным человеком.

Вскоре на пригорке, вылезая из-за клеток, появился Луций. Лицо его, вместе с тогой, покрывал толстый слой пыли. Видимо дороги на задворках еще только доделывали. Смотрелся, он прямо сказать, измученно. Увидев Авелию, он вроде бы направился к ней, но передумал и пошел в другом направлении, однако потом передумал заново, и все-таки устремился в ее сторону. Он приближался стремительно, словно коршун, и когда черты его лица можно было разобрать, Авелия заметила злое негодование на нем. Чем ближе он подступал, тем стремительней увеличивал скорость своего шага. В конце пути, и вовсе, ходьба сменилась почти бегом. Это проворство напугала девушку. Ей начало казаться, что сейчас, он ударит ее со всего размаху. Но постойте!! Неужели она этого заслужила?? Слова Буру, огненной стрелой, пролетели в сознании девушки. В те доли секунды, что Луций приближался к ней, Авелия сумела увидеть себя со стороны, и пережить еще раз момент расставания с Назаром. Перед глазами ясно пронеслась картина того, как она, захлебываясь в пыли и слезах, не стесняясь рабских взоров, созерцающих это действо, умоляет своего избранника не казнить раба. Причем не просто раба, а раба, поносящего Луция и Рим. И это та, которую он объявил своей госпожой. Дура!! Какая же дура!! Получается, заслужила!!! Она попыталась приготовиться к печальному исходу и встретить его достойно, но ничего не вышло. Вместо удали, страх подкосил ей ноги, правое плечо вышло немного вперед, на встречу Луцию, пряча за ним лицо, от возможной оплеухи. В таком испуганном виде, она встретила возлюбленного. Но брани слышно не следовало. Насилия тоже не наступало, и только тишина, застывшая в воздухе, тихонько пробуждала в Авелии любопытство. Точнее сказать, страх никуда не ушел, просто бездействие юноши вызвало у нее тот инстинктивный интерес, заложенный в нас господом богом и природой. Медленно, трясясь, будто лист во время урагана, она начала выглядывать из-за плеча, словно черепашка, вылезающая из своего панциря. Луций стоял прямо против нее. По его лицу гуляла умиленная улыбка, а в глазах не читалось злости или ненависти. Сейчас, позабыв обиды, которые были, и простив те, которые, возможно, будут в будущем, он любовался ей. Юноша справедливо разобрал, что Авелия осознала вину. Девичья готовность подчиниться его власти, ее страх перед ним, боязливое выглядывание из хрупкого плечика, все это показалось ему очень милым. Теперь хотелось защищать её, а не наказывать. Но от кого? От самого себя? Глупо. Авелия стояла перед ним, виноватая и испуганная, с опущенными ресницами и со скрещенными в замок руками. Подбородок был слега поднят к верху, а губы, словно пережёвывая что-то, силились не заплакать. Девушка стало жалко, так что не говоря не слова, он притянул к себе свою иудейку и крепко обнял. Авелия, как нашкодившая кошка, спрятала лицо на его груди, и если бы умела мурлыкать, как это делают коты, то несомненно замурлыкала бы.


Прошло несколько дней, после произошедшего недоразумения на стройке. Обширные дебаты, вызванные случившимся, стали потихонечку сходить на нет. Да, признаться честно, ничего такого страшного и не произошло. Ну взбеленился раб, ну что тут такого? Случаев подобных этому уйма. Даже разговаривать особо не о чем. Лакмусовой бумажкой конечно же служил поступок Авелии, с ее валяниями и стенаниями. Многие промеж себя завели шарманку, что раб навсегда остается рабом, говно не отмоешь, и так далее. Но видя, что молодой патриций не обратил на это никакого внимания, судачить о том стало не интересно. Скукота!!! Время шло, история, казалось, совсем пропала из виду. И так, наверное, и закончилось бы, если бы не Флавиан, вызвавший в один из дней, сына к себе на аудиенцию.

– А давно мы с тобой не разговаривали!! Вот так, чтобы вдвоем, чтобы как отец с сыном, – весело начал Флавиан, прямо с порога своего кабинета.

– Да я всё понимаю, пап, – как-то робко ответил Луций. – Сейчас надо готовиться к генеральному прогону. Мне понятна нехватка времени.

– Кстати!! Достроили загон для зебр??

– Да, всё хорошо.

– Привезли корма?

– Да.

– А что с этим, как его!!! Ну с этим !! Ну с тем, из-за которого корма припоздали??

– Он осознал свою вину, и в качестве извинений предоставит нам корма, в два раза больше чем обещал до этого. Ну, разумеется, бесплатно!! – при этом Луций щегольски улыбнулся.

Флавиан оторвался от бумаг, которыми попутно занимался. Перевел веселый взгляд на сына и улыбнулся. Его абсолютно не интересовало сколько корма стоили, и сколько они таким образом сэкономили. Его радовало то, что сын сам разобрался в этой ситуации. Без напоминаний, подталкиваний или понуканий.

– Молодец, – одобрительно похвалил он. – Однако, не только для этого я тебя пригласил.

Луций сосредоточился, словно гепард перед прыжком. Он не хотел подводить отца, выполняя его поручения не просто в точности, а десять раз перепроверяя после выполнения. Что могло пойти не так?? Где он допустил ошибку?? Этого юноша не мог угадать. Лоб наморщился, глаза таращились в поисках объяснений. И Флавиан не заставил себя ждать.

– Разговор пойдет не про твою работу, которой я доволен, – словно прочитав мысли сына, проговорил отец. – Речь пройдет про твою пассию, ту, что закатывает сцены, ту, которой ты это позволяешь.

Луций ожидал чего угодно, но только не этого. Из проверенных источников, то есть от матери, он знал, что отец никак не смотрит на его увлечение Авелией. А тут, на тебе!! На ровном месте!! Юноша заелозил на стуле, не зная, куда себя деть. Он совершенно оказался не готовым, к этому разговору.

– Ну рассказывай, рассказывай, – подбадривал его отец.

– А что рассказывать то?? Думаю, ты и так всё знаешь.

– Правильно думаешь! Знаю! Однако, давай на чистоту!! Как ты хочешь вести себя со своей девчонкой, мне без разницы. Хочешь на руках её носи, хочешь завтра скорми крокодилам. Меня интересует другое. Почему хам, оскорбивший тебя, а, следовательно, и весь Рим в твоем лице, до сих пор не наказан??

Луций замялся. Он очень и очень надеялся, что этот момент ускользнет от внимания отца. И причина тому была, самая что ни на есть, ненормальная. А если точнее, то он сам не понимал, почему передумал и сказал Буру, не трогать наглеца. Что-то в его голове тогда щелкнуло. Он сделал это как бы автоматически. И если причины, побуждающие его отдать такой приказ, он не мог угадать, то в правильности этого решения не сомневался ни капли. Однако, уже после, когда прошло порядочно времени, Луций спросил сам себя: «А зачем я так сделал??» Ответа найти не получилось. Тем не менее, правильность принятого решения сомнений не вызывала и сейчас.

– Что?? Уговорила?? – с веселой улыбкой вымолвил отец.

– Нет, – потерянно ответил сын. – Авелия поняла, что вела себя неправильно. Она больше ни слова не проронила про этого раба. Если честно, то она даже не знает, что он до сих пор жив.

– Вот это новость!! – весело прокричал Флавиан, – А я-то был уверен, что это с ее легкой руки ты обмяк и растекся, словно свечка.

Луций лишь отмахнулся в ответ.

– Ну, раз так. Раз твоя фея не причем, тогда я бы желал узнать истинную причину.

Однако Луций не торопился отвечать. С потерянным видом смотрел он куда-то сквозь стены, как будто бы не находясь здесь, по крайней мере, головою то точно.

– Луций, – окликнул того отец. – Как себя чувствуешь??

– Всё в порядке пап. Вот только я не знаю, что ответить. Совсем не знаю. Единственное, в чем я уверен точно, так это в том, что поступил правильно.

Повисла тишина. В этом молчании стало слышно шарканье рабов за дверьми, или шелест кузнечика, стрекочущего где-то на шкафу. Ответ явно не устраивал Флавиана. Луция он тоже не устраивал. Однако юноша сказал, так как есть, так как чувствовал. Не отнять, ни прибавить.

– Ты может, попробуешь объяснить? – прервал тишину Флавиан.

– Я не знаю, как это сделать?!

– А ты попробуй!! Я ж у тебя дураком, вроде, не слыл. Попробую понять.

Но Луций действительно не знал, что говорить. Точнее, будучи человеком ученным, он предвидел дальнейшее развитие событий. Он знал, что ответит отец на все его признания, знал, как он разобьет любые его доводы. И причем аргументировано разобьёт. По делу!! А дураком казаться совсем не хотелось. Однако, как не крути, а отвечать придется. А будь, что будет!!

– Я знаю, ты скажешь, что так неправильно. Однако, скажу тебе как есть. Без прикрас и выдумок, и начну с того, что разделяю твой взгляд на вопросы рабства и рабов. Но не в этот раз. Сегодня всё по-другому. Совсем по-другому. Тот парень, ну тот, что осмелился хамить. Как бы это сказать?? Я понимаю его. Понимаю, быть может, как никто другой. Он, до того, как стать нашим имуществом, жил соседом с Авелией. Разумеется, был влюблен в неё, в их город, в их жизнь. Он, как и положено гражданину той страны, любил свою страну, чтил ее предков и был предан заветам, заложенным в него отцом еще в младенчестве. Он верил в того, в кого научила мать, и планировал будущее так, чтобы не посрамить прошлого семьи, а быть может еще и приукрасить. Пап, ведь он совсем не отличается от меня!!! Вся разница в том, что я римлянин, а он нет. В тот момент, когда его следовало предать наказанию, я это увидел. Всем нутром это понял. Как бы это объяснить?!!! Вот если бы завтра кто-то забрал у меня Авелию, убил бы вас, а сестру прилюдно опозорил, то чтобы я чувствовал??

– И чтобы ты почувствовал?? – с усталой ухмылкой проговорил отец.

– Нестерпимую боль, злость, ненависть. Я даже представлять не хочу, чтобы я чувствовал. Но знаю точно, что этого так не оставил бы. Как только представился бы момент, я бы отомстил. В ту же секунду отомстил бы.

– Ну вот видишь!! Есть выходит разница, между римлянином и нет. Ты бы дрался, а он сдался. Ты бы отомстил, а он простил.

– Я знал, что ты это скажешь. Знал!! И понимаю, что ты как будто прав, но и не прав одновременно. Или такая правда не для меня. Не знаю я как это сказать??!!! Ну вот ты сильнее чем я!! Но это же не повод меня убивать, потому что я слабее?? А тут получается, мы к ним пришли. К слабым пришли!!! Сломили, а в конце еще и обвинили в том, что они не убились.

– А как по-другому?? – уже заинтересовано продолжал беседу Флавиан. Его всегда интересовали философские беседы, и сегодняшняя оказалась не исключением.

– Или хорошо, давай по-твоему. Пожалуйста. Как ты считаешь, сразу ли напали наши войска на них или сначала вели беседы, переговоры. Причем не просто переговоры, а даже уговоры, в которых наши славные полководцы уговаривали иудеев не лить крови. И что ответили твои несчастные, те, которым шанса, по твоему мнению, не предоставили?? Они вывели армию и начали войну – закончил отец и уставился на сына.

Луций насупился и молчал. Он знал, чем закончит отец. И этого не пришлось долго ждать. Однако Флавиан не закончил. Он лишь подготовил почву, чтобы сеять нравоучения. Поэтому возвысив голос, полководец продолжал:

– Если ты принимаешь бой и начинаешь убивать римлян, то о каких правах, о каком нормальном отношении может идти речь?? – Флавиан, для убедительности треснул рукой по столу.

– Или у тебя есть другое решение?? Как поступать с теми, кто убивает наших солдат?? Я слушаю тебя, расскажи. – Вот теперь старый патриций закончил.

Луций молчал. Что здесь скажешь?? Отец всегда прав. Так останется на веки вечные. И ведь не накажет если возразить, но возразить-то нечего. Он прав. Всё по науке. Но как-то не по-человечьи это. Или действительно это бабья философия, жалельная политика, заставляющая в любом случае сочувствовать проигравшему.

– Пап, скажи мне честно. Ты бы принял мир, который предлагали римляне иудеям?

Флавиан замолчал. Признаться, он настолько привык побеждать, что просто не умел думать, как побежденный. Да и идеи такой в голову никогда не приходило. И теперь, волноваться подобными темами, патриций не собирался. С улыбкой учителя, он заговорил:

– Скажи-ка, зачем мы столько времени учимся воевать? Зачем вкладываем баснословные деньги в армию? Зачем разрабатываем новое оружие и способы его использования? Я отвечу тебе!! Мы делаем это, для того чтобы не думать над подобными вопросами!!! Мы делаем это, чтобы твои мать, сестра и может быть жена, думали исключительно над вопросами домохозяйства и рождения детей. Это и называется думать о будущем, а не разводить сопли. – При этом Флавиан раздул ноздри и с таким вызовом посмотрел на сына, что у самого мурашки побежали по коже. Ему очень понравилось, как он ответил.

– Хорошо, – с упрямством процедил Луций. – Вот только ты меня не до конца понял, – он огляделся по сторонам, как бы пытаясь убедится, что они с отцом вдвоем и убедившись продолжил:

– Ты видишь только угрозу из вне. Я же говорил, хотя бы, про нашего нового императора. Скажи мне, как принять бой с ним? Ведь он если пожелает, то уже завтра имущество любого из нас, станет его. И мы не исключение. Да что там имущество?? Он без припонов и помех уже завтра может закабалить кого угодно, или вообще отнять жизнь. Скажи, кто ему может помешать??

От услышанного Флавиан поднялся с места. Не говоря не слова, прошел к двери, затворил ее поплотнее, а вернувшись, сел на соседний с Луцием стул. Голос, до этого громыхающий, словно раскаты грома, отец сменил на легкий шепот.

– Откуда такие мысли в твоей голове?? – прошипел он. Но прошипел беззлобно.

– Пап, эти мыли сейчас в головах у всего Рима. Никто не знает, что будет дальше и чего ждать от нашего нового императора.

– Так почему же ты думаешь о плохом? Почему думаешь, что он принесет нам горе?

– Я так не думаю!! Это пример. Быть может неудачный пример. Я хотел показать, что в шкуре этого парня, ну того который хамил, может оказаться любой!! Ты, я, даже наш император, – при этом Луций улыбнулся и еще раз огляделся. – Как бы это объяснить?? Мы же как звери. Пришли, захватили, сломали, порвали. А эти народы, они такие же люди как мы. Пап, я не хочу становится частью чего-то звериного, не хочу уподобляться законам природы, хотя их и не переродить. Общаясь с Авелией, с ее матерью я учусь тому, что звериное в себе надо сдерживать, а не выпускать наружу. Ведь человек отличается от животного!! И отличается именно умением рассуждать, понимать, создавать. Понимаешь, о чем я?

– Честно говоря, не очень. Что же ты предлагаешь? Отпустить всех рабов на волю?? Перед этим, разумеется, извиниться…. Ты к этому клонишь?

Об этом Луций, признаться, не думал. Они никогда не представлял, что в разговоре с отцом, сможет продвинуться так далеко. Болтая с Авелией на подобные темы, они тоже никогда не заходили так далеко. Обычной темой их разговоров являлось порицание ужасного захватнического режима, обсуждение человека, понимание, зачем он создан и для чего нужен. Но никогда они не доходили до того, чем можно заменить этот режим, а главное, можно ли его вообще заменить. Ну, действительно, ну не отпустить же всех – так подумал Луций. Паря в облаках человеколюбия, он оказался не готовым отказаться от рабского труда. Да и от финансового благополучия своей семьи, отказываться не хотелось. Однако, и трястись за свои накопления юноша не собирался. Так же он не хотел угнетения, тирании и всего сопутствующего над другими народами. Такая вот дилемма выползла перед ним прямо сейчас. И не известно куда сознание бы его увлекло, если б размышления не прервал отец.

– А знаешь, что?? Мысль твоя, не такая уж и новая. Нельзя сказать, чтобы она никогда не приходила мне в голову. Конечно, не в таком формате как у тебя, но все-таки приходила. Я не согласен с тобой касаемо накопления рабов и богатств, и считаю захватническую войну хорошей и рабочей стратегией. Однако!! – Флавиан еще больше понизил голос, – я не считаю животное отношение к рабам правильным. Ну не корректно сравнивать их со скотиной или предметами быта. Они люди!! Такие же как мы, кровь от крови. Может быть другого цвета, ума, веры, но люди. Однако, при всём при этом, я не могу делать им поблажки. Хотя, не то чтобы не могу!! Я всё могу!! Здесь правильное слово – боюсь. Я боюсь относиться к ним по-человечьи. Понимаешь?? Да, они люди, но не верю я им. Не верю, что рабам хватит ума понять моё доброе отношение к ним. Мне думается, дай им волю, так они сядут на шею. Но и плохо относится, тоже не могу. Совесть грызет в последнее время чаще и тяжелее. А сегодняшний разговор натолкнул меня на одну интересную мысль, и вот как она выглядит. Ты попробуешь изменить к ним отношение. Ты же будешь и ответственным за результат. Так сказать, предоставляю тебе полную свободу действий!! Увижу, что они правильно понимают тебя – своё отношение пересмотрю. Увижу другое – ну, значит такая судьба у них. Как тебе??

Но Луций не спешил радоваться. Юноша призадумался, и надо отметить, призадумался серьезно. Первое, что смущало, так это поведение отца. Взял и согласился на мягкое отношение к подчинённым. Хммм. И это военный человек, у которого всё всегда четко, быстро и правильно. Почему он передумал? Хотя есть и другая сторона. Может действительно о них думал, может действительно переживал. Ведь исполнять приказ, и понимать его, не одно и то же. Второе, что даже не смущало, а откровенно не нравилось, так это, ответственность. Как умеет спрашивать отец, Луций знал прекрасно. Он даже с мертвого спросить сумеет, так что восстанет и отчитается!! Однако, этого не отменить. А третьим, самым веселым, оказалось то, что не согласится теперь стало невозможным. Сам пришел, сам этот разговор завел, своё видение объяснил. Как теперь отказаться от такого «доброго подарка» отца?? Хотя!! Если честно, если совсем честно, ведь не выдумал же я то, что наговорил отцу??? Ведь мои мысли и помыслы именно такие, как я их описал!! Так чего ж грустить?? Теперь надо или доказать свою правоту или самому разуверится, в этих убеждениях.

– Спасибо за доверие отец. Мне кажется, я смогу доказать тебе, да и себе тоже, правоту этого суждения.

Более Луций, не говоря не слова, удалился. Отец же не спешил заново заниматься делами. Он сел в кресло и призадумался. С одной стороны, ему нравилась откровенность сына, нравилось его желание что-то поменять, и попробовать что-то новое. Но имелась и другая сторона. И именно она насторожила Флавиана. Родителя взволновало нашептывание Ревекки или Авелии. Да и кто конкретно из них болтал, разницы не было. Однако, само по себе это нашептывание являлось неправильным.

– Раб, – громко окликнул Флавиана находящегося за дверьми.

И секунды не прошло, как в дверях появился высокий, крепкий мужчина, согнутый в поклоне.

– Приведи мне Ревекку. Быстро!! – скомандовал отец семейства.

Раб испарился так же быстро, как и появился. Сколько времени прошло, Флавиан не засекал, но уже через мгновенье раб снова появился на пороге. Сложилось впечатление, что он вышел за дверь, пригласил Ревекку, ждавшую его там, и зашел обратно. Вот и поди пойми, как лучше, – думал Флавиан. Ведь если не боялись бы, так быстро бы не бегали. Однако думы по этому поводу он отложил на попозже. Сейчас, всё его внимание занимала Ревекка. Она вошла спокойно, без переживаний, даже немножечко надменно. Но эта дерзость шла ей к лицу. Не дожидаясь приглашения, женщина опустилась на стул, прямо напротив Флавиана. Ну натурально хозяйка!! Нога легла на ногу, а глаза, словно два наточенных ножа уставились в главу семейства. Такому дерзкому поведению имелось объяснение. Причем объяснение логичное, понятное и совершенно не новое. Всё как у всех!! Да и быть по-другому не могло. Стоило Ревекке появиться в доме, как у нее обозначился новый фаворит. Причем этот поклонник, как вы уже успели догадаться, был по совместительству и хозяином имения. Отношения их оказались незаурядными, но и не такими, какие обычно бывают между невольницей и хозяином. Как и Авелия, мать умела себя подать, и даже будучи рабой, смогла заставить Флавиана относится к ней не как к твари, а как к женщине. Да он и не противился особо. Ведь всегда приятнее проводить время в обществе женщины, а не в обществе куска мяса. А то, что Ревекка оказалась дамой занимательной, воспитанной и по-бабьи умной, сомневаться не приходилось. Поэтому, войдя сегодня в комнату своего нового друга, она чувствовала себя вольготно, спокойно и уверенно. Её властная убежденность, ее решимость, поколебала настрой хозяина. Ведь до ее появления, он планировал устроить ей взбучку. Но как такой королевне её устроить? Ведь, натурально владычица. Однако, оставлять сей момент без внимания, тоже неправильно.

– Ты знаешь, зачем я позвал тебя?? – каким-то игривым тоном выпалил Флавиан. Причем так говорить он не собирался, но голос как будто его не слушался. Он не мог на нее злиться. Даже чуть-чуть не мог. Поэтому и получалось заигрывание, вместо тона строгого и страшного.

– Догадываюсь, – промурлыкала она в ответ. При этом плавно поднялась и шагнула навстречу. Однако, приближаться не торопилась, как бы ожидая, чтобы он позвал её. Ревекка знала, очень хорошо знала, как слабо умеет ждать мужчина, желая. Как слаб он, стоит ему загореться желанием. И действительно. Ноздри Флавиана задышали как у необузданного коня, глаза заискрились неутолимым желанием, а руки напряглись, как у гепарда перед прыжком. Долго ждать не пришлось. Мгновенье, и он оказался в ее объятиях, утопая в копнах волос, словно в черном море. Патриций растворялся в ней, обжигался ею, жил ею. Дыхание, словно два встретившихся ветра перемешались и наполнили жаром таблинум. Сколько длился тот момент не знали оба, а только закончившись, пара смотрела друга на друга с каким-то нескрываемым уважением. Ведь так как случилось у них, не каждые молодые осилят. Наконец влечение начало утихать, и мысли Флавиана стали возвращаться на круги своя. Он вспомнил, что пригласил Ревекку совершенно для другого. Отдышавшись, он начал:

– А пригласил я тебя не для этого!!

Ревекка вопросительно уставилась на него, даже перестав поправляться. Она признаться, совершенно не ожидала, чего-то другого от Флавиана. Хотя??!! Бывало, они разговаривали на занимательные темы, и ей казалось, что ее ответы интересовали отца семейства своей незаурядностью. Но сейчас было явно что-то не так. Что-то другое двигало им, и вглядываясь в его отдышавшееся лицо, Ревекка смогла разобрать признаки надвигающейся грозы.

– Я слушаю тебя, внимательно, – проговорила она. Однако увидев его холодеющий взгляд, поправилась, – Слушаю вас, господин, – пропищала уже каким-то более испуганным тоном.

– Речь пойдет о наших детях, – сухо начал Флавиан. Ревекку мгновенно передернуло, а внимание ее, троекратно сосредоточилось. Она готовилась к чему угодно, была готова в огонь и в воду, но стоило зайти разговору про доченьку, теряла самообладание. В такие моменты привычная выдержка и хладнокровие куда-то испарялись, уступая место робости и переживаниям.

– Так вот, – продолжал Флавиан, – мне хочется послушать твое мнение, касаемо вопросов отношения к рабству, касаемо твоего отношения к захватнической политике Римской Империи и вообще понять, как ты смотришь в эту сторону. В сторону Римской Империи, конечно же – уточнил он.

Ревекка в некотором непонимании вытаращилась на Флавиана.

– Мне интересно, откуда в голове моего сына мысли, которых там быть не должно.. – как бы предугадывая её вопрос, проговорил Флавиан.

Ревекка еще больше удивилась. Ведь никогда в жизни она не обсуждала с Луцием подобные вопросы. Вообще надо быть круглым идиотом, чтобы такое с ним обсуждать!!! Неудобнее тему трудно было придумать. А обсуждать такое с сыном хозяина, вообще сравнимо с самоубийством. Однако, не сразу, но потихоньку, ясность начала приходить и путь, откуда в голову Луция эта информация просочилась, засиял факелами. Сомнений не оставалось, это Авелия распаляясь сама, зажгла и сына Флавиана. Боже мой!! Глупая девчонка!! Да как же мозгов то хватило!! Она даже задыхаться от этой глупости начала, и это не ускользнуло от внимания Флавиана.

– Вижу, ты готова ответить на мой вопрос?!

– Я готова, прошу дать мне еще минутку – затараторила Ревекка.

Иудейка сообразила, что прямо в это мгновение, надо любым доступным или не очень спопосбом, отвести подозрение от Авелии. Ведь каждый нормальный отец, на месте Флавиана, запретит дальнейшее общение с такой девочкой. И это в очень хорошем варианте!! Ах знать бы чего она там наговорила??!! Ух глупая!! Ревекка не знала, что отвечать. Не знала совсем!!! А Флавиан человек проницательный и провести его не так просто. Как только её ответ не попадет в мысли Авелии, Флавиан это тут же заметит и дальше разговаривать будет не о чем. Он сразу же сообразит, что ветер дует со стороны дочери, и дальнейший разговор не состоится. В этом состоянии, полного непонимания, она уставилась на него, не представляя чего дальше говорить. Рот, словно у рыбы, открывался в поисках кислорода, не зная даже с какой буквы начать предложение, и закрывался обратно.

– Не утруждай себя, – махнул в ее сторону Флавиан. – Я понял, что это не твоя работа. Иди, больше тебя не задерживаю – при этом отец семейства сел за стол и погрузился в какие-то бумаги.

Ревекка, успевшая испугаться не на шутку, к такому развитию событий оказалась совершенно не готовой. Причем не готовой совсем! Вот так, только что, прямо на ее глазах, дочь сломала себе судьбу, а она стоит и не знает, что делать дальше. Но растерянность не то чувство, что могло долго жить в венах этой женщины. Не для того, она потеряла всё, чтобы сейчас наблюдать за происходящем со стороны. Какое-то бешенное желание действовать разгорелось в ней, словно пожар. Но что делать?? С чего начать?? Словами от него ничего не добьешься – так думала она. Значит надо действовать!! Но как?? Что такого сделать, чтобы он захотел поделиться своими мыслями?? Ответ пришел сам собой. Она ведь разговаривала с мужчиной, а у них всего одно слабое место. Зато работающее без сбоев!! Опустившись на четвереньки, Ревекка словно кошка, проползла к нему под стол. Руки сами собой, маленькими шашками пальцев, пошли по ногам вверх. Однако пошли не спешно, даже можно сказать еле-еле. От такого фортеля, Флавиан, надо сказать, прям таки обалдел. Никогда в жизни у него не встречалось такого, чтобы рабыня или женщина, услышав его распоряжение, ослушались. Но, тут еще интереснее. Никогда в жизни не было такого, чтобы ослушались подобным образом. Ревекка вместо того чтобы покинуть таблинум, находилась под его столом и сулила ласки. Конечно, ее надо бы прогнать, но как тут прогонишь?? Снова ноздри, снова блеск в глазах, снова тело, как струна напряглось в предвкушении блаженства. Но Ревекка не торопилась. Даже наоборот. Она откатывалась назад, словно волна, и накатывала с новой силой, разжигая либидо старого война, до какой-то сумасшедшей величины. У Флавиана в глазах потемнело. В этот момент он желал только ее и ничего больше. Ревекка присоединила к рукам лицо, словно кошка, проводя щекой по волосатой ноге. Дрожь, немыслимой волной накрыла главу семьи. Слово хотел, уже неправильно употреблять отнеся к его желанию. Вообще нет такого слова, которым можно было бы описать то жгучее влечение, которое раздирало живот старого война на части. Схватив ее за волосы, он притянул Ревекку ближе. Однако та не спешила сдаваться. Отстранившись, она запустила в старого война, взгляд полный похоти и обещаний, но вместо того чтобы набросится, заговорила. Тон был многообещающим, тяжело дышащим, и как бы поторапливающим.

– Ну будь же ласков со мной, будь же честен. Что наговорила моя дурёха Луцию, – и не успев закончить фразу, нежно впилась тому в ляжку зубами, прикусывая ее.

Флавиан находился не в своей власти и потому просто не мог ее прогнать. Ему не хотелось что-то объяснять этой тигрице, но еще больше не хотелось, чтобы та ушла. Он снова схватил её за волосы и попытался притянуть, но снова отказ. Она же поцелуями скользила по ноге то выше, то ниже.

– Скажи, – мурлыкала она в тон поцелуям.

Голова Флавиана начинала закипать в буквальном смысле. Он не понимал, что на него находило рядом с нею. Однако фактом, бесспорным фактом являлось то, что он молодел. Молодел телом, душой, молодел мыслями. Он мог отказать кому угодно и когда угодно. Но не ей. Ревекка стала для него какой-то чаровницей, колдуньей, ибо вила из него не только веревки, но вообще всё что возможно свить. Это был не первый раз, когда она добивалась своего. А он??! Он не мог ничего поделать. Хотя, наверное, не хотел что-то поделывать, ибо то, что она просила, не считалось преступной просьбой. Она легко выполнялось и не влекла последствий. Поэтому и сейчас он сдавался.

– Прошу закончи начатое, я всё тебе расскажу, – проговорил он, задыхаясь от предвкушения. Ведь сегодня, сейчас, он был готов на всё, лишь бы его тигрица не останавливалась.

Прошло время. Измученный приятными заботами Флавиан, буквально валялся в своем, выдержавшим надо сказать многое, кресле. Рядом, положив взлохмаченную голову на его колено, сидела Ревекка. Оба дышали спокойно и радостно.

– Ты обещал мне рассказать, про Авелию?! – она снова перешла на ты. Наверное, после того, что они вдвоем натворили, совсем глупо смотрелось бы общение на вы!!

Флавиану, признаться, совсем не хотелось разговаривать. Ему хотелось отдыхать. Однако, воспитанный в лучших традициях военной семьи, он всегда держал слово.

– Да, ничего такого страшного – про императора, он решил не рассказывать.

– Луций, под влиянием Авелии, становится более человеколюбив, более сострадателен, – продолжал патриций. – Он пытается искать справедливости, там, где ее нет. Точнее есть, но смотреть на нее надо под другим углом. Как бы это объяснить??!! Каждый человек эгоист, а всем не угодишь. Луций не понимает, вместе с твоей дочерью не понимает, что свобода не всем нужна. Они оба не понимают, что люди, которые сегодня работают в моих полях, вчера работали, точно так же работали, в таких же полях, ну пускай Карфагенских. Они никак не возьмут в толк, что как он работал, так и продолжает работать. Изменилось поле, изменился владелец поля, но всё остальное отсалось неизменно. Они пытаются очеловечить тех, кому этого не надо. Условно, пахарь всегда будет пахать ..

Ревекка улыбнулась. Блаженный выдох взорвал её грудь. Это страх того, что Авелия натворила чего-то действительно ужасное, ушел изнутри. Она уставилась на Флавиана, счастливыми, неподдельно счастливыми глазами. От счастья, навестившего ее только что, на глазах выступили слезы. Отец семейства гладил женщину по голове. Он только сейчас сообразил, как напугал бедную Ревекку.

– Но ведь это неплохо, – сквозь катящиеся слезы пробормотала она. – Уважать в человеке – человека, это ведь неплохо. Видеть в каждом лучшее, что здесь худого?

– Для управления это плохо. Если у тебя в подчинении десять человек, может твоя мысль и сработает, а если тысяча?? Вот тогда, из-за отсутствия дисциплины, из-за отсутствия страха и разнузданной вседозволенности, это принесет лишь гнилые плоды. А Луцию предстоит управлять не одной тысячей человек. И я лично прослежу, чтобы так и было.

– Я поняла тебя, – Ревекка, будучи умной женщиной, не собиралась спорить с ним. Более того, она закончила так:

– Я действительно думала, что мы говорим про меньшее число людей. В любой большой группе, сами собой, возникают какие-то свои правила и какие-то свои лидеры. А если не будет железной дисциплины, то одну богу известно, куда могут завести их мысли и лидеры.

Флавиан не мог угадать, для него она это говорит, или действительно так думает. Однако, спорить со своими же убеждениями не собирался.

– Скажи дочери, пускай избирательнее выбирает темы для разговора с моим сыном.

Ревекка поклонилась в ответ.

– Знаешь, чем мы закончили разговор с сыном?? – с улыбкой проговорил Флавиан.

– Ты все равно об этом узнаешь. Дочка, наверняка, спросит твоего совета!! Так вот, я наказал сыну, чтобы он вашу теорию человеколюбия, притворил в жизнь. И клянусь тебе, я тоже с интересом буду за этим наблюдать. А ты ?!? Ты поможешь им. Иди.


В имении мерно протекал вечер. Солнышко, как всегда, на отлично, отработав световой день, наконец-то унялось, разрешая долгожданной прохладе наполнить собой своды дома. Люди и остальные обитатели дома вздохнули с облегчением. Стало можно жить, петь, и дышать. Рабы спешили доделывать дела, ибо трудится в потемках было тяжелее, да и время, отведенное на отдых, тратить на работу не хочется. Влюбленные голубки, Луций и Авелия, так радовавшие весь дом и его окрестности, укатили на представление в Остию, прихватив с собой Муцию, заскучавшую на новом месте. Имение наполнилось долгожданной тишиной и спокойствием, предшествующей отходу ко сну. Однако, спать пока не собирались.

Ужинать Флавиан отказался, сославшись на письменную работу, которую надо закончить, непременно, сегодня. Переубеждать отца семейства не стали, понимая серьезность задач, поставленных перед ним самим императором. Звери должны быть готовы к выступлениям, во чтобы то не стало!! Причем должны быть готовы не только физически, но и на бумаге. Бюрократия не теряла своей актуальности, не в какие времена. А для того, чтобы всё прошло хорошо и правильно, трудиться надо очень и очень много. Прогоны игр назначили на ближайшее время, и сроки подготовки и адаптации животных выдерживались, как и планировалось. Процесс шел своим чередом, как и положено. Медведи научились убивать, слоны, так плохо перенёсшие переезд, ожили. Но главное Лост. Полностью акклиматизировавшись на новом месте, он убивал не просто красиво и искусно. Лев смог внести в свои выступления какую-то последовательность, продуманность и изощренность. Каждый его выход на арену, заставлял прислугу, рабов и господ побросать дела, и мчаться наслаждаться его игрой на «ринге смерти». Стоило слуху о выступлении зверя просочится в массы, как к назначенному времени, сколоченная на скорую руку арена наполнялась народом. И надо ж такому случиться, но страх пред хозяином, проигрывал интересу, своими глазами поглядеть выступление Лоста. Рабы бежали на представление, вперемешку с надсмотрщиками, получившими тайное указание от господина, не трогать зевак за этот неподдельный интерес. Бежали гурьбою, бежали толкаясь, дабы поудачнее разместиться на строящейся арене.

Вообще, за свое недолгое присутствие в должности наместника Луция Пизона, у Флавиана многое получалось. Он привел в порядок аграрные дела, перестроил зверинец и смог уладить некоторые земельные вопросы, которые так интересовали назойливых соседей. Имение, практически, удвоило прибыль, о чем он с большим удовольствием, сообщал в письмах к своему другу и меценату. Что еще говорить об имении?? Оно процветало и радовало не только Флавиана, но и живущих рядом. Соседям приятно было иметь в соседях Флавиана, надежного, крепкого и властного мужа, к которому можно, в случае чего обратиться. Да бог с ним, с имением!! Рабы, привыкнувшие к новому господину, расцвели, ибо под новую твердую рукой, чувствовалась справедливость и последовательность, которой так не хватало в прошлом.

В окутываемом, запахами сада и гомоном птиц, перистиле, прячась больше по инерции, чем по нужде, от почти что севшего солнца, в складках жемчужных колоннад, сидели две женщины, неспешно разговаривая. Это были Ревекка и Эмилия. За непродолжительный срок, они успели понравиться друг другу и сейчас практически не расставались. Столько общего объединяло их, что они на пару диву давались. Женщины практически одинаково смотрели на очень многие вопросы. Обе оказались ослепленными любовью к красоте тела. Причем тела не любого. Тела именно женского, потому что понятие красота только к нему и применимо. К мужчинам же относились другие понятия, такие как сила или твердость, мужественность. Обе схоже думали о положение женщины в современном мире, наперекор нынче модному и популярному течению, что, мол, равенство полов – это правильно. Дамы считали, что им не надо лезть в мужские вопросы, без них там куда лучше разберутся. Однако, как бы в отместку за свою жертву, не терпели мужчин в вопросах женских, касающихся быта, уюта и конечно же красоты. Угол зрения каждой из барышень был свой, однако, конечная точка одинаковой. Ревекка, набожная и послушная, говорила про женскую долю, которую она принимает и понимает, которой не перечит, и потому живет хорошо. Эмилия же, считала, что женщина должна быть красивой и рожать детей, а остальные вопросы – это мужской удел. Нет, как отмечалась ранее, замечая глупости управления своего мужа, она корректировала их. Но делала это незаметно для него, как будто невзначай, причем не потому что хотела не обидеть, а потому что это не ее дело и им должен заниматься супруг. Учила ли она его таким образом?? Никто не знает, даже она сама.

Время шло вперед, и две новоиспечённые подруги все более и более прикипали друг к другу. Дамы виделись не просто каждый день, правильнее сказать, они не расставались вовсе. В благородном душевном порыве Эмилия приказала установить небольшую кровать, в своем кубикулуме для приятельницы, и как та не пыталась отказаться, а пришлось согласиться с распоряжением госпожи и переехать. Этим широким жестом она показывала всем, и дворовым рабам и членам семьи насколько дорога для неё Ревекка. И действительно, случай оказался беспрецедентный, ибо раб конечно мог ночевать в комнате хозяина, но чтобы для него поставили там кровать!!! Это что-то новое. Дни бежали, дружба крепла, а подруги не переставали удивлять друг друга, диковинными открытиями. Казалось бы, уже должны знать одна другую как облупленную, а нет. В разговоре, в какой-нибудь доселе неоговорённой теме, открывались новые черты характера, новые линии темперамента и понимания ситуации. Дамы казались одинаковыми и разными одновременно. Не было спора, в котором бы они не пришли к единому знаменателю, но обязательно разными путями. Разумеется, эта дружба выставлялась на обозрение всему дому, ни от кого не скрывалась и даже напротив, демонстрировалась. И как положено дому, с огромным количеством домочадцев, дружба эта обсуждалась, и надо сказать, нигде не осуждалась. Да какое там осуждалось? Данный союз приветствовался. И виною тому отмечалось положительное влияние Ревекки на Эмилию. Сей факт отмечал весь дом, начиная с Флавиана и заканчивая последним рабом-водоносом. Главная матрона менялась на глазах и надо отметить, менялась в лучшую сторону. Она не стала мягче, добрее или покладистее. Нет!! Этого не произошло. Те особенности характера закладываются с рождения и если уж и меняются, то только под действием каких-то особенных обстоятельств. Эмилия менялась подругому. Матрона стала разборчивее, терпеливее и снисходительнее. Благодаря Ревекке ей открылись новые грани человеческого сознания. Например, оказалась, что до раба можно достучаться не только силой, но и обыкновенной лаской или какой-нибудь поблажкой. И самое удивительное, что после внимания, проявленного к его рабской персоне, бедолага начинал трудиться исполнительнее, заинтересованнее и с большой самоотдачей. Но еще большим сюрпризом оказались отношения с супругом. Как выяснилось, добиваться желаемого от мужа можно не устраивая скандалов. Не надо прибегать к рыданиям и давлением на жалость, нужно просто объяснить, что тебе необходимо и зачем. Обычными понятными словами, просто сделать это в плоскости понимания супруга. То есть понятными ему словами. Ревекка подсказала путь, как подойти к военному человеку, как задать ему вопрос так, чтобы он стал ЕМУ понятен. Результат оказался просто ошеломительным. Мало того, что супруг шел с готовностью исполнять любые прихоти жены, так он еще выполнял их как-бы с горкой. Как-бы сверх того, чего просила Эмилия. Его искреннее желание услужить, его попытки сделать так чтобы ей стало хорошо, все это заставило Эмилию влюбиться в своего мужа, крепче прежнего. Да, именно влюбиться, а не жить по расчету как абсолютное большинство римских семей. Главным же открытием в спутнике жизни стало то, что он не являлся «солдафоном». Спустя многие года жизни, она смогла разглядеть в нем человека, с которым ей действительно интересно. Супруг, помимо огромного количества военных заслуг, которые, надо отметить, она в нем очень любила и которыми гордилась, оказался необыкновенно разносторонним. И сейчас, глядя на него, она диву давалась, как можно было всего этого не замечать, в течение долгих лет. Жизнь в семье преобразилась и заиграла новыми красками. Рабы с утра, желали доброго утра от всей души, а не цедили сквозь зубы, как слышалось раньше. Надо отметить, что у этого настроения имелись причины. Хозяйское отношение к рабам изменилось до неузнаваемости. Побои закончились, остались лишь наказания, но их обоснованность оных, ни у кого не вызывала сомнений. Более того, битье стало настолько редкими, что рабы потихоньку завидовали сами себе. Апогеем же стал случай, произошедший с рабом по имени Азер. Этот немолодой, но в тоже время и не старый раб, находившийся в собственности хозяина не многим более пяти лет, вел спокойный и размеренный образ жизни. Ничем таким он не выделялся, имея характер покладистый и послушный. Приказы Азер выполнял в точности, но какой-то рьяности или особого желания, в этом исполнении никогда не читалось. И всё, может быть, так и шло бы и дальше, если бы судьба не предоставила ему случая отличиться. Азер стал невольным свидетелем преступления против хозяина. Если быть точнее, дело было так. Как-то, проснувшись ночью, может быть по нужде, а может и от приснившегося кошмара, он больше не мог предаться в объятия Морфея. Дело вроде обычное, и ничего такого, как вдруг, где-то вдалеке атриума он услышал тихие голоса и еле слышные шаги. Азер насторожился и начал прислушиваться. Где-то там, в глубине, несколько человек что-то усиленно обсуждали шепотом, причем по их говору можно легко догадаться, что они спешат, и самое главное, что эти люди не отсюда. Домашних Азер знал достаточно хорошо, а хозяев и управляющих мог распознать по звукам шагов, поэтому ошибки быть не могло. Азер сразу же догадался, что за гости посетили дом, однако, некоторое сомнение, все-таки присутствовало. Раб аккуратно поднялся и словно кошка, крадучись, направился к выходу из дома, на звук голосов. Приблизившись на допустимую дистанцию, так чтобы его не было видно, Азер еще раз всмотрелся. Сомнения подтвердились. В дом действительно пробрались воры, и судя по происходящему, действо свое они уже заканчивали, таща на выход сложенные в кулек простыни, с награбленным. Азер уже приготовился закричать и бросится на них, но призадумался. Точнее его смутили возможные последствия. В эту секунду он ясно понял, что маневр в его исполнении, будет последним маневром в жизни. И мысли эти имели право на жизнь, ведь воры, проникшие к Флавиану, были парни не робкого десятка. Все как на подбор, казались крепкими, хорошо сложенными войнами. Особенно пугала не их сила, заключенная в мышцах, Азер побоев давно не боялся, а короткие мечи, пристегнутые к поясу. Доказательством того, что они умеют ими управляться оказалась пантера, та, что обычно сидела на цепи при входе, а теперь распластанная, словно дорогой меховой ковер на полу. Страх влился в душу раба заставив того остановиться. Желание жить, особенно теперь, когда стало так хорошо, словно путы окутало его члены. Он стоял словно заворожённый, наблюдая за происходящим, не в силах пошевелиться. Воры, один за одним начали покидать пределы дома, и когда последний, словно рак, попятился назад, то оступился, и из его кулька, с глухим грохотом, на пол упал сундучок хозяина. Азер не понаслышке знал ценность этого предмета для Флавиана, знал, насколько это потеря опечалит того и разобьет ему сердце. В это же мгновенье что-то перевернулось в нем. Да Флавиан хозяин, да иногда он наказывал и даже сильно наказывал, но неожиданно для себя раб понял, что любит его как отца, и не может позволить свершиться происходящему. Завопив на весь дом, словно раненный вепрь, Азер бросился в атаку. Закрыв глаза от страха, кинулся он на вора, но причинить тому какого-либо ущерба не смог. Более того, грабитель оказался весьма искушенным в ратных поединках, и во время нападения Азера ткнул того в бок ножом. Тело, словно мешок с картошкой грузно полетело на пол, задев при падении мраморный постамент с бюстом Луция Пизона. Шум, вызванный этим падением, оказался настолько сильным, что казалось, его, услышали даже в Риме, на центральном форуме. Именно это и стало главным провалом для хитрых жуликов. Что же касается Азера, то в сознание он пришел спустя несколько дней, в одной из комнат хозяина предназначенных для именитых гостей. Проснувшись, ему показалось что он находится где-то в раю, но оглядевшись внимательнее, сориентировался, сообразив, что это вовсе не кущи небесные а одна из комнат, в которой он некогда прислуживал. Выздоровление не заняло много времени и уже через несколько дней, Азер смог самостоятельно передвигаться. Выйдя на воздух и встретясь со своими друзьями, он искренне удивился новым отношением к себе. Им восхищались, его поздравляли, многие искали его общества и ставили пример. Но главный сюрприз ждал его дальше, когда Азер окончательно окреп. Однажды, прогуливаясь на пару с костылем по саду, его нагнал раб Ион, юноша еще молодой, но целеустремленный. Он попросил немедленно следовать за ним, ибо ему необходимо предстать пред хозяином. Объяснить причин он не мог, утверждая, что даже не догадывается, чем Азер вызвал интерес Флавиана. Практически бегом помчались они навстречу к господину. От этой нагрузки, на боку Азера, там, где ударил его преступник, проступила кровавое пятно, изрядно измазав новую набедренную повязку, недавно полученную от хозяина. Во время бега Азер успел сообразить, что бегут они не в таблинум к Флавиану, а куда-то в другое место. Нехорошие, трусливые мысли, наполнили безмятежное сознание испуганного раба. Зачем не в таблинум?? Что-то здесь не чисто. Хотя, если бы хозяева хотели убить меня, то давно бы уж это сделали. Последнее соображение утвердило его, и он прибавил ходу. Бежать пришлось не долго. Сделав еще пару поворотов, рабы примчались на то поле, с которого совсем недавно по распоряжению Флавиана, дряхлых работяг отправили на остров Эскулапа. Снова сомнения, словно вылитый ушат холодной воды, проступили влажными каплями на спине и висках Азера. Приближаясь к толпе выстроенных в несколько шеренг, он понимал, что причиной это построения является он, что сейчас что-то произойдет, но вглядываясь в эти лица, не мог угадать, что конкретно. Хотя, справедливости ради надо отметить, рабы тоже не знали, зачем их сюда согнали, но уже имея определённый опыт, хорошего не ожидали. Ион же, не сбавляя ходу, добежал прямо до середины поля и направился к маленькой трибуне воздвигнутой перед шеренгами и кивком головы пригласил Азера взойти на неё. По мере приближения к этой трибуне, сердца раба колотилось сильнее и сильнее, ведь никому не известно, что ждет его там. Тем не менее, не подчиниться он не мог, и уже через минуту находился на трибуне, озираясь по сторонам, будто затравленное животное. Внезапно, ряды расступились, и к нему навстречу, блистая белоснежными одеяниями, направилась хозяйская чета и еще один человек, который оказался не знаком ему. Впереди шествовали Флавиан и Луций, а прямо за ними, не спеша, и не совсем в его сторону остальная семья, возглавляемая Эмилией. Тревожный ропот разнесся по шеренгам. Никто не понимал, что сейчас будет и даже представить себе того не мог. А безызвестность, как давно известно, хуже самого страшного страха. Спустя мгновенье, Флавиан с Луцием оказались рядом с Азером на трибуне, расставившись по разные стороны от него, а незнакомец встал поодаль, изобразив озабоченный вид. Перепуганный раб озирался то на одного, то на второго, а то вглядывался в шеренги, как-бы ища там защиты. Наконец процесс начался, и страх Азера перемещался с любопытством. Палла, вышедший из построения рабов, остановился между ним и выстроенными шеренгами, после повернулся спиной к трибуне и начал громко вещать, так чтобы слышали и рабы и Азер.

– Несколько недель назад, наше имение подверглось нападению гнуснейших бандитов. То оказались профессиональные головорезы, которые как выяснилось в дальнейшем, залезли не в один дом, и похитили добра не на одну тысячу динариев. Жуликов этих разыскивали повсеместно, но безрезультатно, уж очень они были хитры и ловки. Не только в Остии, но и в самом Риме, эти злодеи успели напакостить. И вот, их нахальный выбор пал на дом, славного Луция Пизона. Не гнушаясь его именем, наплевав на заслуги этого славного мужа перед отечеством, бандиты влезли и в этот дом. Им пытались помешать более десяти охранников, которых эти убийцы, закололи словно свиней, так стремительно и тихо, что никто того даже не заметил. И всё было б согласно их плану, если бы не один герой. Раб, который не смог спокойно смотреть на то, как грабят его любящего хозяина. Сопротивляясь страху, с риском для жизни, а правильнее сказать, не щадя её вовсе, бросился он на грабителей. Именно этот поступок наполнил дом грохотом и дал возможность изловить подлых жуликов, дал возможность оставить состояние нашего любимого господина Флавиана, нетронутым. И теперь, в знак уважения этого деяния, хозяин хочет наградить Азера, соразмерно его заслуге.

Всё замерло. Птицы прекратили петь на деревьях, а насекомые летать по небу. Воздух, который до этого плавился от жары, стал прозрачным, а солнце прекратило так уничтожающе палить. Наградить соразмерно заслуге!!! Рабы видели в своей жизни чего угодно, но такого никогда!!. Всё, что могло сосредоточиться в человеке, сосредоточилось. Сотни изумленных и одновременно иступленных глаз уставились в Флавиана. Тот, казалось, тоже чувствовал себя не в своей тарелке, как будто бы нервничая, словно актер перед выходом на сцену, озирался по сторонам и ждал своей очереди в этом спектакле. И этот миг настал. Стряхнув с себя неуверенность, звонким и командным голосом он огласил:

– За смелость и отвагу в ненастный час. За преданность и любовь к семье, за верность мне лично. За честь в услужении!!! С этой минуты Азер, нарекаю тебя гражданином Рима. Дарую тебе свободу, находясь в уме и твердой памяти. Прошу отметить этот факт в преторском протоколе, а так же засвидетельствовать буквально – при этом Флавиан посмотрел на незнакомца, который молча кивнул головой в ответ. – Азер, ты свободен!!! Закончив фразу, Флавиан протянул опешившему рабу отпускное письмо, так сказать, доказательство его свободы.

Вчерашний раб не сразу понял, что произошло. Он стал похож на рыбу, которую вытащили из воды на берег. От неожиданности перехватило дыхание. Он открывал рот, как та самая рыба, чтобы продышаться, но никак не мог этого сделать. Лицо раба раскраснелось и казалось, вот-вот взорвется, но вместо этого, неожиданно для себя, да и всех остальных тоже, по щекам раба покатились слезы. Это не были слезы радости, или слезы горя. Нет!! Это ветер свободы, впервые, обдул глаза и лицо вольного человека. Впервые в жизни он дышал, потому что хотел дышать, а не по указке хозяина. Азер жадно втягивал воздух, словно загнанная лошадь, наконец-то получившая долгожданный отдых, но не мог надышаться. Свободный воздух пах совсем по-другому. Да и прозрачность у него оказалась совсем другая. Смотря сквозь этот воздух, куда-то вперед, привычные картины виделись по-другому. Вчерашние друзья, вчерашние хозяева, вчерашняя одежда. Всё было вчерашним. Сегодня мир улыбался, открывался, манил его жить. Хотелось броситься ему навстречу, утонуть в его объятиях, обнять так крепко, чтобы никогда больше этот мир не мог вырваться. Но не сон ли это??? Азер воровато оглянулся на хозяина. От ужаса возможной потери, у него затряслись коленки, и он чуть не упал. Однако Флавиан лишь улыбался в ответ. Значит правда!! Значит, действительно, свободен. Но куда же мне идти?? Что мне теперь делать?? Он снова уставился на вчерашнего владыку в поисках ответов, и у него эти ответы имелись. Счастье не успокаивалось, оно продолжало сыпаться на него, словно из рога изобилия.

– Это еще не всё!! – прокричал Флавиан. – Знайте!! Римляне всегда видят достойных. Римляне всегда видят тех, кто трудится неустанно и усерднее других, тех, кто заслуживает большего. И потому Азер. Вместе со свободой я дарую тебе пикулий на прекрасных условиях, и делаю это потому, что ты достойный человек, заработавший это право.

Закончить Флавиану, оказалось не суждено. Рев толпы разорвал всеобщее смятение, накопившееся за эти несколько минут. Крики радости, ликования, триумфа и восторга, словно весенний поводок, затопили собрание. Рабы ревели, рабы поздравляли друг друга, как будто это каждого из них освободили и наградили. За долгие – долгие годы, не происходило такого общего веселья, по крайней мере, никто из присутствующих подобного не помнил. Слезы перемешивались с улыбками, объятия невозможно было разделить на двоих, они делились на всех. Всё вокруг пело, плясало и веселилось. Рабы вспомнили, пускай совсем на чуть-чуть, но вспомнили, что они еще и люди. Чего можно желать еще?? Конечно же ничего. Свобода являлась для каждого из них смыслом жизни, ее апогеем, самой важной целью. Многие знали, что не доживут до этого счастливого мгновенья, но не опускали рук, а наоборот, трудились усерднее. Каждый тешил себя иллюзией, что хозяин заметит его рвение, оценит его, подарив свободу. Хотя правильнее сказать, в это хотели верить, нежели верили по-настоящему. Так устроен человек. Он должен верить!! Однако, то чему они стали свидетелями сегодня, непросто укрепила их веру в чудо, оно им его продемонстрировало. Трудись не жалея живота своего, и тогда всё реально. Вот же стоит Азер, вчерашний наш брат, сегодняшний кумир – свободный человек. В этой невероятной радости, как-то само собой, в рабских головах промелькнул недавний спор. Тот, что занимал, без преувеличения, умы бедолаг в последние несколько дней. Так вот, основной мыслью этого спора, так сказать его предметом, разумеется, являлся поступок Азера. Диспуты проходили конечно же тайно, и кто занимал какую сторону, оставалась решительно непонятным. Это конспирология была необходима и обусловливалась следующим: половина считала поступок Азера правильным, тогда как вторая половина, считала наоборот. Каждый гнул свою линию, доказывая правоту. Кое-где даже доходило до стычек, но они заканчивались, не успев начаться. Основная позиция тех кто считал поступок правильным, заключалась в том, что жизнь раба посвящена благу хозяина. Именно хозяин решает, что рабу делать сейчас, где ему ночевать и как жить дальше. Одним словом, всё то, что римляне так интенсивно вбивали кнутами в головы и спины рабов, проросло в виде согласившихся на рабство людей, принявших свою долю и живущих по этим законам. Им и не могло по-другому казаться. Хозяин – бог. Обидеть бога, значит обидеть и себя. И тем не менее, имелась вторая половина. Такие же рабы, только сердца и воля последних не были сломлены. Жажда свободы и равенства бушевала в них, не унимаясь не на секунду. Своих «богов-римлян» они считали самым страшным злом на земле, и где-то внутри, тихо ненавидели. Их главным жизненным кредо являлось «что римлянину плохо, то мне хорошо». Собственно, поэтому они и протестовали, еле заметным шепотом проклиная Азера, за то, что тот сделал этакую глупость. Изумительный шанс омрачить настроение и жизнь Флавиана, да и собственно нужно-то всего-то не заметить жуликов. Ан нет!! Бросился словно преданный пес. И поделом ему. Жалко, что не убили. Другим бы была наука!! А главное, для чего он это сделал? Умер бы!! Так прямо завтра закопали бы этого глупца на кладбище рабов, а послезавтра уже о том позабыли. Чего достиг?? Может быть, ему кажется, что его оценят?? Что его заметят?? Глупец!!! ……И ведь нельзя сказать, что эти последние, те что считали поступок глупым, неправы!!! Всю свою жизнь они получали от Рима лишь затрещины, тумаки, а также другие всевозможные лишения. С чего им думать по-другому? Да, по правде сказать, эти мысли имели место быть. И наверное, еще вчера, эти суждения казались бы более правильными. Ведь прыгающие от счастья рабы, не знали кое-какой правды.

А заключалась правда в следующем. Флавиан, изначально, и не собирался как-то отмечать этот поступок, считая его само собой разумеющимся. Он так же, как и вторая часть рабов считал, что за выполнение своего долга, ничего не полагается. Он считал, что Азер не сделал чего-то выходящего за рамки. Ну должна же собака защищать хозяина, если на того нападет бандит. А то, что ножом получил, так и такое бывает….

Но почему же отношение изменилось?? Ответ достаточно прост – это Ревекка. Она слишком буквально восприняла поручение Флавиана, по внедрению любви и доброты в массы. Иудейка так увлеклась идеей, что стала заражать ею не только рабов, охранников, Луция, но всех остальных, в том числе и Флавиана. А если подробнее, то дело было так:

В один из ужинов, когда компанию Флавиану составляла лишь семья, завязался разговор, точнее обсуждение последних событий с участием Азера. Глава семейства приветствовал этот поступок, но как уже говорилось ранее, не считал его чем-то особенным. По его разумению, хвалить солдата за то, что тот вступил в бой – глупо, а вот наказать по всей строгости, если не вступил – справедливо. Однако, именно в эту секунду в разговор вмешалась Ревекка. О том, что она находилась с Эмилией постоянно, мы уже упоминали несколько раз. И собственно семейные ужины, не были исключениями.

– Мудрый Флавиан говорит правильно, как и всегда, – начала она. – Если солдат вступил в бой, то выполнил свой долг и хвалить его не за что. Но, что сделает божественный полководец, если солдат в бою проявит особую отвагу. Если скажем, захватит в плен именитого вражеского военачальника, или доблестью своей решит исход битвы, оказавшись в нужное время в нужном месте?? – спросила Ревекка без улыбки, излучая при этом некую торжественность.

Флавиан задумался. Будучи проницательным человеком, он сразу догадался, куда клонит хитрая брюнетка. Ревекка ему нравилась, и признаться честно, он не раз прислушивался к ее советам, которые, надо отметить, оказывались весьма путными. Поэтому сейчас лишь усмехнулся в ответ, и коротко проговорил:

– Награжу солдата.

– Но ведь он не сделал ничего сверх своего долга?? – никак не унималась Ревекка.

– Неправда!! – вмешался Луций, возлегающий на соседнем ложе. – Не в каждом бою доведется отличиться, а если и довелось, то это называется подвиг. Хороший полководец всегда наградит воина, совершившего подвиг.

– Хорошо, – плавно парировала брюнетка, скаля при этом свои белые коралловые зубы в широкой улыбке.

– Как тогда отличить подвиг от не подвига?? – продолжала она, игриво посматривая то на отца, то на сына. Флавиан меж тем разобрался, что и к чему, и снял с себя ответное бремя, переложив его на сына. Пускай Луций «повоюет». Он неспешно, но с заметным интересом, следил за происходящим, ковыряя палочкой в зубах. Луций же, скорее всего в силу возраста, очень обрадовался молчанию отца и вёл дебаты с тройным удовольствием:

– На самом деле очень просто. Подвиг – это поступок полный доблести и чести, произведенный, непременно, с риском для жизни. Хотя правильнее сказать не с риском для жизни, а с жертвованием жизнью ради какого-то дела. Если повезло остаться в живых – принимай лавры победителя, если же нет, то и посмертно они всё равно достанутся тебе.

– Достойный сын своего отца!! Признаться, я не уверена, что кто-нибудь мог описать подвиг правильнее и точнее, чем это сделал ты. Тогда следующий вопрос, – Флавиан молча улыбался и кивком головы показал Ревекке, чтобы та продолжала.

– Насколько мне известно, Азер обычный раб, служащий в доме, и в обязанности оного не вменяется охрана дома.

– Да – согласился Луций.

– Тогда чем отличается подвиг солдата, от подвига раба, который забыв о ценности своей жизни, бросился на шестерых вооруженных грабителей, имея своей целью сохранить имущество господина, да его доброе имя.

Луций призадумался. Отвечать сразу не хотелось, хотя бы по той причине, чтобы не наговорить глупостей. Однако ответ на данный вопрос, выходил как бы сам собою. Ведь действительно, Азер не мог рассчитывать победить шестерых опытных грабителей, к тому же еще и вооруженных. Разве не служит его рана доказательством неподдельный отваги и самоотречения, ради имущества семьи. В поисках ответа он перевел взгляд на отца, который, надо отметить, с еще большим удовольствием наблюдал за происходящим. Флавиан молча кивнул в ответ, как бы давая понять, что другого мнения и быть не может.

– Получается, Азер совершил подвиг, – с какой-то глупой улыбкой, растягивая каждое слово, пробубнил Луций.

– И, – как бы вытягивая слова из него, продолжала Ревекка.

– И его стоит наградить?! – толи вопросительно, толи убедительно закончил Луций и снова уставился на отца.

– Выбирай награду!! – с уже серьёзный видом, ответил Флавиан, – но только пускай, она будет соразмерной его поступку.

Луций задумался еще крепче. Что могло быть эквивалентом жизни раба? Сколько она стоит? Хотя стоп!! Что тут выдумывать??!! Уравнение – то не сложное. Перво-наперво надо понять стоимость Азера. Так!! Ну, сколько же он может стоить?? Ну, пускай две тысячи сестерциев!! Или нет, наверное, маловато. Ну, пускай три тысячи. Хотя три он не стоит, но ради такого случая, пускай все же будет три. А теперь надо просто подобрать эквивалент!! Чего же может быть проще!!! Тут его взгляд упал на руки отца, точнее на перстень, отлитый из чистого золота и инкрустированный несколькими сочно красными рубинами. Ему почему-то вспомнилось, что отец не любил этот перстень, и носил совсем редко, дабы просто «прогулять». Ну вот, и решение нашлось. От такой радостной выдумки, он чуть на месте не подпрыгнул.

– Отец, я думаю перстень с твоего пальца, будет достойной наградой смелому рабу.

– Правильно!!! Но неправильно!! – ответил Флавиан, и как-то задумчиво продолжал:

– Перстень оказался бы достойной наградой солдату, отличившемуся в бою. Раб этого не поймет, хотя бы потому, что это кольцо будет для него, прежде всего деньгами, а не честью. На что ему перстень??? Куда он с ним пойдет? Кому сможет рассказать о своем подвиге и похвалиться им?? Перстень – награда для воина. У рабов другие ценности…

Луций вытаращил на него глаза. Флавиан же смотрел совершенно в другую сторону. Он буравил взглядом Ревекку, как бы спрашивая ее, это ли она имела ввиду?? Это ли она хотела донести до всех, затевая сей разговор. А та, глядела в ответ благодарным и преисполненным взглядом, внутренне торжествуя не от того, что смогла донести свою мысль до хозяина семейства, а от радости, что ее окружают добрые и понятливые люди.

– Это свобода, Луций!! Для раба главная награда – это свобода!! – неожиданно вырвалась у Эмилии.

– А не много ли, давать свободу?? – как спонтанно парировал Луций, – нам такой раб и в дальнейшем пригодился бы.

– В награде есть два смысла, сын, – теперь Флавиан взял роль оратора на себя, – Первый!!! Это само по себе отметить подвиг, отреагировать на него, премировать его. Но есть и еще второй. И этот второй даже важнее чем тот, что уже был озвучен.

Луций сосредоточился в поисках ответа. В молодой голове еще не созрело глобальное понимание мира, и он, как и положено юному отпрыску, жил мыслями здесь и сейчас. Заглядывать вперед, действовать с расчетом на три шага заранее он не умел, хотя понимал, что это умение необходимо. Сегодня давался не первый урок отца, посвященный этому умению. Луцию уроки нравились и потому, каждого следующего, он ждал с некоторым вожделением. Юноша аккуратно вкладывал в свою голову эти советы, удивляясь больше и больше сложностям и хитросплетениям человеческого ума. Именно поэтому, он сфокусировался на отце, боясь упустить даже одно пророненное им слово.

– Сам посуди, – продолжал Флавиан, – а лучше поставь себя на место солдата. Почему так хочется совершить подвиг? Что тобой движет?? Что заставляет тебя с риском для жизни бросаться в самую гущу боя, и заглядывая смерти в глаза двигаться дальше и дальше?? Скажи, ну не перстень же??

– Конечно нет!! Перстень это, – Луций запнулся, подбирая слова, – это условность. Его ценность не столько в стоимости драгоценного изделия, сколько в значимости для окружающих. Перстень – это уважение, признание, это .. это билет в будущую, счастливую жизнь.

Флавиан возгордился сыном сильнее прежнего, после услышанного ответа. Он с каким-то подобострастием уставился на него, и не отрывая взора, с упоением, разглядывал Луция. То, что он объяснял ребенку, всё то, что пытался донести до него, прорастало, как пшеница в поле. И эти всходы, эти плоды, радовали старика, как ничто другое в мире.

– Все правильно, – поддержал отец сына. – Все верно!! Это справедливое мнение!!! Однако давай продолжим. Как ты считаешь, ты один хочешь совершить подвиг? Или может быть вас двое? Или, скажем, подвиг хочет совершить каждый??

– Конечно же каждый. Тут и думать нечего. Любой человек хочет добиться славы, почета и уважения. Ну и конечно улучшить финансовое положение своей семьи тоже отличная идея.

– Правильно. Это логика понятна, и на мой взгляд, неоспорима. Но скажи мне, мой дорогой сын, если завтра мы прилюдно подарим Азеру перстень, разве захотят другие, повторить его судьбу??

Луций призадумался. После почесал лоб, улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Правильно, – продолжал Флавиан. – Поэтому завтра, мы выстроим рабов, и при них при всех, даруем Азеру свободу, наделим его пекулием, и отдадим в жены ту из рабынь, которую он сам себе пожелает. Ты спросил, не много ли даровать свободу? Я отвечаю тебе – нет, немного. И как ты видишь, даю даже с горкой, в надежде заработать тем самым еще больше преданных и честных рабов. Как только Азер получит свободу, в этот самый миг, все сердца выстроенных в шеренгах, зажгутся огнем надежды. Эта вера, эта возможная перспектива, заставит их пересмотреть отношение к работе. Эта надежда когда-нибудь занять место Азера, заставит трудиться рабов еще усерднее. И так будет, потому что они видели своими глазами, как хозяин добр и великодушен к тем, кто того заслуживает.

– Но они же рабы!! Смогут ли они понять твою любовь?? – с каким-то недоверием спросил Луций.

– Не знаю. Спроси слева от себя, – Флавиан весело подмигнул в сторону Авелии, которая как всегда, в эту же секунду раскраснелась, и спрятала лицо в складках туники Луция.

– А если серьезно, ты и сам видишь, я спуску им не даю. Однако, смелость уважаю в любом человеке, будь то раб или солдат, и оценивать его поступки буду не по роду или чину, а по заслугам. Ведь, сказать тебе по правде, на войне встречается не только доблесть, но и трусость. Не один раз я видел своими глазами, как некоторые из воинов, при первом запахе жареного, улепетывали что есть мочи, а их рабы, не в пример хозяевам, кидались в пекло сражения.

На это утверждения нечего было возразить, с ним не имело смыла спорить. Кратко, лаконично, по делу. Наверное, это и являлось той изюминкой, за что Флавиана любили и ненавидели одновременно. Однако, в этих мыслях, в этом тезисе, виделся весь он. Не прибавить, не убавить.

Но, вернемся на поле, туда, где только что прозвучала речь Флавиана, дарующая свободу Азера. На трибуне, ревущий раб согнулся в истерическом плаче, вытирая слезы трясущимися руками. А что происходит вокруг? Вокруг экстаз. Вокруг что-то сумасшедшее. Ликование, всеобщая радость, танцы, обнимания. Апогеем же восторга, стало совместное объятие с Азером. Каждый счел своим долгом обнять этого баловня судьбы и сказать несколько приятных слов. А после совместного рукопожатия, после прикосновения к счастливцу, рабы святились и распалялись надеждами, будто бы не до человека они дотронулись, но до бога. Каждый думал об одном, пускай и на свой лад: «Вот ежели хозяин так решил про него, ведь и про меня тоже сможет так решить» – думали они.

Разумеется, это представление оказалось не случайным. Сегодняшнее зрелище тщательно продумывалось, а сценарий несколько раз переписывался. Флавиан сомневался, стоит ли давать свободу рабу именно в такой помпезной обстановке. И переживаниями этими он делился не с кем-нибудь, а с Ревеккой. На что та, добро и кротко поддерживала господина, и просила не подвергать сомнению этого решения, уверяя, что всё будет хорошо, а рабскому счастью не будет предела. Можно, кажется, поставить на этом точку, сказать какая Ревекка талантливая, что всё у неё получилось, однако мы этого делать не будем, потому что это не совсем так. Точнее так!! Конечно так, но не совсем. Хочется добавить несколько слов о том, как этот праздник стал действительно праздником. Истинная правда заключалась в том, что еще до того разговора с Флавианом, еще до дискуссий на ужине, она уже толковала с рабами, аккуратно подготавливая почву для семян Флавиана. Она являлась той, кто раздул огонь спора про Азера. Это из ее уст пошли разговоры, о уважении хозяев и правильном стремлении раба. Это она оказалась той, которая смогла увлечь любовью рабов, той, что смогла растопить эти зачерствелые сердца. Ревекка заставляла рабов уверовать, что, полюбив хозяев, полностью, без остатка, они обретут путь к свободе. И когда увидела, что рабы ей поверили, что число тех, кто гордиться Азером значительно превысило число несогласных, только тогда иудейка принялась обсуждать детали непосредственно с Флавианом. Получилось то, что получилось. Ее идея о торжестве любви над кнутом, словно паутина окутывала дом. Имение перерождалось, оно начинало дышать добротой, честностью, справедливостью. В нём хотелось жить. Хозяину хотелось служить. Рабов хотелось уважать. Какая-то утопия, в которой живешь, но постоянно озираешься, как бы боясь проснуться в старом мире. Всё стало другим, все стали другими, какими-то счастливыми, что ли.

Имение Луция Пизона запестрело новыми, доселе неизвестными красками. Слух о нем, точнее об атмосфере в нём, наполнял соседских рабов завистью, а господ, живым спортивным интересом. Сколько же такое будет продолжаться?? Время всему голова, она нас всех рассудит. Посмотрим, что дальше будет, а там и решим, так думали вокруг. И действительно!! Всё либо действительно было так радужно?? Все ли оказались довольными??? Наверное, чтобы все, такого быть не может, поэтому и тут имелась ложка дегтя. Даже не ложка, а скорее крупинка, но все-таки имелась. Постоянно раздражённая своим новым положением «на задворках», презирающая и ненавидящая Ревекку от всего сердца, этой ложкой дегтя являлась Асо. С тех пор как Ревекка ворвалась в жизнь семьи, положение Асо безнадежно ухудшилось. Она потеряла расположение Эмилии во всем: в косметологии, в выборе прически на вечер, не было больше вопросов относительно изысканных блюд на столе. Одним словом – во всем!! И самое ужасное, с чем Асо приходилось мириться, так это с тем, что Ревекка действительно оказалась искуснее ее, и как бы то печально не звучало, во всех делах. Наблюдая за ней стороны, она всякий раз отмечала это превосходство. Почему так происходит, ей в сущности не интересовало, но сей факт раздражал, угнетал и не давал спокойного житья. Смену фаворитки отмечали и рабы, воротя нос от Асо, и пренебрегая ею в пользу Ревекки. Такое всеобщее отношение мучило с утреннего начала дня и до самых сумерек. Ревностный пожар в груди не ослабевал ни на минуту. Асо пробовала подружиться с иудейкой, и Ревекка отвечала ей взаимностью, но ненависть, кипящая словно кипяток в котле души египтянки, вырывалась из недр обжигающим бульканьем, и не о какой дружбе не могло быть и речи. Единственным шансом вернуться к нормальной, прошлой жизни, было бы уничтожить Ревекку, но как это сделать, ведь она находится под покровительством госпожи, и волос с ее головы, сегодня ценнее чем жизнь Асо. Это терзало еще больше, это сводило с ума, это заставляло реже видеть госпожу, а ведь египтянка её так любила. Так сильно ненавидеть, как Асо ненавидела сейчас, наверное просто невозможно. Месть, не вылившаяся наружу, словно лава в вулкане, жгла ее изнутри. Египтянка понимала, что сейчас она не может сделать, ровным счетом ничего, поэтому единственным правильным решением было бы затаиться, ожидая и надеясь в душе, что Ревекка оступится, и тогда у нее, быть может, у неё появится шанс. Наверное, эта мысль, являлась на сегодня самой правильной, и она ждала, стараясь меньше попадаться глаза, но быть все-таки рядом, чтобы при удобном случае ничего не пропустить.

И вот, пока Асо выжидала, где там, в глубине перестиля, Эмилия и Ревекка вели беседу. Матрона пребывала явно не в духе, и теперь жаловалась подруге. Предметом беспокойства выступало чувство одиночества, невесть откуда сейчас взявшееся, и давящее на неё словно камень. Эмилии хотелось жалости и сострадания, просто так, без концертов и исполнения ею печальных ролей. Сейчас, впрочем, уже не в первый раз, она чувствовала себя одинокой, ненужной и покинутой. Счастливым контрастом, выступал Флавиан, вечно побеждающий, лучезарный, и так теперь всеми любимый. Эмилии тоже хотелось его славы. Правда зачем ей этого хотелось, того матрона не ведала. Но то что хотелось, так это точно. Ревекка, как и положено приятельнице, успокаивала её, жалела, всячески поддерживала. Она даже переубеждала её, философствуя и размышляя на этот счет.

– И все-таки, что не говори, а если бы не женщина, то дети бы у нас оказались бы невоспитанными дикарями, – доказывала Ревекка.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что мужчина, конечно, есть отец наш и покровитель, но, если б не мать, взрастившая его, научившая считать и писать, научившая всем премудростям жизни. Если бы, не жена, следящая за его домом, детьми, то в конечном счете, мужчина не стал бы тем, кем является сейчас.

– Я не учила Луция и Муцию считать, для этого есть учителя, – проговорила Эмилия, внутренне готовая к тому, что Ревекка сейчас же разубедит ее, и докажет, что на самом деле она молодчина, и если бы не она, то дети бы нечему не научились.

– Как это не учила? А разве не ты выбирала преподавателей для своих детей?? Разве не ты следила за манерами учителей, за их тоном, за тем как они доносят знания до твоих детей? Не стоит даже говорить об этом. Без твоего зоркого глаза, Луций не смог бы расцвести в такого прекрасного юношу. Без твоих мудрых советов Муция не достигла бы тех высот, на которых парит сейчас.

– Ну не знаю.

– Если быть совсем откровенной, – Ревекка понизила голос и придвинулась поближе, – то я уверена, что мужчину делает мужчиной именно женщина. И то, что без нас, они не то чтобы величия не достигли бы, они бы просто не жили.

Эмилия прищурилась, и с какой-то томною улыбкой, кивком головы попросила ее продолжать.

– Все в этом мире гармонично. С этим спорить бессмысленно. Так вот я считаю, что мы созданы как сосуд, который мужчина наполняет любовью духовной и материальной, – при этом она хихикнула, весело подмигивая своей собеседнице, – и мы храним эту любовь, несем ее под сердцем, и медленно возвращаем обратно, сначала рожденными детьми, а позже заботой о них, и его чаде. Так вот без женщины, мужчине некуда девать любовь, некуда вложить её, и потому неоткуда получить обратно. Итог – он уходит серо и безвестно.

– Уж больно ты красиво рассказываешь!!

– А разве не так?

Эмилия залилась хохотом, трясясь всем телом, будто бы в конвульсиях.

– Ну, у нас с Флавианом точно не так. Уж скольких женщин он наполнял своей любовью, – она снова рассмеялась, потом перевела игривый взгляд на Ревекку, и постучала ее по колену, – кстати, по-моему, вчера с утра он к тебе захаживал?! ЭЭЭ э-эх!! И ничего я под сердцем не храню, и ему не возвращаю. – закончила она уже без юмора и с совершенно угасшим энтузиазмом.

– Это не так!! – возразила Ревекка с холодным спокойствием, – сейчас я тебе это докажу. Представь, что тебя нет в его жизни. Вот раз, и тебя нет, и не было никогда. Как будет Флавиан себя чувствовать?

– Да, так же как и сейчас, просто вместо меня будет другая!!

– А другая сможет принести ему таких же детей?

– Я не знаю, как насчет таких же, но других смогла бы.

– Моя дочь любит твоего сына больше всего на свете. В Махероне за ней ходили толпы поклонников, а сейчас, она как собачка бегает за Луцием. Поэтому, даже не смей убеждать меня, что сын от другой женщины, хотя бы на фалангу мизинца, стоил бы Луция. Он такой один. Родила его ты, воспитанием и обучением занималась ты, поэтому сейчас же прекрати думать по-другому. – Для большей убедительности Ревекка даже потрясла Эмилию за плечо, причем не просто потрясла, а тряханула со всего размаху, да так, что подруга чуть не свалилась с места.

Со стороны это действо смотрелось очень занятно. Раба отчитывает госпожу, причем не просто отчитывает, а еще и раздает той тумаков. Прислуга, постригающая сад замерла, предчувствуя неминуемую расплату заносчивой рабыни. Перебор оказался на лицо, даже для Ревекки. Но ничего не происходило. Всё так же тихо в саду летал шмель, слышались брызги воды, источаемые фонтаном. Развязка приближалась, воздух наэлектризовался, и не почувствовать этого казалось, решительно, невозможно. Так и произошло. Тишину нарушила капля слез, побежавшая по щеке Эмилии, и звучно разбившись об плитку. За ней вторая, третья, и вскоре бурный поток, словно водопад, устлал ее лицо. Тело женщины согнуло в истерических содроганиях. Эмилия рыдала на взрыв. Она рыдала, так как никогда до этого, разрывая тишину заунывными завываниями. В унисон с этим плачем, из женщины выливались горести, так неприлично тяготившие ее хрупкие плечи. Ревекка бросилась к ней, прижала к груди, и в молчании гладила по голове, а Эмилия, вцепившись пальцами в складки одежд подруги, ревела на взрыв, повторяя снова и снова, лишь одно слово «Спасибо». Сколько это длилось, никто не ответит. Подруга гладила голову госпожи, а та, уже не рыдая, а лишь изредка всхлипывая, лежала на ее груди, в волшебном состоянии умиротворенного покоя. Долгожданное спокойствие, пуховым одеялом обняло ее и закутало, ведь мало кто знал, что Эмилия внутри, совсем не тот человек, каким казалась снаружи. Последние несколько лет ее беспокоил вопрос: для чего она на этом свете? И что будет, когда ее не станет? Эмилию терзали сомнения, заметит ли кто-нибудь эту потерю, и будет ли это вообще потерей. Конечно, то вопрос риторический, вызванный, быть может, огромным количеством свободного времени, но он был, и с каждым днем обретал вполне осязаемые формы, беспокоя больше и больше. Как заноза, которую нельзя удалить, мучал этот вопрос ее, нарывал, не давая женщине спокойно спасть, есть, или думать. Справиться с терзаниями не получалось, а поделиться наболевшим, оказалась попросту не с кем. Точнее, вокруг было много народа, но того, кто смог бы понять и разделить эти мысли, не существовало. Однако, то оказалось полбеды. Действительно разрушала Эмилию мысль, что она заурядная, что она такая же, как все. Что её можно заменить. Причем заменить так, что никто даже не заметит. Эти размышления приводили ее в истинное исступление. Разглядывая своих подруг, она представляла их на своем месте, представляла, как смотрелись бы они женами Флавиана и матерями Луция и Муции. От глупости происходящего, ее трясло, но ничего с собой поделать, не получалось. Вот так она думала!! Вот так она сходила с ума. Да идиотство, да безумие, на всё да. Но оно вот так!! Как это победить?? – вопрошала она куда-то в пустоту и разумеется не получала ответа. Глядя на своё отражение Эмилии казалось, что нет для нее какого-то специального предназначения, что она лишь стечение обстоятельств, и если бы не существовало её вовсе, то никто бы того не заметил. А как хочется быть нужным!! Как хочется, хотя б для кого-нибудь быть необходимым, незаменимым, быть кем-то одним. Правильнее даже сказать одним и самым лучшим!! Эмилии хотелось влиять на жизнь людей, что-то в неё привносить, чем-то дополнять, но оценить своего вклада у женщины не получалось. Нежелание быть заурядным настолько обострилось, что постепенно перерастало в болезнь, выливающуюся для остальных скандалами и ссорами. Пика же своего, фобия достигла, когда несколько седых волос остались на расческе, так не скромно напомнив женщине про возврат. Вот и всё!! подумала Эмилия, и чтобы окончательно в этом убедится, посмотрела в рядом лежащее зеркальце. Как и положено, при тщательном просмотре, ее глазам явились морщины и складочки, те, что имелись на самом деле, а также добавились новые надуманные, приходящие на вид только к тем, кто особенно хочет их найти. Окончательно расстроенная увиденным, Эмилия продолжила угнетать себя с утроенной силой. Причем надо отдать ей должное. Винила во всем она только себя. И вот с такими мыслями внутри, и с показным равнодушием снаружи, прожила она без малого полгода, ощущая, что силы вот-вот закончатся, и предчувствуя нервный срыв. Но на ее удачу, которую, кстати, по ее подсчетам она тоже успела потерять, в доме появилась Ревекка. Дивной красоты, чуткая и отзывчивая, образованная и сердечная, одним словом тот человек, которого так не хватало. Сначала рабыне удалось убедить Эмилию в том, что в зрелости нет ничего страшного, что все люди не молодеют, и даже «новопризнанный» бог Веспасиан, и тот подвержен старению. После, Ревекка объяснила, что возраст всего лишь период жизни, который надо принимать, и проживать с наслаждением. А точкой в ее умозаключениях стал призыв, в котором Ревекка декларировала, что годы, конечно, бегут, однако, это не повод опускать руки, а напротив, самое время, когда нужно расправить плечи и засверкать утроенной красотой. Послушав Ревекку, всё выходило легко и просто. Кроме того, Эмилии хотелось верить в её слова!!! А, как известно, человеку чего-то сильно желающему нужен лишь маленький толчок, чтобы он горы свернул. Подспорьем слов иудейки выступили необычные крема, с помощью которых она смогла вернуть Эмилии красоту, а вместе с ней и уверенность в себе. По крайней мере, так видела матрона, разглядывая себя в зеркальце, после косметических процедур подруги. Жизнь начала налаживаться, однако надоедливый вопрос, хотя и беспокоил меньше, но никуда не делся. И сейчас, в эту самую минуту, Ревекка смогла победить и его, сделав это так же легко, как и обычно. Огромный камень, так долго мучавший матрону, полетел в тартар. А вместе с ним, со слезами выходили наружу его сателлиты, оставляя в покое израненную душу. Эмилия чувствовала безмятежность, чувствовала покой, понимая, что тот отрезок жизни, который уже прожит, был прожит не зря! Сейчас она не стыдилась его, она гордилась тем отрезком. Ревекка попала в самое яблочко, угадав её беспокойства и ловко их развенчав. Умиротворение влилось в жилы матроны, наполнив мир, давно забытым светом. Ей заново хотелось просыпаться, чтобы видеть жизнь нового дня. Снова не хотелось ложиться спать, ибо днем минувшим, хотелось наслаждаться еще и еще. Итогом всеобъемлющей радости, стало желание наградить Ревекку, наградить от души, так, чтобы счастье, которое било у матроны через край, передалось и ее подруге. Однако, в то же время, Эмилия понимала, что единственной наградой для этой женщины будет свобода, и от этого становилось намного тяжелее.

Матрону страшило, что Ревекка начнет новую жизнь, и позабудет старую. Будучи неглупой дамой, она понимала, что в рабство ее подруга угодила не специально, и, разумеется, не по собственной воле. Эмилия понимала, что первым делом, та захочет забыть тот корабль, на котором ее везли. Захочет забыть, невольничий рынок, на котором ее словно скот, продавали. Тут и думать нечего. Любой нормальный человек, хотел бы забыть такие вещи и вычеркнуть их из воспоминаний. Но как она поведет себя по отношению к ней?? Ведь в новом доме ее никто не обижал. В новом доме ее любили. Кроме того, отпуская Ревекку на волю, Эмилия могла потерять не только подругу, но и лучшего косметолога, так ретиво и с такой скрупулёзностью, следящего за ее внешностью. Так что же делать? Вдруг, в голове словно молнией сверкнуло. Идея, неожиданно пришедшая на ум, перевернула всё с ног на голову. Эмилия даже задыхаться от радости начала, но быстро взяла себя в руки. Еще раз посмотрев на Ревекку и убедившись в том, что она хочет сделать именно такой подарок, матрона начала:

– Хочу признаться тебе, – она говорила, каким-то поучающим голосом, будто это происходил разговор учителя с учеником, а не беседа двух подруг – с той поры как ты появилась в нашем доме, жизнь приобрела, уже забытые мной, оттенки радости. Я посмотрела под другим углом на себя, и на свою семью. Я смогла увидеть гармонию, которой раньше не замечала. Рассмотреть все это, помогла мне ты!! И теперь, в благодарность, я хочу наградить тебя – она выдержала паузу. Такую паузу, чтобы Ревекка заерзала на стуле от нетерпения, чтобы ее черные глаза озарились искорками и лучами надежды.

– Я хочу подарить тебе свободу, – Эмилия снова остановилась. Ей хотелось посмотреть на реакцию подруги, но её не наступало. Ревекка сидела как окоченевшая, и молча, с каким-то каменным выражением ужаса на лице, слушала госпожу. – Но свободу не тебе, а твоей дочери – продолжала матрона.

Слезы благодарности, маленькими океанами наполнили черные, графитовые глаза. Хотя, наполнили неправильное слово. Переполнили!! Тонкие струи, словно весенние ручейки, побежали по щекам Ревекки. Она не могла выразить словами, что сейчас чувствует. Ликование и недоверие, блестели в уголках ресниц, одновременно. Нарастающий эмоциональный вулкан накапливался в груди. От переживаний, распирающих душу изнутри, стало тяжело дышать. Хотелось кричать, хотелось броситься в объятия Эмилии, хотелось сжать ее так сильно, насколько вообще это возможно. Всё её естество требовало что-то делать. Однако, Ревекка сидела как громом пораженная. Она знала, по крайней мере, никогда не боялась себе в том признаться, что на собственной судьбе, давно уж поставила крест. Её целью, ее единственной целью, являлось благополучие дочери, и оно, это благополучие, разумеется, начиналось с освобождения от рабства. Признаться честно, про это освобождение, она мечтала очень скромно и осторожно. Нет, конечно, Ревекке этого хотелось, причем хотелось больше всего на свете, но она была реалисткой. Наблюдая за течением жизни не откуда-то сбоку, и прямо из её гущи, она прекрасно понимала, насколько эта цель хрупка и амбициозна. Ревекка видела как сотни, да что там сотни, тысячи людских судеб, отправлялись в лучший из миров, так и не вкусив сладостного аромата свободы. Она видела как эти сотни и тысячи, сменяли другие, такие же как предыдущие. Она видела, как большие человеческие жернова, перемалывали и дробили любую людскую надежду. Мечтать одной тяжело, мечтать, когда твоих утопий никто не разделяет, труднее в тысячу раз. Однако, её мыслей не то чтобы не разделяли, её вообще считали сумасшедший, стоило Ревекке завести разговор про грядущую свободу. Иудейка пробовала объясниться с братьями-рабами, пробовала распалить в них надежду, чтобы хотя бы краешком души, погреться об ответное тепло. Всё тщетно. Там не существовало надежды, лишь леденящая пустота и пренебрежение ко всему дальнейшему. Однако она верила!! Она надеялась для дочери. Для нее же, она делала вид, что всё будет хорошо, заставляя верить в это и её. И сейчас, всё свершилось. Возможно ли в это поверить? Наяву ли происходящие, или это сон. Да кто ж его знает!! Но просыпаться она совсем не хотела. Эта радость, эта неожиданная радость, свалилась на нее словно снег на голову и совершенно дезориентировала. Ревекка ,натурально, не могла сообразить что же теперь делать. Словно баран, которого ведут на убой, вращала она глазами вокруг, молча покоряясь судьбе. Точнее она понимала, что сейчас надо благодарить и радоваться, но почему-то сидела в бездействии. Глядя со стороны, можно было бы подумать, что Ревекке сказали, будто дочь завтра казнят, а не освободят. Именно так это и выглядело. Прошла еще минута. Ревекка протерла глаза, и ущипнула кисть своей руки. Нет!! Это был не сон. Её дочь, с этой минуты, стала свободной.

– Госпожа, – проговорила она протяжно, сквозь всхлипы и задумчивость. – Вы так добры ко мне, скажите, чем я заслужила эту честь?

– Своей любовью ко мне. Вижу же, что она искренняя. Ведь я не ошибаюсь? – Эмилия прищурилась, сквозь слезы радости, выступившие на лице.

Ревекка ничего не ответила. Да и не могла она сейчас говорить. От счастья кружилась голова, а мысли, как в раскрученном калейдоскопе, разбрасывались в разные стороны. Не говоря не слова, она уткнулась в колена госпожи, и разрыдалась так сильно, что тело пошло конвульсиями. Так честно и чисто реветь, мог только тот человек, кто смог преодолеть подобный путь и непонятно каким образом, все-таки добрался до цели. В слезах Ревекки слышалось не только счастье. Вместе с ними наружу выливалось то время унижений и пресмыканий, та боль, что казалась нестерпимой и неподъемной. В душе она благодарила своего бога. Благодарила за то, что заставил пройти её через это, что заставил сделаться сильной, и самое главное за то, что заставил заново обрести самое женское чувство – любовь. До себя самой ей не было дела, и если когда-нибудь богатый патриций, хотя бы и в шутку, предложил бы принять страшную смерть, в обмен на свободу дочери, она бы не задумываясь, согласилась. А сейчас, мечта сбылась. И как оказалось, для этого не нужно делать чего-то мерзкого, подлого или низкого. Надо всего-то оставаться собой, и уметь не потерять лица, в этом не самом простом мире. Оказалось, только и нужно, что слушать сердце и идти по его велению. Ведь именно благодаря любви к ближнему, благодаря тому, что она сумела понять душу Эмилии, получилась такая награда.

– Не сомневайтесь во мне никогда!!! – как заворожённая бормотала Ревекка. – Я всегда буду преданна вам, как собака, и не потому что вы купили меня на рынке, а потому, что таким людям как вы и надо служить, потому что, такие как вы, и достойны этого.

Ревекка поднялась с колен, и осмотрелась. В ее глазах сверкала такая решимость и уверенность, что казалось, она сейчас готова горы свернуть. Ей непременно хотелось доказать свою любовь и преданность прямо сейчас. В этаком исступлении, она крутила головой посреди колоннад, в бесполезных попытках найти что-нибудь подходящие. Но способа, прямо сейчас проявить себя, не было. Глупо смотрелось, но честно. Эмилия, с доброй, понимающей улыбкой на губах, притянула ее к себе, и ласковым шепотом, каким обычно разговаривают с беспокойными детьми, проговорила:

– Иди к дочери. Сейчас вам самое время побыть вместе, – и поднявшись со скамейки, по-матерински поцеловала ее в лоб.


Ночь застала Ревекку, ровно там же где она рассталась с Эмилией, под сводами галереи. Конечно, получив шикарные известия об освобождении дочери, она ринулась искать ее дабы обрадовать, но сразу найти не получилось. Как говорилось ранее, молодежь уехала в Остию на представление. Тогда, вернувшись обратно в перистиль, Ревекка решила, успокоившись, обдумать счастливую новость. Будучи дамой умной, повидавшей роскошь и убожество, она прекрасно понимала мысль, некогда высказанную одним старцем. «Благими намерениями вымощена дорога в ад» так звучала эта фраза. Зачем она её запомнила и почему подумала о ней именно сейчас? Да очень просто!!! По крайней мере, она его так понимала. Выражение учило смотреть на мир, не только своими глазами, но глазами других людей. Причем, неважно, делаешь ли для них что-то, или они делают это что-то для тебя. Важно понять свой поступок ихним разумом!! Увидеть его ихними глазами!! Осознать, что твое добро, есть добро и для них. Понять поступок делающего для тебя человека. Возможно он хотел сделать одно. Сделал. Но результат соответствует его пониманию добра, а не твоему. Это не значит, что он замыслил плохое. Это значит, понимание про хорошее у вас разное. Вот и сейчас, получив свободу дочери, она хотела понять, так ли эта свобода хороша??!! То есть, конечно же хороша, но нет ли тут чего-нибудь такого, что она пропустила, из бьющих через край эмоций!!! Умный человек, сначала должен отдышаться, отогнать от себя нахлынувшие чувства, и проанализировать спокойно, так сказать, без сердца. В любом деле, кроме положительных сторон, имеются отрицательные, и теперь, укрывшись ночным покрывалом от остальных обитателей дома, она принялась размышлять. Что дает свобода? Как теперь Флавиан посмотрит на роман сына, с гражданкой Рима? Ведь раньше, как она понимала, глава семьи не обращал внимания на увлеченье сына, лишь потому, что Авелия являлась рабой. Подумаешь!! Да и что могло его беспокоить? Ребенок развлекается, что тут плохого?? Наиграется и решит, как жить дальше! Раб не человек!!! Луций может совершенно спокойно жениться, разумеется, на той, которую укажет ему отец, и в новый дом войти с новой и женой и с Авелией, ведь она раба. Раба не человек!! Это как взять с собой котенка, ишака или шкаф в новый дом. Ничего плохого в том нет. Да и новая жена не обидится, подумаешь, старое дорогое увлечение мужа. С обретением Авелией свободы появлялись затруднения, а точнее одно огромное, это чувства. Да, да именно чувства. И как бы громко то не звучало, именно взаимные чувства могли стать главным препятствием нормальной жизни молодых. В том, что Луций любит ее дочь, сомнений не было. Однако, как поведет себя юный патриций, узнав, что Авелия стала гражданином Рима?? Ведь у граждан есть права!! Какие никакие, а права!!! Хотя как поведет себя любящий молодой человек, гадать не стоит. Тут и так всё ясно. Совершенно точно он обрадуется этой новости, ведь, что не говори, а роман с рабой не поднимал его достоинства в глазах общества. Скорее всего, Луций уже ходил к отцу с подобной просьбой. Подождите-ка!! Раз освободили только сейчас, значит, Флавиан до этого отказывал!! Или стоп!!! Раз свобода все-таки есть, получается, передумал и согласился!!? Что это может значить?? Флавиан умный муж, и пропустить такую деталь, как безумная любовь его сына, разумеется, не может. Как же это понимать?? А может быть Эмилия, еще не советовалась с ним? Да, скорее всего так и есть. И что же дальше делать? Мысли, гудящим пчелиным роем, крутились в голове у измученной Ревекки. Слишком много разных исходов получалось в этой ситуации. Могло быть и очень хорошо, и очень плохо. Ощущалась, просто таки, кладезь недосказанности на сегодняшний день, точнее, на сегодняшнюю ночь. Однако, общая картинка казалась более менее понятной. И выглядела она так:

Свобода Авелии, есть хорошо для Эмилии – ведь это её дар. А думать про свой поступок дурное, тем более для такой умной женщины, как матрона!! Такого даже представить себе нельзя. Свобода Авелии, хорошо для Луция. Тут и говорить не о чем. Влюбленный юноша, наверняка, будет на седьмом небе от счастья. Остается Флавиан. Тут ситуация двояка. Возможно, у него есть планы на Луция, хотя о чём тут думать, конечно же, есть!! Имеется ввиду, планы на женитьбу Луция. Наверняка же есть!! Эх, если бы наоборот!! Ревекка улыбнулась. Если бы Луций и Эмилия думали бы против, а Флавиан за, то шансов на дальнейшее будущее молодых, оказалось бы больше, именно в таком варианте. Глава семьи решает всё!!! А в том, что Луций послушный сын своего отца, сомнений быть не может. Если Флавиан распорядится разорвать отношения с Авелией, юноша не посмеет тому перечить. Он ущемит, уязвит, свое чувство, но непременно сделает по указке отца. Что тогда будет с Авелией? Это разобьет ей сердце, и в этот раз, боюсь, у меня не хватит слов, чтобы утешить дочь. Ведь девочка живет Луцием, встает с его именем на устах, и засыпает с ним же. Она уверена, что страдания прошлой жизни перенесены не зря, что вот награда – ее единственный Луций. Знаю истинно, что не нужна ей свобода без него. Как пить дать, если суждено произойти плохому, если Флавиан решит по-своему, она ни секунды не думая, закабалиться обратно в рабство. Она точно так сделает!! Если это условие, чтобы находится рядом с Луцием, она непременно его примет. Даже глазом не моргнет. Вот это будет номер!!! – Ревекка улыбнулась краешками губ, и продолжила размышлять. А Флавиан, что Флавиан? Его я прекрасно понимаю. Одно дело увлечение рабыней, которое ни к чему не обязывает. А другое дело отношение с гражданкой Рима. Что она ему за партия? Если честно, то хуже и не придумаешь!! Бывшая рабыня. И зачем такой подарок нужен?? Оставалось бы, как раньше. Любили бы друг друга дети, и не забивали бы голову бытовыми заботами. Ну, женился бы Луций на другой, разделил бы ее состояние, а любить, так и любил бы Авелию, и не пришлось бы отдалять ее от себя. Рабов-то можно брать с собой после свадьбы, а вот свободных граждан, нет!! ОЙ, как все закрутилось! Ох, зачем все это надо! Что ж делать, в самом деле? Ну не просить же Эмилию отменить свою награду!!! Как же жизнь запутана…

Всю ночь размышляя о произошедшем, Ревекка так и уснула сидя на скамейке, подперев голову руками. Измотанная счастливой новостью, она и вправду не знала, что делать и что думать. Морфей обнял уставшую женщину, послав её вместе со сном идею – уповать на бога единого, который направит и подскажет, как дальше будет. Так уже было. И надо отметить, прекрасно получилось. Свинцовые веки налились тяжестью, и словно ворота, разделяющие миры и грез и реальности, затворились.

Ближе к утру, из-за стен дома послышался веселый смех – это молодая компания возвращалась из Остии. Среди веселящихся людей, Ревекка явно узнала дочь. Ее заразительный хохот, с еле заметными нотками похрюкивания, нельзя перепутать не с кем. Ревекка попыталась улыбнуться, чтобы предать своему виду более счастливый облик, но чувствовала, что получается плохо. Тем не менее, счастливое лицо сейчас было необходимо. Двери атриума распахнулись, и веселая ватага буквально ввалилась внутрь. Они казались чем-то возбуждены, потому что вели себя до неприличия громко. Однако, увидев белую, как полотно Ревекку, прислонившуюся спиной к одной из стен, немножечко поутихли. Муция и Луций отправились в перистиль, видимо, желая продолжить гуляние, а Авелия, словно бабочка, порхнула к матери. Уже приближаясь к ней, она поняла, что что-то не так. У Ревекки не получилось создать беззаботного настроения. Последние несколько шагов Авелия прошла невыносимо тяжело, ибо приближаясь, она читала по лицу матери, что произошло что-то ужасное. Объяснение оказалось не долгим. Родительница сразу объяснила дочери, чем чреват ее новый статус. Дальше она захотела рассказать, какие варианты развития событий она видит, потому что надо что-то делать. Однако, именно на этот вопрос у неё отсутствовал ответ, и она хотела предложить подумать вместе, но Авелия резко оборвала ее.

– Мам, я люблю его. Люблю так сильно, что даже выразить тебе этого не могу. Без него жить не хочу и не буду. Догадываться, угадывать и переживать нет смысла. Я теперь же пойду к нему, и пускай выбирает мою судьбу. Как скажет, так и будет. Не хочу ничего придумывать и додумывать. Этого не надо. Хватит!!

Авелия развернулась и пошла твердой походкой, в сторону перистиля. Ревекка тоже как будто собралась с ней, но дочь так грозно на нее глянула, что мать быстро передумала, и осталась в мучительном ожидании, около стены.

Когда ждешь чего-то важного, того, что должно вот-вот произойти и решить твою участь, время имеет свойство растягиваться так длинно, что минуты кажутся часами, а часы годами. Вот и сейчас Ревекка, опираясь спиной на стену, уже не знала, чем занять свое сознание, лишь бы скоротать этот временной отрезок. Она пыталась отвлечься на что-нибудь, но получалось неудачно. Она пробовала ходить вокруг имплювия, чтобы хоть как-то убить время, но уже через пару кругов, это занятие начало раздражать. Сконцентрироваться на чем-то одном, просто не получалось. От мучительного ожидания заболела голова. Виски принялись пульсировать столь сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнут из головы. Женщина металась, словно разъяренный барс в клетке, пытаясь найти себе место. Но места не удавалось найти. Хотя, разумеется, место вообще оказалось не причем!!! Все порывы успоится не принесли желаемых успехов, как вдруг, на пороге коридора, появилась молодая пара. Авелия, бледная, словно лунная ткань, через которую казалось, можно смотреть насквозь, выглядывала из-за сильного плеча Луция. Издали казалось, будто бы он держит ее на руке, хотя на самом деле, молодые люди стояли рядом, плотно прислонившись, друг к другу. Этакий Титан и Диана, спустившиеся на землю, дабы явить смертным свою волю. Юноша встал чуть-чуть впереди своей спутницы, закрывая собой ее от всех опасностей, что могут встретится на пути, хотя таковых и не предвиделось. Но всё равно, всем видом титан показывал, что это девочка – его, что решение он принял окончательное и не приведи бог, кто-нибудь дерзнет в этом усомниться. Его взгляд чем-то напоминал взгляд львицы, той, что гуляет с выводком, и неожиданно заприметившую опасность. Всё стало понятно без слов. Их внешний вид, их пара, говорила сама за себя. Глядя на молодых, не требовалось дополнительных объяснений, не стоило сотрясать воздух банальными фразами, всё оказалось ясным без слов. Ревекка это понимала, хотя правильнее сказать, чувствовала. Любуясь молодою четой, она видела что-то, что невозможно разорвать, что-то, что не может выглядеть половиной и существовать по отдельности. Столько решимости и умиления читалось в юных, только начинающих созревать, лицах. Он сильный, властный и волевой юноша, словно гора выступал пред нею. Она стройная, сочная, кипящая страстью, послушной женой находилась за его плечом. Прекрасная картина правильного счастья. Мать любовалась дочерью и будущим зятем одновременно, настолько они были красивы в эту секунду. Авелия, измученная сомнениями и переживаниями пред разговором с любимым, прямо на глазах матери сбрасывала с себя тот страшный груз. Тот груз, что тяготил ее всего несколько минут назад, превращаясь теперь, в самую счастливую девушку на земле. Доселе испуганные глаза заново искрились блеском не испытанного чувства радости и будущего счастья. А он рядом с ней, расправив плечи как крылья, горделиво смотрел вперед, демонстрируя что рядом с ним его женщина, и за нее он на всё готов. О вседержитель, одним твоим промыслом жила и жить буду. Она почувствовала, что теплые слезы, покатились по улыбающимся щекам.

– Мама, – только и успела произнести Авелия, и голубкой перепорхнула с плеча Луция на ее плечо. Они обнялись так крепко, как будто встретились впервые после длительной разлуки. Слезы радости смешались с поцелуями, которыми они обсыпали друг друга.

Луций, находившийся рядом, сначала отворачивал голову от неловкости, но после, еще раз посмотрев на эти нежные объятия, перестал прятать очи и с умилением наслаждался счастливым видом матери и дочери. Внезапно Ревекка оторвала от себя Авелию, и вопросительными глазами установилась на жениха.

– Но что скажет твой отец, узнав о вашем решении? – спросила она с некоторым испугом.

– Ничего не скажет – ровным, спокойным голосом ответил Луций.

Ревекка вытаращилась на него с неким недоверием. Ей, конечно, очень хотелось верить в слова юноши, однако, при этом, она прекрасно понимала, что конечное решение в любом случае за отцом. Поэтому, ничего не отвечая, она продолжала буравить Луция проницательным взглядом.

– Она моя. Была до этого и остается ею сейчас. По сути, ничего не изменилось. – с видимым раздражением отвечал Луций. Он вообще не любил оправдываться, однако, сейчас терпел это, только из-за чрезмерной любви к невесте.

– Мне очень по сердцу ваша уверенность господин, но вы уже разговаривали с ним?? – никак не унималась Ревекка, чувствовавшая негатив молодого человека, но просто не властная поступить по-иному.

Луций рассмеялся в ответ. Ему не хотелось объясняться с рабой, но она все-таки являлась матерью Авелии, а ради нее он был готов на все.

– Мы обсуждали это с отцом, еще до решения матери, – он придвинулся ближе, и снизил тон на порядок, – признаться оба переживали, как воспримет эту новость мама – при этом Луций расхохотался как конь. – А тут всё так замечательно закончилось. Припонов нет. Я женюсь на твоей дочери.

Ревекка почувствовала такое облегчение, что сравнить его с чем-то другим, по-настоящему весомым, оказалось невозможно. Внутри кричало простое, материнское счастье. Оно именно кричало, а не радовалось. Всё, чего Ревекка просила у бога, стало исполненным. Ее девочка выходит замуж. Да как выходит!! За того кого выбрала сама, а не по указке, как остальные. Удивительно устроена жизнь, ведь совсем не давно, стоя на постыдном невольничьем рынке, ее вместе с дочерью, подарили. Какие мысли крутились в головах у обеих?? Авелия, никогда не считалась дурочкой и уже в тот момент всё прекрасно понимала, с ужасом представляя грядущие перспективы. Могли ли они тогда, в самых смелых фантазиях, даже в бреду, представить себе что-нибудь подобное? Конечно, нет!! На секунду вспомнился Махерон. Вспомнился дом, вспомнился муж и то, как её отдали за него, не спрашивая мнения. Там она считалась свободной, но рабой, а здесь Авелия раба, но свободна. Ну судьба, ну жребий человеческий, как же тебя понимать?? Однако, всё это после.. Сейчас надо неприменно что-то ответить, но глядя на эту пару, хотелось молча любоваться ими. Авелия, буквально висела на плече Луция, тупя взор, не тая более своего счастья. А он, могучий словно скала, закрывал ее своим телом, блистая великолепием, и отражаясь в глазах любящей невесты. Разве что-то есть прекраснее, чем чистая, только набирающая разбег, молодая любовь. Как ветка куста, еще недавно осыпанного почками, Луций с Авелией оказались весенними цветами, распускающимися на ней. Не говоря не слова и не думая больше не о чем, Ревекка обняла детей, застыв на мгновение, и отошла прочь, потому что слезы радости, душили ее.

– Мам, приходи в себя поскорее, – пробормотала, еле сдерживающая слезы, дочурка.

– Помимо этих новостей, есть еще одна. К нам едет Луций Пизон. Понимаешь?? К его приезду готовится весь дом, и Эмилия хочет предстать пред наместником во всей красе. Поможешь ей?

Не говоря не слова, Ревека, хлюпая носом и вытирая глаза, чуть ли не бегом, помчалась в покои Эмилии, где уже находилась Муция, желавшая тоже придаться в руки любимого маминого косметолога. Пройдя буквально несколько шагов, она почувствовала себе покрепче и полегче. Сентиментальность начала уходить, сменяя дрожащей сердце, логичным и таким привычным для нее рассудком. Еще раз обернувшись к молодым, и убедившись, что это не сон, Ревекка направилась к подруге.


Весь дом с радостью воспринял новость о свадьбе молодых. Одинаково веселились рабы, и наемная прислуга. Сказка, которую рассказывали рабыни своим детям перед сном, обретала вполне осязаемые очертания на примере Авелии. Закабаленная жизнь наполнялась новым смыслом, грозила новыми шансами, и вообще менялась в лучшую сторону. Ликовали и за пределами имения, любуясь будущей четой, и пересказывая историю чудесной любви так усердно, что она докатилась до Рима. В Остии же, совершенно точно, каждый житель знал кто такие Луций и Авелия. Стоило им появиться на улицах города, как лица граждан и рабов, одновременно, будто бы по чьей-то указке, заливались радостью и улыбками. Более того, каждый считал своим долгом, каким-нибудь образом поздравить молодых лично. Булочник спешил угостить свежей выпечкой, виночерпий нес амфору лучшего вина, обычные же рабы, не имевшие за душой ничего, да и души то тоже не имевшие, подходили ближе и выкрикивали слова поздравлений. Город буквально жил молодою парой, забывая и примеряя свои ссоры и распри. Разумеется, радовались и родители Луция, однако не только счастью детей, но еще и резонансу, который произвела в обществе эта история. Нет, и без нее Флавиан считался наиславнейшим мужем, а Эмилия наимудрейшей матроной. Однако, их заслуги и титулы, и в сравнение не шли с тем, какого почитания и каких эпитетов удостоились родители, дав согласие на свадьбу!!!! Верно говорят, любовь не купишь. Своим примером они доказали это окружающим и конечно самим себе. Любой, находящийся в их кругу общения и вне его, старался каким-нибудь образом вознаградить счастливых родителей, за их смелый поступок. Когда такое вообще слыхано, чтобы рабы остались на работах для переработки?? Когда такое видано, чтобы в день Вулканалии, больше славили не грозного бога Вулкана, а Флавиана и его достопочтимого отпрыска?? Словом, общему счастью не было предела, и в его лучах купались не только молодые, но и остальные, хоть мало-мальски знакомые с этой замечательной историей любви.

А как же там Асо?? Ведь про неё мы совсем забыли. Хотя, справедливости ради, надо отметить, что и остальные жители Остии и обитатели имения, тоже память о ней похоронили. Зато она помнила про Ревекку и теперь ещё и про Авелию. Узнав про свободу, полученную юною рабой, за такой маленький срок службы, она сразу же сравнила её с собой. Ведь Асо служила в этой семье очень давно, да что там говорить, сколько она себя помнила – столько и служила. И как она это делала?? Всю себя отдавала, только бы госпожа оказалась довольной. Бежала к ней по первому её зову и уходила, только убедившись, причем несколько раз, что госпоже ничего не нужно. Всегда считалась любимицей и гордилась этим, пока не пришла это проклятая парочка. Асо аж трясло от злости и несправедливости. Она всякий раз пыталась совладать с собой, однако эти попытки не приводили к успеху. Египтянка пыталась без сердца, так сказать с холодной головой, посмотреть на ситуацию, но получалось только хуже. Сперва, Асо решила сопоставить заслуги и дела, те, что сделала она, и те, что сделала Авелия для семьи. После, соотнесла, сколько сделала Ревекка и Авелия, вместе взятые, против ее заслуг, а закончила вывод простейшей аксиомой – это дьявольская несправедливость!! Как такое может вообще быть??? Ведь она в лепешку расшибалась ради блага этой семьи!! Никогда ни в чем не отказывала и порицала саму мысль, что хозяева могут быть ей недовольны. И тут!!! Прямо в эту секунду в ее голове щелкнуло!! Мысль, словно молния, пронеслась пред глазами, расставив всё по своим местам. Теперь стало ясно, что происходит вокруг. Новая мысль объясняла буквально всё. Она объясняла то, как госпожа смогла позабыть ее в угоду ненавистной Ревекке. И то, как молодой Луций, из цветущего прекрасного юноши, превратился в колено-преклонного почитателя, бегая за своей девчонкой, как собачонка. Теперь всё стало понятно. Данная несправедливость, поняла наконец-то Асо, не могла произойти сама собой, тут точно есть место колдовству, или еще какой-нибудь магии. Эти двое, совершенно точно, владеют тайным искусством чародейства. Да что тут говорить?? Не один, и не два раза Асо слышала про хитрости и страшные ритуалы иудеев. А теперь, получается, столкнулась с этим ужасным волшебством лицом к лицу. По-другому и быть не может, убеждала она себя. Они приворожили жителей дома, рабов и прислугу. Они околдовали целый город!! Все ходят, словно пьяные или в каком-нибудь бреду, и никто не догадывается, что тут на самом деле происходит. Да, да, так и есть!! Меня-то им не обмануть!! Но что же теперь делать?? Как противостоять этому колдовству?? Ответа не оказалось, да и от куда ему взяться, ведь в магии Асо ничего не понимала. Однако, оставить всё как есть, пустить, так сказать, на самотек, она не могла, и не хотела. Судьба словно издевалась над египтянкой. Пред ней возник всё тот же вопрос: Что делать? Как с этим бороться? Дикое шипение, скрежетание зубами и заламывание рук, вот, пожалуй, и всё, что она могла на это ответить. Что-то толковое, упорно не шло в голову, и Асо начала ненавидеть не только этих двух проходимок, но и себя, за этакую скудоумность. Однако, ненависть не возымела никакого действия. Жизнь точно так же катилась дальше. От злости, как впрочем, и всегда, стало хуже только Асо. Надо опять подождать. Египтянка снова забилась в дальний угол, и словно затаившаяся змея, наблюдала из укрытия за происходящим. Откровенно говоря, пропажи Асо никто не заметил. Да и не до нее сейчас было. Дом, да что там дом, весь Рим готовился к появлению знатных гостей. В страну возвращался Тит, победитель Иудеи. Возвращался великий военачальник с небывалыми почестями, с несметными богатствами, со всем тем, что составляет слово триумф. Хотя дом, все-таки более, ожидал Луция Пизона, должного вот-вот появиться, дабы присутствием своим, засвидетельствовать почтение сыну императора и великому полководцу в одном лице. Стоит ли упоминать, или дополнительно акцентировать внимание на приготовлениях Флавиана к этому визиту? К нему в гости ехал не просто ратный друг, но и патрон. Зная хозяйскую щепетильность, работы у рабов прибавилось в разы. Имение отреставрировали, трудяги получили новую одежду, плюсом к тому, дополнительные пищевые пайки, чтобы выглядеть помясистее и следовательно, посчастливее. Правило, сытый раб – довольный раб, известное на всю империю и считалось Римской аксиомой.

И вот свершилось. Однажды вечером, когда семья уже расположилась на ужин, где вдалеке, нарастая, будто приближающийся пчелиный рой, послышались восторженные крики. Сначала они слышались редкими, но с приближением к дому становились вся явственнее и отчетливее. Видимо рабы, узнавшие старого хозяина, выбегали приветствовать его. Хотя, возможно, им помогли до этого додуматься надсмотрщики, предупрежденные хитрым виликом, о должном проявлении безудержной радости. Флавиан распорядился о дополнительных местах за столом, и чуть ли не бегом ринулся навстречу старому приятелю. Но не успел добежать и до дверей атриума, как они с грохотом распахнулись, и в проеме появился, полный краснощекий мужчина среднего роста, с по-детски выпученными шальными глазами. Причем глаза эти он выкатывал как будто бы на показ, будто желая развеселить окружающих. Но, то было совсем неправдой, более того, Луций Пизон стеснялся этого недостатка, и всячески пытался его скрыть. Однако, стоило ему попасть в добрую компанию, как память об этом дефекте стиралась, являя окружающим веселого и доброго мужичка. Вот и сейчас, увидев знакомые, милые сердцу лица, он застыл, выкатив свои шары из орбит, весело подбоченясь короткими ручонками. Вообще антропометрия у этого человека считалась очень не обычной, и можно даже сказать смешной. Круглое, длинное тело, на коротких ножках, с торчащими тонкими ручками невольно вызывали улыбку. На первый взгляд он казался медлительным и ленивым. Еще сильнее убеждало в этом же, его раскрасневшаяся физиономия, глядя на которую, можно смело делать вывод, что пузан устанет, уже по прошествии пятидесяти шагов. Однако, на самом деле, это даже близко не походило на правду. При этаком внешнем виде, толстяк являлся обладателем потрясающей жизненной энергии. Он был активистом везде, где бы не оказался. Луций Пизон любил женщин, обожал гонки на колесницах, в которых, обязательно, управлял лично, а главное – слыл славным воином, а чем говорили многочисленные награды и завоеванная слава. Помимо того, стоило отметить любовь коротышки ко всему остальному, будь то поэзия, украшения, философия или мода. Вот и сейчас, едва выпрыгнув из носилок, он выглядел как Римский Данди, а не как человек, проделавший долгий путь через море. Казалось бы, как вообще такое возможно??? Но сейчас, в дверном проеме сверкал изяществом, облачённый в накрахмаленную белоснежную тогу с золотистыми краями, Луций Пизон, собственной персоной. Ему под стать, переливались кольца и браслеты, умело инкрустированные драгоценными камнями. Дополнял же прелесть убранства, причудливо сложенный оливковый венок, закрепленный каким-то хитрым способом, на уже убеленных местами, но все еще вьющихся волосах. Флавиан и рта не успел раскрыть, чтобы поприветствовать его, как тот быстро заговорил, двигаясь к нему навстречу:

– Оставим слова на более поздний срок. Я так устал, так устал. И к тому же умираю с голода. Проклятый корабль доконал меня. Это невыносимо. А я к тебе прямиком с него, никуда не заезжая, и не с кем не здороваясь. Ведь есть же у меня свой дом и друг которому я дорог??!! – при этом он измученно улыбнулся и подмигнул Флавиану.

– Ты всегда вовремя, и тебе всегда рады – с набирающей разбег улыбкой, отозвался старый друг.

Флавиан обнял его за плечи и ловким движением подтолкнул в сторону стола, от которого уже веяло тонким запахом печеного мяса. Старый однополчанин хорошо знал, гастрономическими предпочтениями Луция Пизона, поэтому накануне визита, распорядился подготовить его любимые кушанья. Однако, этому мясу радовался только долгожданный гость, в отличие от всех остальных. Дело в том, что точного срока приезда Луция Пизона никто не знал, а угодить ему очень хотелось. Поэтому блюда последних дней, стали очень одинаковыми и уже успели осточертеть остальным членам семьи. Но получилось красиво!! Стоило проконсулу появиться, как пред ним предстали те самые блюда, по которым он успел соскучиться и во время морского путешествия. Хотя, правды ради, стоит добавить, что скучал он по этим блюдам и в остальное время пребывания в Карфагене, ведь такого масла, что делают на его плантациях Остии, не было нигде в мире. А перепела пойманные в здешних лесах? Может быть, это лишь фантазия, может это вкус детства говорил внутри, но в сущности, какая разница? Ведь сейчас он как раз приехал домой.

– Флавиан, у тебя замечательная семья!! – сказал он, заходя в беседку, и кивком головы здороваясь с присутствующими. Ноги сами несли Луция Пизона на специально приготовленное для него место. Однако сразу возлечь на него, оказалось не судьба. Внимание проконсула привлекла Авелия, таращившаяся на него во все глаза, как будто увидевшая вовсе не его, а что-то диковинное. Луций Пизон уставился в ответ. По наморщенной физиономии толстяка становилось понятно, что он перебирает в памяти членов семьи, но ее припомнить никак не получается. Он бросил вопросительный взгляд на Флавиана.

– Это Авелия, невеста моего сына.

– А я и смотрю!! Эскулап, что ли отшиб мне память, никак вспомнить не могу. А тут вон, какое дело!!! Ну, рассказывай пройдоха, за какие дела боги наградили тебя такой шикарной девушкой, – сейчас он уже обращался к Луцию.

Юноша хотя и успел привыкнуть к мысли, что его барышня прекрасна как цветок, однако, когда ее хвалил такой знатный и уважаемый человек, зашелся красным цветом от гордости, и потупил взор.

– Никак не могу припомнить, чья же ты дочь!! Я вроде знаю всех красивых девиц, – он весело подмигнул Флавиану, отдавая дань прошлым летам, когда они вместе кутили на пирах, и не одна красавица не ускользала от их внимания.

– Подожди не отвечай, – продолжал он, – я хочу помучиться и угадать!!

Луций Пизон принял задумчивый вид. Взгляд его направился, куда-то вверх, губы перебирали чьи-то имена и всякий раз, когда казалось, что он нашел правильный ответ, проконсул переводил глаза к Авелии, и снова отвадил их в сторону, убедившись, что ответ ошибочный. Лоб морщился от натуги, не раз и не два он проделывал над собой усилия, чтобы вспомнить, но успехом попытки не увенчались. Через минуту это занятие наскучило, и знатный патриций, плюхнувшись в ложе, предался рукам рабов, готовивших его к трапезе. Наступило затишье. Флавиан, конечно же, должен был объяснить Луцию Пизону происходящие, и он готовился это сделать. Однако, старому вояке не хотелось разговаривать при сыне о его невесте, и о них же самих. Неправильно это выглядело, да и гость являлся человеком прямым, грубым, и мог ляпнуть, что-нибудь не подумав. Однако время уходило, тишина начина раздражать и Флавиан начал:

– Неудивительно друг, что ты не можешь ее признать. Ведь до этого дня Авелию ты мог встретить, разве что в Махероне.

– Она рабыня? – сделав гримасу, спросил он.

– Уже нет, я даровал ей свободу!!!

– И она выходит замуж за твоего сына??

– Да.

Снова тишина наполнила беседку, лишь птичка причудливого окраса, седевшая в открытой клетке, колебала эту тишину длинными, тягучими трелями.

– Я бы никогда не поступил так!! Но я не ты!! И за это, я люблю тебя. Да не один бы человек не поступил бы, так как ты!!!! – проорал Луций Пизон. – Я весь во внимании!!?? И жажду подробностей!!!

Флавиан рассмеялся. Он знал, что теперь Луций Пизон с него с живого не слезет, замучает расспросами, будет спорить, будет поучать, и как и всегда, они не о чем не договорятся.

– Как же я соскучился по тебе друг мой?? Зевс свидетель, как мне не хватает наших бесед, пирушек, и твоего общества. – проговорил Луций Пизон укладывая в рот очередную порцию перепела, замотанного в салатный лист, и обильно сдобренного соусом. Нежный вкус, словно сладкая амброзия разлился из горла по телу. Повар, приготовивший блюдо заслуживал похвалы. Однако сейчас, его внимание занимала история друга, а повар, разумеется, подождет. Устремив быстрый, играющий взгляд на своего друга, Луций Пизон, кивком головы, выразил готовность слушать.

– Нет, какого-то секрета, в том, как я поступил. Всё, как и всегда, на поверхности, без скрытых смыслов и подоплеки. Ты же знаешь меня не первый день, я не люблю закулисных игр. Любишь – люби!! Ненавидишь – ненавидь!! Но делать что-то по-тихому я никогда не мог, да и сейчас не умею.

– Ну-ка, ну-ка, – торопливо пережевывая блюдо, и готовясь к спору, ответил оппонент.

Луций, Авелия, Эмилия, все кто находились в беседке, рабы, обслуживающие стол, и те что готовили на кухне, все затаили дыхание, ибо этот вопрос интересовал каждого. Когда ещё услышишь исповедь Флавиана.

– Это для сына!! – с каким-то невозмутимым видом простака ответил Флавиан.

Снова тишина озарила беседку. Луций Пизон даже жевать прекратил, уставившись на своего собеседника.

– Это всё?

– Да.

– То есть, сын захотел взять рабыню в жены, и ты согласился?

– Да.

– Что да??? Просто да??? Нет, так просто ты от разговора не отделаешься. Мне, конечно, нравится твой сын, но сейчас в его голове ветер. Ты посмотри на него!!! Этот блеск в глазах, эти губы, жаждущие любви, эти волосы, просящие буйного шторма. Нет сомнений, что он еще принесет славу тебе, радость мне и процветание нашей империи!!! Но посмотри на него!!! Какая свадьба?? Клянусь Вестой, мужчине нужна семья, но зачем сейчас??? Или зачем с ней??? Кого ты выбрал?? Она действительно, прекрасна! Ну и что. Я завтра приведу сюда таких рабынь, каких твой сын и во снах не видывал. Слюни у него отвиснут по колено, и я клянусь Венерой, всех до единой, я ему подарю. Что он тогда будет делать??? Женится на каждой??? Я бы понял твой выбор, если б она оказалась знатного рода, хорошего происхождения, сулящего в будущем какие-то корысти. Но посмотри на нее!! Кроме смазливой физиономии, ничего в ней нет. Пустота!! Подумай мой друг!! Крепко подумай, ибо брак со свободной римлянкой ко многому обязывает….

Флавиан молча смотрел на него. О том, что подобный разговор состоится, и в том, что Луций Пизон будет поучать его, он не сомневался. Однако, менее всего ему хотелось обсуждать этот вопрос в присутствии семьи. Отец посмотрел на сына, который раскраснелся от обиды словно помидор. Его сильно задевали слова проконсула, однако ответить он, разумеется, не мог. Что ж, перенести эту беседу не получится, надо отвечать прямо сейчас.

– Мой друг, я мыслю по-другому, и хочу объяснить тебе ход своих соображений. Давай начнем по порядку. Вот скажи, ведь ты приехал сюда не один. Твоя собака, Песта, она ведь тоже приехала с тобой?

– Конечно, куда ж я без неё. – Луций Пизон рассмеялся. – Но к чему ты клонишь?

– Если я завтра приведу тебе сотню собак, краше, моложе, умнее или сильнее, какую ты выберешь?

– Не надо путать жену и собаку!!

– Я не для того привел этот пример … Кого ты выберешь?

– Песту.

– Почему?

– Как почему? Да, потому что это УЖЕ моя собака, и лучше ее не сыскать. Да ты и сам об этом знаешь.

– Хорошо! Я с тобой согласен. И даже больше того, лучше собаки, действительно, нет на белом свете. Однако, сейчас не об этом. Вспомни с самого начала, еще до того, как мы оба узнали, что лучшей собаки нет на свете. Вспомни, как ты ее выбрал? Как ты смог понять, что вот этот щенок и есть, та самая лучшая собака на свете?? Как ты смог рассмотреть в визжащем помете именно ее??

Луций Пизон задумался, кося выкаченным вперед, огромным глазом.

Я помню, как мы вместе смотрели на маленьких молокососов, ползающих вокруг ощенившейся суки, – продолжал Флавиан. – Тогда и намека не существовало на то, что Песта станет той самую Пестою. Так как же ты ее выбрал??

– Ну .. я …

– Мой друг, только не надо ничего выдумывать. Ты не разбираешься в собаках, так же хорошо, как, скажем, как твой псарь. Но выбор сделал именно ты. Так как это произошло?

Снова молчание. Снова ухмылка Луция Пизона.

– Я отвечу за тебя, на этот простой, но в тоже время очень серьезный вопрос, –вещал Флавиан. – Своё, мы чувствуем сердцем. Мы чувствуем его кожей, мы слышим его отголосками души. А точкой в этом выборе является взаимность, искрящаяся в противоположных глазах. Когда мы ощущаем эту взаимность, оставшиеся сомнения летят в тартар, оставляя нам в награду кого-то очень близкого, преданного и настоящего.

– Неправда!! Она проявила себя … так проявила .. – не унимался с веселою улыбкой Луций Пизон.

Флавиан в ответ лишь рассмеялся во весь голос. Уже через секунду, раскрасневшийся от натуги Луций Пизон, тоже захохотал. Ведь собака действительно ничем, себя не проявляла. Разве что поеданием, каких-нибудь вкусностей, которыми ее постоянно баловали.

– И все равно!! Собака!! Ну это неудачный пример, – никак не мог согласиться с поражением Луций Пизон.

– Что ж, будь, по-твоему. Давай я приведу другой пример. Более сложный, но от того, более правильный. Мы с тобой, – начал Флавиан, – никогда не скрывали взаимной симпатии друг к другу. Не только в Риме, но и за его пределами, люди знают про нашу дружбу, и ставят ее не только в пример, но и в науку молодым отраслям. Но посуди сам, как такое могло произойти?? Как ты, рода известного, идущего от богов, разрешаешь мне, обычному смертному, находится подле себя, и больше того, называть тебя другом. Как ты Луций Пизон, повелитель и наместник земель африканских, властитель народов, любимец солдатских когорт, даришь свое приятельство такому человеку как я. Мне, вышедшему из праха людского, не имевшего рода знатного и богатых земельных наделов. Но ведь оно так!!! Ведь я твой друг, а ты мой!!! Почему?? Почему так происходит?? Ведь я не хитер как Гермес, и уловкой какой-нибудь не заслуживал твоего расположения. Никогда ни о чем тебя не просил, разве что сражаться рядом, в самых немыслимых перипетиях. Можешь ли ты вспомнить случай, когда я выслуживался пред тобой?? Или, может быть, заискивал, поглядывая голодными глазами в твой рот?? Того никто никогда не вспомнит. Зато было наоборот. Я помню те дни в лагере, при отступлении, как ты чуть не зарезал меня обвиняя в измене, за то лишь, что я не соглашался с твоею стратегией. И в тот момент, когда палач уже занес свой карающий меч, я не отступился от мнения, объявленного тебе ранее. Я стоял на нем до конца, и в итоге, ты же и наградил меня. Те пять фалер, что ты мне подарил, и по сей день хранится у меня на самом видном месте. Ты в тот раз смог меня понять, услышать, принять и полюбить!!!! – Флавиан на секунду замолк, ибо чувства всколыхнули прошлое. Тот момент снова предстал перед глазами. Та честь, которой он удостоился, обняла за плечи старого солдата, позволив, заново насладится подвигом и великой победой, одержанной во славу Рима. Гордые слезы проступили в уголках глаз, а каменное лицо озарилось лучами солнца, однако, собравшись с силами, он продолжал:

– Вот, пожалуй, и всё, что я хотел сказать. Так как же ты понял, что я твой друг?? Чем же я заслужил твое расположение и доверие?

Луций Пизон поднялся с кресла и молча подошел к Флавиану. Так же, не говоря не слова, он обнял за плечи старого друга, и сказал громко, чтобы услышал весь дом:

– Тем заслужил, что никогда не отворачивался от меня, не в дни поражений, когда мое имя поносили, ни в дни радости. Тем, что никогда не завидовал, а правду говорил в глаза, не пряча за сердцем камень. Тем, что в бою не прятался за солдатами, а летел в самую гущу сражения, – он умолк, видимо что-то вспоминая, – я очень дорожу нашей дружбой – добавил он после, хлюпая носом. Видимо тоже расчувствовавшись.

– Ты веришь в меня, а я верю в тебя. Нам ничего больше не надо. – Флавиан крепко стиснул в своих объятиях Луция Пизона, да так, что у того кости затрещали. – Все очень, очень просто!!!

– Ты доверяешь этой девушке?? Сына доверяешь?? – Луция Пизон пальцем показал на Авелию.

Флавиан не спешил отвечать. Он сжался сам в себя, как пружина готовая распрямиться. Вздохнул. Глаза старого солдата уставились на Эмилию. В них не читалось просьб, укоров или упреков. Он просто смотрел на нее. Он ждал, когда она, среди гостей, челяди, мебели сможет видеть только его. И, наконец, поймав её чистый, сосредоточенный взгляд начал:

– Мой друг, мы только что говорили про собаку, про нашу дружбу. В этих бескорыстных помыслах, мы с тобой схожи как братья. Наши мысли льются из одного истока, впадая в один и тот же океан. Наши сердца стучат в унисон, слыша звук горна, ведущего в бой. Однако, есть небольшое различие промеж нас. Небольшое, но есть!! Это моя слабость!! Хотя может и наоборот сила. Я, признаться, до сих пор в этом не разобрался. Да и не так важен это. Сейчас я говорю про свою женщину. Про Эмилию. Ведь кто я без неё? Козявка!! И думаю, она без меня не сильно больше. Но посмотри на нашу семью!! Это след нашей совместной жизни. Я без своей женщины, без своей Эмилии, половина того, кого ты знаешь!!! И Луцию я того же самого желаю. А кто она рабыня или матрона, это неважно. Главное, кто они вместе!!! – Флавиан вздохнул. Впервые в жизни, старый воин, признался в любви жене. После, перевел взгляд на Луция и Авелию, еще раз осмотрел их и продолжил:

– В нее верит сын, а она верит в него. Эти чувства нельзя предавать. Подобные союзы благословляет отец наш небесный Юпитер, ибо в этих узах есть настоящее, неподдельное, непорочное. В них нет расчета, нет корыстей, нет фальши – в них поет сердце, так как оно умет петь. Я не знаю как будет наперед, но имею права верить в них, и верю!!!

– Тогда я благословляю этот брак. А теперь, давайте-ка, как следует, это дело отметим. – при этом Луций Пизон так хлопнул Флавиана по плечу, что тот чуть не упал.

– Ну держите меня!! И Родные и рабы этого дома!!! А еще держите моего друга!!! Сейчас мы будем так гулять, как давненько не гуляли!!! – вскричал взволнованный и растроганный Флавиан.

Наместник щелкнул пальцами, и в ту же секунду воздух сотрясли басы тимпанов. Следом, наполняя барабанный бой мелодией, к ним присоединились ласковые кифары и раззадоривающие авлосы. Откуда-то сбоку, удивительно попадая в такт, забренчали систры, обычно не вписывающиеся в домашние ансамбли, но не сейчас. Сегодня всё звучало ко двору, всё радовало слух и взор!! Сегодня быть празднику!! В перистиль вбежали молоденькие девчушки с причудливыми корзинками, доверху насыпанными лепестками роз. Одетые в полупрозрачные туники, они кружились вокруг гостей, и на каждый сильный удар тимпана, в воздух взмывали разноцветные лепестки. Цветы, выращенные в садах именья, были настолько свежими, что казались воздушными, потому лепестки подброшенные вверх, не спешили падать обратно, задерживаясь у потолка на какое-то мгновенье. Затем, нависевшись там сколько им того хотелось, эти маленькие лодочки, опускались по воздуху вниз, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, будто бы дрейфуя по невидимым волнам. Тему моря усиливали курильни, вовремя зажжённые, и наполняющие беседку легкими, мягкими клубами дыма, по которым эти лодочки и парили. Вдоль колон, быстро перебирая ногами, засеменили рабы, втаскивающие словно силачи -муравьи, кратеры и амфоры с вином. Следом, появлялись блюда с едой. Некоторые подносы оказались такой величины, что их приходилось втаскивать вчетвером. Пир должен был разгореться на славу. А пока рабы занимались сервировкой стола и переменой блюд, вниманье гостей услаждали борцы. Как и положено, это вызвало особенный интерес у мужской половины пирующих и уже через мгновенье, веселая тройка: Луций Пизон, Флавиан и юный Луций, переместились к мнимому рингу. Стоит признаться, им было на что посмотреть!! Борцы заслуживали внимания и восхищения. Оба крупные, крепкие словно дубы, смотрели один на другого, алкающим взглядом. Страшнейшее напряжение чувствовалось в каждом из воинов. Видимо что-то старинное, никому за столом неизвестное, подзадоривало их. Умащенные маслом, так чтобы каждая жилка отражалась в свете зажжённых фонарей, готовились они к поединку. Крупные мышцы, напрягались и демонстрировали сопернику и зрителям страшенную силищу в них заключенную. Но хватит приготовлений!! Флавиан дал знак к началу и поединщики, словно некормленые собаки, сшиблись друг с другом в сумасшедшем экстазе. Столкновение оказалось таким мощным, что борцы отпрянули один от другого, но уже спустя секунду заново оказались в объятиях друг друга. Кости трещали, вены на руках и ногах взбухли, и казалось вот-вот взорвутся от чрезмерного напряжения, но уступать не один не собирался. Каждый душил соперника, скручивая того в железных объятиях. Ставка борцов считалось очень высокой!!! Победа в поединке, перед самим Луцием Пизоном, могла сделать победителю головокружительную карьеру. В вечерней тишине, слышалось лишь мерное дыхание атлетов, да похрустывание их членов, под жутким давлением друг друга. Первым не выдержал Флавиан. Будучи старым солдатом обожающим поединки, он принялся раздавать ценные советы:

– Выдерни его на себя галл, и сразу же скручивай, иначе тебе несдобровать.

– Нубиец, нажми сильнее. Он вот-вот испустит дух. – орал во все горло Луций Пизон.

Рабов, прислуживающих у стола, тоже захватил дух поединка. Искоса наблюдая за происходящим, они фактически остановились, бросив работу и топорща глаза в тот угол, где происходила схватка. Юный Луций, так же захваченный происходящим, не смог усидеть на месте. Словно ужаленный, он подпрыгнул с ложа, и приблизился к бойцам на несколько шагов. Находиться на ложе он больше не мог, ибо накал борьбы полностью овладел его сознанием. Глаза расширились, ноздри раздувались как у буйвола, а лицо раскраснелось так сильно, будто бы он принимал участие в поединке, а не рабы.

– Дожимай нубиец, или я скормлю тебя крокодилам, – вырвалось каким-то шипением изо рта молодого юноши.

Луций Пизон хлопал от веселья в ладоши. Ему развеселило, что сын выбрал себе в фавориты нубийца, а не галла, как его отец. Однако исход битвы оказался решенным в ту же секунду. Галл воспользовался советом Флавиана, и когда нубиец еще поднажал, извернулся будто змея, и захватив шею соперника, с такой силой бросил его оземь, что тот, потеряв сознание, не смог подняться, распластавшись на траве.

– Тьфу на тебя, безмозглый кусок мяса, – громко выругался веселый Луций Пизон и подмигнул молодому Луцию. Тот лишь улыбнувшись в ответ, перемещаясь на свое ложе, поближе к невесте.

Авелия не любила гладиаторских боев и подобных тому зверств. Вот и в этот раз поединок не доставил ей радости. Больше того, она с ужасом смотрела на Луция, так гипнотически завороженного этим варварским зрелищем. Где-то далеко, внутри себя, она знала, что сможет отучить его от подобной грязи, но будучи девушкой умной знала еще и то, что делать это нужно не сейчас. Поэтому, как только юноша вернулся обратно, она, будто кошка, прильнула к нему, обвивая шею, уже не таясь и не страшась чужих взглядов, светясь подлинным, неподдельным счастьем.

Стоило закончиться поединку, как гостям явился юноша в образе Вакха увитого виноградной лозой, и сопровождаемого сатирами. Он начал весело бранить гостей, за то, что те мало пьют вина. Сатиры тоже напускали ужаса, громко топая, мастерски сделанными копытами, и бодаясь головами, искусно увитые рогами. Пирушка набирала обороты. Не желая расстраивать богов, кубки начали осушаться веселее.

– А теперь неси Цекубского вина, которое я приказывал подготовить!! – прокричал Флавиан, уже заплетающимся голосом.

Луций Пизон, покачивающейся походкой, перекочевал к Флавиану на ложе. Добравшись, он обняв друга и завел разговор:

– Ты же знаешь, я верю тебе как себе. Но не спросить про состояние наших хищников не могу. Готовы ли они к играм?

Флавиан перевел перекошенный взгляд на него, сделал несколько попыток сфокусировать взгляд, и сообразив, что сегодня это сделать невозможно, глупо улыбнулся в ответ. Однако, он не считался бы воином, если бы не победил хмеля. Спустя мгновенье старый воин энергично встал, и не устояв вертикально и секунды, плюхнулся обратно.

– Мой друг, – он уже обнимал в ответ Луция Пизона, – пойдем, я покажу тебе зверинец и зверей. Хочу, чтобы ты сам всё увидел, и сделал выводы. Рассказывать я отказываюсь ..

Пизон утвердительно кивнул в ответ, и залпом осушил очередной кубок, подсунутый хитрым сатиром. После, перевел взгляд на Флавиана, и поняв, что своими ногами он точно не дойдет, распорядился подготовить лектики к входу. Уже через минуту пьяное, разобранное тело Флавиана, находилось в носилках. Рабы понесли его к зверинцу, а Луций Пизон, прихватив к себе в товарищи молодого Луция и его невесту, двинулись за ними следом. Вклинившись между молодыми, словно огромный айсберг промеж льдинок, он обнял их пухлыми, розовыми от вина руками, и прижал к себе поближе.

– Знаете, что я ваш хочу сказать? – спросил он, дыхнув вперед свежим перегаром. Язык его заплетался, а в глазах ходила пелена.

Луций и Авелия молча покачали головами.

– Такого отца как Флавиан, не сыскать нигде в мире!! – при этом он многозначительно поднял вверх указательный палец. – Только он, единственный на всем свете, клянусь Зевсом громовержцем это так, мог решиться на подобную свадьбу. Вот я бы, не позволил. А он позволяет!! И знаете!!?? Смотрю я на вас, и думаю, неужели он прав??!! Ничего не понимаю, но люблю его и вас от всего сердца. – Луций Пизон обнял обоих так крепко, что Авелия даже взвизгнула от боли. Однако проконсул этого не заметил. Теперь он размышлял:

– Вот мне мой отец, ничего кроме тумаков не давал. Любить, я его может и не любил, но уважать – уважал всегда. Хотя стойте!! Он подарил мне вот этот перстень, – при этом Луций Пизон вытянул вперед руку, на которой среди других более мелких колец, выделялся своей массивностью и убранством один. Перстень был выполнен в виде золотой гориллы, у которой из открытой пасти торчал гладко обработанный алмаз, таких огромных размеров, что в ночи в нем отражались блики луны.

– Вот единственное, что отец подарил мне, и я дорожу этим перстнем больше всего на свете, в память о нём, – закончив фразу Луций Пизон всхлипнув, показывая, как его это трогает.

– Это очень красивый перстень. Я никогда, даже похожих не видела, – тоненьким голосом пропищала Авелия.

– Не будем о грустном. Сегодня не тот вечер, чтобы придаваться унынию. Скажите мне, вы счастливы? – проконсула как будто подменили, он снова развеселился.

Луций выпалил «да» так бодро и звонко, будто учавствовал в каком-нибудь конкурсе, где от скорости ответа, зависело всё дальнейшее. А Авелия лишь покраснела слегка, и окутала счастливым любящим взглядом избранника и Луция Пизона, поддержавшего их брак.

Немного погуляв по зверинцу, и ничего толком не увидев, хотя бы, потому что вино заволокло глаза гуляльщиков, компания направилась в обратно дом, продолжать пирушку. Пришедши, друзья обнаружили заново накрытый стол, полные кратеры вина и дам, успевших за это время, поменять наряды. Душа требовала веселья, но на всеобщую беду Флавиан совсем расклеился. Богатые дары Диониса, наполнили его тело усталостью, и опытный воин уснул так крепко, что разбудить его не представлялось возможности. Хотя веселая публика и пыталась это сделать. В ход шли и студеная вода, выливаемая перепуганным рабом на голову патриция, и душистый перец, подносимый ему под нос. Флавиан, вместо того чтобы проснуться, захрапел так громко, что оркестр едва ли справлялся c обязанностью – играть веселее и громче!! Когда ж, наконец, достойная публика сообразила, что Флавиана не поднять, Луций Пизон предложил устроить великую битву между самцом гориллы и львом. Исход ее, если честно, никого не интересовал, тут больше внимания уделялось, тому кто прав в завязавшемся споре!!! Луций Пизон убеждал, что в данном противостоянии, исход ясен. Только горилла сможет выбраться живой!!! Тогда как его молодой теска, дерзнул предположить обратное. Юный Луций верил исключительно в льва. Тоже поднабравшись горячительного зелья, юноша провозгласил, что льва может победить только лев, и что если все-таки выиграет обезьяна, то он, немедля, пустит в дело Лоста. На том и порешили. Однако задуманному не суждено было сбыться. Луций Пизон, не предававший эстафету Диониса, и выпивающий кубок за кубком на протяжении всей дистанции, почувствовал усталость, и по примеру своего друга, тоже свалился почивать. Однако, просто так лечь и угомониться, он не мог. Оглядев, прищуренным от пьянства глазом, окружающих, в поисках наложницы на ночь, выбор старого солдата остановился, совершенно неожиданно, на Асо. При этом надо отметить, что последняя к этому оказалась совершенно не готова и предстала к ужину, неприлично причесанная и неопрятная. Не понятно, толи ради шутки, толи с перепоя, но Луций Пизон начал оказывать ей такие почести, что у любой дамы закружилась бы голова. Асо, в свою очередь, не стала разбираться, что там, как, и почему, а с удовольствием приняла ухаживания знаменитого кавалера. Для неё это считалось особым шиком, ведь от глаз всевидящей египтянки не укрылись попытки Эмилии, подтолкнуть к обществу Луция Пизона именно Ревекку. Но он предпочел её. Сам!! Без всякого протектората с чьей-нибудь стороны!!! Вот она первая виктория!! Всего хорошего Ревекка!! Всего наилучшего Эмилия!!! Этот факт особенно согревал египтянку, ведь обойти свою заклятую соперницу, до этой секунды не уступающей, а даже превосходящую её во всем, особенно ободрял душу. Поэтому, приняв надменный вид, будто бы по-другому и быть не может, Асо продефилировала пред двумя подругами, практически таща на себе, засыпающего Луция Пизона. Тот что-то весело крикнул напоследок, почему-то подмигнув Эмилии, схватил за зад Асо, вдобавок укусив её за шею, и только после этого, окончательно повис на тонкой египтянке, не в состоянии передвигать ноги. В ту же секунду рабы, шедшие рядом и готовые поддержать патрона в любой момент, исполнили миссию, не дав властителю Африки распластаться на узорчатой мозаике. С их уходом пир можно смело считать законченным. Юный Луций, прилично нахлебавшийся даров Диониса, практически спал. Веселый вечер не оставил сил и дамам, трущим глаза и внутренне готовым придаться в руки Морфея. Публика разошлась, оставляя рабам на пирушку, приличное количество блюд и выпивки, чем, разумеется, обрадовали вечно голодное большинство.


Гул за дверьми кубикулума разбудил Авелию. Шум то нарастал, то удалялся, словно назойливое насекомое, жаждущее напиться крови, но боящееся подлететь поближе, дабы не прихлопнули. Этот гомон людских голосов и топота, словно морской вал набирал разбег и разбивался о двери, ведущие в покои молодых людей. Видимо кто-то порывался войти, но почему-то останавливался, в нерешительной попытке. Авелия села на кровати. Заснуть еще раз, она решительно не могла, ибо шум за дверью не давал покоя. Она посмотрела на будущего супруга. Луций, после вчерашнего возлияния, спал как младенец, мерно посапывая, и то и дело топорща брови вверх, видимо с кем-то споря во сне. Её внимание снова привлекла возня снаружи. Этот гул, казался каким-то необычным, каким-то напряженным. По обрывкам фраз, доносившихся из-за стен, становилось ясно, что рабы носятся туда и обратно в поисках чего-то особенного, но чего конкретно, Авелия разобрать не могла. Неподдельный интерес, тот, что был присущ ей с самого детства, взял верх. Укутавшись в простыню, девушка тихонько высунулась за дверь, чтобы разведать, в чем же дело. Свежий воздух, бурным потоком ввалился в отворенный проем. Веселое солнце, яркими брызгами окатило привыкшие к темноте глаза и ослепило на долю секунды. Авелия поморщилась, но попытки разобраться не оставила. Стоило ее носу показаться в проеме, рабыня по имени Жания, числившаяся теперь её личной девушкой, торопливым кивком головы показала ей, чтобы та скрылась обратно. Авелия, еще не отвыкшая подчинятся, послушалась. Аккуратно затворив за собой дверь, девушка замерла, не осознавая, что она делает, просто выполняя распоряжение. Как только шум немного поутих, и группа галдящих переместилась в другую часть дома, Жания подошла к двери и скороговоркой заговорила:

– Беда госпожа!

– Что случилось? – тихим голосом вопросила Авелия.

– Вчера, после веселого пира, пропал перстень Луция Пизона, тот, который за всю жизнь он никогда не снимал.

– Так чего же здесь страшного? – заулыбавшись, ответила Авелия, – сейчас я накину тунику, и мы вместе поищем его, да и найдем. Ведь подеваться ему ровным счетом некуда. В доме нет сумасшедших, кто не посмеет его взять.

Иудейка хотела уже выйти, но Жания подперла дверь, не давая той появиться в проеме.

– Это не всё госпожа. Кто-то из рабов указал, будто бы видел, как Луций что-то прятал в складках тоги вчера вечером, и будто таил это от остальных, так, чтобы никто не заметил.

Авелия потерла еще раз не проснувшиеся глаза. Она не сразу смогла сообразить, куда клонит Жания. Да и сообразить такое, в римском доме не так-то просто!! Чтобы кто-то мог показать или даже подумать на сына наместника!! Что за глупость?? Более того, за время проведенное здесь, она успела узнать Луция с многих сторон. Отбросив на секунду любовь, чтобы размышлять с холодным сердцем, девушка без труда смогла бы назвать главные его добродетели: благородство, смелость, честность. Они никак не могли бы ужиться с черными делами, или тем более с воровством. Ее аж передернуло. Больше того, Авелия никогда не замечала у будущего супруга тягости к драгоценностям или к каким-нибудь украшениям вообще. Авелия знала совершенно точно, что Луция «побрякушки» не интересовали, пускай даже самой огромной цены. Иудейка почувствовала, что помимо непонимания в ней начинает кипеть и негодование. Да как смеют они считать такое?? Как смеют даже думать про это??!! Он что, был когда-то замечен в подобном?? Или хотя-бы намек на это давал?? Что за дурость!!!! Да он не мог такого сделать!!! Авелия зардела от ущемлённого самолюбия. Теперь говоря об Луцие, говорили и о ней. А греха хуже воровства, в своем дому, у своих гостей, еще и поискать надо!!!! Чтобы Луций украл перстень??? Что за бред?? Они там все с ума посходили?? Интересно, Флавиану уже доложили об этом. Страшно даже подумать, что за ненормальный решится на подобный донос!!! Однако, раз поднялся этот гвалт, раз рабы бегают и ищут, раз такое говорит Жания, значит прецедент действительно существует. Если рабы ищут здесь, что же это значит?? Авелия даже задыхаться начала от осознания происходящего. Негодующая, но вместе с тем наивная улыбка зардела на молодом лице. Она плавно повела взглядом в сторону возлюбленного, и аж ахнула от неожиданности. В темноте кубикулума, что-то выделялось массивностью, на торчащей из под одеяла руке Луция. Вглядевшись, она не поверила своим глазам. Этот сиял тот самый перстень. Не желая верить в увиденное, ведь глаза могут врать спросонок, Авелия молнией бросилась к руке юноши, дабы развеять, быть может, показавшийся мираж. Однако, оказавшись рядом, сомнения отпали сами собой. Это был точно перстень Луция Пизона. Но как такое могло случиться, ведь вчера вечером, после ужина, они вдвоем ушли в кубикулум, и не выходили из него по сей момент. Может быть, он ходил куда-то ночью?? Нет!! Не может быть!!! Луций вчера крепко выпил и спал ночью как убитый. Да и я с ним спала, и если бы он ходил куда, то почувствовала бы то. Что за ерунда? Как мог перстень оказаться у него? Ничего не понимаю!! Только в одном случае такое могло произойти – если бы сам Луций Пизон подарил бы его, но такого вчера точно не случалось.

Мысли в голове Авелии закрутились с фантастической быстротой. Если Луций Пизон не дарил перстня, а он все-таки оказался у ее жениха, если кто-то из рабов что-то видел, то что же получается, Луций вор!?? Ну не мог же перстень сам сюда прийти и одеться на палец. Луций – вор!!! Такого не может быть!! Просто не может быть!! Зачем ему это? Какая-то ерунда! Авелия почувствовала, что у нее кружится голова. Верить, пускай в очевидное, она не могла и не хотела. За дверью послышался топот шагов, а Жания полушепотом успела проговорить:

– Госпожа, сюда идут Луций Пизон и Флавиан, – послышалось из-за двери.

Перстень отливал светом в сумраке комнаты. Огромная, гадкая горилла, с зажатым в челюстях драгоценным камнем, казалось, смеется над нею. А тот же, на чей палец одет перстень и носом не ведет. Уши заложило, в висках стучало так, будто они сейчас взорвутся. Авелия не знала, что делать или даже, что думать дальше. Словно изваяние застыла девушка посредине комнаты, не понимая, чем она может помочь. Одна мысль, словно учащенный пульс стучала в ее голове: Он не виновен!! Такого не может быть. Иудейка смотрела на суженного и не знала, что предпринять. Топот уверенных ног приближался к двери, и на каждый шаг, подвигал неизбежное горе к Авелии. Что же будет, когда Флавиан и Луций Пизон увидят тот перстень на руке Луция? Она пыталась размышлять, но время, словно песок в часах, стремительно таяло. Боже мой!! Это позор. Позор!!! Позор для него, для меня, для отца, для всей семьи. А что сделают с ним за это? Как накажут? Авелия продолжала размышлять, упершись взглядом в дверь, ждущая, когда та распахнётся. Сколько бы Флавиан ни любил своего сына, а в вопросах чести он человек строгий и принципиальный. Ведь погубит!! Даже сына погубит!! Что же делать? Шаги слышались совсем близко. Голова, казалась, вот-вот взорвется от мыслей и переживаний, наводняющих ее. Что же делать? Ведь сейчас они войдут и уличат Луция в этом неслыханном позоре. Что делать? Словно животное, инстинктивно, не отдавая отчета в своих действиях, преследуя лишь одну цель – защитить своё, бросилась она к Луцию. В мгновение ока сдернула кольцо с указательного пальца, так быстро, что Луций даже проснуться не успел, и одела его себе. Шаги за дверью остановились, и легкий скрип отворяемого, наполнил комнату скрежетом. В ту же секунду, словно лань быстроногая, Авелия бросилась на кровать и притворилась спящей. Мгновенье, дверь стремительно отварилась, и на пороге появились двое друзей. Оба, мрачные и молчаливые, словно тучи. Глядя на обоих становилось понятно, что они торопились, и до этого имели промеж себя не самый приятный разговор.

– Луций, просыпайся!! – как раскат грома прогремел голос Флавиана.

Сын тотчас же открыл глаза и сел на кровати в полуобморочном состоянии. Он никак не мог сориентироваться, что происходит, ибо так его будили первый раз в жизни. Глядя на неразлучную пару перед собой, юноша не мог собраться с мыслями просто выполняя волю отца, как бы по инерции. Несколько раз, тяжело махнув головой, чтобы стряхнуть с себя сон и хоть как нибудь пробудиться, юноша вперил в отца и Луция Пизона, свой ничего не понимающий взор.

– Луций, – продолжал отец, – у меня есть основания полагать, что перстень моего друга Луция Пизона, находится у тебя.

Луций, завернутый в одеяло, теплый и непроснувшийся от сна, полный недоумения и непонимания, лишь бессмысленно хлопал глазами ему в ответ. Мысли никак не могли прийти к чему определенному, блуждая в голове, каждая сама по себе. Еще мгновение, и картинка начала складываться. Еще миг, и стало понятно, какое грязное обвинение предъявляет ему отец. В тот же момент заплывшие глаза приобрели очертание ярости. Он вспыхнул, как будто к спине приставили раскаленную кочергу. Вскочил и чуть не бегом направился к обоим.

– Чем я заслужил такую честь, отец? – его голос напоминал шипение собаки посаженной на цепь. Той, что лает, хочет броситься и кусать, но не может, потому что цепь, обвитая вокруг шеи, душит. И этому шипению имелись причины. Обвинение в воровстве у гостя, было, наверное, самым грязным и всех возможных. И ладно бы об этом говорил кто-нибудь другой!! Хотя нет, неладно. Другого, он заколол бы как свинью прямо в этот же момент, или притащил бы в суд, но это говорил отец!!! Тот, в ком нельзя сомневаться, тот, кто блестит, словно звезда в небе. Тот за чьим светом надо идти, чтобы стать знаменитым и сильным мужем. Ярость тонула в разочаровании и огорчении. Жаждущий ответить на обиду, но не могущий того сделать, Луций стоял посредине кубикулума раздавленный и униженный. Словно побитый пес, поджавший уши и хвост, ожидающий, когда же пройдет гнев хозяина. К горлу подкатил ком. Вся ярость, злость и чувство мщения превратились в досаду. Луций чувствовал, что может разреветься. Как мальчишка, прямо при всех. Соленые слезы уже начали проступать в уголках глаз, но юноша изо всех сил сжал кулаки, так что пальцы захрустели, дабы болью в членах попытаться заглушить разочарование. Он поднял голову и вперил в вопрошающих свой разгневанно- побитый взор. Всё, что существует хорошего и плохого, сейчас одновременно сочеталось в юноше. Он не отводил глаз, но и ничего не отвечал, хотя бы потому, что отвечать на оскорбление родителя было нечем. А в том, что это именно оскорбление, Луций не сомневался.

– Ты не ответил на вопрос, – сухим голосом, с проступками ноток сочувствия, пробурчал Флавиан. Сейчас сходство между отцом и сыном казалось настолько очевидным, что даже незнакомый человек заметил бы их родство. Старый патриций, ровно так же как и сын стоял возмущенный, взбешенный и такой же безвластный над ситуацией. У обоих глаза горели яростной жестокостью и негодованием. Каждому, до того невидимого барьера, переступив через который, перестаешь себя контролировать и отдаешься во власть эмоций, оставалась пол шага. Но оба терпели.

– Нет, отец! У меня нет перстня, – Луция трясло от злости, каждое слово, будто бы весило килограмм и с трудом слетало с языка. Стоя в пред ними гордый но побитый, с сжатыми в кулаки руками он разглядывал то Флавиана, то Луция Пизона, а то кидал бешенный взгляд на рабов, находившимися с ними в кубикулуме. На несколько секунд зависла пауза, видимо никто из присутствующих не знал, что надо делать дальше. Однако Луций, чьи эмоции начали потихоньку превозмогать над рассудком, подсказал:

– Хочешь, обыщи комнату, – захлебываясь ядом процедил юноша.

– Хочу,!! – даже не подумав, зачем ему это, буркнул в ответ Флавиан.

В голосе старого патриция, проскочила горечь. Ему стало противно от себя самого. После произнесенного он начал ясно осознавать, что теряет сына. То доверие, тот вес, тот авторитет, который имелся у него над Луцием, таял, словно лед на солнце. И самое противное, Флавиан понимал, что это действо осознанно, что он отдает себе отчет в том что происходит, и в том, что дальше будет. Однако, по-другому поступить сегодня просто невозможно. Жестом, он показал двум рабам находившихся за спинами, приступить к обыску. При этом взгляд, полный безумия и ярости блуждал от сына к Луцию Пизону и обратно. Что происходило в душе старого война, не передать словами. Но и эмоции сына сейчас находились на пике возможного. Поняв, что его слово больше ничего не весит, что сегодня он тот, кого надо проверять, юноша молча отошел в сторону, пропуская вперед сыскарей. Белый и бледный, словно полотно, стоял Луций упершись в стену спиной и глупо-равнодушным взглядом наблюдая за происходящим. Спорить не хотелось, единственное, чего он желал, чтобы обыск поскорее закончился. Рабы же, на долю которых выпало потрошить вещи Луция, бросились вперед, словно некормленые собаки. Бедные люди, сейчас они осознавали лучше остальных, насколько незавидна их дальнейшая судьба. Единственным спасением было найти кольцо, а если нет, то родить его, слепить самим, но обязательно разыскать, иначе злобной мести молодого господина, не избежать. А то, что тот умеет мстить, сомнений ни у кого не возникало. Первый из них с такой тщательностью стал досматривать жаровню, находившуюся в углу, что практически разобрал ее на детали, второй полез под стол, и стал изучать строение и содержание ножек, выполненных в виде львиных лап.

Флавиан перевел разъяренный взгляд с сына на Луция Пизона. Потом обратно. Эта ситуация одинаково противила каждому, но сейчас являлась необходимой. Отец отдал бы все на свете, чтобы тут же провалится сквозь землю, и не видеть этого глумления над своим отраслем. Однако, не отреагировать на обвинение Луция Пизона, в том, что его сын вор, он не мог. Нужно было, непременно, доказать невиновность Луция, но как это сделать?? Времени на раздумья не оставалось и еще один факт Флавиан знал совершенно точно. Если сейчас не пойти на поводу Луция Пизона, если не выполнить его требований, то дружбе конец. Старый патриций ни капли не сомневался в невиновности сына, и исход обыска его совершенно не интересовал. Своей нынешней задачей он считал другое, а если точнее, то предоставить Луцию Пизону полную свободу действий, показать свою решимость искать и главное, отвечать за происходящее. Первостепенной задачей являлось, чтобы африканский проконсул убедился в этой открытости, в честности и справедливости Флавиана. Чтобы понял, что от него ничего не скрывается!! Что всё на виду!!! Но как же это больно!! Как же противно!! Словами не передать. Вообще, события этого утра можно смело называть самыми худшими часами в жизни старого война. Никогда, за время своего долгоденствия, не пересекались интересы его и Луция Пизона, а сегодня пересеклись, да так, что хуже не придумаешь. Он помнил сегодняшнее утро посекундно. Вот врывается в спальню негодующий друг, и практически волоком тащит за собой раба, упирающегося и боящегося идти. Не желая доброго утра, не объясняя, что толком произошло, Луций Пизон начал браниться.

– Скажи-ка Флавиан, как такое возможно??? Скажи мне, как меня могут обокрасть в собственном доме?? И кто!!? Главное кто??!

– Что происходит?? – пытался вставить хоть какую-нибудь фразу, в это море крика Флавиан. Но поток слов, словно водопад, изрыгающийся из недр Луция Пизона, заливал спальню обильной бранью и руганью.

– В моем собственном доме!!! Да кому рассказать на смех поднимут. Скажи, как ты мне в глаза смотреть теперь будешь?? Дожил!!! – Луций Пизон продолжал и дальше посыпать голову пеплом, клеймить судьбу-злодейку, так и не объясняя, что толком произошло.

Флавиан молча выдернул раба из объятий ошалелого друга и грозным, вопрошающим взглядом уперся в того. В крепкой кисти старого война болтался новый раб, купленный совсем недавно. Патриций даже не мог вспомнить, когда и зачем он его купил, как его зовут, и какой конкретно работой он занят в доме. Тем не менее, сейчас он пристально разглядывал того, силясь угадать, что же такого этот подлец мог сказать Луцию Пизону. Истерики проконсула считались обычным делом. Человеком он слыл горячим от природы, однако сегодняшнее выступление выходило за рамки дозволенного. Видимо что-то действительное основательное произошло. И так, покуда добиться чего-то понятного от старого друга он не мог, единственной надеждой оказывался раб, болтающийся словно детская кукла, в руке Флавиана.

– Говори, – спокойным, но повелительным голосом молвил он обмякшему невольнику.

Глаза раба округлились от страха. За время, что сильная рука Флавиана держала его, раб умудрился несколько раз потерять сознание. Он пытался мычать в ответ, качать головой и плакать, но это, разумеется, не освобождало его от ответов.

– Говори, – и сильный удар, словно молот, обрушился на спину бедолаги. Тумак оказался настолько сильным, что нечастный изогнулся, словно тесто, и взвыл на всю спальню от боли.

– Говори, – очередной пинок пришелся по ребрам. Раб упал и в тоже мгновенье, еще несколько тяжелейших ударов босой ноги Флавиана, отметили его бока.

Тем временем Луций Пизон немного успокоился. Обратив внимание, что его визжание перестало производить впечатление на друга, и тот весело колотит раба, он с какой-то усмешкой нашкодившего школяра, принялся наблюдать за этою расправой. Однако, будучи с самого измальства очень нетерпимым, и желающий участвовать везде и повсюду, Луций Пизон и в этот раз не смог удержаться, чтобы не вставить свои пять копеек. Наблюдая, как друг колотит валяющегося раба, он с веселым смехом начал вещать, наконец-то по делу.

– Проснувшись с утра я призвал к себе раба-водоноса, и на мой зов пришел этот вот, – кивком головы Луций Пизон указал на побитого раба, – весь трясясь, словно лист на ветру, он молвил мне страшную правду, – дальше Пизон так весело рассмеялся, что кровать заходила ходуном.

Флавиан прекратил избиение, молча уставившись на друга. Он ждал продолжения повествования, да и дух надо было перевести, ибо годы берут своё, и вот так колотить, не останавливаясь, здоровья уже не хватало. Раб, распластанный на полу тихонько скулил, вытирая разбитое лицо и отхаркивая кровавую массу изо рта. Флавиан считался старым, но опытным палачом, и знал не понаслышке, куда надо бить, чтобы суть вопроса поскорее стала понятна. Рядом гоготал Луций Пизон, придерживая себя за живот, чтобы не опростаться. Он искренне радовался устроенному представлению, и во время передышек грозил пальцем избитому рабу.

– Ну-ка повтори, что ты сказал мне с утра, – сказал он уже серьезным тоном, но все равно с намеком на веселье. – Приказываю тебе, повтори!!!

Раб молчал. Он знал, что за информацию, которую он так опрометчиво, передал Луцию Пизону, теперь придется отвечать головою. Только поэтому бедолага и молчал.

– Если я повторю это вместо тебя, – уже важничал Луций Пизон, – то тебе, дружочек, придется познакомиться с волками, которых прислал мне из Дакии, достопочтимый Корнелий Фукс. Если же ты расскажешь сам, то я отдам тебя львам, а они, как известно, быстрее убивают добычу, не давая ей и секунды помучится.

Раб смотрел в ответ разбитым, ненавидящим взглядом. Но ненавидел он, прежде всего себя, ведь Флавиан ни разу не сделал ему дурного. Наоборот. Жизнь, которую он обрел в стенах нового дома, считалась безбедной. Кормили хорошо, наказывали за дело. Казалось бы, чего еще нужно. Но вместе с этими благами, в Гами, так звали раба, проснулось и чувство справедливости. Узнав, что молодой патриций утащил перстень, он почувствовал острую необходимость, придать огласке сей факт. В ту минуту он почему-то не думал о последствиях, которые яростной бурею падут на плечи Флавиана и Луция. В то мгновенье он думал лишь о том, что надо непременно, НЕПРЕМЕННО, доложить о том, высокочтимому господину. Реакцию же, Гами ожидал увидеть совершенно другую. Он представлял негодование господина, его злость, его законное требование наказать обидчика, ну и конечно же, адресованную ему похвальбу, которой позавидует остальной дом. Ждал, что его представят пред всеми, наградят, чем-нибудь ценным, и возведут в пример для каждого раба, с наставлением, мол, так должен жить каждый. Да так и должно было случиться!! Разве Назар плохой пример?? Ведь и наградили, и освободили!! Докладывая, Гами мечтал, что в порыве снисхождения к нему, дабы воздать на полную за отличную службу, ему разрешат жениться на той одной, по которой он вздыхал, уже который день подряд. Он и помыслить не мог, что Луций Пизон, вместо воздаяния наградит его смертною казней. Как можно предвидеть, что даже в отсутствии перстня, Луций Пизон не поверит в столь очевидную правду. Ведь ясно же, как божий день – молодой Луций вор!! Что же тут непонятного??? ЭЭЭх!! Как можно предвидеть, что из триумфатора его превратят в лжеца и неблагодарного лицемера. Недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Сегодня, бедный Гами убеждался в этом на собственной шкуре. Он смотрел, то на Флавиана, то на Луция Пизона, а то на молодого Луция, теперь такого ненавидимого. Обидно!!! Это очень обидно!!! Ведь он не оболгал же этого сосунка!! Нет!! А выходит так как выходит. Однако, и сам виноват!! Надо головой думать, прежде чем делать! Лучше бы вообще промолчать! И ведь, действительно, не подумал, про чьего сына говорю. Луций вор, это так. Но он еще и сын Флавиана. Я совсем про то забыл. Он сына моего благодетеля, того ради которого я бы жизни не пожалел. Ох дурак, я дурак!! Нет, чтобы подумать??!! Какое там, торопился первым рассказать!! Вдруг не успею, вдруг меня кто-нибудь опередит. Гами снова уставился на Флавиана виноватыми глазами. Раб очень не хотел объявлять старому войну старшую истину, сколько бы она ни являлась правдой. Глядя в глаза своего благодетеля, того кто купил его и выходил, он больше всего на свете не хотел его ранить. При всем этом, Гами отлично понимал, теперь понимал, что вина за Луция-вора, ложится именно на отца Флавиана. Родители всегда несут ответственность за дела детей. Но Флавиана он любил, а Луция теперь ненавидел. Ведь именно из-за него, он попал в эту дурацкую ситуацию, так он считал. Крутя головой, словно боров догадавшийся что сегодня его смертный день, Гами смотрел то на Флавиана, то на Луция Пизона. В глазах обоих читалась непреклонность, ненависть и какая-то брезгливость. Неожиданно ему захотелось встать и оправдаться, так сказать, донести до каждого свой мотив. Ведь в конечном же итоге не желал он зла никому, а просто хотел справедливости. Однако, эта идея отпала сама собой. Гами в ту же секунду осознал, что сегодняшний донос, оказался последним делом его жизни, а волки или львы уже получили его, и сейчас это только вопрос времени. Чувство ужаса наполнило страхом крепкое тело. Картины львов и волков терзали сознание, а выбирать промеж них, кто лучше, он не мог. Всё казалось одинаково плохо, а звери одинаково ужасны. И тем не менее, Гами решил сам рассказывать. Ведь по сути это было последнее, что он мог решить в этой жизни. Раб поднялся, отряхнул лицо и тунику и каким-то жалобно уверенным тоном заговорил:

– Хозяины!! – раб склонился в покорном поклоне. – Я расскажу всё как есть, ничего не утаив. Этим утром, я взял на себя смелость, разбудить достопочтимого, лучезарного Луция Пизона, ибо важность и безотлагательность моего доноса, казалось мне чрезвычайной.

Луций Пизон аж в ладоши захлопал от слога, которым пытался говорить Гами. Его этот слог чрезвычайно веселил и он потешно подмигнул Флавиану, который, надо отметить, стоял чернее тучи. В процессе сегодняшнего представления, Флавиан успел догадаться, что гнусный раб имел наглость вести поклеп на его семью. Друг же, развлекался как мог глядя на Гами, и громко хохотал, когда тот пытался говорить высокопарно.

– Вчера, прислуживая во время ужина, я увидел как ваш сын, достопочтимый Флавиан, прячет что-то в складках своей туники. Я не предал этому значения, ибо, меня не касается, чем занят молодой господин. Мое дело вовремя менять блюда, и смотреть, чтобы кубки стояли до краев полными. Однако, будь проклято любопытство, бегущее в моих жилах!! При очередной смене тарелок, боковым зрением я увидел, как Луций хвалится юной госпоже чем-то, показывая это что-то под столом. В этот момент я снова пожурил сам себя, за дерзость и дурость подглядывать за Луцием, однако в течении всего вечера видел снова и снова, как молодые люди чем-то любовались. Снова хочу повиниться. Настал момент, когда мне положено было доставать объедки из-под стола. Нагнувшись, я смог разглядеть чем любовались Луций и Авелия. Пусть боги покарают меня, если я лгу!!! Но собственными глазами я видел ваш перстень, достопочтимый Луций Пизон. Ибо другого таково, по красоте исполнения и по величине драгоценного камня, в мире не сыскать. Зрению своему я отказался верить, убедив себя в невозможности подобного, но когда узнал, что перстень действительно пропал, первым примчался доложить об этом.

Гами закончил. После, сложил виноватую голову на груди, демонстрируя двум достопочтимым господам свою невиновность, объясняя, что это всего лишь по скудоумию, он неправильно донес информацию. Какие мысли теперь крутились в его курчавой голове? А такие!! Гами считал, что сказал он доступно, понятно и максимально честно, что теперь Флавиан и Луций Пизон поймут, что он не брехун какой-то, а что Гами честный раб, всего лишь исполняющий свой долг. Правда, в очередной раз, из его бестолковой головы вылетело, что оговаривал он не кого-нибудь, а сына Флавиана. И, конечно, самое важное, о чем забыл безрассудный Гами, так это о том, насколько серьезным и оскорбительным являлось его обвинение. К слову добавить, забыл про последнее и Луций Пизон, пришедшей не оскорблять или обижать Флавиана, а посмеяться над бестолковым рабом, несущим несусветную дурость. Но вернемся к Гами. Закончив речь и ожидающий понимания, тот стоял, хотя и в смущении, но все-таки, немножечко, в себя пришедший. От этого еле заметная улыбка появилась в уголках рта, а юношеские глаза, Гами не был старым, снова озарились молодецким блеском. Однако сверкали они не долго. Стоило чуть-чуть приподнять взор, чтобы увидеть Флавиана, дышавшего от услышанного глубоко и часто. Лицо старого воина раскраснелось от гнева, губы сжались в узкую полоску, а глаза не то чтобы не блестели, они отливали чем-то мутно красным, словно налились кровью. Мгновение, и сильнейший удар обрушился на бестолкового раба. Гами, словно щепка отлетел к стене и ударился о край кровати головою. Алая кровь, быстрым потоком побежала из пробитого чела на пол. Уже через мгновенье, всё вокруг кровати оказалось залито алым цветом.

– И поделом этому болтуну!! – с веселой улыбкой проговорил Луций Пизон.

– Эй, – крикнул задыхающимся голосом Флавиан, рабам находящимся сзади, – поднимите его, отнесите в покои, а там влейте в его члены жизнь. За этакую дерзость, так легко он не должен сгинуть!!! Если же, не приведи Юпитер-вседержитель, он умрет, на съедение волкам пойдете вы вместо него!!! Я понятно объясняю? – при этом он так глянул на одного из рабов, что у того от страха затряслись и подкосились ноги. Тем не менее, присутствующие хорошо знали, что повелитель не шутит, поэтому, распластанному Гами тут же оказали первую помощь и потащили оживлять.

Флавиан не мог успокоиться. Его тело, прям-таки колотило от злости. Такой неслыханной дерзости, да еще в своем доме, он и представить себе не мог. Причины произошедшего, он, как и положено умному человеку искал в себе. Где такое видано, чтобы раб смел разевать свой поганый рот, на членов семьи??? Почему же в этот раз такое произошло?? А за ответом долго ходить не стоит. Всему виной, несомненно, лояльность, благожелательность и нейтральность по отношению к этому сучьему племени. Вот тебе и результат. Недаром, Марк Порций Катон говорил, что к рабу негоже проявлять чувства, что не надо их одушевлять, что их надо воспитывать. Злость, страшная злость на самого себя пронизывала тело медными жалами. Вот ведь старый дурень, развел у себя дома сады любви. А ведь не единожды в голову приходила мысль, что больно ласково я к ним отношусь, что это может как-нибудь плохо закончится. АААхх, что теперь про то думать!!! Дело сделано. И не надо быть оракулом, чтобы догадаться, как быстро сия новость прокатится по улицам Остии, а после и по мостовым Рима. Подлец, все-таки этот мальчишка!!! Это ж надо чего удумал. Сына моего, в моем же доме, причем полного от достатка, оболгать в воровстве. Секундочку!!! В голове молнией промелькнул вопрос, который надо было себе задать, прежде всего. Повернувшись к Луцию Пизону, он проговорил все еще задыхающимся, но уже приходящим в себя голосом:

– Друг мой, ты-то хоть не тяни из меня жилы. Скажи как есть. У тебя ли твой драгоценный перстень?? Не потерялся ли он куда??

Луций Пизон немножко замялся, однако, спустя мгновенье снова просветлел, и с непринужденной улыбкой отвечал:

– Перстня у меня нет. Возможно, я подевал его куда-то вчера с пьяна, возможно потерял, а возможно он лежит в моих покоях, на лавочке, придвинутой к кровати. Главное здесь не это!! Главное нам наказать лжеца и клеветника, ибо негоже так поступать в нашем доме.

Флавиан не спешил с ответом. Погрузившись глубоко в себя, он размышлял. Так-то оно, конечно, правильно, вот только до тех пор, пока у Луция Пизона перстня нет, раб не совсем клеветник, а честь Луция измазана. Нельзя медлить. Ведь пятно, пролитое на белоснежную тогу, всегда вначале расползается по ней, а после, если промедлить дольше нужного, его невозможно вывести. Бывает и так, что грязь уже невозможно отмыть, и одежду лучше выкинуть, нежели пытаться отстирать. Время терять нельзя. Надо торопиться. Злоба на себя с новой силой влилась в итак измученное сердце.

– Друг мой, покуда перстня у тебя не будет, покуда мы не знаем где он, мне покоя не видать. Мой сын не вор, вором не был и никогда не будет. За него ручаюсь головой, как за самого себя.

– Знаю это, – пытался вставить реплику, в тираду друга Луций Пизон.

Однако Флавиан его не слышал. Тот позор, который может опрокинуться на его семью, застилал глаза. Он ничего не видел и не слышал. Только цель. Великая и святая цель оправдать непорочное имя сына, двигала им. Ему казалось мало доверительных слов друга, он хотел доказать правду фактами. А по-другому, любой, узнающий сей факт, сможет безнаказанно и наполовину законно обвинить сына в корысти. Утаить сие не получится, об этом и думать нечего. Раз раб позволяет себе поклеп пред ним, прямо в его доме, глупо думать, что это событие зачахнет в стенах достопочтенного имения. Только факты и больше ничего, смогут стереть величайшее обвинение. Но как доказывать?? А хотя бы и начать с самого Луция. Ему тоже полезно будет. Пусть услышит собственными ушами и увидит своими же глазами, как коварны рабы. Может и про Авелию, про свою, по-другому подумает. Да, верно!!! Надо немедленно расспросить Луция в присутствии Луция Пизона. Конечно, зрелище малоприятное, но ведь и происшествие ему под стать, тоже не пахнет розами. Будет урок всем нам, и конечно же, рабам в дальнейшем. А теперь, без промедления надо будить сына.

Луций Пизон пытался остановить Флавиана, доказывал, что верит его слову, однако, эти потуги оказались тщетными. Признаться, в душе он и сам прекрасно понимал тяжесть обвинения, понимал, что у Флавиана, наверное, нет другого выхода, и конечно же, беспредельно злился на себя, за то, что довел до этого. Ведь изначально, направляясь в покои друга, он хотел посмеяться!! Да, именно посмеяться, но перестаравшись в актерском мастерстве, перегнул, и получил то, чего не желал не при каком раскладе. Луций Пизон ставил себя на место Флавиана и диву давался от своей дурости. Шутник хренов!! Вот заварил. И перстень этот, да пусть провалится куда-нибудь. Плевать на него!! Ой, голова бестолковая!! А тем временем, следствие набирало обороты. Во главе его руководил, разумеется, Флавиан, командовавший остальными. Дружною ватагою направились они в покои молодого отпрыска, сопровождаемые несколькими рабами, которых взяли непонятно зачем.

Дальнейшее развитие событий Флавиан видел так: сын, конечно, разозлиться, но после того, как узнает о клевете в свой адрес, сможет понять его и простить. Что до их отношений с Пизоном, то в дальнейшем Флавиан не планировал их заканчивать. Совсем не планировал. Наверное, где-то в глубине души, он осознавал, что вором Луция может считать кто угодно, только не его близкий друг. Слишком крепкая и честная дружба связывала их. Любовь же Луция Пизона к молодому Луцию, как и их дружба всегда казалась ему неподдельной. Боги не дали великому человеку мужского потомства, и потому, богатый патриций переключил своё отцовство на сына Флавиана. Ведь не из благородства же спрашивал он почти в каждом письме, как дела у младого озорника, как его здоровье, и чем сегодня дышит молодой егоза. Неспроста же, приезжая в гости, одаривал Луция больше остальных, причем не только дарами, но и вниманием.

Сыскари, тем временем, подвигались ближе и ближе к кровати, на которой оставалась Авелия, наблюдающая за происходящим, из-под одеяла. Девушка сидела на ложе и по известным причинам не могла убежать из комнаты, или хотя бы, спрятаться за Луция. Растрепанные волосы, спадающие на подушку и на плечи, скрывали в себе леденеющий страх ее быстрых глаз. Она знала!!! Нет, догадывалась, что будет, когда откроется нынешняя пропажа, но не выпускала перстня из рук. Честь Луция считалась для неё, дороже своей жизни. Она прекрасно понимала, что объяснить нормально, не запятнав имени супруга, присутствие перстня в их комнате, невозможно. Если выдумать, что она нашла его рядом с кроватью, это обязательно бросит подозрение и на него. Единственным вариантом сделать так, чтобы его не задело, это взять вину на себя. По-другому нельзя. К сожалению, нельзя!! Тем не менее, белизна и бледность ее кожи не ускользнули от быстрого взгляда Флавиана. Однако, старый патриций, не придал этому особого значения, связывая подобную слабость с позором, который они вынуждены терпеть. Будущему свекру этот вид не показался странным, ведь Авелия считалась девушкой королевских кровей, прекрасно понимающая пикантность нынешнего положения. Рабы подвигались ближе и ближе к ней. Казалось, еще секунда и они посмеют сорвать с нее одеяло представляя всем в обозрение, нет, не ее нагую красоту, но её ужасную тайну. Авелия устремила в Луция прощальный взгляд. Будучи смышлёной от природы, она знала наверняка – это в последний раз, он смотрит на нее так, как положено влюбленному юноше смотреть на свою женщину. Это в последний раз в его глазах горит то, ради чего стоит жить, ради чего стоит умереть. Она проживала и растягивала этот момент, дабы насладиться им и запомнить его!! Именно запомнить!! Ведь когда откроется тайна пропажи перстня, он никогда не посмотрит на нее, так как сейчас!! Да, самое главное запомнить его таким, чтобы унести с собой этот образ, туда, где ей положено закончить свою жизнь. Секунды таяли. Скрывать кольцо дальше не имело смысла, и через секунду, из того прикроватного угла послышался слабый голос:

– Не надо, прекратите, – она практически задыхалась, произнося эти слова. Первый раз в жизни она призывала позор на себя по собственной воле!!! Причем делала это осознано!! Мысль о том, что Луций вор не вмещалась в ее голове, следовательно, и не могла там существовать. Совершенно запутавшись, она больше верила в то, что это она каким-то образом взяла кольцо, чем в то, что его мог взять Луций.

Все в кубикулуме замерло. Даже жук, летающий по комнате, замер, усевшись на потолке, вниз головой. Глаза присутствующих, как по мановению волшебной палочки, устремились в Авелию. Она, больше ничего не говорила, а лишь достала руку, сжатую в кулак, из-под одеяла, и разжав кисть, обнажила на всеобщее обозрение, перстень. Как молния среди ясного неба просверкало это событие. Всеобщему удивлению не было предела. Кто больше опешил от увиденного сын или отец, стало не разобрать. Но оба стояли, открыв рты, округлив глаза, и тяжело дышали. Понимание, начало вливаться ядовито – сучковатым зельем в жилы опешивших, цепляясь за них, и разрывая эти жилы части. Но именно понимание увиденного, а не понимание содеянного. Позор!! Страшнейший позор, словно ледяная шапка, сорвавшаяся с гор, летела на головы двух опешивших родственников. Зачем?? Почему?? Эти вопросы, словно рой жужжащих пчел атаковали головы Луция и Флавиана. Чего же тебе не хватало, глупая дура?? Как же ты могла такое сделать, в семье где тебя полюбили… Как же так…Луций начал менять в лице, глаза увлажнились, и скоро по одной щеке, покатилась крупная водяная капля. Это потекли слезы беспомощности, слезы непонимания, слезы ненависти. Он отказывался верить в то, что видит. Однако, тяжелая картина настоящего перечеркивала мысли. Вот она, как всегда прекрасная, в свете утреннего солнца, воровато пролезающего через порог, сидит, понурив голову. Должно быть понимает, что натворила. Точно понимает, глупой ее никак не назовешь. Та, ради которой он мог горы свернуть, оказалась воровкой. В груди закололо. Он почувствовал тяжесть в ногах и в остальном организме. Воздух перестал поступать внутрь, как будто его зажали в тиски. Он ухватился рукой за стол, придвинутый к стене, чтобы устоять на ногах.

Флавиан, находившийся рядом, быстрее пришел в себя. Он подошел к Авелии, забрал перстень и вернул его законному владельцу. Та сидела, не поднимая взгляд, чувствуя, как любимые глаза, еще несколько минут назад боготворившие ее, с каждой секундой замерзают сильнее и прочнее.

– Мне стыдно пред тобой! – старый воин, опустив голову перед Луцием Пизоном. – Прости. Я не мог и подумать, – он обернулся, – я и сейчас не могу до конца в это поверить.

Луций Пизон молча обнял его. Взял голову друга за убеленные сединой виски и поцеловал в лоб.

– Вот оно, рабское племя. Её отмыли, разрешили жить, – тьфу!! Плевок полетел в Авелию. – Иудейская собака. Собаке, собачья смерть.

– В этом можешь не сомневаться, – прошипел Флавиан, повернувшись к Авелии. На холодном лице застыла такая гримаса ненависти и зла, что можно смело умереть только от ее вида.

– На завтра назначена тренировка со зверьми, и ты, моя милая невестка, будешь участвовать в ней вместе с Лостом. Но не первая. Не обольщайся. С первой жертвой Лост разбирается слишком быстро, вторая чуть-чуть дольше живет. Но как он играет с третьей. – Флавиан покачал головой, – она ни разу не умерла быстро. Это будет восхитительное зрелище, достойное тебя, тварь. Кстати, и ублюдок этот, которого ты на стройке повстречала, тоже составит тебе компанию.

Ужас, тот ужас, который внушал людям Лост, оказался свойственен и Авелии. Грациозный убийца огромных размеров, забавляющийся с жертвами на арене, считался, наверное, общим страхом, а не только страхом юной девушки. Слухи о том, как он убивал, как медленно рвал когтями, наблюдая за утопающей в собственной крови жертвой, было сказкой-пугалкой во всем Риме. Оказаться с ним на одной сцене, считалось самым страшным наказанием. Кошмарное смятение влилось в душу испуганной девочки. Ужас предо львом настолько испугал девушку, что Авелия на секунду забыла, за что ей вменили сие наказание, и словно испуганная серна, она взмолилась к своему заступнику:

– Луций!!, – вскрикнула перепуганная девушка, и уже бросилась к своему герою, но тот отпихнул ее злобным толчком, как надоедливую дворняжку. Юноша пнул ее с такой досадой и таким раздражением, что казалось та любовь, что была промеж них еще с утра, вообще никогда не существовала.

– Уведите её, – взревел он, – иначе, клянусь Аресом, она не доживет до завтрашних игр.

Раб, находившейся рядом, схватил Авелию за волосы и бесцеремонно выволок наружу, под терпеливые стоны боли, которые в этот миг могла позволить себе бедная девушка. Уже на пороге, когда иудейка оказалась в проеме двери, ее глаза встретились с глазами Луция, и в эту минуту не представлялось возможным разобрать, кому из них сейчас хуже. За тот недолгий промежуток счастья, что молодые люди пробыли вместе, Луций успел разобраться и прочувствовать, что такое любовь. Но если до этого он видел лишь прекрасную ее сторону, то сейчас, с горечью, вкушал плоды другой, доселе не известной ему, обратной стороны. Когда Авелию вытащили, в кубикулуме стало так тихо, словно в нем совсем никого не находилось. Говорить, вообще что-то произносить, сейчас казалось неуместно и глупо. Все было и так, без слов, понятно. Первым разрушил тишину Луций Пизон, который хлопнул Луция по плечу, развернулся и вышел прочь. За ним пошел Флавиан, лишь громко вздохнувший при этом. Следом потянулись остальные, оставляя молодого мужчину наедине со своими мыслями.

Юноша же, совсем не знал, что ему дальше делать. Мир, который он так ловко создал и успел полюбить, разлетелся на куски. Теперь его главными спутниками жизни выступали позор и разбитая любовь. Причем сегодня, именно сейчас, позор волновал его намного меньше, чем любовь, чем страсть, которой он успел заболеть. В любой другой ситуации, если б кто-нибудь даже подумать бы смел, не то чтобы вслух сказать, что его милый цветок – воровка, то от него не осталось бы и мокрого места. Сейчас же!!! О боже как всё сложно!!!! Луций уперся взглядом в открытую дверь. Там, за порогом все шло своим чередом, как будто не произошло ничего. Гудели мухи, снующие то сюда то туда. Где-то в отдалении слышались покрикивания рабов, что-то делящих между собой. Солнце, такое любимое солнце, светило, казалось, так же, не сочувствуя и не обращая никакого внимания на его ужасное горе. Пройдя несколько шагов, он остановился в дверном проеме, как бы желая убедиться в своем одиночестве. Взгляд назад. Пустая смятая постель, одеяло, еще держащее в себе ее запах. На полу тапочки, те самые, что всего лишь несколько дней назад, они весело выпросили у торговца на рынке. Выпросили просто так, потому что выпросить это весело. А теперь Авелии нет. Не просто нет, её совсем нет, и никогда уже больше не будет. А я зачем здесь, задавал немой вопрос сам себе Луций. Ответа не находилось. Он снова бросил взгляд куда вперед, не во что-то конкретно, а просто вперед. А ведь действительно всем наплевать!! Это воистину так. В морщившемся от жары воздухе ничего не происходило. Шел обычный будничный день. Обычный для всех, но не для него. Не в силах созерцать равнодушие природы, мух, рабов, да кого-бы там ни было, Луций, словно пьяный, пошел вперед, не разбирая дороги. Плитка атриума троилась и вибрировала под ногами, в ушах клокотал нестерпимый вой, воздух начал заканчиваться, как будто его нарочно откачали. Не в силах продолжать этот непонятный путь, Луций прислонился к стене, но и стоять он тоже не мог, поэтому, спустя секунду, словно корабль получивший пробоину, начал тонуть и юноша пополз вниз. На полу, он обнял свои колены, не в силах больше сдерживать скрежет сердца, и разрыдался так сильно, насколько это вообще оказалось возможным. Обида, мальчишеская обида, выходила из него со слезами, однако вот так просто выйти, ей оказалось не суждено. Сердце, словно мотор, прокачивающий эту обиду по всему телу, насыщало кровь ею обильнее и обильнее. Этот замкнутый круг сводил юношу с ума. Луций не представлял, как дальше жить без Авелии. Хотя правильнее и честнее сказать, он и не хотел жить без нее. Именно не хотел. Его не манили чины или звания те, что сулил отец, не хотелось подвигов, не хотелось славы. Ему хотелось лишь ее, но теперь ее быть не может. За что так боже??? Он стискивал голову так крепко, как будто не своя голова находилась у него в руках, а голова заклятого врага. Он душил себя, карябал ногтями плитку, на которой сидел. Однако, картина не менялась. На секунду, ему показалось, что он сможет упросить отца, простить его Авелию. Пусть это будет унизительно, пусть отец посмотрит на него взглядом полным презрения, пусть будет чего угодно. Плевать!!! Лишь бы даровал ей свободу. Да!! Именно свободу, ведь я не смогу дальше жить, если c ней что-нибудь случится. «Но ведь мне нельзя с ней будет строить жизнь» пронеслось громовым раскатом в голове юноши. Плевать и на то!! Пускай только будет жить!!! Я никогда не прикоснусь к ней, и это смело пообещаю отцу, пусть только даст ей свободу. Прошло еще мгновенье, и снова черная чистая правда обрушилась на него, словно камнепад. Отец никогда так не поступит, и мне так нельзя такого говорить. Достаточно бед принесла моя любовь этому дому. Так он закончил.

Всеобщая печаль, словно ночь, накрыла своими крыльями, имение Луция Пизона. Слух о случившемся разлетелся с такой скоростью, что в доме не оставалось ни одного угла, в котором бы не обсуждали произошедшее. И надо отметить, что причины на это оказались самые, что ни на есть основательные. Старые рабы прекрасно понимали, что ждет их, ежели коллега, даже если и в прошлом коллега, попался на воровстве. Остальных рабов, пускай и непричастных, по головке не погладят. Теперь работы станет больше, а еды меньше. И отношение к ним!! Это, пожалуй, самое главное!! Нет, оно не станет поплоше!! Оно не станет как раньше!! Оно изменится в корне, и надо догадываться, совсем в худшую сторону. Признаться, и хозяев то можно понять!! Девку освободили, породниться предложили, а она воровать! УУхх глупая!! Однако, всё мы сильны задним умом. Кто теперь разберет, что у неё в голове происходило. Мы-то точно всего не знаем!! Так, в преддверии своей участи думали рабы и тихонько обсуждали этот досадный поступок Авелии. Признаться, даже на пороге ужасных новостей, не все, как один, поносили девчонку. Вообще, это обсуждение выглядело достаточно занятным. Сначала объявлялась, обязательно во всеуслышание, официальная версия, в которой Авелию клеймили на чем свет стоит. После же, когда круг болтунов оскудевал, иудейку жалели, потому что такая судьба может вскружить голову кому угодно. Настоящей же причиной этой непомерной лояльности выступало то, что мать и дочь успели влюбить в себя не только хозяев имения, но и всю его прислугу. Поэтому, повсеместно, хотя Авелию и осуждали, то сразу же сострадали ей, списывая поступок на возраст, секундную слабость, или головокружение от блистательной жизни. Может быть, в сердцах людей так говорила жалость не только к ней, может быть, так выражалась жалость к самим себе, ведь сказка, где Авелия стала принцессою, пришлась слишком по сердцу рабской народности. Удивительно!!! Но в этот короткий промежуток времени, когда под сводами дома жило счастье, люди подобрели. Казалось бы!! Теперь эту дуру надо ненавидеть. Ведь сколько бед принесет им, рабам, ее глупый поступок!! Ан, нет!! Жалели, любили и плакали втихомолку, чтобы остальные не заметили. Обсуждали, конечно, и приговор, считая его одновременно справедливым и чересчур жестоким. Страх пред страшным зверем, был непомерно великим. Подобной смерти и врагу не желали, чего уж говорить об их принцессе. Но жалели не только Авелию, жалели еще и Ревекку. Новость о поступке дочери практически убила ее. Она отказывалась в это верить, глупо крутя головой в разные стороны. Такого быть не может!!! –утверждала она. Я бы быстрее поверила, что я что-нибудь украла, чем в то, что так поступила дочь.

Прошло совсем немного времени, с ужасного момента разоблачения Авелии, когда Эмилию тихонечко окликнули. Произошло это на дороге, ведущей к острогу, в котором содержалась вчерашняя невестка.

– Госпожа, – тихий, писклявый и, совершенно, убитый горем голос, позвал Эмилию.

Матрона не сообразила, кто бы это мог быть, и в недоумении закрутила головой по сторонам. Но никого видно не оказалось. Эмилия растерянно шарила глазами по дороге, в надежде обнаружить, того, кто ее все-таки окликнул. Раба, сопровождавшая ее, тоже пожимала плечами, в ответ на немой вопрос госпожи. Тем не менее, спустя всего мгновенье, в свете будничного дня, из-за высокого кипариса, появилась какая-то совершенно незнакомая бабка. Она выглядела настолько сгорбленной, что казалось головой, задевала дорогу, по которой шла. Причем сразу и не разобрать, толи это жизнь ее так покоробила, толи она демонстрировала чрезмерную покорность своей хозяйке. Глядя на эту горбунью, в сердце женщины невольно влилась неприязнь. Та неприязнь, которая не вызвана чем-то особенным, если точнее, то не вызванная ничем. Просто антипатия на подсознательном уровне. Когда противно от человека, еще до знакомства с ним. Именно такой и выглядела бабка, выползающая из-за кипариса. Её физическому убожеству соответствовал и внешний вид. Замотанная непонятно во что, и в это же, непонятно во что, обутая. Однако, вглядываясь пристальнее и внимательнее, Эмилия смогла разобрать, свой бывший платок, повязанный поверх шеи этой несчастной бабки. Горбунья же, в свою очередь, приближалась к матроне маленькими аккуратными шажками, как бы боясь спугнуть Эмилию, делая это аккуратно, чтобы госпожа не убежала или не прогнала. Еще шажок, еще один, и о ужас!! Матрона смогла разобрать, что за неведомая уродина подбирается к ней. Сердце ее, и так измученное горем, казалось неспособное больше на жалость, разрыдалось и разорвалось на части. В образе сгорбленной бабки скрывалась Ревекка. Ее добрая подруга Ревекка. Та, с кем еще день назад они весело смеялись, над пьяной выходкой Луция Пизона. Та Ревекка, что успела стать не просто подругой, но скорее уже и сестрою. Правды ради стоит отметить, что Ревекка действительно выглядела не похожей на себя. Из стройной, жгучей брюнетки, плывущей по дороге, нежели ходящей; из прекрасной дамы с загадочной улыбкой, явилась страшная пошарпанная бабка. Прекрасные, безупречные руки, оправленные в бархатную, белоснежную кожу, сейчас смотрелись, сморщенным на солнце, картофелем. Блестящие глаза, пускающие каждому, словно луки купидона, стрелы надежды, выглядели потухшими. Они не выражали ничего кроме скорби и мольбы. Та походка, походка которой завидовали даже пантеры, дивясь ее грации и плавности, превратилась в шаркающее переставление ног. Голос, тот самый голос, что успел полюбить весь дом, да что там дом, вся Остия и ее пригород, звучал совершенно другим, дребезжащим и каким-то скрипучим. Глядя на нее Эмилия удивлялась и самой себе, ведь распознавать в этой уродине, свою утонченную подругу, было, решительно, невозможно, и сейчас она не понимала, каким образом ей это удалось. Ревекка вчера и Ревекка сегодня, это два совершенно разных человека. Слезы крупными каплями побежали по белоснежным щекам Эмилии. Что говорить, так больно и так жалко она не чувствовала себя никогда в жизни. Дети, что же вы делаете с нами!! Ревекка выглядела отталкивающим гномом, к которому неприятно не то чтобы прикасаться, на него даже противно смотреть. Но та боль, то отчаяние, которым тянуло от нее, та мучительная раздавленность, убивающая, некогда прекрасный цветок, не могли оставить равнодушной Эмилию. Не в силах более сдерживать эмоций, она бросилась в объятия исковерканного гнома, обняла её крепко-крепко и разрыдалась так сильно, как будто плакала в последний раз. Ревекка в ответ что-то шептала, успокаивала толи ее, толи себя, гладила свою госпожу по волосам, и конечно же, плакала в ответ. Неожиданно для них, великолепно воспитанная и никогда не позволяющая себе вольности, раба по имени Велла, теперь всюду сопровождавшая госпожу, бросилась в их объятия, обнимая и прижимая двух бывших подруг ближе и крепче к сердцу. Слезы, словно водопад трех бурных рек, сходились неистовым ревом, в объятиях таких разных, но в тоже время настолько похожих женщин. Общее горе объединяло и сковывало эту троицу невидимыми кандалами. Но как и все в мире имеет конец, так и этот поток слез иссяк, обнажив утомленные глаза девиц, печально разглядывающих друг друга. Особенно скорбью выделялась Ревекка. Казалось, плач оставил следы на ее лице, в виде размытых канавок по щекам. Она выглядела действительно ужасно. Однако, время слез прошло, и ему на смену пришло время говорить, ведь объясниться уже давно было необходимо.

– Госпожа, – еще раз каким-то не своим голосом проскрипела Ревекка, – выслушайте меня, не гоните. Но в начале, я хочу просить у вас прощения, – горбун рухнул в ноги Эмилии, принявшись целовать края ее сари и кусочки сандалий, торчащих из под одеяния.

– Я прошу его за то, что причинила столько боли, столько зла, – Ревекка снова разревелась, ибо произносить вслух слова, порочащие собственную дочь, казалось слишком тяжелым занятием. Однако, захлебываясь слезами, давясь горькими всхлипами, Ревекка силилась продолжать:

– Вы самая несчастная!! И всё это благодаря подлости, которую мы с дочерью вам причинили.

– Как же ты этого допустила?? – не в силах смотреть на свою подругу, фактически рвущую себя на части, прокричала Эмилия. Она не отдавала себе отчет в том, что сейчас происходит. Жалко ли ей себя, обманутую и несчастливую, или же больше жалко Ревекку, так неистово раздирающую свою душу в клочья.

– Как позволила такому случится??!! – матрона схватила за волосы валяющегося в пыли горбуна, и уже занесла руку, дабы начать хлестать ту по щекам, но рука … рука замерла. Ревекка без сопротивления ожидала исполнения приговора. Она не хотела отбиваться, оправдываться или как-нибудь еще проявить несогласие. Нет. Она молча смотрела в глаза подруги, теперь снова госпожи, и казалось, молила ту о смерти. Таких глаз, таких мертвецки раздавленных глаз Эмилия не видела никогда в жизни. И ведь это ее Ревекка, её любимая Ревекка. Она не могла её ударить, или сказать что-нибудь грубое. Матрона плюхнулась в пыль, рядом со своей подругой и больше не плача, прижала ту к своему сердцу.

– Скажи мне правду, моя хорошая, скажи всё, что считаешь нужным, – теперь Эмилия говорила тихо и спокойно, будто ничего не произошло.

– Скажи мне, веришь ли ты сама в это?? Могла ли Авелия так поступить?? – неожиданно для Ревекки и Веллы, спросила Эмилия. Однако, этот вопрос не удивил её саму. Она уже несколько раз пыталась сопоставить Авелию и воровство, но ничего не выходило. Вообще не выходило. Ну не могло того произойти!!! А может, казалось ей, я просто не хочу так думать, ведь полюбила эту девочку всей душой. Может из-за этого и не сходится?? Ведь сама же она достала перстень из-под одеяла!!

Ревекка отклеилась от груди Эмилии, села против той, прямо на землю. Снова чудо. Как оно могло произойти не понятно, но против госпожи вновь сидела Ревекка, та самая Ревекка, а не уродливый горбун. Канавки от слез разгладились, кожа на лице приобрела живой оттенок. Хотя всё это виделось еле заметным, на фоне нечеловечески, но теперь яростно восставших из пепла глаз. Из только что погибших, потухших и готовых закрыться навсегда, глаза превратились в два яростных, способных на что угодно, факела. Сияние от них исходило такое неистовое, что Эмилия даже зажмурилась, дабы не оказаться ослепленной, этим убийственным светом.

– Я могу поверить во что угодно!!! В то, что сейчас ночь, а не день. В то, что мы стоим с вами в воде, а не сидим на земле, одним словом во что угодно, но только не в то, что дочь способна на кражу. Тем более в том доме .. – она запнулась. – Не верю, моя добрая госпожа. Я не верю.

– Тогда каким образом ты объяснишь?? Ведь перстень оказался у неё?

– Вы знаете меня не первый день. Я не буду изворачиваться, словно лиса или змея, хвост которой придавили камнем. У меня нет ответа. У меня нет понимания, как вообще, этот злополучный перстень мог оказаться у нее. Ведь …Если предположить … А в общем-то пустое. Не хочу выдумывать, но правды желаю. Милая моя Эмилия, ведь никогда ни о чем, я тебя не просила, ничем не беспокоила и только наслаждалась служением тебе и твоим обществом. Позволь мне увидеть дочь. Заклинаю всем, что есть в мире дорогого, помоги мне это сделать …

Но Эмилия оборвала ее.

– Это невозможно. Прям перед нашей встречей, мне довелось иметь неприятный разговор, с супругом. И сразу хочу оговориться, что разговаривали мы про тебя, а не про Авелию. Нужно ли вообще упоминать или пересказывать тебе его содержание, я не знаю. Хотя думаю не надо. Скажу одно, без прикрас и лукавства, сегодня был первый и последний раз, когда я осмелилась напрямую перечить мужу. Мы спорили о твоей судьбе. Мне тот спор удалось выиграть. Признаться, сама не знаю, чего мне это будет стоить в дальнейшем, но хочу, чтобы ты знала: я тебя не отдала, и ты и дальше остаешься моей подругой, – закончила Эмилия на величественной ноте, гордясь своим поступком и выставляя его на всеобщее обозрение. Однако, должного фурора на подругу, ее слова не произвели. Та потупила взгляд и отвечала тихим дребезжащим голосом.

– Милая госпожа. Хозяйка моей души. Я знаю, чего стоило уговорить достопочтимого супруга, не забирать жизнь мою, вслед за дочерью, – она говорила, тихо бормоча себе под нос.

– Понимаю, моя добрая Эмилия, почему ты решилась на этот спор. Знаю, лучше кого-бы то ни было, как ты меня любишь, и как ты любила Авелию. Но ведь и ты же меня знаешь!! Ведь, правда?? Ведь для тебя же, дар ты мой небесный, не секрет, что любить я могу кого угодно, вот только себя не умею. И жизнь тобою спасенная, стоит для меня не дороже этого песка, разбросанного на дороге, – она бросила печально-утомленный взгляд на Эмилию. В нем читалась благодарность, однако эта благодарность тонула в море горя и злополучия.

– Я спорила за твою жизнь, не только из-за тебя, или из-за нашей дружбы, – Эмилия замялась.

– Я тоже не верю в происходящее. Не могла Авелия украсть. Ну, вот не могла и всё!! – закончила она твёрдо и громко!! Горим всё огнем. Она считает так!! Пускай же знает об этом и Ревекка и Велла.

Наверное, эти слова, эти твердые и чистые слова, произнесенные с пониманием, оказались самым лучшим бальзамом для разорванного сердца Ревекки. Доброе слово поддержки исцеляло вернее всякого снадобья. Как же мало надо в этом мире, когда кажется, что много!! Стоит весам судьбы начать по-настоящему взвешивать, человеческие ценности становятся очевидны. Хотя бы одна родственная душа, один человек, разделяющий твои взгляды, пускай на сегодня, пускай только на сейчас. Но как же тепло от него!! Как же хорошо, когда он есть. Ревекка в благодарном молчании прильнула губами к руке Эмилии, а когда подняла голову, то в доныне обреченных материнских глазах блестела возродившаяся надежда.

– Однако, это не отменяет невозможности увидеть твою дочь, или каким-нибудь образом с нею связаться, – с каким-то придыханием пролепетала матрона.

– Я ведь и сама хотела поговорить с ней, и просила о том мужа, но он так решительно отказал, что я не рискнула настаивать. И так мне уступил, разрешив оставить тебя, – обреченно закончила она. Только сейчас, она в полной мере осознала, что жизнь Ревекки для Ревекки, пустое место, если там не будет её дочери.

Однако, оказывается, она знала свою подругу не до конца!! Ревекка, почувствовав веру в себя, разгорелась с утроенной силой. Теперь она и слушать не хотела, про то, что что-то в этой жизни невозможно. Ведь совсем недавно, и она и ее дочь доказали всему миру, что невозможное возможно. Но что теперь ответить Эмилии? Сказать ей, что сейчас не время отступать, что надо доводить начатое до конца? Ревекка пошла бы до конца, но Эмилия не Ревекка. Иудейка знала, что матрона и так для нее выполнила свой максимум, поспорив с мужем и отстояв ее. Она знала это, осознавала, но не принимала. Ведь на кону стояла не только жизнь дочери, стояла и ее честь, после смерти. Будучи реалистом, пускай и верящим, или правильнее сказать, очень хотящим верить в чудеса, Ревекка осознавала умом, что жизнь дочери невозможно спасти. Реальное невозможно упиралось не в невозможно спасти жизнь вообще, но в сроки. У нее совершенно не осталось времени, чтобы доказать невиновность бедной девочки. Поэтому сейчас, единственной отрадой, так сказать финальным аккордом ее жизненого пути, являлся разговор с дочерью, желание услышать ее версию, попробовать понять ее. Но как это сделать? Флавиан запретил Эмилии даже приближаться к острогу с её девочкой. Уговорить его она может быть и сможет, но для этого нужно время, а его совсем не осталось. Так что же делать?? Надо идти самой!! Непременно идти самой. Однако, если матроне запретили приближаться к заключенной, то о моем допуске и мечтать нечего. А вдруг упрошу как-нибудь!!!

Пока несчастная мать пребывала в думах, как ей увидеться с дочкой, Эмилия жестом приказала Велле подойти ближе. Как только сие оказалось исполненным, матрона заговорила тихим шепотом:

– Скажи-ка мне, моя хорошая, всё ли еще вздыхает по тебе тот стражник-вольнодум, огромных размеров. Ну тот, что охраняет острог с осужденными??

Велла в ответ потупила взор. Тот стражник, про которого говорила хозяйка, являлся не просто её тайным обожателем, но можно сказать секретным супругом. Прокл, так звали стражника, состоял на служении у Луция Пизона уже давно. Он выглядел действительно детиной огромного размера, но при этом являлся еще и обладателем большущего и добрейшего сердца. Смотрелся со стороны он действительно сурово: мелкие глаза глубоко посаженные на челе, хищно поглядывали из-под выпирающего лба. Короткая верхняя губа обнажала животный оскал, даже если тот пытался дружески улыбнуться. Эта прекрасная голова крепко нанизывалась на тело фантастических размеров. Ростом он казался выше лошади. Руки, его густо волосатые руки в народе называли лапами цербера. И прозвище это народ придумал не спроста. Однажды, несколько лет назад, у незадачливых смотрителей зверинца, вырывался на свободу круторогий буйвол, подготовленный к битве на арене. Тот был бык огромного размера и крутого нрава. Прямо перед выступлением, заподозрив неладное, он мощью своей пробил себе дорогу сквозь охрану и бросился в открытые ворота, на свободу, чтобы так сказать, не участвовать в «гастролях». Однако, на его беду, быку повстречался никто иной как Прокл. Увидев разъяренное животное, здоровяк бросил оружие, как он впоследствии объяснял, негоже же убивать имущество хозяина, и огромными своими ручищами вцепился в рога разъяренного буйвола. Оба замерли в противоборстве, напрягая члены, дабы выйти из схватки победителями. Сквозь густые волосы Прокловых рук проступили вены, вспухшие от напряжения. Буйвол, в ответ на это мычал, чувствуя жуткую силу и постепенно отступая. Еще минутка и животное сдалось окончательно, ретируясь назад. Прокл же, почувствовав капитуляцию, отпустил одну руку, а второй, повел животное обратно в клетку. Смотрелось так, будто он идет с маленькой покорной собачонкой, а не с буйволом, большим себя в два раза. История мгновенно разлетелась по округе, одаривая героя заслуженными лаврами победителя. Примерно в то время, на его беду или счастье, он познакомился с Веллой. И о чудо!! Хрупкая, словно куколка, фракиянка, с первого же взгляда взяла верх над всесильным гигантом. Причем не просто взяла. Как он вел буйвола, ласково за один рог до клетки, так она водила его за локоток, поглядывая на избранника снизу вверх. Однако, той порою, у этой интересной пары не было хозяйского благословения на брак, поэтому нежные чувства приходилась прятать, но спрятать что-то в римском доме, считалось делом, решительно невозможным. Разумеется, хозяева ведали о происходящим, но припонов не чинили. Пускай живут!! Рабских пар, подобной этой, существовало великое множество. Нельзя мужчину отделить от женщины, и женщину от мужчины. Пускай живут себе помаленьку, и на здоровье – так думал Флавиан и оказался в чем-то прав. Ведь человек, пускай даже и раб, которому есть чего терять, будет крепче держаться за жизнь, нежели обездоленный. А если будет держаться за жизнь, значит, будет дорожить ею, следовательно, будет исправнее работать. Но вернемся к Велле и Проклу. Стоило Эмилии произнести вслух приятную правду, как фракиянка раскраснелась и глупой улыбкой подтвердила, что стражник по ней вздыхает, и она по нему тоже.

– Вот и прекрасно, – всплеснула руками матрона, – Я теперь пойду отдыхать, а ты познакомь Ревекку со своим избранником, она давно хотела увидеть гиганта собственными глазами и подивиться его силе.

Немая пауза повисла промеж Веллы и Ревекки. Женщины не сразу смогли сообразить скрытого смысла сказанных слов. Особенно же удивилась и одновременно занервничала Велла, знавшая, не понаслышке, как мужчины, словно подкошенные колосья, падают к ногам Ревекки, стоит ей того лишь захотеть. Знакомить ей мгновенно перехотелось. Чувство собственности, и какое-то жуткое предчувствие будущего поражения бросили ее в холодный пот. Она решительно не желала этой встречи. Однако отказать хозяйке, это значит проиграть сражение не начав его, ибо, что будет с теми, кто непослушен воле господина, в этом доме знали хорошо. Как-то криво улыбнувшись в ответ, она вперила свой ненавидящий взгляд в Ревекку и замерла в покорности, ожидая от нее дальнейших распоряжений. Иудейка, немного поднапрягшись наконец-то сообразила, что задумала её благочестивая госпожа. Слезы, которые казалось, высохли и больше не пойдут никогда, бурными потоками полились вниз. Не в силах сдерживать себя она плюхнулась в ноги Эмилии, стала целовать концы одежды, шепча в перерывах «спасибо». Хозяйка подняла ее, поцеловала в лоб и проговорила, глядя уже на Веллу:

– Если ты умная девочка, то ваш брак, пекулий и мое благословение не за горами. Если же дура, то видеть тебя больше не желаю, – и более ничего не говоря, удалилась.

Стоило скрыться силуэту Эмилии за поворотом, как Ревекка поднялась и заговорила тоном повелительным и деловым.

– Я вижу ты не поняла намек матроны, тогда я расскажу тебе его в пути.

Ревекка уже собралась идти, но остановилась, ощутив яростный взгляд фракиянки, и нежелание подчиняться. Велла стояла гордо расправив плечи, надменно разглядывая Ревекку. Своим видом она показывала, что подчиняться матроне это одно дело, а наглой иудейке совсем другое, как бы это выразиться поточнее, необязательное. Её ревность демонстрировалась не просто открыто, она била через край. Больше того, Велла и не стеснялась её, выставляя эту ревность на показ.

– Пойдем скорее, глупая, – Ревекка даже улыбнулась, догадавшись о переживаниях горячей фракиянки, – я никогда не претендовала, и клянусь, не собираюсь претендовать на Прокла.

Велла вперлась в нее недоверчивым взглядом. Новость, только что услышанная, ей очень понравилась, однако вот так сразу, взять и поверить у неё не получалось. Недаром Ревекке присваивали статус умной и хитрой женщины, поэтому решаться на что-то сломя голову, под ее диктовку, казалось делом рискованным и опасным.

– Клянусь, – еще раз уже нервическим голосом проговорила иудейка. – Ну сама подумай, жизнь моей дочери догорает как свеча, про какие амуры мне сейчас думать??

Эти слова влили бодрость в Веллу. Ревность действительно заволокла её ум, и про ужасную судьбу бедной Авелии, она совершенно позабыла. Живой румянец вновь наполнил лицо красотой, смыв оставшиеся сомнения. Велла тронулась в путь, нежно взяв под локоть, уже начинавшую переживать, Ревекку.

– Милая Ревекка, чем я могу тебе помочь? – она запнулась,

– Точнее, чем мы с Проклом, сможем помочь?? – окончательно освободившись от любовных подозрений, пролепетала она. Больше того, она уже думала совершенно про другое. Её ум прокручивал вторую часть обещания Эмилии. Ту, в которой говорилось про ее благословение на брак. Такие предложения бывают один раз в жизни, поэтому хвататься за предоставленный шанс, стоило двумя руками, и покрепче.

– Не буду лукавить и скажу как есть. Оговорюсь сразу, что времени на размышления у нас совершенно нет. Предприятие наше опасно, и нам надо подумать, как его провернуть. Задача поставленная Эмилией простая!! Мне надо поговорить с дочерью. Ваша задача с Проклом – в этом мне помочь.

Велла аж руками всплеснула. Только теперь до нее дошло, чем мог оказаться полезен ее Прокл. Но следом за этой мыслью, появилась и другая. Про риск, про страшный и огромный риск, которому подвергнет себя суженный, выполняя эту волю.

– Ревекка, как мы можем тебе помочь??– заунывно заскулила Велла. – Ты же знаешь, что Флавиан запретил даже приближаться к твоей дочери. Я сама про то слышала, когда госпожа пыталась упросить его на свидание с Авелией. Он так решительно ответил нет, что Эмилия побоялась переспрашивать. Господин говорил, что за содеянное, пред смертью, ей не будет разрешения повидаться не с кем, кроме Лоста. Он будет последней живой душой, которую увидит Авелия, ну и конечно зрителей, неистово поддерживающих его на арене. К ней нельзя даже охранникам … – она замялась, – он её кормить и поить запретил. Говорит, пусть пред смертью помучается от жажды и голода.

На Ревекку в этот момент лучше бы было не смотреть. Она знала, что ожидает дочь впереди, но, чтобы её участь оказалась настолько ужасной!! Нет!! Этого она не могла предположить даже в самых смелых своих фантазиях. Ее будут мучать перед смертью. Бедная моя кровиночка!! Самым ужасным для матери являлось то, что сколько бы голодом дочь не морили, смерти желать она все равно не станет. По крайней мере, смерти в виде свидания с львом. С этим ужасным, страшенным хищником. Страх пред Лостом повергал людей в ужас настолько сильно, что его боялись, даже находясь по пояс в Стиксе. Картины измученной горем дочери, представились несчастной матери. Как она там?? Бедная моя девочка!! Решимость, и в тоже время чувство своей ничтожной слабости разрывали тело женщины на части. Как она хотела, в эту секунду, сделать хоть что-нибудь для дочери, но при этом сделать что-то, хотя бы мало-мальски полезное, не могла. Не в силах предпринять ничего разумного, Ревекка уставилась пустым, молящим взглядом на Веллу. Она не просила, уж тем более ничего не требовала, она смотрела на фракиянку, как на последнюю надежду. Иудейка буквально ждала от нее чуда. Однако, как говорится, жизнь имеет несколько сторон. Смотря на разбитую мать, Велле очень хотелось помочь. Больше того, при удачном раскладе, Эмилия обещала ей счастливый брак. Однако, вторая сторона, та про которую сейчас фракиянка думала больше, обещала смертную казнь. Если Флавиан услышит даже о попытках помощи, он долго разбираться не будет. Да он вообще разбираться не будет. Он просто гарантирует место на арене, рядом с Ревекой и Лостом!!! Боязнь непослушания хозяина прививалась в этой семье на отлично. Она вдалбливался рабам постоянно и с особым усердием, поэтому Велла могла отказать Ревекке даже не задумываясь. Однако, сейчас она чувстовала наоборот. Фракиянка в полной мере осозновала, на что толкала ее госпожа, знала, что будет ежели дело не выгорит. Еще она знала, что Эмилия слов на ветер не бросает. Что если обещала замужество, если говорила, что одарит пекулием, то так оно и будет. Кроме того, матрона не зря заметила, что останется недовольной, если она не попытается помочь Ревекке. А тогда про счастье можно забыть. Более того, в случае трусости, она еще и Прокла женит на ком-нибудь, так сказать, для ума в дальнейшем. Вот и что сейчас делать??

– Пойдем, – сказала она Ревекке и обе женщины направились в сторону острога. Велла надеялась, что может быть, дорога зажжет свет в ее голове и одарит идеей как провернуть невозможное. Больше того, Прокл все-таки старший охранник, может он предложит какую-нибудь идею. Да и выхода не оставалось. Взвесив все за и против выходило, что надо дейстовавать. Ведь если не сделать ничего, это будто самому выписать себе приговор. В случае же успеха, хоть путь к нему и опасен, вырастали из земли самые разнообразные приятности. Значит действовать!!!

Солнце стояло прямо посредине неба, даря дню духоту и нестерпимую жару. Путь до темницы считался не долгим, но показался таковым каждой из женщин. Мысли, быстро роящиеся мысли, занимали их головы, и одна средь них стояла особняком. Мать должна увидеть дочь – вот главное к чему стремились обе. И если Велла, в молчании, думала, как это дело обставить, то Ревекка помышляла, о чем ей говорить с Авелией, ведь времени им будет отведено, совсем немного. О том, что до дочки еще надо добраться, она не думала, видя это уже чем-то решенным. И кому из них, Ревекке или Велле, было сейчас тяжелее, не представлялось возможным разобраться. Техническая часть, конечно же, тягостнее у Веллы. Более того, ее ставка в случае неудачи, существенно выше, чем ставка иудейки. Хотя если помыслить рациональнее, то у Ревекки ставка вообще отсутствовала. Она шла прощаться с дочерью. И это прощание, считалось не чем иным, как подарком Эмилии. Вот так, бредя вдвоем, но поодиночке, они оказались близ тюрьмы. Приблизясь ближе, в нос женщин ударил страшный запах тления и рвоты. Красивая кипарисовая дорога превратилась в вымощенную камнем, булыжную тропу смерти. Нет, денег и возможности хватало, чтобы выложить дорогу до конца. Более того, она и пестрела камнями, выложенными в прекрасном стиле, просто умная фракиянка, решила прийти сюда не с центрального входа, а с черного, по которому из тюрьмы вывозили покойников. Эту дорогу люди не любили, приписывая ей мифические истории, и считая ее проклятой.

– Вот что, – обратилась Велла к Ревекке, – я сейчас сбегаю за Проклом, а ты подожди меня здесь. Думаю, не надо тебя показывать остальным охранникам, чтобы не возникло лишних вопросов.

Не дожидаясь ответа, фракиянка оставила иудейку наедине с собой и с её мыслями. Ревекка не спорила. Кивнув головой в ответ, она примостилась на камень, кем-то заботливо прислоненным к поваленному дереву. То время, что Веллы с ней не будет, она решила использовать с пользой, дабы построить разговор с дочерью. Однако, строить его оказалось не так уж легко, если не сказать трудно. Вместо обдумывания вопросов или ответов, Ревекка погрузилась в воспоминания. Говорят, будто в преддверии смерти, жизнь проносится перед глазами, от начала и до конца. Вот и сейчас происходило тоже самое. Малюсеньким исключением являлось то, что картинки сплошь составляли эпизоды с участием Авелии. Мать вспомнила, как ей, измученной после родов, впервые принесли дочку. Как распеленали и положили на грудь, этот маленький, тепленький комочек счастья. Ревекка помнила, как барахтающаяся и кряхтящая куколка, пыталась перевернуться и впервые посмотреть на маму, но не могла этого сделать из-за огромной, непомерно огромной головы. Она помнила, как помогла ей, и в то же мгновенье, на нее вытаращились два самых прекрасных глаза в мире. Нет!! Авелия не заплакала. В тех маленьких черных опалах, что стремительно разглядывали ее, читалось лишь счастье и радость. Нет, правда!! Ничего больше!! Только счастье и радость!! Уже через мгновенье, этот ангел, кряхтя рассмеялся, своим круглым и беззубым ртом, наполнив комнату веселым повизгиванием и немного глухим хихиканьем. А вот её девочке пять лет. Ревекка прекрасно помнила слова няни, сказанные ей однажды как-то спонтанно и необдуманно «Не одно поколение вынянчила, но чтобы в соплячестве, быть этакой королевой, никогда подобного не встречала». Няня осеклась, и с трепетом посмотрела на госпожу, однако Ревекка сделала вид, что не заметила этих слов. А ведь няня оказалась права. В каких пять лет, маленькая Авелия, требовала, именно требовала, чтобы ее одевали подобно матери, не в детские одежды, а как положена дамам, в изысканные платья. Чтобы за столом ей прислуживали, как и положено матроне. Даже старалась соблюдать этикет в разговорах, и правила приличия, в светских раутах. Вот ведь действительно, маленькая королевна. Однако, самый неожиданный сюрприз ждал впереди. Спустя каких-нибудь пару лет, юная Авелия научилась кокетничать!!! Поначалу Ревекка не обращала на это внимания, тихонько посмеиваясь над дочкою, в унисон с супругом. Ей нравилась это милая, безобидная игра юной девочки, ведь она никого не обижала. Так ей казалось. Однако, не прошло и месяца, когда за посевами последовали всходы. Рабы – мальчики, просто рабы служившие уже много лет в доме, знакомые семьи, а так же знакомые знакомых семей, все оказались влюблены в Авелию, как один. Непонятно как так у нее получалось, но любили ее абсолютно все. Своей улыбкой, своим вниманием к человеку, захватывала она сердца людей, словно огонь, пожирающий города. Ее искренность, честность, её умение держаться в обществе, приковывали к ней внимание. Она была легка, весела и прекрасна каждый день, не смотря не на какие обстоятельства. Ревекка и сама чувствовала эту живительную энергию. В любое ненастье или печаль, стоило хотя бы одним глазком посмотреть на дочурку, как небо вновь становилось голубым, солнце ярким, а ветер, гоняющий жизнь по земле, быстрым и мягким. Особняком же выделялось мужское племя. Иким, отец Авелии, в то время еще не успел договориться о браке дочери, ибо в том отсутствовала какая-нибудь скорая нужды. И стоит отметить, сильно об этом жалел. Причиной этой печали, выступало именно кокетство дочери. Девочка в буквальном смысле, может быть и сама того не понимая, сводила мужское население с ума. Под влияние юной чаровницы попадали все!! Буквально все!! И если первые сваты приходили искать благословения для своих сынов, то следом являлись те, кто искал счастья для себя самого, рассматривая маленькую Авелию, как достойную пару именно себе. Какие выкупы предлагали!! Что за приданное!!! Это уму непостижимо!! Сейчас она с улыбкой вспоминала, как ее отчитывал супруг. Главной претензией он определил именно кокетство дочери. В нем он обвинял мать, так искусно научившую Авелию, стрелять глазами и томно улыбаться. Ревекка тогда пыталась отшутиться, и только после поняла, насколько все оказалось серьезным.

– Ты понимаешь, бестолковая, что ее руки просят одновременно самые видные чиновники Махерона. Один, себе ее пророчит, обещая нам за то богатство и власть. Второй, сыну своему, которой быть может в будущем, очень много добьется, – имен и титулов женихов он специально не называл, дабы не запугать перепуганную Ревекку – скажи, кому из них нам лучше отказать?? Но для начала подумай, чем в дальнейшем аукнуться нам подобные отказы.

Действительно, игры зашли далеко, и ситуация начала накаляться. Однако, решение нашлось достаточно простое и безобидное. Стоило Ревекке поговорить с Авелией, как та осознала суть вопроса, и уже на следующий день предстала тяжело заболевшей, а по прошествии какого-то времени совсем другим человеком, непохожим на тот цветок, в который успел влюбиться весь город. Однако, увядать прекрасный ангел, совершенно не планировал. Сполна насытив свою душу властью и гордостью, она просто стала осторожнее. Теперь ее глаза блестели только для избранных, круг которых, помогла очертить мать. Именно в ту пору Ревекка подумала, что красота и стать дочери не только дар и награда, но и ее бремя, одновременно. Та, что в таком юном возрасте смогла к своим ногам положить половину города, вряд ли сможет любить или когда-нибудь насытиться одним человеком. Одновременно имея всё, она не будет иметь главного, а если нет главного в жизни, значит, нет ничего. Так она думала, и теперь не знала, радоваться ли ей за дочь или печалится. Глядя в это веселое, чуть-чуть надменное лицо, Ревекка понимала, что приструнить такую, не под силу, наверное, никому. На все воля всевышнего. Пусть будет так, как будет.

Шаркающий звук приближающихся шагов, заставил ее очнуться. Ревекка огляделась, словно только что проснулась. Возвращаться из того мира, который можно по праву назвать миром грез, не хотелось. Недаром люди утверждают, что истинная ценность чего-то, выясняется лишь в тот момент, когда мы этого лишаемся. Так оказалось и сейчас. Могла ли она представить, что спустя совсем немного времени, будет сидеть одна на камне, бездумно созерцающая, могильную дорогу. Однако, это являлось суровой действительностью. Ревекка еще раз поглядела по сторонам. Вокруг зияла лишь пустота, в самом прямом понимании этого слова. Праздные глаза безвольно рассматривали тропу, по которой возят тех, кто больше не может говорить. Пустоте в унисон вторила природа. Тишина заглушала жука, перелетающего с цветка на цветок, птицу, перепрыгивающей с ветки на ветку. Однако, шарканье совершенно точно присутствовало, и оно действительно становилось все отчетливее и отчетливее. Это означало одно, сюда кто-то направляется. И действительно, спустя мгновенье, из-за поворота появились двое. Оба шли постоянно оглядываясь, быстро семеня ногами. Уже через полминуты, пара предстала перед Ревеккой. Это были Велла и огромный Прокл, который смотрелся очень смешно, когда нервничал.

– Здесь никого не было?? – как-то с ходу выпалила Велла, – тебя никто не видел??

Ревекка отрицательно помотала головой. Говорить ей не хотелось и причиной тому, скорее всего, являлся мир грез, из которого все-таки необходимо возвращаться. Теперь заговорил гигант. Из-за переживаний и смятения внутри себя, он начинал заикаться.

– Ав-Ав-Авелия, ей посадили в одиночку. Она там!! – вдруг что-то хрустнуло неподалеку. Гигант со страху чуть в обморок не упал, однако Велла не дала тому свершиться, подставив вовремя своё хрупкое плечо. Ревекка поняла, что если не взять разговор в свои руки, то можно проторчать тут до вечера. Быстро и деловито придвинувшись ближе к гиганту, она начала расспрос:

– Как к ней попасть? Ты сможешь провести меня?

Прокл в ответ кивком головы согласился, но через секунду заколебался и замотал головой в разные стороны. Он сомневался. Шанс есть, но амбал прибывал в нерешительности. Ревекка, будучи опытным воином в области поведения людей, мгновенно это сообразила. Время словно песок, ускользало сквозь пальцы, поэтому она приняла единственно верное решение. Страх, тот который сейчас его душит, надо утроить, после заменив, на чудовищный ужас. Возиться с ним нет времени. Надо сделать так, чтобы, только помыслив об этом ужасе, волосы у бедолаги вставали бы дыбом. Слабое место Прокла искать не придется, да и что его искать, ежели стоит оно тут рядом, такое красивое и пригожее.

– Прокл, – обратилась к нему Ревекка, – час назад, я и Велла, имели удовольствие общаться с нашей, горячо любимой, госпожой. Она очень ярко и понятно намекнула, что уже завтра твою фракиянку выдадут замуж. Вот только за кого, она пока не решила. Если наше предприятие удастся, тогда законным супругом Веллы, наверняка, станешь ты. Я расскажу ей про вашу отважную помощь, и клянусь тебе всем святым, что у меня есть, матрона меня послушает. Если же нет, то клянусь господом, я руки на себя наложу, и вы вдвоем за то будете с Эмилией объясняться.

Прокл в ответ испуганно моргал глазами. В эту секунду он напоминал нашкодившего юношу, которого отчитывает воспитатель. Он даже невольно переместился за спину Веллы, как бы прячась от злой женщины, сулящей ему недоброе. Правда, спрятаться целиком не получилось, слишком очевидная разница в размерах бросалась в глаза. Разумеется, тираду Ревекки, слышал не только Прокл. Велла, словно мать, защищающая птенца, вышла ей навстречу, закрывая спиной своего «малыша». Вот только ответить ей было нечего. Ревека говорила по делу, и максимально понятно передала смысл произнесенных Эмилией слов. Она повернулась к любимому и прощебетала, словно птаха:

– Милый, или сейчас мы поможем Ревекке, или нам никогда не быть вдвоем – при этом Велла приняла страдальческий вид, как будто бы печали и скорби ее терзали нестерпимо. Прокл же, видя горе и страдание любимой женщины приободрился, смело вынырнул из-за спины навстречу Ревекке, и кивком подтвердил свое желание помогать.

–За час до тебя приходил Буру, – начал разгоряченно Прокл, тараторя, заикаясь и спеша, – так вот он напомнил про Авелию еще раз, и заодно добавил, так сказать от себя, что будет с тем, кто отнесется без должного внимания к словам хозяина. Авелию, я вам скажу, стерегут пуще самого злобного преступника, однако, я знаю, что делать. С камерой, в которой ее держат, соседствует комната для свиданий, – при этом он весело подмигнул Велле, – ну наша комната!! Ты помнишь?! – при этом он озорно щипнул фракиянку за ягодицу, так что та взвизгнула. Ему очень хотелось, чтобы Велла вспомнила, поэтому он не продолжал рассказ пока та, с некоторой долей кокетства и томной улыбкой на челе не подтвердила, что да, она помнит.

– Так вот, – продолжал громадина, – в этой комнате есть закуток, который соединён с камерой не стеной, а железными прутами. Чтобы про закуток никто не знал, его затянули грубою тканью, такой тяжелой, что она не колышется от сырости и дуновения сквозняков. Зачем этот закуток сделали, никто не ведает. Про него мало кто знает, а может быть, просто забыли, но он есть. Вот там-то вам с дочерью и можно будет поговорить.

– Но Флавиан же сказал, никаких свиданий!! – как-то с недоверием и в один голос проговорили Велла и Ревекка.

– Он и не узнает. – уже спокойным голосом ответил Прокл. – Об этом вообще никто не узнает, только мы и Авелия, – после не большой паузы, он уставился на иудейку, и мнительно, с какой-то осторожностью добавил. – А теперь ты поклянись, всеми своими богами поклянись, что чем бы ваш разговор ни закончился, как бы тяжело тебе после него не было, ты никогда не расскажешь о том, что случилось.

– Клянусь!! – без раздумий ответила Ревекка.

– Тогда пошли, – сказал Прокл, и уже двинулся вперед, но его остановила Велла.

– Как ты собираешься ее туда провести?? Ты же знаешь, что иудейку туда не пропустят.

– То моя забота. Пойдем. Кроме того, они и не узнают, кого пропустили, – с хитрой ухмылкой проговорил амбал.

– Тюрьму убирают ни на что не годные рабы, те, которым жить осталось самый мизер. – продолжал он, – работа не самая приятная, но и не самая тяжелая.

Обе женщины уставились на него не понимая. Ревекка и Велла совершенно не догадывались, куда он клонит.

– Что вы так смотрите?? Я с них за порядок спрашивать не буду. Мне вообще наплевать чисто там или нет, главное, чтобы не воняло. Так вот, как я уже сказал, с них за уборку не спрашивают, но причина не только в отношении к содержанию преступников. Истинный мотив в том, что рабы эти, ну те что убирают в тюрьмах, переносчики болезней. Они протирают блевотину и вычищают нечистоты. Быть здоровым для них просто невозможно. Поэтому и ставят туда тех, кому жить осталось всего ничего. Им-то все равно, а вот нам еще бы пожить хотелось!! – закончил Прокл.

Женщины все еще смотрели на плутоватого здоровяка, не в силах угадать, куда он так ловко, пытается завернуть свою мысль.

– Не поняли? – продолжал он, кривя рот в ухмылке. – Те рабы, дабы не заразить нас, работают в капюшонах и в добавок, с завязанными лицами, чтобы их зловонное дыхание не могло причинить нам дурного. Нормальный тюремщик, видя этакую гадость, идущую навстречу, непременно свернет в другую сторону. Потому что пройти ей навстречу, плохая примета.

Ревекка наконец сообразила, что задумал Прокл. Ее глаза зажглись словно факелы, и казалось, засветились, даже при свете солнца. Велла же по-прежнему прибывала в неведении, переводя взгляд с одного на другого.

– И у тебя есть наряд тех рабынь? – как-бы выпалила Ревекка Проклу.

– Он не понадобится. Достаточно обмотаться обычной грязной тряпкой, и тогда даже я не смогу отличить тебя, от тех грязных уродин.

– Так и поступим, – скороговоркой ответила Ревекка и уже бросилась по направлению к острогу, когда Прокл поймал ее за руку и остановил.

– Ты должна правильно меня понять!! Если кто-то из охраны окажется бдительнее чем мы подумали, если кто-нибудь сможет узнать тебя, то у меня не будет другого выхода, как изображая лютый гнев, ну…. прикончить тебя.

Ревекка уставилась на амбала, с немым вопросом в глазах.

– А что здесь непонятного?? – с каким-то возмущением ответил Прокл. – В наших казематах умеют допрашивать!! А нам с Веллой очень не хочется, чтобы ты рассказала, о своих помощниках в этом предприятии.

Немая усмешка искривила лицо Ревекки. Вот ведь люди, подумала она. Как ловко решили подстраховаться, но в тоже время, как глупо. Этот громила и посейчас не понимает, что убить меня ему еще больше не выгодно, чем мне просто умереть.

– Прокл, ты ждешь от меня ответа?? Но я предлагаю тебе вот такое решение, а ты уж думай сам. Смерть моя, неважно здесь или там в тюрьме, делает ваше будущее одинаково далёким и несбыточным. Ведь, если правильно посмотреть, то поставленная задача не будет выполнена. Хозяйке подтвердить сделанную работу, не кому. Моя случайная (она специально выделила акцент на слове случайная) смерть не станет путевым объяснением для Эмилии. Да и сам посуди, как понять увиделась Ревекка с Авелией или нет. Можно, например, охрану спросить. Так они, имея распоряжение от Флавиана и Буру, поклянутся всем богами, что нет, не виделась. Поэтому, мой огромный друг, единственный путь к вашему брачному счастью, это моё слово. Так что будь любезен, сделай так, чтобы меня никто не узнал, потому как мое разоблачение, будет означать конец нам обоим, – Ревекка посмотрела на Веллу и добавила – даже не обоим, а троим.

Гигант снова превратился в мальчонку и удивленно замигал глазами. Быть может он и не собирался убивать, а сказал это так, чтобы подстраховаться. В сущность всё не имело значения. Ревекка оказывалась правой. Неудачного исхода быть не должно, а в случае, если он все же произойдет, то несдобровать и ему и Велле. Этого он точно допустить не мог. Глядя на иудейку, громила осознал, что должно быть так, как она говорит. Или так или никак. В итоге Прокл закачал головой, соглашаясь с новыми правилами игры и полностью их принимая.

Путь до острога оказался не долгим, однако, стоило его очертаниям показаться на горизонте, гигант остановил шествие, приказав дамам подождать его здесь. Отсутствие длилось не более получаса, по истечении которых, явился Прокл, несущий в руках грязную тряпицу. Стало ясно, амбал бегал за новым нарядом Ревекки. Сложности с облачением не возникло. Иудейку просто обернули в изодранный лоскут, а чтобы придать особой пикантности, облили грязью. Однако, великому режиссеру Проклу и этого оказалось мало, и под восторженные возгласы и смех Веллы, он так же грязью, загримировал и лицо Ревекки. Вот теперь получилось хорошо. Даже слишком хорошо, потому что Велла, невольно отодвинулась подальше от новой служки, дабы не пропитаться ее убогостью. Ревекка же, деться от себя никуда не могла, поэтому сполна «наслаждалась» новым образом.

– Ты еще должна сменить походку, – корректировал образ Прокл, – скажем на шаркающую или хромую. И самое главное! Запомни!!! С такими как ты никто не разговаривает, и если тебе покажется, что к тебе обратились, молчи, твоего ответа не ждут. Ублюдошные уборщицы всегда тихо делают свое дело, не общаясь даже между собой. По крайней мере, я их разговора ни разу не слышал.

Ревекка была готова на все ради свидания с дочерью. Ради последнего свидания с дочерью. Талантливая от природы актриса, в туже секунду сгорбилась и заковыляла за новыми друзьями.

Тем временем, в самой грязной комнате эргастула томилась Авелия. Охранники, втащившие и бросившие ее туда, не проронили ни слова, и девочка не знала, сколько ей осталось ждать смертного часа. Оглядеться не получалось из-за кромешной темноты, облачающей в свое одеяние, стены и потолок. Однако, пол в отличие от других элементов строения, оказалось можно почувствовать. Под ногами находилась земля. Холодная, сырая земля. Авелия сделала несколько шагов и остановилась. Ей стало страшно. И хотя разумом она понимала, что как раз в камере бояться нечего, всё равно боялась, стоя на месте и цепенея от ужаса. Где сбоку, что-то зашевелилось. Девочка повернулась в ту сторону, но увидеть, хотя бы что-нибудь различимое не смогла. Уже через мгновенье, похожий шорох раздался прямо с противоположной стороны, но в этот раз сопровождался коротеньким писком. Мыши!! Сообразила Авелия. Это же мыши. На мгновенье полегчало, однако, следом, пришло осознание того, что возможно и не мыши. Отличить мыший писк от крысиного, она не умела. А между этими двумя грызунами, для девочки, имелась колоссальная разница. Мыши всегда казались какими-то амбарными жуликами, теми, кто могут прогрызть мешок или опрокинуть корзину с чем-нибудь съестным, одним словом угрозы они не представляли. Прямой противоположностью она считала крыс. Большие в размерах, с ужасными выдвинутыми вперед, пожелтевшими зубами и хищно-красными глазами. Их поведение она видела своими глазами и оттого так сильно распереживалась. В голове, новыми красками, возникла та картина, которую она изо всех сил пыталась забыть. Это произошло в Махероне, в ту пору, когда Римские легионеры уже овладели городом и потихоньку заканчивали мародёрствовать и убивать. Легаты, как опытные и бережливые домохозяева, решили проредить отряды рабов, так много захваченных на улицах города. Ну, действительно!! Куда столько!! Ведь их же надо каким-то образом довезти до рынков, то есть, понести расходы на транспортировку и питание. Плюс к тому, больной раб может заразить здорового, значит, и их тоже необходимо просеять. Причиной, что рабов получилось так много, в известной степени, выступала жадность. Ведь под хищные взгляды и быстрые загребущие руки захватчиков, попадали ровным счетом все жители Махерона, будь то старик или малолетний ребенок. Никто в ту пору не разбирал кого брать, а кого нет. Римский солдат, тогда считал так: чем больше наловлю, тем больше смогу продать. Мертвые иудеи, по известным причинам, карман монетами не раздували, поэтому больше стремились наловить, нежели убить. Так вот, когда захватывать оказалось больше нечего, в камеру Авелии, томившейся там вместе с матерью, пришли вот такие «проредители». Кастинг первой волны, выглядел достаточно просто. Могущие работать вправо, не могущие влево. Сложного ничего. Помощь в этом простом маневре оказывали солдаты. В два счета оттащили они тяжелораненых и согбенных жизнью, от будущих рабов, от, так сказать, мышц и мускулов грандиозной Римской Империи. Под общие вздохи и плач, прошли Авелия с матерью, первый смотр смертоносного жюри. Второй волной управлял уже более внимательный и искушенный солдат, посильную помощь которому, оказывали сразу несколько лекарей. Левая сторона их не интересовала вообще. Левой стороне приговор уже вынесли, просто вслух не объявляли, дабы не вызвать слишком ранним анонсом, ненужных волнений. Как говорили опытные оккупанты – всему свое время. Теперь смотрели, и повторно браковали правую сторону, прогоняя их еще и еще раз пред собою. Кого-то они заставляли приседать, кого-то цитировать книги, одним словом, всячески пытались помочь правой стороне не умереть сегодня, а еще потрудиться на благо великой Империи. Однако, их проверку не смогли выдержать все. Левая сторона принимала пополнение в свои ряды. После вторых явились третьи. Они повторили то, что делали вторые, правда с большим пристрастием, и еще несколько человек перекочевали в левый стан. В суматохе ужасного отбора, не всё участники, в полной мере, осознавали что происходит. Постоянные пинки, удары, брань, крик, перемешивали происходящее в сумасшедшем калейдоскопе. Кто, куда и зачем понимали только солдаты и лекари. Тем не менее, рабы все-таки сообразили, зачем придумано это разделение, и какая участь ожидает левую сторону. Хитрость, издавна присущая этому городу, заискрилась новыми силами лукавства. Начались попытки вытащить с противоположного берега, как можно больше соплеменников. Годные рабы кричали солдатам: вон тот дряхлый старик, что трясется в ознобе около стены, на самом деле наш прославленный мудрец. Вон тот, с пробитым боком, если только не умрет, сможет стать достойнейшим архитектором Рима, ведь выстроил у нас кучу домов. Началось что-то непонятное. Солдаты прислушивались!! Ведь раб ученый, умудренный опытом, стоил гораздо больше, чем просто здоровый!!! Рим вообще не стал бы Римом, если б не разбирался в ценообразовании и в качестве рабов. Ну как не переверни, а старый архитектор стоит дороже, чем молодой водонос. В него есть смысл деньги вкладывать, ведь потом на нем можно заработать втридорога. Рабов тягали с места на место, гоняя весы жизни с высоты небес до земного праха. Итогом этого человеческого «пропалывания», явился главный доктор, который дал свой заключительный вердикт:

– Этих можно оживить, а вот этим уже ничто не поможет. Их бы, по-хорошему, вынести отсюда, дабы не заразили эти паршивцы никого из оставшихся.

Сказано – сделано. Уже через мгновенье трое солдат, с мечами на перевес, тянули за шкирки бедолаг из камеры. Однако, куда же их отправить, если пользы от них нигде нет? Получается никуда!! Поэтому доблестные воины Рима, сложили тех несчастных, прямо против единственного окна камеры. В самом деле, не тащить же их куда-нибудь подыхать. Они и сами благополучно с этим справятся. Смотреть, как умирают раненые и не способные помочь себе люди – ужасно. Смотреть на них же, и узнавать среди несчастных друзей и знакомых – ужасно втройне. Беспомощные от боли, они не могли даже пошевелиться, валяясь словно мусор, раскиданный на песке, под обжигающим солнцем. Мухи, слепни и прочая жужжащая пакость, темной пеленой обволакивали их. Не в силах отмахнуться бедолаги, казалось, утопали в шелесте маленьких крыльев. Но не это оказалось самым страшным наказанием. Стоило небесному светиле, чуть-чуть ослабить яркость своих лучей, то тут то там, сначала по одной, а после и маленькими стайками появились крысы. На свою беду, Авелия находилась как раз возле окна, и видела, так сказать, из первых рядов, как орудуют эти, неприглядные с первого взгляда, зверушки. Сперва к жертве подходила одна крыса, наверное, её можно назвать «крыса-разведчик». Начало смотрелось весьма аккуратным. Крыса приближалась на ту дистанцию, с которой точно смогла бы убежать, если бы жертва, из последних сил, напала бы. Находясь на этом почтенном расстоянии, зверек подавал свою морду вперед, разнюхивая красным подвижным носом, обстановку. Так проходило некоторое время. Не важно, что делала будущая жертва: махнет ли рукой, хрипло ли крикнет, всё это не сильно интересовало хищника. Каким-то неведомым способом он постигал состояние бедняги, и определив его для себя как пригодное, с яростным писком бросался в атаку, больше ничего не боясь. Слыша тот писк, остальные члены стаи, поднимали мордочки, с интересом наблюдая, как там дела у ихнего атакующего собрата. И уже спустя миг, к «крысу-разведчику» присоединялись остальные. В этом хаосе криков, визжания и стонов, Авелия смогла выделить высокую организацию грызунов. Они не метались в какой-нибудь неистовой ярости, нет, они уверенно, и даже можно сказать, деловито, поедали добычу. Ужас и сила, с которой они выдирали куски плоти из вчерашних друзей, запомнился на всю жизнь. Она еще тогда подумала, что лучше, наверное, попасть в клетку ко льву, чем в такую, искушенную убийством стаю. Однако, та мысль быстро улетучилась, как только она увидела Лоста, того самого Лоста, с которым ей предстояло встретиться. Парадокс!! Находясь в камере с крысами, она все-таки больше боялась льва. Наверное, крысам надо было бы напасть, чтобы вновь захватить пальму первенства в ужасных фантазиях девочки, однако, никто не нападал и ничего не предпринимал. Видимо не нашелся тот «отчаянный крыс-разведчик», который давал бы отмашку остальным собратьям. А может и нашелся, просто счел Авелию, не до конца готовой к поеданию. В любом случае, как бы там не решилось, писки прекратились, наполнив камеру звенящей тишиной. Откуда-то издалека слышались шаги снующих, по территории тюрьмы охранников, бряцающих ключами и старыми камерными засовами. Время проведенное в камере, наконец-то позволило глазам привыкнуть к темноте. Авелия осмотрелась. Она находилась в небольшой прямоугольной камере, с выложенными камнем стенами и глиняным потолком. Мебели отсутствовала, поэтому девочка села на землю, прислонившись спиною к стене. Опустившись на пол, Авелия невольно улыбнулась, вспомнив как мама ругала ее, за то что та садилась на холодное. Теперь это не имело значения, но теплые воспоминания прошлого, нечаянно согрели душу. Она заплакала. Это не был громкий плач на взрыв, нет, это неслышно лились измученные слезы, катящиеся по прекрасным щекам и спадающие на землю. Понимание своей невиновности волновало кровь взывая к справедливости, но осознание высшей цели своего поступка придавало девушке сил. Нет, она не жалела о том, что выбрала сей путь. Более того, юная девочка совершенно уверилась, что если бы ситуация повторилась, она поступила бы точно так же. Но как же тяжело идти по дороге истинны одной. Ведь, если бы кто-нибудь знал настоящую правду, то не так обидно стало бы умирать. Смерть страшила, мысли о ней являлись ужасными, но вместе с тем, она думала еще и том, что ей придется уйти из жизни грязной. Что в том мире, который ей суждено оставить, имя Авелия станет нарицательным, что оно будет означать наглая воровка, или что-нибудь вроде того. Как же от этого больно!!! И самое страшное, что так подумает он. Даже если не захочет так думать, то после заставить себя сделать это!! Я ведь знаю, что сейчас Луций любит и страдает, может быть, даже больше чем я. В эту секунду ей захотелось броситься к нему, рассказать правду, но она сразу же поняла всю наивность этой мысли. Если бы ее жених узнал истину, то непременно пожелал бы разобраться и спасти невесту, а это считалось бы делом, решительно, невозможным. Перстень был на его руке, когда они проснулись? Был!!! Объяснить это чудо Луцию Пизону и Флавиану невыполнимо, поэтому мог поменяться лишь осужденный, а этого Авелия допустить не могла. Вспомнилось лицо Луция. Вспомнился его запах, блеск его глаз, его голос. Как же жалко, по-простому, по-человечески жалко и обидно уходить от него сейчас, в рассвете сил. Но что поделать, на все воля божья. Ему своей судьбы Авелия не желала. Она видела великую цель самопожертвования, и считала ее основой оставшейся жизни. Правда!!! Кому от нее будет легче?? Мне?? Я свой выбор уже сделала!! Пусть жених живет ее не зная, пусть сможет забыть, пусть станет счастливым, ведь он этого заслуживает. То, что он будет жить, утвердило ее в правильности принятого решения. Ее жертва получалось не напрасной. Получалось, что всё не просто так. Какое-то непонятное чувство облегчения растеклось по телу. Страх отступил. Лост, тот, что ждал ее финале жизни, показался не таким уж и страшным. Авелии виделось, что где-то там, в далеком будущем, когда Луций предстанет пред всевышним, она расскажет ему эту тайну, и всё встанет на свои места. Это предвкушение так согрело замерзшую душу, что она невольно захотела, чтобы процессия казни поскорее началась. Зачем оттягивать то, что должно случиться в любом случае?? Так пускай уж поскорее. В этом мире, меня больше ничего не держит. Нежная любовь к Луцию, понимание своего подвига, как-то разъярили ее. Девочка заходила по камере и даже пнула одну из стен ногой, как бы негодуя, и показывая дерзость вызова самой себе. Однако, этого запала ярости на долго не хватило. Ощущение бодрости с треском надломилось. Боже мой!! Боже мой, а мама?? В пылу происходящего я совсем забыла о ней. Бедная мамочка, что сейчас с тобой? Мамулечка – как то застонала Авелия и сползла по стене вниз, ровно по той, которую всего миг назад, неистово пнула. Бедная моя – жалела она маму, – тебе сейчас тяжелее всех, нежная моя мамочка. Авелия попыталась представить как тяжело Ревекке, но уже через мгновенье ее передернуло, и желание пожить в шкуре матери пропало. Дочь отчетливо осознала, что ей сейчас намного хуже, чем ей. Причем, гораздо хуже. Она знала, что мать просто не захочет жить без нее, и это чувство угнетало ее с тройным усердием. Сама Авелия уже приготовилась пострадать за любовь. Приготовилась выдержать всё, что предстоит впереди, но погубить своим подвигом мать…. Нет!! с этим она не могла согласиться. Но что же делать?? Авелия схватилась за голову и сдавила, что есть мощи. Благодарная дочь, ничего не скажешь. Вот какой монетой я отплатила маме. Самобичевание разгоралась с утроенной силой. Ведь она растила меня с самого детства. Могу ли я вспомнить хотя бы минуту, в которой могла бы упрекнуть ее?? Нет. В самые страшные моменты жизни, лишь она одна согревала меня. Дочери вспомнился корабль, как перепитая матросня, кинула Ревекку в трюм к рабам, после ночи развлечений. Юная девочка тогда всё понимала, ведь в кандалах взрослеешь быстрее. В тот миг она запомнила лицо матери. На нем не рисовалось упрека или злости. Для дочери всегда был приготовлен лишь один взгляд. Вот и тогда, на лице матери выделялась усталость и улыбка, которую какими-то немыслимыми усилиями она растянула между щек. Тогда, именно тогда, юная девочка ничего не понимала, злилась на ее измученное лицо, требуя бунта, и распаляясь сильнее, видя на нем смирение. Однако только сейчас Авелия поняла, каких сил это лицо тогда стоило, какой нечеловеческой волей Ревекка его выстрадала. В ту минуту, всё делалось для дочери. Чтобы только Авелия не пропиталась этим ужасным океаном грязи, пресмыканий и унижений. Мама не знала, что ждет их в будущем, но оттягивала страшную правду как можно дальше. В тот раз Авелия, та, которая всё знала, зачем-то спросила ее:

– Что там было, мам???

– Ничего доченька, – как-то задыхаясь, и казалось, захлебываясь ответила она. – Мы играли в какую-то мудреную пиратскую игру, – она прищурилась, изображая пирата.

– А после танцевали и танцевали. Я так уморилась, что немного отдохнула бы, – Ревекка притянула дочь поближе. Обняла обеими руками, так чтобы глаза Авелии не видели ничего вокруг и замолчала. И в том молчании они плыли и плыли дальше. Юная девочка вспомнила тот момент. Она вспомнила тот запах, ту вонь чужих тел, их пот перемешанный с чесноком и выпивкой, но поверила матери. Потому что хотела поверить в ее рассказ. Вдруг правда играли и танцевали. Ведь мама так замечательно танцует. Она выбрала свою правду, ту, что пришлась больше по сердцу.

От всех этих мыслей, крутивших воспоминания в голове, Авелии стало дурно. Какая же сложная штука жизнь, как хитроумно и нечестно в ней всё переплетено. Как с этим жить?? С одной стороны Луций, с другой стороны мама. Боже мой!!! Почему же непременно надо выбирать??? Неужели это женская доля?? Что же делать?? Совесть грызла хуже сотни воображаемых крыс, которых она боялась, всего какое-то мгновенье назад. Но в тоже время, наперекор совести, из самого сердца восставала любовь. И там, в этой любви, на клубах парящих облаков на неё смотрел Луций, тот кто не побоялся взять в жены рабыню. Возбужденное смятение, тревога, мандраж – всё это бушевало в груди юной девушки. Казалось, что от происходившего сердце может не выдержать, и остановиться. Теперь Авелия еще лучше понимала мать. Сбежать из этого мира – это невыход из положения, так много раз говорила она. Сейчас эти слова, слышались как нельзя актуальнее. Выбор!?? Авелия не могла сделать выбор. Быть может это сравнимо с выбором какую руку тебе отрубить, правую или левую. Они обе нужны, без обеих плохо, и при отнимании любой, дальнейшая жизнь не будет хорошей, долгой и счастливой. Но с рукой как-то проще решиться. Ведь жить без неё все-таки можно. Так, в переживаниях, Авелия то ходила по камере, то сидела на земле, но не то не другое не приносило покоя. Чувствуя себя совсем слабо, девочка опустилась на пол, и прислонившись спиною к холодной стене, поняла, что вот-вот лишится чувств. Как бы машинально, подставляя руку, под будущее падение, Авелия свалилась и потеряла сознание.

Тишина. Разрезающая уши каким-то невыносимым скрежетом, тишина, разбудила Авелию. Точнее сказать шорох, еле заметный, но все-таки будоражащий и колеблющий. Авелия открыла глаза. Она лежала на грязной земле, вниз лицом, подложив согнутую руку под голову. Было холодно. Возможно, наступила ночь, но разобраться в этом не представлялось возможности, хотя бы потому, что в камере отсутствовали окна. Мурашки и не прекращающийся шорох заставили ее подняться и прислушаться. Звук исходил с противоположной стороны камеры. Авелия сосредоточилась. Сознание мгновенно подсказало, кто может быть новым гостем или наоборот старым хозяином этой камеры. Как бы по инерции, она сделала несколько шагов назад, подальше от того места где присутствовал шум. Однако нет!! Это точно не крысы!! Звук производился точно не животным!! Мерное постукивание, размеренное поскрипывание. Там за стеной определенно копошился человек. Авелия насторожилась, насколько это сейчас было возможным. Стало отчетливо слышно, как стену разбирают, там, с другой стороны. Вот послышались голоса изнутри. Точнее обрывки голосов, но точно голосов. Человеческих голосов. Непонятная радость, засветилась в душе молодой девицы. Она веселилась уже от одной возможности увидеть человека и услышать его голос. Не зная, кто там, она бросилась к нему навстречу. Мысли о том, что может быть, там за стеной затевают худое, отсутствовала как таковая. Авелия чувствовала, внутренне ощущала, что ее ждет что-то хорошее. Новые гости, говорили шепотом, однако, тот приглушенный голос Авелия разобрала бы где угодно. Там, за кусками глины и камня находилась мама. Она прильнула к стене, дабы убедится. И о чудо. С этой стороны, там где слышались голоса, камня и глины не было. Стену имитировала толстая мокрая ткань, внешне очень походившая на булыжную кладку. Авелия прильнула к ней ухом, дабы скорее убедится в своих подозрениях. И уже через мгновенье услышала мамин переживающий голос. Счастье, которое озарило треклятую камеру, можно смело сравнить с эффекту разоравшейся бомбы. Грусть, печаль, злоба, всё это моментом пропало из растоптанной души Авелии. Она захотела петь, танцевать, кричать во весь голос, от свалившейся на нее благодати. Как мало человеку надо для радости!!! Всего то, чтобы кто-то родной и любящий оказался рядом. Это так мало, но в тоже время, так много. Глупая улыбка, словно ветер на поле, заблестела на ее лице. Дождь из слез, теплых и счастливых, оросил зардевшие щеки. Она придвинулась еще ближе, решив помогать со своей стороны, отколупывать ткань от стены. Авелия вцепилась в неё что было сил, но оторвать ту оказалось непросто. Точнее, невозможно. Девочка пробовала её тянуть, пробовала её дергать, даже повисла на ней, но всё без толку. Ткань оказалась хорошо закреплена, большее того, пытаясь её оторвать, Авелия нащупала за ней железные прутья-перекрытия, стоявшие глухим рядом, практически в рост Авелии. То есть выхода, из этой камеры не существовало, разве что тот, через который её туда впустили. Какая-то печаль опустилась на плечи девушки. Нет. Она не помышляла о побеге, просто потеряв возможность бежать, на душе стало грустно. Однако, всё это оказалось явлением мимолетным, и продолжая дергать куски материи, там с края, где можно было за неё ухватиться, пальцы Авелии встретились с чьими-то пальцами с другой стороны. Она замерла в непонятном экстазе. Движение с той стороны тоже прекратились, но всего лишь на мгновенье. Нежные, трясущиеся, поглаживающие движения, словно редкий теплый дождь, заскользили по перстам девочки. Эти пальцы нельзя ни с кем перепутать. Теплоту этих рук, их прикосновения, невозможно спутать даже будучи без сознания. Это мама!!! Это моя мамочка!!! Нет сомнений, что это ее руки, ведь нежность и заботу этих рук нельзя перепутать не с чем. Сколько раз опускались они на голову, плечи, шею Авелии, сколько раз скользили по ней в самых разных направлениях. Ревекка не умела просто гладить. В каждом её движении ощущалась доброта, теплота и ласка, бьющая как родник из недр материнской души. Вот и сейчас, хотя она могла достать лишь до кончиков пальцев дочурки, она с мягкостью скоблила их и перебирала. Однако, продлилось это совсем недолго. Чей-то грубый голос из-за стены, одернул маму:

– Давай отдирай веселее, у нас не так много времени.

Пальцы матери ускользнули, и шорох за стеной продолжился с новой силой. Вскоре снизу показалась полоска света. В темной камере, эта полоска считалась не просто лучом света, но каким-то добрым знамением. Работали быстрее, и соразмерно этим трудам, свет начал заливать камеру больше и сильнее. Голоса слышались так отчетливо, что оказалось возможным разобрать каждое слово. Кто-то, не мама, но какая-то женщина, с очень знакомыми нотками речи, нервно спрашивала:

–Прокл, точно ничего не будет, за то что мы ткань отдираем? Точно?

– Да сказал же уже тебе, – отвечал глухой бас незнакомого мужчины, – скорее будет, за то, что мы с друзьями эту стену самовольно замуровали. Здесь должны быть прутья, чтобы наблюдать за особо опасными пленниками, а мы стену затянули. Чего за ними смотреть, если бежать отсюда, все равно некуда??

Еще несколько движений и конструкция оторвалась. Надо отдать должное незнакомцу, оторвалась она тихо и потому не привлекла нежелательного внимания. Авелия распрямилась в полный рост и уставилась вперед, туда, где только что стояла стена. Из-за факела, бьющего желтыми, огненными лепестками по глазам, девочка сперва закрылась рукой. Хотя света она не видела всего какие-то сутки, отвыкнуть от него оказалось делом, достаточно быстрым. Тем не менее, пускай сутки это и недолго, чтобы привыкнуть обратно, времени все-таки потребовалось. Чуть только глаза начали различать людей за решеткой, Авелия ужаснулась от увиденного. Вместе с двумя незнакомцами, стояла женщина, как две капли воды похожая на ее мать, но ее не являющаяся ею. Этот сгорбленный судьбой человек, просто излучал горе. Подобного, за ее непродолжительную жизнь, она не то чтобы не видывала, она о таком не даже не слышала. В этом горбуне смотрелось всё одинаково ужасно: внешний вид, впавшие измотанные глаза, трясущиеся руки, ужасные лохмотья, в которые он стоял облаченный. Но, пожалуй, самым ужасным и пугающим было именно сходство с матерью. Авелия, попыталась заглянуть за спины троицы находившейся пред нею, но там висела пустота. Эти люди пришли только втроем. Ужас, леденящий ужас, прошиб тело девочки громовым ударом. Неужели!! Такое невозможно!! Ведь я маму видела всего несколько дней назад, и та цвела как вишня знойным маем. Может ли человек так изменится, в столько не продолжительный срок? Она еще раз вгляделась в горбуна. Ужас, словно ушат ледяной воды, прошиб спину холодной испариной. Во взгляде горбуна Авелия читала материнскую теплоту. Впавшие глаза, просияли, знакомым с детства огоньком теплоты. Такого свечения, таких добрых черных глаз, не было, пожалуй, ни у кого в мире. От уродливого горбуна веяло заботой, переживаниями и тревогой. Сомнений не осталось. Горбун совершенно точно, являлся Ревеккой. Авелия, словно пьяная, сделала несколько неспешных шажков вперед, дабы приблизится к прутьям ограды. Мама, стояла уже близко к решетке и подходить ближе просто не могла. Они стояли друг против друга и рассматривали одна другую, как будто бы увиделись впервые, или после очень продолжительной разлуки. Велла тихонько тронула за руку Прокла, и кивком головы показала тому, что им лучше бы удалиться. После тронула за плечо Ревекку, хотела ей чего-то сказать, но та не реагировала на прикосновение, вперев взгляд в дочь и не замечая больше ничего на свете. Мгновенье, и мать с дочерью остались наедине. Гробовая тишина опустилась на камеру. Если не знать, что тут находятся две женщины, то можно смело предположить, что в комнате отстустовали люди. Обе стояли как вкопанные, устремив взгляды друг в друга, не шелохнувшись, и не проронив не слова. О чем они думали?? В сущности, это, пожалуй, неважно. Главное, обе понимали, что нынешняя встреча последний подарок судьбы им обеим. Они наслаждались этим мигом, этим счастьем, этой возможностью побыть вместе. Обе пытались рассмотреть напоследок друг друга, чтобы запомнить прелестные черты лиц, на всю жизнь. Чтобы каждой волосок ниспадающий с головы, отпечатался в памяти. Чтобы каждая родинка, чтобы блеск живых глаз, чтобы вся она, навсегда осталась теплым, живым воспоминанием. Но как это сделать? Как заставить себя запомнить мать или дочь? Как понять, что это твой последний взгляд?? Это можно понимать, но это нельзя принимать. Нельзя на это согласиться, даже понимая и осознавая, что теперь по-другому не будет. Однако, всему есть предел. И время, отведенное на смотрины, закончилось. Первой не выдержала Авелия бросившаяся на решетку, пропустившая руки сквозь прутья, и притянувшая к себе мать. Жадные пальцы, вцепившиеся в одежду, так сильно подтащили Ревекку, что казалось, та обняла мать прямо вместе с решеткой. Быстрые руки, в ответ на объятия дочери, с таким же рвением, обхватили её. Боль от прутьев, раздирающая тело словно шипы ломала хрупкие плечи и спины, но разорвать те объятия было невозможно. Еще миг, и сквозь решетку, перекрестным огнем, посыпались поцелуи. Каждая, стремилась обцеловать каждой, всякий кусочек тела, особенно лицо и руки. И вот так, не успев подставить лоб и щеки для поцелуев матери, дочь принималась целовать руки и лицо матери. Слезы полились потоками, но опуститься на землю, им оказалось не суждено – они растворялись в этих жарких объятиях. Сколько прошло времени в этой безмолвной и яростной любви, неизвестно. Наверное, если бы всемогущий предложил бы обеим сделку, мол, стойте так всю жизнь и вас никогда не разлучат, они бы выстояли. Они бы смогли это сделать. Но пари никто не предлагал, а время неумолимо двигалось вперед. Ревекка чуть-чуть отпрянула и уставилась на дочь. Она хотела начать разговор, но не знала с чего его начинать. Цену, этой последней беседы, слишком хорошо понимали обе. Авелия тоже молчала.

– Как ты, мам?? –вяло, и в мучительном напряжении, начала Авелия. Она еще и еще оглядывала Ревекку, как бы желая убедиться, что перед ней действительно она.

Мать в ответ, только развела руками. Что ответить, когда смысл твоей жизни, должны вот-вот отдать на растерзание зверю. Ну, в самом деле, ну не сказать же, что всё нормально. Ревекка не смогла сдержаться, слезы с новой силой хлынули из глаз. Она утерлась и как-то замахала рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

– Я то, что!!? Расскажи как ты здесь, доченька, – Ревекка снова разревелась. Видеть дочь в темной и сырой камере, было огромным испытанием.

Авелия попыталась бравировать. Для этого она приняла непринуждённый вид, на лицо наехала мина самодовольствия и с натянутым равнодушием девочка отвечала.

– Я? Я, вроде бы ничего. Вот мой новый дом, – улыбка, размазанная по лицу задрожала. Авелия прекрасно знала, что скрывать что-нибудь от матери, занятие такое же пустое, как носить воду в решете. Всхлип!! Девочка держалась, что есть мочи. Новый всхлип!!! И бастион пал. Точнее разлетелся вдребезги. Реки слез пролились по зардевшему лицу девочки.

Обе снова кинулись друг другу навстречу. Снова решетка мешала задушить одной другую в объятиях. Как тяжел этот мир!!! Они гладили друга по волосам, по рукам, по лицу, и наперебой успокаивали.

– Доченька, ты держись. Смерть, это тоже часть жизни, пускай и самая ее заключительная. Там, там дальше ждет боженька. Только он рассудит твою жизнь как положено. Поэтому не бойся!! Ничего не бойся! –лепетала Ревекка, склонившись над своим птенчиком словно горлица.

– Мама, ты же знаешь, что я готова… – Авелия осеклась. Она сейчас думала не про себя, не про какого-то там Лоста. Она жалела маму. Сердце разрывалась на куски от одного только взгляда на неё.

– Но, ты должна жить и после, ведь там на небесах, мы снова будем вместе. – продолжила она просяще, заискивающе, даже, наверное, умоляюще. – Ты ведь знаешь, мы с тобой прожили прекрасную жизнь, и несомненно увидимся после, но заклинаю тебя, заклинаю всем святым что есть на земле, всем, что тебе дорого, не сделай глупость!! – Авелия взяла за голову мать и пристально посмотрела той в глаза. Ревекка не слушала ее. Она просто любовалась своей девочкой.

– Мама, – Авелия тряханула ее за плечи. – Ты слышишь меня??

– Да, дитятко, слышу. И слушала бы всю жизнь твой голосочек. Как же мне быть-то, здесь без тебя?? Что делать-то??? – пустые глаза Ревекки уставились в дочь.

Авелия молчала. Она тихонько повела ладонью по заплаканному лицу матери, один раз, потом второй. Убрала с него мокрые пряди волос и ответила тихеньким, но внятным голосом:

– Жить мама. Жить!!!

Не в силах более стоять, не в силах более стискивать в объятиях решетку и своего ангелочка, Ревекка сползла по прутьям вниз. Она села полубоком к дочери, смотря при этом не на нее, а куда вдаль своей камеры. Авелия села так же. Только руки, просунутые сквозь пруты, они не могли разъединить. Точнее, не хотели разъединять.

– Скажи мне, – начала Ревекка, голосом уже как будто спокойным и уравновешенным, – то, что говорят про кольцо – правда???

Авелия молчала. Она слишком хорошо знала мать. Знала, что если дать ей хотя бы пол шанса, хотя бы крупицу надежды, то та в лепешку расшибется, но заставит ее рассказать всю правду. Страшную правду. А что она сделает с этой правдой?? Да, что угодно, лишь бы защитить дочь!! Она побежит к Эмилии и докажет той, что кольцо на самом деле нашлось с утра одетым на палец Луция. А этого я и по-прежнему не хочу. Этого я не могу допустить!! Однако, врать матери тоже невозможно. Ведь это наша последняя встреча. Ведь это мама. Боже, сделай так, чтобы я прямо сейчас умерла. Она снова бросила взгляд на Ревекку. Та сидела, ласкающая её сквозь решетку, ждущая, как собака, хотя бы чего-то, с чем можно попробовать жить дальше. Авелия молчала. Но как же так можно с ней? С той, что жизнь тебе дала. С той, что сейчас же, жизнь свою за тебя отдала бы.

– Мам, – начала она, но запнулась. Она и сейчас не понимала, что может рассказать Ревекке.

– Мам, ты вырастила честную дочь. Никогда в том не сомневайся. Больше по этому поводу, я ничего сказать не хочу. Просто верь мне мама. Я всегда, ты же знаешь, всегда, росла честной девочкой, и ничего в моей голове, никогда не менялось. Просто верь мне мама!! – Авелия замолчала, уткнувшись взглядом в потолок камеры.

Ревекка, словно акула почувствовавшая кровь, ожила. Разумеется, на подобную подачку, мать вырастившая дочь, не могла согласиться. То, что она не рассказывает правду, пока не рассказывает, она считала не таким уж и важным. Важно то, что она не признает себя воровкой. Если так, значит не брала Авелия, это проклятое кольцо. Значит, совесть ее чиста, значит, получается мученица. Иначе как объяснить такое безропотное заключение под стражу. Ведь даже слова не вымолвила. Всё снесла и согласилась принять кару жуткую, страшную, не споря и не сопротивляясь. Глаза Ревекки налились жаждой действия, однако что-то делать пока было рано. Нужны детали. Но как достать их из девочки???

– Ты же знаешь, я верю тебе, и никогда не думала по-другому – начала она как-то по-учительски. Однако сразу сообразила, что на эти игры просто нет времени. Разговор может закончится прямо сейчас и не по инициативе Авелии или Ревекки. Сюда может войти Велла и потребовать окончить свидание, потому что сюда идут охранники.

– Ты меня только правильно пойми, – продолжала Ревекка скороговоркой, – мы же с тобой ни какие-нибудь, чужие люди!! Мне этого мало!! Разве не заслужила я больше правды, нежели то, что ты мне рассказала??

– Прошу тебя, уходи, – тихим голосом прошептала Авелия. Она слишком хорошо знала, что мама сможет ее убедить, выдать правду, как на духу. Она приведет тысячу аргументов и доводов, с которыми нельзя будет не согласиться и тогда придется рассказать. Но нельзя этого делать!! Хотя бы потому, что мама сможет привести эти же тысячу доводов Флавиану и Эмилии. От безвыходности у девушки дыхание сперло. Она понимала, лучше кого бы то ни было, понимала, как расстраивает этим маму. Как унижает её этими краюхами слов, этой язвительной недосказанностью. И это в последнюю встречу.

– Ты говоришь, живи!! – сказала Ревекка, поднимаясь, – а как жить?? Ты бы смогла жить с тем, с чем меня оставляешь?? Мне как это сделать?? Или чувства справедливости или может быть любви, присущи одной тебе? А я и так дальше смогу!! С меня станется….

– Мама, – вскричала Авелия, – прости меня мамочка, но я не могу рассказать тебе правду.

– Я понимаю, что не можешь, – пробурчала под нос Ревекка. Глядя на истеричный крик дочери, она поняла наверняка, добиться правды не получится. Еще она поняла, что больше продавливать нельзя, что допрос закончен, или последний час вместе, они могут закончить ссорой. Она еще раз притянула к себе дочь, снова принялась гладить ее по волосам и рукам, как вдруг в камеру ворвался Прокл.

– Сюда едет Флавиан. Ваше время вышло, – скороговоркой процедил он.

Ревекка вцепилась в дочь изо всех сил. Её лицо в этот момент выражало безумие. Конечно, она знала, что их время выйдет, но чтобы так быстро – к этому она оказалась не готова. Перепуганная Авелия, точно так же как мать, вцепилась в нее в ответ. Прощаться навсегда она не умела. Ей стало так страшно, что крысы и Лост, оказались плюшевыми игрушками по сравнению с ужасом, растекающимся по венам Авелии. Так же, как и родительница, шарила она умалишенным взглядом, то по камере, то по матери, а то и с каким-то негодованием смотрела на Прокла. Глядя на них, приходил в голову вполне однозначный вывод – разлучаться они не собираются. Однако, время. Его не оставалось совсем, а последние крупицы в песочных часах, падали столь стремительно, что за ними невозможно успеть.

– Мамочка, не бросай меня, – завопила Авелия. В этом крике слышалось всё. Боль, страх, переживания, отчаяние. Всё!!

Но они уже находились в комнате не одни. Громила понимал лучше остальных, что будет, если Флавиан увидит картину свидания. На уговоры времени не осталось. Он грубо отшвырнул Ревекку от Авелии, и хотел уже схватить её чтобы выбежать вон, когда мать, неожиданно для него, да и для себя тоже, из горлицы превратилась в львицу. Приняв боевой вид, она схватила лежащую рядом палку, отломанную от чего-то, и приготовилась воевать. Прокла, ее стойка даже немного рассмешила, в этакий неурочный час. Биться с Ревеккой, это как сражаться против хомячка, странно и как минимум глупо. Действительно, размеры и опыт казались несопоставимыми. Прокл, смог бы с закрытыми глазами и связанными руками, победить этого львенка. Однако львенок, собирался сражаться не только силой.

– Я закричу так громко, что сюда сбегутся остальные. Убьешь меня, дочь продолжит кричать, – при этом она тяжело дышала. После посмотрев на палку отбросила ее. Смысла в ней действительно не существовало.

Прокл же вмиг сообразил, что будет, если камера наводнится охранниками. И действительно, стоило подняться шуму, прибытия коллег ждать себя не заставит. Он уставился на нее и на Авелию побежденными, даже обиженными глазами, в которых от досады, казалось, проступили слезы. Гигант оказался связанным по рукам и ногам. И кем? Бабенками. Он ничего не говорил в ответ. Теперь Прокл находился в их власти. Сделав несколько шагов в бок, открывая проход Ревекке обратно к дочери, гигант сел около стены, и облокотив тяжелую голову на могучие руки. Он молча наблюдал за происходящим. Однако, спустя всего только миг, к ним в камеру ворвалась Велла. Она слышала следы борьбы, поэтому и прибежала. Объяснять что-то не было необходимости. Злым взглядом обвела она мать и дочь.

– Это спасибо нам, за то, что сделали?? – как-то язвительно спросила она у Ревекки. – Нечего сказать, хороша благодарность!!!! Зря госпожа не верила про колечко то!! Ну да теперь, мы за это неверие поплатимся.

Ревекка молчала, гневно дыша. Казалось, только сейчас она вспомнила, что помимо ее и дочери в этом мире еще кто-то существует.

– Не переживай милая, все вместе к зверям пойдем. Уж твоя мама проследит за этим, – кинула она Авелии и села рядом с несостоявшимся супругом.

Действительно, делать ничего не оставалось. Это понимала и Ревекка, которая, даже в такую тяжёлую минуту, смогла остаться человеком. В чем виноваты Прокл и Велла? Как угодно, но и их горем кормить, иудейка не собиралась. Она взяла себя в руки, еще раз подошла к решетке, отделяющей ее от дочери, теперь навсегда отделяющей. Что тут сказать?? Что тут сделать?? Мать и дочь смотрели друг на друга в последний раз. Такие привычные слезы, в этот раз не текли по щекам. Каждая пыталась запомнить каждую. Ревекка хотела что-нибудь сказать напоследок, но не могла подобрать слов. Авелия хотела что-нибудь ответить, но тоже оказалась неспособной говорить. Они обнялись. Обнялись в последний раз в жизни. В этих последних объятиях не чувствовалось какой-то страсти или ярости. Там жила ласка. Прикосновения женщин были чуть заметными, воздушными. Внезапно Ревекка отдернула руки от дочери и не поворачиваясь, помчалась к выходу. Она не могла оставаться дольше, иначе их любовь стоила бы жизни двум, не в чем неповинным, людям. Авелия еле сдержалась, чтобы не крикнуть, что-нибудь на прощание. Она промолчала, просто глядя в след убегающей матери. Вздох!! Еще один!! Девочка подняла глаза в потолок камеры. Спасибо тебе господи, за это прощание. Спасибо за всё!! Больше её в этом мире ничего не держало.

След Ревекки простыл, и камера стала страшно одинокой. Не такой одинокой, какой казалось до этого, когда ее только привезли сюда. За решеткой копошились два человека, быстро выбегающие следом за матерью, но для Авелии они больше не имели значения. Вот теперь жизнь стала по-настоящему пустой, а тишина искренне звенящей. Девушка еще раз осмотрелась. Теперь она действительно осталась одна, шум шагов и голосов окончательно затих. Не стало слышно шуршания крыс, не капающей где-то воды, ровным счетом ничего. Да если бы и слышалось, то не имело бы никакого значения. Некое осознание законченности обняло Авелию. Теперь, именно теперь, она не ждала от жизни больше ничего. На жизненном же пути юной девочки, хорошее закончилась. Хотя, наверное, всё закончилось!! Внезапно, вместе с этим пришло понимание, что она больше ничего и не хочет. Ей больше ничего и не надо. Именно теперь, после встречи с матерью, которая можно оказалась ее исповедью, Авелия поняла, что готова к смерти. В этом состоянии безмятежного покоя, она опустилась на пол камеры, и стала молча созерцать темноту перед собой. Цели разобрать что-нибудь впереди не существовало, мысли, будто бы делись куда-то, все вместе, разом. Она просто смотрела вперед, не замечая ничего и ни о чем не думая. Прощай жизнь!!! Здравствуй смерть!! Однако, наедине с собой, ей побыть не дали. Не известно, сколько прошло времени, но на пороге появился охранник и кивком головы приказал Авелии подняться. Девушка подчинилась. Ровным счетом, её не интересовало, что будет дальше. Авелию не волновало, поведут ли ее казнь прямо сейчас, или пошлый охранник захочет насладиться ее телом. Всё равно!!! Однако, всё оказалось проще. В наставление прочим, чтобы сделать рабов более покладистыми, Флавиан имел привычку, отправлять осужденного на смерть в общую камеру. Так сказать, им в назидание. Он хотел чтобы перепуганные рабы смотрели, разговаривали с тем, чья жизнь прервется в ближайшее время. Идея действительно мудрая. Глядя на обреченного, невольно задумываешься как бы не постичь подобной судьбы. Для Авелии не сделали исключения, и спустя несколько коридоров, именно в таком каземате она и оказалась.

Новая камера оказалось много больше старой. По запаху, её населяющей, можно смело делать вывод, что содержится тут не один десяток человек. Главным же отличием её от предыдущей, являлось окно, с видом на улицу. И пускай эта улица представляла всего лишь тюремный двор, радости девочки не было предела. Вон оно солнце, вон оно небо, а вот и земля. При мыслях о земле, на ум пришли размышления на тему смерти. Ведь именно в ней окажется тело, закончив своё мирское странствие. Она смотрела, как из этой черной, рыхлой твердыни, то здесь, то там, прорезалась трава. Девушка уставилась в окно, как будто в первый раз смотрела на землю. Там, за пределами каземата она смотрелась разнообразной. Имелась мокрая земля, спрятанная под козырьком строения. После, взгляд переходил на сухую, вытоптанную и исхоженную. Какая же она разная, думала Авелия, но в тоже время, какая одинаковая, тихая, безмолвная. Девушка чувствовала, что уже сейчас она становится её частью. Она чувствовала, как тяжесть наполняет ее члены, как сковываются они будто льдом. Интересно, снова задумалась иудейка, а сколько человек уже лежит в ней? Ведь моё сегодняшнее место пребывания, полным-полно гибелью. А вот я скоро и узнаю!!! – с какой-то глупой улыбкой, шепотом, проговорила она. Следом думы отпустили голову насовсем. Авелия смотрела в окно, не видя там чего-то конкретного, не чувствуя времени, не думая ни о чем. Неизвестно сколько бы она так смогла простоять, если бы не шум в коридоре за дверью. Этот звук отвлек девушку от созерцания ничего. Сколько она так простояла, она не знала, да и не интересовало это её. Хотя, видимо немало, так как на улице вечерело. Последний луч солнца, нырнул в открытое окно, оставит камеру в полумраке. Где-то наверху залаяла собака, после, видимо чего-то испугавшись, побежала прочь, уныло завывая набегу. Мокрые каменные стены, ледяные и без того, впитали остатки тепла, разбросав вокруг себя знобящуюся прохладу. Рабов, приведенных после трудового дня, словно скот втолкнули в камеру. Поначалу они не обращали внимания на новую девочку в камере, но узнав, кто она такая, предпочли держаться подальше. Ночевать с осужденной на смерть рядом – плохая примета. Скоро близ Авелии ни осталось, ни души, зато прямо против нее, яблоку упасть было негде.

Вот ведь как интересно, – думала Авелия, – эти люди так цепляются за жизнь, хотя, в сущности, это и жизнью не назовешь. Лучше бы, наверное, умереть, чем так прожигать остатки дней. Интересно, я такая смелая, потому что обречена? Дальше мысли закрутились промеж себя, превратившись в огромный разноцветный шар. Рядом показался Луций, мама, Флавиан, все перестало иметь смысл и как-то потемнело. Глаза закрылись от трудностей пережитого дня, и Авелия уснула.


После утреннего разоблачения невесты Луций не мог пить или есть. Сидеть или лежать на одном месте, он тоже не мог, отчего передвигался по поместью, словно призрак, блуждающий всюду и нигде одновременно. Успокоить или подбодрить его никто не пытался. В семье хорошо знали горячий нрав юноши, да и слов, чтобы как-то поддержать его, подобрать не получалось. Ни для кого не являлось секретом, какие искренние, теплые, по-ребячески наивные, и от того более сильные чувства, испытывал он к будущей супруге. Этого человека поглотила тень. И в данном случае, это утверждение не считалось аллегорией. Из святящегося, бодрого и постоянно веселого юноши, Луций превратился во что-то хмурое, слоняющееся и угрюмое. Не находя себе места, он заглядывал в лица встречающихся ему людей, будто собираясь, что-то спросить у них, при этом его потухший взгляд вновь загорался искрами жизни, но подойдя ближе, вопрос так и застывал на губах, и юноша, поворачиваясь, уходил восвояси. В глубине души он не хотел верить в то, что его Авелия, способна на кражу. Но не верить своим глазам он не мог. Сколько раз ему в голову приходила одна и та же мысль. Побежать сейчас к ней, вихрем ворваться в камеру, избить хорошенько, чтобы увидеть раскаяние в этих черных, прекрасных глазах. Заставить страдать ее так же, как сейчас страдает он. Ведь должна же воровка понять, насколько ужасную вещь она совершила. Его душа распалялась пламенем, и угасала при одной только мысли о том, что кто-то, поднимет руку на его Авелию. Луций знал, прекрасно знал, что стоит ему только увидеть своего ангела, он простит. Всё простит, лишь бы с ней ничего не случилось. И этого он боялся больше всего на свете. Да любит, да жить без нее не сможет. Но честь!! Честь всегда превыше всего. Он достойный сын своего отца, и так посрамивший его имя. Куда может быть хуже?? А вот может!!! Луций знал, чтобы хоть как-то искупить тот позор, что клеймом он обрушил на дом и род, надо непременно, обязательно, присутствовать на казни. Там он должен продемонстрировать отцу, Луцию Пизону, остальным домочадцам свою гордость, свое самолюбие, своё презрение к этой девушке. Он должен изобразить незыблемость торжества закона!!! Но как??? Как это показать!! Как на это смотреть?? Страшнейшие муки раздирали истерзанную душу. Покоя не сущестовало нигде. А предстоящее убивало заранее, своим грядущим ужасом. Картины, которые рисовало его воображение, смотрелись столь зверски, что он прекращал об этом думать, ибо волосы на голове поднимались дыбом, а сердце, так сильно колотилось, что выпрыгивало из груди. Но одно дело фантазировать. А ведь скоро, пройдет совсем немного времени, и всё это предстанет пред ним, наяву. Слабым утешением, которое Луций одновременно гнал от себя, и тоже время, в минуты особых слабостей впускал обратно в душу, являлось то, что он сомневался в действительной вине Авелии. В эти моменты он рассуждал так: ведь мы не первый день вместе, ведь знала же она, что может беспрепятственно пользоваться всем, что есть у меня. Да даже тот перстень, если он уж так сильно приглянулся ей, могла попросить у меня, и клянусь Юпитером, я бы попытался купить его у Луция Пизона. Но почему же так?? Почему так глупо и так явно, надо было красть?? Авелия может быть кем угодно, но чтобы тупой воровкой!! Нет, в это я верить отказываюсь. Однако, перстень нашелся у неё в руках!!! Это проклятый перстень, оказался именно у неё во время обыска. Откуда ему там взяться!!?? Ведь сам же он не пришел!!?? Луций стискивал виски, рвал волосы на голове, но этот факт обойти не мог. Люблю и ненавижу!!! Пусть будет, то, что будет – так отпускал он свою судьбу на самотек, давая лодке времени плыть по течению, без рулевого капитана.

Время близилось к после полудню, пребывая всё в том же одичавшем состоянии, вблизи пруда, Луций повстречал Муцию. Она оказалась такой же одинокой, что и он. Одетая в белую тунику, прислонившаяся к дереву, сестра бездумно водила прутиком по воде, наблюдая за тем, как после касаний, круги на поверхности глади расползались в разные стороны. Одинокая и печальная, она показалась Луцию прекрасной. Так он подумал, скорее всего потому, что сестра всю жизнь слыла веселой и жизнерадостной, но сейчас, именно в эту минуту, таковой не являлась. Сегодня хотелось разделить свою скорбь с кем-нибудь, и такая же несчастная Муция, подходила для этого, как нельзя лучше. Он подошел и молча сел рядом. Круги на воде, быстро ползущие в разные стороны смогли отвлечь его на мгновенье. Она тоже молчала, продолжая бездумно макать прутиком воду. Оба успели полюбить Авелию такой разной, но в тоже время такой одинаковой, искренней любовью. Что они могли сказать другу? Ничего!! Именно поэтому, тишина сейчас, являлась самым лучшим утешением. День неумолимо двигался вперед, пытаясь оставить позади недавнее разочарование, стараясь заменить его смирением, и может быть состраданием, так присущего добрым людям. Однако нет. Даже и близко нет. Чем больше времени проходило, тем больше вопросов возникало у брата и сестры. Особняком, конечно же, стоял один. Зачем? Зачем она сделала это? Чего ей не хватало? Неужели она обычная дикарка, ловко маскировавшаяся все это время! Неужели, ее целью оказалась лишь пожива? Луций, будто лошадь тряс головой. Эти мысли разрывали его сердце на части. Он любил. Любил так сильно, как никто никогда не любил. Юноша не мог смериться с мыслью, что Авелия такая, он не мог так жестоко ошибиться. Мысли об обмане бесили, заставляли кровь вскипать от злости, заставляли нестись по венам с утроенной силой, и как только это размах достигал своего апогея,– Бах. Взрыв. Словно ушат холодной воды вылили. Следом, в воспаленный мозг, словно вихрь, влетало осознание того, кого он казнит. Ярость утихала при первом упоминании об Авелии, при первом упоминании о его нежной ласковой девочке, которая будет вот-вот казнена. В бешенстве он заламывал руки, хрустя ими словно хворостом, кусал пальцы так сильно, что начинала кружиться голова. В своем бездействии он сам себя ненавидел. Всё казалось ясным, от начала и до конца, но в тоже время и ни капельки нерешенным. Однако, мнения Луция как раз никто и не спросил. Все происходило само собой. Мысль, что за него распорядись, терзала его. При всей объективности происходящего, он чувствовал необходимость поговорить с ней, посмотреть в ее глаза, попробовать понять ее. Закончить вот так – то есть никак, он не мог. Но как поговорить с ней, ведь честь семьи, это делать запрещала! Да и, как бы смотрелся Луций, если бы пошел к ней на свидание, после такого наплевательского неуважения к нему и ко всей его семье.

Вечерело. Солнце умерило пыл, постепенно отдаляясь от земли, давая уже чувствующейся прохладе, обрушиться на землю. Цикады с утроенный силой застрекотали, а плодовые деревья, которые, казалось, и ждали этого момента, наполнили воздух своими ароматами.

Муция перевела взгляд на брата. В этом взгляде читалось столько понимания и тепла, что только им одним она смогла смягчить его страдания. Но кроме взгляда, ей нечего было предложить брату. Да и что тут предложить? Она искренне жалела Луция, но сейчас, еще сильнее, жалела Авелию, в чьей невиновности уверилась давно и полностью. Да, она слышала, что Авелия попалась публично, что полностью признала свою вину, но именно это и давало ей уверенность в невиновности девушки. За то недолгое время, что они провели вместе, Муция успела привязаться к иудейке, полюбить, и многому у нее научится. С помощью Авелии она увидела в своей жизни не только развлечение и веселье, но и смогла понять, что в ней есть место серьезности. Новая подруга вложила в неё понимание любви, и понимание женщины как таковой. Смогла убедить в ценности жизни, которую надо прожить так, чтобы после, хотелось бы обернуться и с гордостью посмотреть назад. Поэтому, когда инцидент произошел, она ни капли не сомневалась, что Авелия тут не при чем. Как и все, она хотела увидится с ней, но как и всем, в этом ей отказали. Осознание того, что безвинный человек, ее подруга, будет казнена в рассвете сил, сводило ее с ума. Она пыталась поговорить с матерью, пыталась убедить ее, но помимо отказа, получила запрет на обсуждение этой темы вообще. К отцу Муция идти не собиралась, он бы точно мнения менять не стал. А больше бежать было некуда. Поэтому она и пришла на пруд, чтобы побыть здесь в одиночестве и переварить этот злосчастный приговор. Сил и возможностей, чтобы как-то его оспорить, попросту не существовало. Увидав Луция, она захотела поговорить об этом, хотя бы с ним. Пускай, это и не решит ничего, зато он, хотя бы выслушает. Однако увидев брата, поняла, что Луцию сейчас еще тяжелее, и хорошо бы, попробовать помочь ему, а не себе. Но в голову упорно ничего не шло. Слова тяжело выговаривались, а не то чтобы подбирались. И тем не менее, разговор, хоть как отвлекающий его от приговора, просто пестрел своей необходимостью.

– Луций, – обратилась она к нему еле слышно. При этом, едва произнеся имя брата, комок горячи подступил к горлу, не давая продолжать.

Юноша поднял полумертвый взгляд на сестру и молчал, в иступленном ожидании молчал, как будто задавая ей какой-то немой вопрос. Однако, в это же мгновенье, его взгляд переменился. Из только что сломленного и убитого человека, на нее, а точнее сказать, сквозь нее, смотрел вчерашний Луций, заостренным, живым и быстрым взглядом. Муция обернулась вокруг, чтобы понять, что так заинтересовало брата. Кругом наблюдалась всё та же картинка, без изменений. Однако нет. Кусты, что прилегали ровной грядой к деревьям напротив, шелохнулись и замерли. Потом еще раз и еще. Там кто-то сидел, и этот кто-то за ними наблюдал. Но кто? Выстроить догадки на сей счет оказалось не суждено. Луций, словно ошпаренный, сорвался с места, и галопом помчался в те самые кусты, на разведку. Прыг!! Он скрылся в толще листвы, но появился уже через минуту, вытаскивая за волосы из кустов девушку. Ей оказалась Жания. Напуганная и грязная она валялась между братом и сестрой, быстро моргая глазами, и нервно перебирая в руках, какую-то тряпицу. Юноша, состояние которого мягко говоря находилось на взводе, со злобой обрушился на неё, будто бы это она виновата во всех его бедах. Несколько раз, ударив ее ногой и захлебываясь от своего гнева, он прошипел:

– Что ты там делала? Отвечай! – при этом кисти снова сжались в кулаки, и тряслись от злости.

– Искала! Я искала, – затараторила Жания, вытирая струйку крови, потекшую из носа.

– Кого искала? Тебе работы мало, что есть время на всякую ерунду…

Луций схватил ее за волосы и глазами стал искать кого-нибудь из охранников, чтобы те проводили рабыню на место и хорошенько наказали. Жания не сопротивлялась, а лишь покорно висела на руке, захлебываясь слезами и кровью. Но никого из охраны рядом не оказалось. Луций разжал руку оставив в покое ее локоны.

– Что ты искала? – спросила Муция. Она знала Жанию, и сейчас жалела ее.

– Вас госпожа и вас господин, – сквозь всхлипы ответила та.

– Ну говори зачем искала? – сказала Муция, заслоняя ее от брата.

Жания смотрела то на нее, то на Луция. Было видно, что она на что-то решилась, а теперь сомневается. Она что-то готовила и в самый ответственный момент растерялась. Затянувшаяся пауза начала раздражать Луция, он сделал несколько шагов в ее сторону, но Муция решительно перекрыла ему дорогу.

– Говори Жания, смелее.

– Простите мне мою глупость. Я сама не знаю, почему к вам пришла. Я только хочу сказать, что Авелия .. Авелия не могла такого сделать. Она не виновата…

Луций взревел как дикий вепрь, которому наступили на рану. Схватив рабу за шиворот, он одним движение поставил ее перед собой.

– Что ты можешь знать, глупое животное? Твое какое дело? – он орал на неё во все горло.

Бедная Жания, предчувствуя расправу, сжималась и дергалась, пытаясь угадать, с какой стороны ударит молодой господин. Она выглядела так жалко, что самой от себя становилось противно, ведь не для этого она сюда пришла. Собрав остатки смелости в своем маленьком сердце, она распрямилась и практически прокричала:

– Делайте со мной что хотите, а я пришла рассказать вам то, что видела и что знаю.

Луций тяжело дышал, однако позволил ей продолжать. Тот самый луч надежды, который он искал повсеместно, внезапно сам нашел его. Что-то заскребло на душе, он почувствовал ветер перемен, причем ему казалось, что это, непременно, ветер хороших перемен. Откуда он знал?? Неизвестно. Он просто верил, как когда-то говорила Авелия. Сдерживая себя, толи от счастья, толи от горя, он вперся глазами в испуганную рабу.

– Только дайте мне высказаться, а после делайте со мной, что хотите – продолжала скороговоркой Жания, – хотите пустите на корм крокодилам, хотите волкам, хотите медведям.

– Жания?! – прервала ее Муция, почувствовавшая, что раба начала говорить не то, зачем пришла.

Рабыня посмотрела на нее, потом с опаской на Луция и решилась.

– Гами лжет!!! – так начала она. – Я это точно знаю. Он уже полгода, не может различить, что лежит у него на столе, а увидеть, кольцо, которое находилось у вас или у Авелии, он просто не мог. Он слеп как крот.

– Зачем ему это?? – спросила Муция, практически бегающая вокруг Жании, отгоняя Луция, норовившего приблизиться.

– Не знаю, госпожа!! – уже с каким-то смирением и спокойствием продолжала она.

Теперь у Жании не существовало пути назад. Первое слово сказано, и второе необходимо договаривать.

– Знаю, только то, что сказала. Он слеп как крот. Всё, что он сказал ложь. Более того, я тоже прислуживала во время ужина, и могу поклясться своей жизнью, что кольцо было на руке Луция Пизона и после вашего ухода господин Луций. Говорю так, потому что вместе с Асо, помогала благородному патрицию добраться до его опочивальни.

– Почему ты так уверена, что перстень был на его руке?? – немного успокоившись, проговорил юноша. – Ты что наблюдаешь за господскими украшениями?? Отвечай!!

– Нет!! Конечно, нет. Однако перстень точно был на руке. Я расскажу. Когда мы тащили Луция Пизона до кровати, он уже практически заснул, и видимо находясь в объятиях Морфея, увидел сон. Наверное, то оказался страшный сон. Может быть ему снилось, что на него кто-нибудь напал а он отбивался, но он так хватил рукою наотмашь, что попал по мне.

Жания вздохнула, после, отдернула длинные волосы с шеи и показала ало рдеющую царапину, свежую полученную, совсем недавно.

– Так рукой или пальцем не окровавишь!!! – продолжила она. Я тогда еще подумала, мол, как жалко, что я с стороны перстня оказалась. Шла бы справа, было бы не так больно, потому что на той руке нет колец.

Муция и Луций переглянулись, потом перевели взгляд снова на Жанию. После Луций снова отдёрнул волосы и осмотрел свежую рану. Действительно, рукою так не покарябаешь.

– Готова ли ты, повторить то же самое, при отце и при Луцие Пизоне?? – спросил её Луций.

В ответ она утвердительно кивнула.

– Это не всё, – продолжала Жания, гордая до глубины души своим поступком.

– Позвольте мне закончить. Авелия, эта девушка, которая изменила мир здесь. Я безумно её люблю. Любила тогда и буду любить после. Я совершила преступление. И в нём хочу признаться, – Жания глубоко вздохнула. Вот теперь гори всё синим пламенем!!

– Когда с утра, Флавиан шел в вашу комнату, – она глубоко вздохнула и продолжала, – я предупредила Авелию про то. Предупредила, что украли перстень, но она совсем не понимала, о чем идет речь и каким образом это относится к вам. Она хотела накинуть покрывало и вместе с нами поискать его.

Луция словно молнией ударило. Он так и застыл, не подавая признаков жизни. Муция тоже стояла без движения, с выпученными глазами. Мысли брата и сестры практически закипали, приходя к одному и тому же знаменателю.

– Почему ты нам это рассказываешь? – спросила Муция, гордую своим поступком, рабыню.

– Потому что по-другому не могу. Потому что нельзя допустить, чтобы Авелия так покинула мир, потому что добрее ее людей не бывает.

– Почему же раньше молчала?? – неодобрительно буркнул Луций

–Боялась.

– А теперь??

– А теперь стыдно, что до того боялась – ответила гордая Жания.

Однако, слов одобрения или какого-нибудь похвалы, она не услышала. Про нее вообще, можно сказать, забыли. Брат с сестрой, стояли погруженные в собственные мысли, будто окаменевшие. Решимость, красной краской прорисовывалась на каждом челе, но они медлили, обдумывая дальнейшие планы. В этот момент, Жания подлила масла в огонь, рассказав последнюю деталь.

– Вам надо торопиться, – вмешалась она в их обдумывание, – Я слышала, что казнь Авелии перенесли на сегодняшний вечер.

– Что??!! Почему я не в курсе!! Почему мне не сказали??!! – как бык замычал Луций.

Тем не менее, не составляло огромного труда догадаться, почему его не известили. Флавиан посчитал, что казнь может сломать юного Луция, и решил провести её без участия сына. Приговор должно привести в исполнение. Того требовал закон. А вот присутствие Луция на казни, было совсем необязательным. Поэтому отец и решил все провести без него, чтобы сын спохватиться не успел. Однако, провести эту казнь вообще без огласки было делом совершенно невозможным. Принципы старого война никто не отменял. И этот случай не являлся исключением. Все рабы дома, обязаны присутствовать на казне, дабы своими глазами увидеть, что бывает с теми, кто посмел поставить под сомнение хозяйскую честь.

– Где будет казнь?? – прошипел Луций.

– На малой арене зверинца, туда сказали явиться рабам, после господского ужина.

Муция уставилась на брата. Оба пропустили время ужина, попросту не явившись на него, страдая от тягот прожитого дня на пруду. Однако, их неявка ужина не отменяла. Трапеза или должна вот-вот закончиться, или уже прекращена. Это означало, что казнь вот-вот начнется. Луций побелел от ужаса. Если всего лишь десять минут назад он желал ей смерти. Быстрой смерти. То теперь, мнение юноши поменялось кардинально. Хотя по-прежнему, многое оставалось неясным, но появился вполне себе реальный шанс доказать себе и остальным, что его девочка невиновна. И хотя точно судить об этом, так чтобы наверняка, пока невозможно, однако, и этого вполне хватало, дабы бежать спасать Авелию. Какая-то сумасшедшая решимость наполнила легкие юноши. Голова, тяжелая и понурая, просветлела. Казалось, в свете заката, кто-то на небе зажег солнце и направил его луч, прямёхонько в Луция. Члены, скованные горем, обрели легкость и мощь, причем не ту, что имелась до этого повседневно, а совершенно неудержимую, новую, легкость и мощь. Сердце, веселым ритмом зазвало вперед. Казалось, что в это мгновенье небеса разверзлись, и в красном заходе солнца, что-то зовет его в путь. Прямо сейчас, в путь!! Жуткий деятельный порыв охватил молодого человека. Он непременно должен делать что угодно, лишь бы не стоять на месте. Юноша чувствовал в себе силу горы свернуть. А главной причиной этой внезапной мощи, наверное, оказалось то, что Луций перестал думать, виновата Авелия или нет. Для него спор закончился!!! Ему стало глубоко наплевать, где там правда, что будет с его честью, выгонит ли его отец. Ему стало плевать вообще на всё, что ждет его дальше. Он понял, что не может жить без Авелии, что любит ее больше себя, больше жизни. Он почувствовал сердцем, не головою, а именно сердцем, что не хочет, и не будет жить без своего ангелочка. И это чувство, это самое чувство, выведенное в главнейшее именно сердцем, навело порядок в измученной голове. Цели обозначились вполне конкретно. Точнее цель!! Держись моя милая, я лечу за тобой!!! Однако, время неумолимо двигалось вперёд. На смену озарению пришел страх потерять ее и не успеть. Голова закружилась от ужаса, но на это не осталось времени. Сердце вновь ушло на второй план, и бразды правления оказались у головы. От пруда до зверинца было приличное расстояние, и он шарил глазами вокруг в поисках лошади. И о чудо!!! Недаром говорят, дуракам везет!!! На его счастье, из-за холма показалась повозка, с впряженной в нее старой кобылой. Радость, с искрами надежды, брызнули у него из глаз.

– Распрягай, – орал он, несясь как очумелый к телеге.

Раб, сидевший в козлах, видя это, ничего толком не понял. Однако, будучи вышколенным в казематах Луция Пизона, знал наверняка, что понимать совсем необязательно, главное выполнять. Если бы хозяин крикнул, не распрягай, а слезай и закапывай свою голову в песок, то он выполнил бы это, совершенно не задумываясь. Поэтому, когда Луций добежал до него, с одной стороны лошадь уже оказалась отстегнута. Дуэтом они закончили вторую сторону вдвое быстрее. Вскочив верхом, молодой патриций так сильно хлопнул кобылу по бокам, что она полетела вперед, напрочь забыв свой почтенный возраст. Дорога превратилась в одну сплошную серую линию, где конечным пунктом являлась маленькая арена. Несясь верхом на старой кляче, Луцию всё равно казалось, что он тащится как улитка. Он хлестал еще неистовее лошадь, пока кровавые брызги не стали заливать его руку. Но даже после этого, он чувствовал, что не успевает.

Страшную новость о переносе казни с завтрашнего утра на сегодняшний вечер, Авелия восприняла на удивление спокойно. Наоборот, какая-то непонятная легкость появилась в ней. Ей будто бы самой хотелось поскорее закончить со всем этим. В своей правоте она уверилась окончательно. Смерть хоть и страшила ее, но приближала к встрече с Богом, о которой она так не истово мечтала. Её мирские дела она считала практически улажеными. Практически, потому что одно все-таки оставалось. Она попросила, несколько минут на молитву, в которых ей не посмели отказать. Встав на колени около окошка камеры, она подняла глаза к звездам, появляющимся на небе, как грибы после дождя. Однако, вовсе не грибы там сияли на самом деле. Авелии показалась, что это давно ушедшие мученики, вышли навстречу к ней, чтобы первыми поприветствовать ее на небе. Как же восхитительно красив этот пейзаж, и в тоже время, как страшен. Небо изумительно в своей темноте, оно дарит спокойствие и умиротворение. Чуть ниже, там, ближе к земле, солнце еще не успело скрыться полностью. Светлая полоска, над крышами тюрьмы разрезает эту темно-синюю массу надвое. Вверху покой, а там, пониже, рядом с землей, суета неоконченных дел. Однако, я уже все успела, и мне пора наверх, на самый самый верх, где царят безмятежность и покой. И конечно он. Он там тоже есть. Тот, кто всё знает, тот кто все видел. Тот, кто поймет и даже, наверное, похвалит. А вдруг там нет этих великолепных закатов. Как же там без них?? Да как нет!!! Конечно же есть. И еще красивее, чем здесь.

Как молится, и что толком говорить, она не знала. Ей вспомнился случай, когда она хотела узнать содержание отходной молитвы, но мама её прогнала, сказав: всему своё время!!! Могла ли Ревекка предположить, что время дочери настанет раннее уготовленного ей.

– Господи, прими меня такую, какая есть. Я иду к тебе…

Авелия поднялась с колен и почему-то с вниманием уставилась на остальных заключенных. Они волновались. Надо отметить, что новость о переносе сроков казни, тронула не столько ее, сколько испугала именно их. Рабы и до этого держались подальше от нее, а когда слух дошел, что завтра у девочки не будет, что остается только лишь только сегодня, и вовсе забились в дальний угол, словно соленая рыба в бочку. Сейчас, каторжане с неистовым ужасом наблюдали за последними действиями обреченной насмерть. Они видели ее последние шаги, последние взмахи чудесных ресниц, слушали обреченное дыхание. Однако, не всё укладывалось в голове. Будучи хорошо осведомленными, какая именно участь уготовлена девушке, их внимание привлекала ее невозмутимость и спокойствие. Как можно оставаться таким холодным и равнодушным, пред своею смертью?? – тихонько, полушепотом вопрошали они друг друга. Но ответа не находилось ни у кого из них. Авелия продолжала их разглядывать, выискивая меж них кого-то. Но кого?? Она и сама не знала точно, возможно, просто чувствовала их, или таким образом пыталась проститься с людьми, не желающими ей зла. Она сделала несколько шагов в сторону выхода, остановилась снова, подняла свои светлые очи на них и молвила:

– Простите, если есть за что, и прощайте.

Твердым шагом направилась девушка к выходу, но уйти вот так, ей было не суждено. Из толпы узников, густо спрессованных между собою, ей навстречу вышел юноша. На какое-то время он остановился, так, чтобы Авелия смогла разобрать, кто предстал перед нею. Много времени на это не потребовалась.

– Назар!! – Авелия кинулась в его сторону, но остановилась в нерешительности, вспоминая последнюю встречу.

Назар же напротив, не думая не о чем, устремился к ней. Она даже не успела сообразить, что произошло, как оказалась в объятиях юноши. Его костлявые руки, прижимали ее к исхудалому телу так сильно, что она чувствовала его острые ребра. Но между тем, это показалось ей самым добрым свиданием в жизни. Та теплота, что излучала его душа, словно солнце в кожаном мешке, согревала и обжигала девочку. Та неподдельная искренность объятий, их сила, говорили вместо него. Старых обид и злобы больше не существовало. И пускай это мгновенье, длящееся всего несколько секунд, возможно именно ради него и стоит жить, а после умереть.

– Нам надо торопиться, – раздался голос оного из охранников. Стоит сказать, что в нем не слышалось грубости. Наоборот. Его нотки звучали сочувствием и даже некоторым трепетом. Он не хотел смерти девушки, и искренне жалел Авелию, однако сделать с этим ничего не мог.

– Прости… – начало было Авелия, но Назар указательным пальцем, закрыл ей рот.

– Я никогда не мог злиться на тебя. Иди и ничего не бойся. Мы скоро встретимся, там наверху, – кивком головы он показал на небо.

Глаза обоих увлажнились от слез. Это была действительно их последняя встреча. Но разная, такая разная, по пониманию для каждого. Авелия, готовая к смерти, получила, можно сказать, благословение. Назар напротив, не хотел умирать. Но жизненная цель, ту, с которой идешь по уготовленном пути, он успел потерять. Авелия вернула её. В нем, с новой силой, разгорелся огонь злобы и негодования. Разумеется, относилось это к Риму и Римлянам, а не к Авелии. Её то он терял, так же, как и остальных родственников и друзей. Назар тяжело задышал, глядя как удалялась навсегда, последняя родная душа, которую он видит в жизни. Кровь кипела, и бежала с бешенной скоростью по жилам, выпирающим практически наизнанку из-под потрепанной кожи.

Авелия, получив такое неожиданное и важное прощение, с легкостью лани, чуть ли не вприпрыжку, направилась к выходу. Она практически пробежала меж двух охранников, делегированных сюда, с целью вытащить ее наружу. Ведь обычно, осужденные на смерть не выказывали такой прыти и рвения поскорее попасть на собственную казнь. В походке Авелии не читалось страха или слабости. На убой она шла сознательно, полностью отдавая отчёт в своих действиях. Девочка не боялась предстать пред богом, и не страшиться суда его. Расправя руки словно крылья, она готовилась сказать ему во всеуслышание: «Я раба твоя, всегда ей была, и навсегда останусь. Решай, как считаешь правильным, а я приму любое твое решение». Добавляла уверенности и причина, по которой она это делала. Внутренне простившись со своей любовью к Луцию, она благословляла бывшего жениха на жизнь и счастье. Она просила у бога хорошую девушку для него, чтобы та любила его так же, а может быть и еще сильнее, чтобы оба жили здоровыми и богатыми детьми. А она? А что она!! С лазурного неба, она будет смотреть за их счастьем, радоваться их радостям, и грустить их бедам. А может быть, когда-нибудь, всевышний позволит ей обернуться голубкой, спуститься вниз и только краешком крыла, коснуться кудрявой головки их первенца. Эти мысли давали столько силы, столько счастья, что казалось она идет не казнь, а на праздник.

Авелию совершенно не заботили причины переноса казни, а между тем они были, и были достаточно основательными. Все началось с Эмилии, которая вопреки здравому смыслу, поправ честь матроны, стала уговаривать супруга отодвинуть казнь на более поздний срок. Мотива отодвигания она ясно выразить не могла, однако настойчивость в этом вопросе проявила, самую, что ни наесть, маниакальную. Флавиан, знавший свою супругу не первый день, внимательно выслушал чушь, которую она предложила ему для затравки, и не вдаваясь в подробности, спросил прямо в лоб о настоящей правде, побуждающей ее к этой просьбе. За много лет брака, старому войну не составила труда сообразить, что у просьбы супруги есть скрытый смысл, и он начал его выпытывать. Все оказалось чрезвычайно просто. Эмилия не верила в вину Авелии. Она считала, что нужно больше времени, чтобы разобраться, как все произошло на самом деле. Жена утверждала, что такого просто быть не может, чтобы Авелия оказалась воровкой. В доказательство она вменяла воспитание и родословную юной осужденной, принципы ее воспитания, и конечно же приводила в пример Ревекку, как самую наидостойнешую из всех известных им дам. Признаться, Флавиан и сам понимал, что история какая-то мутная, что слишком много в ней того, что не увязывается в здравый смысл. Повидав многое на службе, не раз выступая в бою, он прекрасно разбирался в человеческих слабостях. Тот жизненный багаж, которым наградила его жизнь, помогал ему видеть в людях предательство и притворство, трусость, а также их льстивое заискивание пред победителем. В Авелии этого не было!!! Не было не на мгновенье!!! Старый воин любовался молодою парой, любовался невесткой, но больше всего любовался их чувствами. Не раз и не два он слышал, что эти двое светятся изнутри. Слышал это от самых разных людей, слышал и от рабов, а однажды, ему так показалось, и видел это, собственными глазами. Поэтому, уложить в голове хоть сколько-нибудь логически, произошедшее, тоже решительно не мог. Однако, как и всём остальном, в данном деле присутствовали факты. Факты настолько весомые и серьезные, что трепет пред этой парой всего дома, можно смело запихнуть куда подальше. Перстень оказался у нее!!! Что тут скажешь!!! И ведь когда девушку уводили, хоть бы слово проронила, хоть как-то попыталась бы себя оправдать!! Так ведь нет!! Молчала!!! Ну что же еще может это означать?? И самое главное!!! Может и перешагнул бы через себя Флавиан, но как потом посмотреть в глаза Луцию Пизону!! Хотя!! Что-то я расчувствовался!! Такое нельзя прощать. Не обрати внимания сейчас, завтра увидишь картину много страшнее сегодняшней. Он посмотрел на супругу, и задал ей всего один вопрос, но тоном сухим и повелительным:

– Что мы скажем Луцию Пизону?

Эмилия молчала. В этом вопросе читалось столько очевидного, что отвечать на него, как на таковой, не требовалось.

– Ты думаешь, мне это приносит удовольствие?? – сильно понизив голос, боясь, чтобы его не услышали, прошипел Флавиан.

Он говорил правду. Причем правду настолько, насколько она вообще могла быть правдой. Оправдательных контраргументов не существовало, их даже выдумать не получалось!! А логика всегда должна преобладать над сердцем. Да, желание сохранить жизнь Авелии присутствовало. Точнее сказать, не только Авелии, но и Ревекке, по которой виделось даже слепому – жить без дочери она не собирается.

Эмилия молчала, потупив взор и чуть заметно дыша. Сейчас она понимала, что и супругу нелегко, и доводить его дурацкими просьбами, не лучшее время. Так же жена понимала и другое. Вся ответственность за казнь, за ее организацию, целиком ложится на плечи мужа. И вроде бы, чего тут такого!! Однако, на самом деле, ему после, предстоит объясняться с сыном. И хоть тысяча раз Авелия преступила закон, поправ его воровством, любящему юноше это будет тяжело принять. Нет, он всё понимает. Он понимает, что так надо. Но ведь в тоже время и любит. Бедный мальчик и бедный его отец. Матрона продолжала молчать, не произнося ни звука. Говорить, действительно, оказалось нечего.

Флавиан, так и не дождавшись ответа, от своей второй половины ушел. Решение принято окончательно. Что-то изменить – невозможно. Однако чувство камня на сердце, не покидало. Старому войну хотелось подышать воздухом, и он вышел пройтись по имению. Полдень клонился к вечеру, и ветер гулявший за стенами, немного приободрил его. Гомон птиц и треск цикад, начали уносить сознание подальше от сегодняшнего дня, как ему навстречу, появился Луций Пизон.

– Ничего не пойму!! – сказал он, вместе с кивком, вместо приветствия.

– Что случилось? – ответил Флавиан, немного расстроенный этой встречей. Сегодняшний день, совсем выбил его из колеи. Разговаривать сейчас не хотелось вообще, и тем более со своим другом-покровителем, так или иначе, причастным к событиям сегодняшнего дня.

– Произошло неслыханное!!! – с глупой улыбкой продолжал Луций Пизон, – но ко мне сейчас пришла целая делегация рабов, с просьбой о помиловании Авелии!! Ты представляешь себе такое? Что вообще происходит в этом доме?

Флавиан остолбенел от этакой неожиданности. Чтобы рабы что-то попросили!!! Такого он даже в рассказах ярморочных болтунов не слышал. И при чем чьи рабы !! Его рабы!! Что за невидаль!!! Злиться сил не осталось, сегодняшний день опустошил его окончательно, однако, как-то реагировать надо было. Помимо злости он чувствовал, какой-то спортивный интерес в случившемся и уставился на Луция Пизона, прищурив взгляд и улыбаясь краешками губ. Ответить что-нибудь умное, он не мог, как ни пытался. Глупая улыбка поползла от краешка рта по всему лицу, глаза заблестели каким-то сумасшедшим блеском, он стал чесать нос, чтобы не рассмеяться в лицо своему собеседнику. Однако, через мгновенье понял, что не властен над собой и зашелся таким нервическим хохотом, что, казалось, своды неба затряслись от этого. Луций Пизон сначала испугался реакции друга, но вскоре нервная усталость взяла и его. Он присоединился к Флавиану, громко хохоча, хлопая себя по ляжкам и задыхаясь от смеха. Их гогот показывал обоим глупость и абсурд ситуации, выпуская наружу больше не веселье, а какой-то, до этого не известный, страх. Страх непонимания!! Как рабы, некоторые из которых прослужили целые жизни, смели просить его о такой милости. Всегда и во все времена, ответ на просьбы такого рода был один – наказание, причем жестокое наказание, и все, без исключения, рабы об этом знали, но всё равно шли и просили. Что двигало ими? Это ужасало и не сулило ничего хорошего. Оба понимали этот момент, лучше, чем кто-либо другой. Теперь оставить Авелию в живых, даже если бы они этого захотели, оказалось бы, решительно, невозможным. Это выглядело бы плохим примером и явным послаблением для других. Кроме того, в дальнейшем, могло принести очень горькие плоды. Раз рабы пришли сейчас и не боятся наказания, то что они могут сделать завтра? Переглянувшись, и поняв друга без слов, Флавиан позвал Буру, который как раз проходил рядом.

– Буру, казнь Авелии переносится на сегодня. Не надо говорить про это детям. Просто подготовь все необходимое.

– Слушаюсь господин. Прикажите запрягать телегу для поездки, заключенной?

– Нет. Казнь будет на деревянной арене, в зверинце. Мы с Луцием Пизоном будем там после ужина. Все будет готово?

– Можете не сомневаться, – с покорностью ответил Буру.


Расставшись с братом, старающимся влить в старую клячу признаки молодости и разогнать ее как будто той на пятнадцать лет меньше, Муция не могла остаться в стороне. Как и остальные, она так же привязалась к милой девочке. Надо добавить, что эта привязанность возникла как-то сама собой. Муция полюбила иудейку всем сердцем, открыто заявляла в голос, что лучшей пары не существует, и тайком завидовала любви Луция и Авелии. Из-за последнего, с ней даже случился конфуз. Пожелав и уверовав всем сердцем, что любовь не имеет преград, она подсознательно, начала выбирать себе партию среди рабов. И это при том, что Муция выглядела девушкой физически развитой, раскрепощенной, умной, кокетливой и самое главное в этом возрасте, просто красавицей. Приятным дополнением являлось ее происхождение, поэтому женихов вокруг крутилось, хоть отбавляй. Она же, воодушевленной романтическим поступком брата, окрыленной волшебной любовью Авелии, уверовала, что настоящее счастье может быть только с рабом. Будущие мужья получали отворот-поворот с такой скоростью, что иногда это доходило до не приличного. Муция же и слышать ничего не хотела. Она знала, как должно выглядеть счастье, и с каким-то вожделением разглядывала закабаленных кандидатов. Такое поведение не могло остаться незамеченным, и вскоре в сторону девушки начали криво посматривать, осуждать и обсуждать. Немного погодя, ситуация тронула и родителей, в частности Флавиана. Человек воспитанной в войне, прямой и не деликатный, он высказал недовольство дочери, в самом, что ни на есть, жестком тоне. И прогадал. Муция готовилась к трудностям. Загодя готовилась, хотя жениха найти еще и не успела. Так вот, стоило отцу проявить жесткость диктуя свою волю, неведомо откуда, раньше добрая и обожаемая дочь, продемонстрировала характер. Внимательно выслушав претензии отца, она не стала плакать и умолять, как делала это раньше, и кстати, этот способ всегда работал. Нет!! Теперь она вела себя совершенно по-другому. Муция оскалила свои коралловые зубки, быстро сверкнула глазами и произнесла:

– Делайте со мной что хотите, а я со своей любовью сама разберусь, – надо отметить, что в этот момент ей очень хотелось пострадать и погоревать ради теплых чувств. Ведь как же без жертвоприношения?? Нет, только через лишения, унижения и боль можно прийти к чему-то настоящему, прозрачному, вечному.

Только она тоже не рассчитала сил. Причем не своих, а своего родителя. Услышав в ответ что-то новенькое Флавиан сначала остолбенел, после разозлился, но отвечать, сразу не решился. Выдержав паузу в несколько дней, он объявил свое решение, примерно такого содержания: раз уговоры и доводы на тебя не действуют, раз выращенная в любви, смеешь ты дерзить своему родителю, мне ничего не остается, как выдать тебя замуж. А произойдёт это в самое непродолжительное время, и исключительно, по-моему выбору.

Муция сначала обрадовалась. Вот она борьба!! Вот они трудности, по преодолению которых, будет выигран главный приз судьбы – любовь до гроба. Однако, уже на следующий день, испуганная мать, внесла некоторые коррективы в предстоящее сражение. Она удивительно четко и доходчиво, объяснила дочери незавидность ее положения, и то, что как бы та не старалась, ей придется выйти замуж, и еще именно за того, на кого укажет перст родителя. Спесь пропала. Ей на смену пришло чувство раздосадованной огорчения. Почему это Луцию можно, а мне нельзя?? Она даже успела обидеться на молодую чету, которой до этого практически поклонялась. Однако, всё это не отменяло отцовского решения. Муция попыталась прибегнуть к старинному проверенному способу – помчалась к отцу, и в слезах с мольбами, принялась упрашивать, чтобы тот своё постановление пересмотрел. Но драгоценное время оказалось потерянным, а то расположение, которым когда-то она пользовалась у отца, кануло в небытие. Что же делать?? В том, что выбор отца ей не понравиться, она была уверена, однако теперь, добавилась еще одна вводная. Выбору родителя придется покориться. Уговоры на него не действовали, и свадьба оказалась делом решенным. Как и всегда, потеряв что-то повседневное, в данном случае любовь и доброе отношение отца, мы начинаем жалеть об этом. Вот и Муция, со слезами на глазах, сидела возле озера, вспоминая теплоту прошлых дней. Как и каждый из нас, юная девочка думала о том, что здорово иметь что-то, вроде машины времени, чтобы повернуть время вспять, и изменить свою глупость. Однако, как и у каждого из нас, той машины у неё не оказалась. Жалкая и сломленная, она рисовала прутиком на воде круги, глядя как от прикосновения они появлялись и растворялись на холодной глади озера. Луций в ту пору, уже наслышанный об участи сестры, жалеть ее не спешил. Дело было не во враждебности к сестре, а в обиде, на то, что Муция в споре с матерью упоминала его имя, ссылаясь на то, что ему все можно, а ей нельзя. Гуляя мимо озера с Авелией, оба увидали несчастную Муцию, однако брат сделал вид, что её не заметил, а Авелия напротив, неравнодушная, побежал пожалеть бедную девочку. Луций сначала запрещал это делать, но видя, что все равно она поступит по-своему, плюнул и пошел в другую сторону.

– Муция, – Авелия тихонько тронула ту за плечо. Золовка отдернула его, сама не зная, зачем так делает, ведь невестка брата ничего дурного не сделала. Однако, Авелия не унималась. Она еще раз потянула девочку за плечо, но в этот раз не так чтобы привлечь ее внимание, а нежно, как бы поглаживая. Признаться честно, Муция не злилась на нее. Побыв в одиночестве, она винила в происходящем исключительно себя. В самом деле, не Авелия же напела отцу выдавать ее замуж. Молодое сердце, и без того обиженное всем миром, растаяло в одну секунду. Кроме того, к собственной дурости добавлялось еще и отношение матери, тоже не поддержавшей ее, обидно назвав её бунт глупым и безрассудным. А ведь так хочется, чтобы вопреки всему, тебя пожалели. Поэтому дружеское плечо Авелии, так вовремя подставленное и стало той отдушиной, необходимой в эту минуту. Теплые слезы горечи побежали по челу, спадая с густых ресниц на одежду. Авелия вторила ей в ответ. Она искренне жалела Муцию. Именно поэтому, ответный плач и слышался таким настоящим и искренним. Так они провели какое-то время, кляня судьбу-злодейку на чем свет стоит. Но ни что не вечно. И вскоре, излив душу подруге Муция умолкла. Конечно, хорошо разделить горе с кем-то, однако, избавиться от него таким способом невозможно. Девушки сидели вместе, подперев друга плечами, и смотрели куда-то вдаль озера, не силясь понять его или угадать. Муция вздохнула, и в этом вздохе слышалось столько печали и отчаяния, что у подруги сердце свело от боли и переживаний.

– Ты знаешь, я хотела тебе предложить идею, – начала неуверенно Авелия. – Я конечно не знаю ваших отношений с отцом, но верить в то, что Флавиан решил сделать единственную дочь несчастной, отказываюсь. Поверь, мне многое удалось посмотреть на своем веку, хотя возрастом я и молодая. Таких родителей как у вас, не найти в Махероне или в Риме.

Муция перевела свой измученно-заплаканный взгляд с пруда на Авелию. Где-то в глубине души она уже успела смириться с неизбежным, и потому слова подруги, причиняли ей боль и радость, одновременно. Однако, пропитанные надеждой они занимали ее. Вера в то, что не всё еще потеряно, быстрой птахой вырывались из глубин обездоленной души.

– Что ты хочешь сказать? – ее глаза вновь блестели озорным огоньком.

– Лишь то, что будь он хоть трижды самым грозным отцом в мире, а желать печальной участи дочери, не хочет. Больше того, мне кажется, что таким образом он вспылил. Ведь до этого не искал же он тебе жениха?? Да, мне кажется и про свадьбу разговоры не особо заходили?!

Муция в ответ лишь отмахнулась.

– Ты не знаешь моего отца. Если этот человек что-то решил, то никогда не отступится от задуманного. Поэтому, сейчас, как это ни печально, ты ошибаешься.

– Ничего подобного.

– Мне лучше знать, не спорь. Он если чего-то в голову себе вобьет, то никогда не сделает по-другому. По крайней мере, так всегда было.

– Но не в этот раз!! – с веселой улыбкой проговорила Авелия. – Я разговаривала с мамой, и она подсказала, как быть. – Муция придвинулась еще ближе и приготовилась слушать.

– Прежде всего, – при этом Авелия подняла указательный палец вверх, – тебе надо извиниться, и сделать это не с глазу на глаз, а прилюдно.

Муция внимательно слушала.

– Да, да. Именно так. Чтобы каждый видел и слышал, что ты признала ошибку.

Авелия уставилась на нее, не произнося более не слова, дожидаясь пока ее красноречие дойдет до подруги. Пауза зависла и, казалось бы, уже не пропадет никогда, если бы Муция не кивнула в ответ, как бы соглашаясь с утверждением подруги.

– После, надо поговорить с отцом без мольбы и стенаний. Как взрослый человек с взрослым. Объяснить, что запуталась и с испуга наговорила глупостей. А в конце разговора добавить, что тебе больше всех по сердцу Димитрий, сын Прокесса.

– Да с чего ты взяла??!! Вот выдумщица!!!

– Неважно нравится ли он тебе на самом деле. Его отец нравится Флавиану, и поверь мне этого достаточно, чтобы простить непокорную дочь.

Муция немного подумав, спросила.

– А если он возьмет, да и выдаст меня за него, тогда что?

– Не выдаст. Семейные вопросы решаются долго и кропотливо. Больше того, сейчас умы патрициев заняты триумфом Тита. Какие свадьбы?? Твоя задача на сегодня – выиграть время. А вместе со временем, много воды может утечь, и многое может забыться.

– Ты думаешь, это сработает?

– Мама говорит, что да. Она сказала так: сначала надо загладить вину. Причем сделать это так, чтобы все видели твое искреннее раскаяние. Ведь когда ты при всех просишь прощения, родителю надо будет при всех дать ответ. А когда у отца будет достаточно планов на твой возможный брак с Димитрием, благодушие Флавиана достигнет апогея, и он разрешит тебе не выходить замуж завтра.

– И все-таки я переживаю, как бы он не выдал бы меня за него, прямо сейчас. Ведь признаться честно, он мне совсем не нравится.

– Муция, это твой единственный шанс выиграть время, и не быть выданной замуж завтра. Поверь мне, время великая штука. Сегодня мы видим жизнь так, считаем ее хорошей или плохой, это неважно. Важно, что уже завтра, при том, что вокруг нас ничего не поменялось, мы смотрим на эту же жизнь, но под другим углом и она становиться другой. Вчерашние ценности больше не важны, а люди, которых ты раньше не замечала, становятся самыми дорогими на свете. Я знаю это, потому что видела подобное своими глазами, сама чувствовала и теперь говорю тебе – верь мне, так и будет.

Спустя несколько дней, всё произошло с удивительной точностью, как про то говорили Авелия и Ревекка. Отец отменил решение, и веселая дочь вновь оказалась предоставлена сама себе. По крайней мере, на какое-то время. Именно с тех пор, к любви и уважению Авелии, добавилось некое чувство долга. Однако долга не обычного, бренного и тянущего, а святого, дружеского. Муции очень хотелось угодить Авелии, так сказать, отплатить той же монетой. Но как это сделать?? Особенно когда этой парой любуется вся Остия и пол Рима. И тем не менее, к всеобщему ужасу, случай отплатить представился. Стоило Луцию ускакать, как Муция определила для себя список дел. Она справедливо решила так: если Луций успеет остановить казнь, а в том, что он успеет, она почему-то не сомневалась, то ему потребуются доказательства невиновности Авелии. А где их взять как не у Гами, про которого, с такой уверенностью и ненавистью одновременно, рассказала Жания. Единственное, что волновало ее в данный момент, так это, жив ли бедолага, после того, как его ударил отец. Однако, Жания тотчас развеяла эти сомнения. Более того, рабыня показала, что Гами сейчас выздоравливает по приказу Флавиана, дабы после, быть съеденным заживо, на арене цирка.

– Отведи меня к нему, – приказала Муция, – он должен многое мне поведать.

Жания молча кивнула в ответ и направилась в сторону имения, увлекая за собой и Муцию. В действительности, им не о чем было тревожиться. Жизнью Гами настолько плотно занимались, что его выздоровление происходило не где-нибудь, а в господском доме, под наблюдением главного врача семьи. Стоило дамам обойти пруд, как из-за пригорка показалась тачка, едущая пустой, видимо только что, разгрузившаяся.

– Нам везет!! – проговорила Муция. – Боги на нашей стороне, раз позволяют быстрее добраться до лжеца. Это хороший знак.

Жания улыбалась в ответ, ведь Авелию она любила ни капельки не меньше, чем Муция. Рабыне тоже хотелось помочь любимице, и сделать это как можно быстрее.

Прошло совсем немного времени, когда девушки практически вбегали в покои Гами, защищённые для его же сохранности двумя охранниками. Надо признать, что Жания оказалась несколько расторопнее Муции, и оказавшись в главном коридоре, ведущему к больному, ускорилась. Да так ловко, что убежала от госпожи и предстала пред телохранителями одна. Требование пропустить их немедленно, оба проигнорировали хотя бы потому, что Жания на «них» никак не тянула. Более того, озорные легионеры предложили Жание пройти туда, откуда не возвращаются, однако, с появлением Муции мнение свое изменили и разумеется, допустили дам до больного. Войдя в «палату», парочка обнаружила Гами в прекрасном состоянии. Здесь надо отметить, что речь идет именно о самочувствии физическом. Духовно в кубикулуме он отсутствовал. Как бы это назвать? От человека осталась крепкая, но пустая физическая оболочка. Она двигала глазами, держалась за голову, вздыхала и даже пыталась стонать, но все равно казалась не похожей на человека. Тем не менее, его сведения являлись чрезвычайно важными, и растормошить его было необходимо. Но сделать это оказалось, не так уж и легко. Переживания Гами были вполне понятными. Дело в том, что он знал об участи ожидавшей его, и в отличии от Авелии, страшился этого до глубины души. Думать о ком-то или о чем-то отвлеченном, от себя самого, Гами просто не мог. Страшные картины предстоящего, застилали его сознание и будоражили воображение. Поэтому, когда в комнату вошли две девушки, он и внимания на них не обратил.

– Гами!! – к нему обратилась Жания. Ей очень хотелось участвовать в судьбе Авелии, да и к тому же оказалось, что Муция не противилась такой посильной помощи.

Однако, на ее оклик никакой реакции не последовало. Раб как сидел, сокрушенный, с головою в руках, так и продолжал это делать. Сознание Гами оказалось настолько поглощено собой, что для остальных мест в нем просто не находилось.

– Гами, – уже переспросила Муция.

Однако, и ее ответом раб не удостоил. Он действительно никого не замечал. Спустя мгновенье, на пороге появился семейный врач Эней. Ему успели доложить, что молодая госпожа, вместе с Жанией, решили навестить раба. Все бы ничего, но сегодня за наглого раба-выскочку, за его здоровье и успешное, пусть и ненадолго выздоровление, он отвечал головой. Зная Флавиана, Эней решил не испытывать судьбу и лечил больного с искренним усердием и трудолюбием. Именно поэтому, когда в кубикулуме появились две дамы, которых совсем не ожидали тут увидеть, Эней не на шутку распереживался. Мало ли что они задумали.

– Муция, – начал он с поклоном. – Мы рады приветствовать тебя в нашей обители, но сразу отогрей моё сердце. Скажи, ничего с тобой не случилось?? Не захворала ли ты?? – и не дожидаясь ответа старик взял руку девушки, приняв при этом многозначительный вид.

– Да нет же. Всё хорошо, – быстро протараторила она в ответ, выдергивая руку. – Нам нужен он. Точнее сказать, правда которую он знает.

Эней уставился на невменяемого Гами. Раб выглядел совершенно не похожим на человека, который может чего-то знать, или вообще на человека способного мыслить. Как уже говорено раньше, это сидела оболочка, а не человек.

– Эней, я хочу, чтобы ты привел его в чувства. Мне надо с ним говорить!! Более того, говорить с ним мне надо прямо сейчас. Сейчас же!!! – глаза Муции загорелись дьявольским огнем. Как же в это мгновение, она походила на отца.

Старый лекарь хорошо знал блеск этих глаз. Знал, что будет, если не удовлетворить просьбу прямо сейчас. Не задавая лишних вопросов и не припираясь, он начал «воскрешать» Гами, из царства безумия. Быстрая пощечина, со скоростью ветра обрушилась на голову Гами. Реакции не последовало. За ней полетела вторая, третья. Раб свалился с кровати на землю, и только после того, как Эней начал его лупить ногами, пришел в себя. В глазах, до этого заволочённых пеленой, появился понятливый зрачок, пытающийся разобраться, что тут происходит. Со стороны смотрелось будто его разбудили, и в первые секунду он не может сообразить, где он и кто он. Однако, уже спустя мгновенье, этот зрачок наполнился неподдельным ужасом. Видимо какая-то мысль посетила голову раба. Глядя, то на них, то куда-то вниз, он проговорил, сухими от ужаса губами:

– Пора??

– Нет, – так же сухо ответил Эней, – прежде ты должен еще послужить, и послужишь, не сомневайся. Армон!!! – окликнул он кого-то в коридор. Спустя мгновенье в проем, в буквальном смысле протиснулся, детина огромных размеров, лохматый, с ничего не выражающим лицом. Он молча поклонился и замер в ожидание приказаний.

– Армон, хозяйка хочет задать несколько вопросов этому рабу, – кивком головы, он показал на Гами, – если того посетит забытьё, или же начнет пропадать дар речи, надо помочь ему. Ты знаешь, как это сделать??

Детина ничего не ответил, а просто сел рядом с бедным побледневшим рабом. Он не трогал Гами. Будучи совсем рядом, амбал повернул голову в его сторону и уставился своими безжизненными глазами на бедолагу. Наверное, что-то добавлять к этому взгляду убийцы было необязательно. К Гами вернулась память, слух и даже речь. Всем своим видом он показал, прежде всего Армону, что готов к диалогу.

– Гами, я хочу, чтобы ты стал максимально честным и откровенным со мной, – властно начала Муция.

Перепуганный раб перевел взгляд на хозяйку. Но сделал это лишь на одно мгновенье, так, чтобы кивком головы показать, мол, всё понятно, и сразу же повернуть обратно к Армону. Силища рук этого амбала, скорее всего, неоднократно испытанная на собственной шкуре, вызывали больше ужаса, чем разгневанная хозяйка.

– Гами, откуда ты узнал про кольцо. Только говори правду, – выпалила Жания, молчащая всё это время.

Гами повернулся в ее сторону. В его глазах его загорелось столько желчи и обиды, что он мог бы захлебнуться и ослепнуть от них. Руки затряслись в нервическом припадке.

– Тебе что еще надо, дрянь? – выпалил он.

Однако, продолжить свою оскорбительную тираду пациент не успел. Мощная ладонь Армона, тяжелейшей оплеухой обрушилась на шею несчастного. Гами замер. Ему очень не хотелось отвечать такой же, как и он сам, рабыне. Всю жизнь для него это считалось обидным оскорблением. Отвечать перед хозяевами – пожалуйста, но с себе равными!! Подобного отношения Гами никогда не допускал. Сейчас приходилось пересиливать себя. Подняв взбешенные глаза, раб уставился на Муцию, как бы ища ее поддержки или одобрения действий рабыни. Однако, госпожа смотрела не на него, а на Армона, показывая тому кивком головы, что надо повторить процедуру с оплеухой. Действо не заставило себя ждать. Только в этот раз шлепок по башке, оказался сильнее и увесистее. Гами аж с кровати улетел и распластался на полу.

– Продолжай Жания, – скомандовала юная госпожа. Рабыне только того и надо было. Госпожа с ней!!! Власть за неё. Можно ничего не бояться!!

– Гами, откуда ты узнал про кольцо??

Снова ненавидящий взор уставился в Жанию. Однако, в этот раз взгляд разделялся на несколько частей. Один глаз наблюдал за Армоном, второй попеременно охватывал Муцию, Жанию и Энея, искренне переживающего в углу и показывающего амбалу, чтобы тот лупил потише. Ведь лекарю еще отвечать перед Флавианом. Теперь деваться Гами было некуда.

– Я видел как Луций и Авелия разглядывали его под столом, во время ужина, – как-то неуверенно начал он.

Жания ничего не отвечала, а просто смотрела на распластанного раба. Так смотрела, как будто пыталась залезть внутрь его головы. Гами же впер взгляд куда-то в пол. Он не понимал, чего от него хотят, ведь историю кражи знали решительно все, он рассказал её уже тысячу раз. Однако паузу повисшая в воздухе заставила его поднять свой взор и оглядеться.

– Он говорит неправду, – каким-то железным голосом процедила Жания, обращаясь к Муции.

Юная госпожа ничего не ответила, лишь кивком показала Армону, чтобы тот запускал процедуру восстановления памяти. В этот же момент, уже не оплеуха, но ударище, обрушился на спину Гами. Раб взвыл во весь голос, ибо боль, причинённая амбалом, оказалась нестерпимой. Кроме того, громко выть полагалось, иначе Армону могло бы показаться, что он хватил слабовато.

– Я сказал, как было, – визжал распластанный по полу Гами, – кто ты такая, чтобы обвинять меня во лжи.

– Я та, которой Луций Пизон, перед сном подарил кольцом, вот это!!! – при этом Жания откинула прядь волос от уха, демонстрируя окружающим, горящим красным, пурпурный рубец.

– Или, по-твоему, воры с него перстень, то снимали, то одевали?? Говори правду, лживая скотина, – при этом хрупкая Жания тюкнула Гами ногой в бок. Обескураженный раб и возмутиться не успел. Причиной тому послужил подъем Армона со всего места. Откуда же Гами мог знать, что юная Авелия мила и ему тоже!!??

– Говори, – спокойным, но чрезвычайно страшным голосом проговорил громила.

– Я … Я … – Гами запинался и заикался, – я сказал правду, – как-то неуверенно пытался продолжить он.

Армон не заставил себя ждать. Невероятной силы удар обрушился на пытавшегося защититься Гами, за ним второй, третий. Раб летал по палате словно тряпка уборщицы, быстро передвигаемая по полу. Наконец оказавшись в дальнем углу, он выставил руки вперед и завопил:

– Остановись!! Пожалуйста, больше не надо. Я не видел перстня в руках молодого господина. Но он там был!!! Ведь точно был?? – он как будто спрашивал об этом у окружающих. Бедный раб как будто бы надломился. Глядя на него казалось, что он капается в голове, пытается вспомнить, как всё было на самом деле.

Немая пауза застыла во врачебных покоях. Молчали все, внимательно взирая на распластанного Гами.

– Так откуда же ты узнал про кольцо? Ведь оно действительно пропало у Луция Пизона. Не ты ли его сам и похитил?? – спросила Муция с нескрываемым пренебрежением.

– Что вы!? Что вы!? Я бы никогда на такое не пошел. Чтобы я у господина!! Нет!!! Что угодно, но это нет.

– Откуда ты узнал про кольцо?? – глаза Муции вновь озарились хищным блеском.

– Я .. Я .. – Гами вспоминал или силился соврать.

– Говори, – с холодным призрением в голосе проговорил Армон, делая несколько шагов ему навстречу.

Гами поднял на него свои испуганные, почему-то увлажненные глаза и кивком головы, показал, что сейчас расскажет правду. Поднявшись с пола и с ненавистью посмотрев на Жанию, раб подошел к тазу с водой, стоявшему неподалеку, глянул в свое отражение и начал:

– Прежде всего, я хочу, чтобы вы пообещали выполнить одно мое условие. Иначе я вам не смогу рассказать правду. Поклянитесь, что выполните!!

Раб отодвинулся от таза и с вызовом уставился на Муцию. Однако, та выросла одной поля ягодой, со своим отцом. Хозяйка не приняла условие и кивком головы показала Армону, чтобы тот вступал в переговоры. Невозмутимый амбал хотел уже приняться за дело, и даже замахнулся, но Гами юркнул у него под рукой, и оказался в ногах Муции. Он барахтался, целовал подол ее туники, лобызал сандалии при этом так ловко кружась, чтобы Армон оставался от него с дальней стороны. Наконец детина его поймал, и несколько раз крепко врезал. Гами, уже по привычной дуге оказался в углу кубикулума. Снова разбитый и уже тяжело поднимающийся он смотрелся жалко и противно.

– Говори, – с таким же холодом продолжал Армон.

Теперь деваться было некуда. Гами не сомневался, что так или иначе правду из него вышибут. Условия, которые он наивно полгал получить, ему не предоставили. Жаль!! Но такова судьба дурака и лжеца. Раб сел в угол и слезы разочарования, теплыми струями брызнули из глаз. Он и до этого несколько раз думал, что сотворил ужасный поступок, хотел покаяться, однако его новый покровитель, быстро пресёк эти попытки. Это трусость, это положение доносчика и твари, мытарили душу раба. Сейчас, глядя на этих призирающих его людей, он даже радовался тому внутри себя. Ведь никому зла в действительно не желал. Так получилось.

– Про перстень, точнее про то, что его украли, мне рассказали, – Гами усмехнулся, каким-то корявым смешком, – Она обещала, что когда я явлю дому правду, обличу вора, меня наградят и разрешат жениться на Деи. Наверное, потому я и решился. Я не хотел оклеветать Луция или Авелию. Я действительно верил в то, что украли перстень. Мне хотелось награды, и мчась излагать правду, я больше переживал, что кто-нибудь обгонит меня, и я не успею стать первоисточником. Ведь если не успею, то и не наградят. Про то, что будет с Луцием и Авелией я не очень-то думал. Ведь кольцо действительно находилось у них. Воров надо наказывать!! Ведь это так??

Гами замолк. В его голове крутились разные мысли, однако особняком стояла одна новая, только что пришедшая на ум. Сейчас он понял, что события, с ним произошедшие, не случайны. Что это не «так вышло», что ему дали информацию не чтобы обличить воровство. Им воспользовались. Только сейчас он увидел конечную цель предприятия, где ценой оказалась его жизнь. Раб закрыл лицо руками. Тем не менее, у остальных не было времени и настроения смотреть на раскаявшегося Гами.

– Кто тебе сказал про перстень??? Кто тебя надоумил?? – вскричала Жания в нервном исступлении. Вместо ответа он уставился на нее, и принялся молча разглядывать, но движение Армона в его сторону, снова пробудило желание говорить.

– Я прошу вас, позаботьтесь о Деи. Она велела мне молчать. Сказала, если открою рот, Дею завтра же отдадут остальным на забаву. Прошу вас, – начал он. Однако его мольбы грубо прервали.

– Если ты сейчас же не расскажешь, то о чем тебя спросили, я лично прослежу, чтобы Дея попала в клетку в животным, вместе с тобой. – процедила Муция.

– Асо. Мне рассказала об этом Асо, – без запинки, практически выпалил Гами.

Тишина сотрясла кубикулум. Именно сотрясла, потому что только на Асо и можно было подумать, и не ведомо почему, этого никто не сделал. Буквально весь дом знал о её противостоянии с иудейкой, знали, что она проиграла Ревекке в чистую, но и предположить не могли, чтобы египтянка сможет выкинуть такой вот фортель. К тому же Асо никогда не считалась коварной. Её прямота одновременно подкупала и бесила. Египтянку считали тем человеком, который не умел действовать исподтишка. А тут вот так. И тем не менее, Асо являлась единственным человеком, с каким-никаким, а мотивом. Поэтому спустя несколько мгновений, окружающие смогли воспринять эту новость, переварить и продолжить.

– Асо сказала тебе, что Луций украл перстень?? – спросила Муция, изрядно раздраженная.

– Да, она сказала ровно то, что я выдал за свои слова.

– Повтори, – потребовала Муция.

– Она сказала, что видела, как вовремя ужина, Луций и Авелия, таясь ото всех, разглядывали перстень. Видела, как он одевал этот перстень ей на палец, как она хохотала, и как радовалась такому подарку.

– А ты сам ничего такого не видел, – еще раз переспросила Муция.

Гами обреченно покачал головой.

– Она сказала, что отравит Дею, если я кому-нибудь расскажу, как было на самом деле. Я испугался. А когда кольцо, действительно, оказалось у Авелии, тогда и сам уверовал, что слова Асо правда.

Однако, никто и не собирался слушать исповедь повинившегося раба. Счет времени исчислялся секундами или уже мгновеньями. Вранье Гами стоило очень дорого, и слушать его, а тем более жалеть, намерений не было. Тем не менее, раздосадованная Жания, все-таки ответила глупцу:

– Если бы ты пришел к Луцию Пизону, и передал бы слово в слово, то что нашептала тебе Асо, то получил бы и Дею и уважение с почетом, – но закончить ей оказалось не суждено. Начала руководить Муция:

– Глаз не спускать с Гами!! – приказывала она Энею, – смотри, чтобы он оставался здоров и в сознании, я хочу, чтобы этот ничтожный раб, повторил рассказанное отцу.

– Армон, – теперь она обращалась к рабу-амбалу. – Где хочешь, найди Асо и приведи ко мне живой. Слышишь?! Непременно живой. Мы все хотим знать, что расскажет нам эта змея.


Солнце, наконец-то, покатилось за горизонт. Этот безумный день можно сравнить с прожитым годом, и посему, его завершения люди ждали с каким-то особенным нетерпением. Небо обагрилось причудливыми узорами, как бы намекая, что окончание уже близко, но вечер, это еще не конец. Теплый и душный вечер, это еще не конец. Хотя, все-таки, дышалось легче. Воздух успел потерять свою послеполуденную знойность, и стал заново прозрачным. Откуда-то принесло прохладу, и живое смогло наконец-то ее вдохнуть. Впереди была ночь. Однако, мало кому, даже тем кто убивался в полях, эта ночь принесла бы покой. Матери не укладывают детей, ибо сегодня ночью, что-то должно произойти. Это что-то изменит всё. Ровным счетом, всё. Больше не будет, так как прежде. Сегодня закончится самая красивая рабская сказка. Хотя, не только рабская. Ведь и господа жили счастливыми, ведь и господа гордились этою любовью. Гори оно всё огнем!! Последние лучи солнца, поднимаясь с земли в верхотуру неба, забирали с собою и последнюю надежду. Весь мир, вся теперешняя жизнь, с грохотом возвращалась обратно туда, откуда она вышла. В пепел мироздания!! Однако, пока этого не произошло, в воздухе носилась энергия предчувствия. Ведь казнь только должна произойти, ведь она еще не произошла. И именно свершения этой казни, взорвет энергию на полную катушку. Вокруг, в буквальном смысле, чувствовалась наэлектризованность. Арена для осужденной, прям-таки источала какое-то неведомое давление. Рабы, разравнивавшие на ней песок, никак не могли справиться с этой задачей, переделывая работу снова и снова. Песок словно заколдованный, скатывался в комочки и не слушался граблей работяг. Казалось, все живое и не живое замерло в предвкушении ночных событий. Сегодня должна произойти одна казнь, но какая!!!! Несчастная девушка, так полюбившаяся всем, сгинет на глазах у всей челяди в пасти зверя. Да, её сочли виноватой, но теперь это уже не имело, никакого значения. Все потому, что даже самое справедливое решение, может казаться нечестным, ибо речь идет о дорогом сердцу человеке. Вот именно так сейчас и чувствовали люди. Никто не отрицал вину Авелии, но даже самое жесткое сердце, с многолетними рубцами нанесенным на него рабством, сжимались при мысли, о ее гибели. Ту доброту и сердечность, которую они с матерью успели привнести в дом, не возможно было забыть или на что-нибудь променять. Эти ростки добра успели прорасти тонкими лозами, сквозь измученные тела рабов, сквозь души сегодняшних господ. И все-таки закон есть закон. Не выполнять его, решительно, невозможно. Где-то внутри Флавиан и Луций Пизон жалели бедную девочку и не хотели этой казни, однако, это никак не могло повлиять на сегодняшнюю ночь.

Время шло. Его течения невозможно остановить, даже если того желают, сильнейшие представители мира сего. Малая арена зверинца начала заполняться. Причем наполнение это смотрелось весь необычно. Диковиной было то, как зрители приходили на трибуну. Обычно веселые, возбужденные, ожидающие призов, угощений и зрелищ. Сегодня их практически вталкивались на места, надсмотрщики. Рабы!! Те, кто привык подчиняться, не скрывали своего настроения. Их лица выглядели понурыми, разбитыми и откровенно злыми. Складывалось впечатление, что рабов привели для участия в играх, а не для просмотра зрелища. Однако, вышколенные «железным кулаком» Флавиана, они не смели противиться более, чем показывать обиду своим видом. Обычно жужжащая арена, сейчас казалась похожей на кладбище, жуткое, молчаливое и какое-то мистически страшное. Публика удрученная предстоящим, не перемигивалась между собой, не приветствовала друг друга, а лишь покорно смотрела туда, где вот-вот начнется действо. Местные «букмекеры» молчали, не произнося не слова. Не существовало даже намека на желание поставить ставку, или на то, сколько продлится казнь, или как ее убьет Лост. Тишина!!! Зловещая, режущая уши тишина, весела над малой ареной зверинца. Обычно расторопные торговцы напитками и угощеньями, казалось, вовсе не появлялись на трибунах. Признаться честно, такого не помнил даже Луций Пизон, посмотревший не одни игры и не одну казнь. Чтобы рабы бунтовали вот так, чтобы эта голь не приветствовала его аплодисментами и радостными возгласами. Это действительно удивительно. Хотя, что лукавить. Подсознательно он подчинялся настроению толпы. Больше того, он справедливо считал себя виноватым. Вот во что вылилась его глупая шутка, или как он считал изначально, веселая хохма. Да если б даже знал, что девочка похитила перстень, ни за чтоб не сказал!!! Ей бы объяснил, но до семьи ничего не довел бы!!! Он перевел взгляд на своего друга. Вместо него сидел кто-то другой. Кто-то потемневший, посеревший, с потухшим взглядом и чудовищно покалеченный жизнью. Флавиана было не узнать.

Два почётных патриция заняли свои места на верхних ложах. На небольшом пьедестале уже блистал изобилием, накрытый стол. Кубки разлиты и Флавиан, видимо сильно переживающий сегодняшнюю трагедию, без приглашения и возлияния богам, залпом опорожнил свою чашу. Оторвав кубок от губ, он виновато уставился на Луция Пизона, однако последний сделал вид, что того не заметил, и собственноручно наполнил пустую чашу товарища. После, сел рядом на застеленное пурпуром ложе и мрачно уставился куда-то вперед.

– Достопочтенные патриции, – послышался голос вилика откуда-то сбоку, – начинать??

Флавиан повернул голову на зов. Из-за ложа в пол оборота высовывался Палла. Оглядев его с ног до головы и отметив, что тот волнуется, также как и он, Флавиан молча кивнул в ответ.

Авелия стояла посредине сколоченного на скорую руку, туннеля. Садящееся закатное солнце, мутными полосками, пролезало сквозь плохо сбитые доски, на влажный песок. Ей почему-то казалось, что вокруг пахнет морем, и эта мысль приободряла ее. Полностью готовая к сегодняшней смерти, она перестала бояться, и даже пребывала в состоянии нервного ожидания своей казни. Девушка успела попрощаться с жизнью, со всеми друзьями и родственниками, успела примириться с собой, и простить тех, кто когда-нибудь причинил ей зло. Душа, казалось, пела и рвалась навстречу с богом, и ничто не могло ее удержать. Туннель примыкал одной стороной к арене, и казалось удивительным, что люди, заполняющие её, оставались практически не слышимыми. Авелия, хотя и не любила казни и игры, однако, на подобных событиях приходилось бывать достаточно часто. Каждый раз, занимая места на трибуне, её удивляло количество народа и желание людей смотреть на страдания своих братьев. Сейчас, когда до начала казни оставалось совсем немного времени, вокруг стояла гробовая тишина. Лишь изредка, кто-то что-то выкрикивал и сразу же замолкал.

А может быть никто не пришел? – спрашивала себя девушка, и сразу же отвечала себе на этот странный вопрос: «такого не может быть, хозяева подобного не допустят».

Неожиданный скрип, с противоположной стороны тоннеля прервал ее размышления. Она отчетливо слышала звук засовов, но света, который должен был ворваться при открывании двери со стороны улицы, не вливался в её коридор. Хотя нет. Мутные желтые лучи, тонкими полосками, выползли из-под длинной стены, точнее из ее щелей, снизу и сверху. Только сейчас Авелия поняла, что тоннель разделен на две длинные части, и во вторую часть кто-то вошел и остановился. Створки захлопнулись и помещение наполнилось ощущением страха. Авелия сделала несколько шагов вперед, чтобы сквозь щелочки в стене рассмотреть своего нового гостя. Возможно, это еще один бедолага, обречённый на казнь, так же, как и она ожидающий своей минуты. Ей захотелось поддержать его, успокоить, объяснить, что смерть бывает только раз, что бывает обязательно у всех, и бояться ее не стоит. С легким сердцем она прошла этот маленький путь к щёлочкам в стене.

– Ей, есть там кто? – тихоньким голоском прошептала она.

Ей никто не ответил. Тот, кто находился за стеной, отказывался говорить, и стоял неподвижно.

– Не надо меня бояться!! Я такая же, как и ты!! Возможно, мы вместе встретим смерть на арене, но я не страшусь её.

За стеной кто-то пошевелился и сделал несколько грузных шагов навстречу к Авелии, чтобы послушать девушку. Но отвечать – не отвечал.

– Я лишь хочу сказать, что как бы не было страшно, уже скоро мы предстанем пред богом. Не бойся. Спаситель ждет нас наверху. Давай покаемся вместе пред ним, чтобы с чистыми душами подняться в его обитель.

Она встала на колени, сложила руки ладонями друг к другу и уже хотела начать молитву, как из-за стены послышался глубокий резкий выдох, похожий на фырчанье. Этот звук, был не человеческого происхождения. Холодок пробежал по спине девушке от внезапной догадки. Все же надеясь, что может быть, ей показалось, что за стеной такой же бедолага, как и она, Авелия прильнула к щели в стене, пытаясь во мраке темного тоннеля, различить хотя бы что-нибудь. Тьма не давала этого сделать, как вдруг, прямо мимо ее лица, прошло что-то огромное, темно-желтого цвета. Сделав полукруг, это что-то село прямо против Авелии и на секунду замерло, наблюдая за девушкой. Время текло, и этот кто-то от девушки прятаться не собирался. Еще мгновение, и из темноты вынырнула огненно-рыжая голова Лоста, с горящими как угли глазами, и растопыренными ушами. Лев специально сел так, чтобы будущая жертва смогла различить его. Он сидел не двигаясь, смотря в ту же щель, что и Авелия, будто пытаясь угадать, кто же ждет его там, в будущем, на арене. Оба смотрели, не отводя друг от друга глаз, как будто играя в игру, где проигравший тот, кто первый отвернется. Тем не менее причины смотреть, у обоих были разные: льва дразнил спортивный интерес, будущая жертва будоражила кровь, и он жадно втягивал воздух, пропитанный запахом Авелии. Девушка же наоборот, смотрела на льва как в первый раз. Его размеры с новой силой ужасали ее. Его мощь, прорисованная по всему телу, будто бы подчеркнутая умелым скульптором, приводила ее в ледяной трепет. Он уже играл с нею, давая разглядеть себя, заставляя обливаться холодным потом заранее, еще до начала представления. Его взгляд, казалось, сосредоточен на той щели, в которую смотрела девушка. Он чувствовал ее, сгорал от нетерпения встречи. Каждый мускул на желтом теле прорисовывался напряжением. Наверное, если бы Лост того захотел, он мог бы с легкостью разнести стену, разделяющую их. Однако, это был опытный убийца, воспитанный в лучших традициях Рима, умеющий ждать, умеющий не торопиться, когда это необходимо. Авелия же, не могла оторвать глаз ото льва. Она чувствовала себя мышью, наблюдающая за змеёю, уже знавшая, что ее пожрут, но все равно питающая какую-то глупую надежду на спасение. При страхе, колотившим её тело, она поймала себя на мысли, что смотрит на льва не только с ужасом, но и с каким-то восхищением, потому что не отметить стать и мощь зверя было делом, решительно невозможным. Лязг засова заставил оторваться ее от созерцания Лоста. Открылась дверь со стороны арены и навстречу ей, вместе с разлившимся по песку светом факелов, вошли двое солдат, с пристегнутыми гладиусами на ремнях. Авелия почувствовала слабость в ногах и во всем остальном организме. Она находилась в готовности к смерти вообще, но не прямо сейчас. В эту минуту невыносимый страх овладел телом девушки. Ноги затряслись, как после изнуряющего марафона. Дыхание, ровное еще мгновение назад, сперло. В глазах побелело и позеленело одновременно. Жуткое делание жизнь закричало изнутри. Она отступала от солдат вглубь коридора, и может быть совсем бы убежала, если бы не запертые ворота. Как загнанная лань, девушка забилась в дальний угол, уперлась спиной в стену, но будто в бреду продолжала совершать ползущие, отталкивающие движения. Солдаты молча подошли ближе и остановились. Обоим сегодняшняя работа не доставляла удовольствия, ведь не преступника они вытаскивали на песок, а Авелию. Как и весь дом, эти два война прониклись к девушке особыми чувствами. Будь трижды проклята эта работа!!! Каждый желал бы вынести ее на руках из этого тоннеля, а вместо этого, получалось соучастие в казни. Тот, что смотрелся пошире отошел в сторонку, отвернулся, давая другому остаться с Авелией наедине. Второй приблизился, присел на одно колено и вытащил из-за пазухи маленькую амфору.

– Это яд. Он подействует уже спустя несколько минут, и мучения которые причинит тебе Лост, ты не почувствуешь.

Говоря эту речь, глаза его увлажнились, он действительно жалел девушку и пытался, по мере сил, помочь ей. Авелия видя в собеседнике теплоту, немного пришла в себя и уставилась на него в ответ, своими бесконечно чистыми глазами. Но стоите!! Черты его лица показались знакомыми девушке. В этом измученном страданиями челе, Авелия смогла разобрать знакомого. Но кто же он?? Память, в мгновение ока, возвратила в воспоминаниях тот момент, когда она спасла ему жизнь. Пред ней стоял тот самый охранник, посветивший Луцию в лицо факелом. Вот судьба, все-таки имеет фантазию!! Снова к Лосту, и опять он рядом.

– Не бойся, – продолжал солдат, – этот яд совершенно безболезненный. Ты даже не почувствуешь, как он овладеет твоим телом.

Он хотел продолжать и далее, но она не дала ему этого сделать. Легонько оттолкнув руку с амфорой, девочка лишь измученно улыбнулась и отрицательно покачала головой. Лев, как будто чуя неладное за стеной, издал громкий рык, и несколько раз, покарябал стену, разделяющую их. Это звучало так ужасно, что солдат вздрогнул, а Авелия лишь перевела взгляд на стену, и обреченно улыбнулась. Солдат снова протянул ей яд.

– Льва давно не выпускали на арену, прими яд, пожалуйста.

– Нам надо торопиться, – громко сказал первый солдат, стоявший к ним спиной.

Однако девушка молчала, не принимая снадобья из рук «избавителя». Солдат поставил пузырек рядом с ней и отошел на несколько шагов, повернувшись к ней спиной, и проговоря напоследок:

– У тебя есть несколько минут, чтобы попрощаться с жизнью, и поговорить с Богом. Я знаю, иудеи так делают.

Авелия еле заметно кивнула ему головой, точнее его спине. Встала на колени и начала молиться. Сейчас она делала это горячо, неистово и быстро, что некоторые ее предложения сплетались между собой в одно непонятное никому слово, но понятное ей. Сейчас скорость душевной молитвы казалась очень важной, и девушка торопилась. Та искренность, честность пред собою и богом, придавали ей сил. Страх льва за стеной, страх смерти, всё уходило, разрешая сознанию воспарить в небеса и взглянуть на сегодняшний день, как на еще один прожитый и законченный. Малодушие и робость таяли, укрепляя маленькое и хрупкое тело, железной верой, нечеловеческой силой и крепостью духа. Она еще раз вспомнила разгоряченного Луция, отправляющего охранника на смерть. Но если тогда, ей казалось это чем-то чудовищным, то теперь, оно стало приятным воспоминанием. Ведь она смогла его изменить. Что-то воздушно-легкое обняло девушку. Она была готова.

– Все, пора!!. – громким, звякающим голосом проговорил солдат.

Обернувшись, он увидел, что Авелия закончила, и уже стоит на ногах. Сейчас она казалось каменным изваянием, только что законченным скульптором. Цвет ее потухающей кожи, будто бы светился в темном коридоре пугающей блеклостью, как будто покойник встал из могилы. Черты лица, высеченные из камня, сменили привычную круглоту щек и подбородка. Глаза, как потухающие угольки, переливались дивным тускнеющим светом. Ах, как жалко выводить такую девушку на казнь. Как хотелось сейчас ослушаться приказа, подхватить ее на руки, и вытащить из объятий грядущей смерти. Солдат посмотрел на амфору, опрокинутую около ее ног – она была пустой. Неужели все-таки решилась принять яд? Он перевел взгляд на песок возле амфоры – он выглядел сухим, следовательно, ее содержимое не проливали на него. «Хорошо» подумал про себя солдат, по крайней мере, мучения будут не такими страшными. Он улыбнулся ей, как бы принимая благодарность, которая зажглась в глазах девушки.

– Пора, – повторила Авелия и пошла вперед солдат.

Словно молчаливые овцы, они пристроились за ней, сопровождая смелую девушку на так и не разрыхленный песок арены. Если бы кто-нибудь увидел подобную картину, то наверняка решил бы, что это она сопровождает их в каком-то деле, но никак не наоборот. Настолько по-разному они выглядели. Авелия, несмотря на то, что ей предстояло, шла ровно и смело, солдаты же плелись за ней, как нашкодившие ученики за преподавателем. Дойдя до ворот, девушка отодвинулась, разрешая солдатам вывести ее на «потеху» публике. Постояв с полминуты, они отворили двери, и лучи тысячи факелов наполнили их взоры вечерним светом. Авелия молча пошла вперед. Ее шаги были уверенными и твердыми. Сердце боялось, но душа готовилась унестись далеко на небо, и это придавало сил. Пройдя до середины арены, она осмотрелась. Её «сцена» представляла собой, небольших размеров овал без крыши, усыпанный белоснежным песком. Стены возвышались примерно в три человеческих роста, выкрашенные в кроваво-красный цвет, а трибуны начинали нарастать прямо от верхнего края стены и удаляться выше и выше, словно ступеньки в небо. Так же имелись тут и двое ворот. Первые те, через которые она вышла, вторые те, через которые вынесут остатки ее тела. Об этом она знала прекрасно, ибо ей доводилось видеть подобное, на играх. Особым же лоском, на фоне сколоченной на скорую руку арены, выделялось ложе, тоже сделанное по-быстрому, но отличающаяся от остального некоторым изыском и убранством. Там виднелись золотые тесемки, в форме змеек украшающих опорные столбы, два флага с гербами Флавиана и Луция Пизона, пурпурный балдахин, призванный защищать зрителей от солнца. Хотя какое сейчас солнце?? Но самым красивым элементом сегодняшнего вечера, несомненно, являлось небо. Облака, словно творог, причудливо разрыхлились по его своду, а уходящее солнце, будто мед, связало это блюдо ярко-желтым, последним светом. Так ты приветствуешь меня, или так провожаешь, – вопрошала Авелия бога, высоко задрав голову вверх. Однако, громогласный звук труб заставил ее очнуться и заново переключится на собственную казнь. Близ ложа появился Буру, одетый почему-то в золотое. Он выступал чтецом приговора. Так происходило всегда перед умерщвлением. Всё вокруг замолчало, приготовляясь внимать вилику, точнее его словам. Хотя правильнее, наверное, сказать, вокруг ничего и не шумело. Стояла такая тишина, что можно было разобрать шелест крыльев пролетающих птиц.

Авелия не хотела слушать. Ее внимание привлекало не столько место, сколько публика наполняющая его. Девушка внимательно разглядывала трибуны. Половина их оказалась запружена народом, лица которых, Авелия смогла без труда разобрать. Там сидели рабы жившие, совсем недавно, с ней по соседству, сидели солдаты и надсмотрщики, сидели вольноотпущенники, приходившие по делам к Флавиану. Наверное, ровным счетом тут находились все. Однако, не их пыталась выхватить из толпы зрителей, будущая жертва. Среди прочих она искала двоих. Она искала Луция и Ревекку, но найти не могла. Переведя свой взгляд на ложе хозяев, девушка шарила глазами по нему, но тщетно. Кроме Луция Пизона и Флавиана там никого не было. Они же, отвернули свои взоры от нее, заметив внимание к ним проявленное. Даже совершая правильное, справедливое дело, они чувствовали себя виноватыми. Авелие, из-за отсутствия Луция стало как-то легче. Внутренне, она не понимала, чего ей хотелось больше в эту минуту. Увидеть Луция снова, или чтобы он не присутствовал на казне. С одной стороны, увидеть того, ради которого она жила и теперь умирала, с другой, Авелия и врагу бы не пожелала увидеть казнь любимого человека. А даже сейчас, на арене, за несколько минут до кровавого итога, девушка знала, что их чувства взаимны, честны и чисты, и что там, на другом конце качелей ее жизни, Луций её так же любит, скорбит и мучается. А в то, что он её по-прежнему любит, она верила так сильно, что никто в мире не смог бы разубедить ее в обратном. Поэтому, то что жениха не присутствовало в ложе или на трибуне, то что он не увидит ее страшного финала, придавало сил робкой, но вместе с тем мужественной Авелии. Ее мысли прервали барабаны, так стремительно и неожиданно застучавшие, что стая птиц, сидевшая на выступе одной из стен, лихо взвилась ввысь и растворилась в горизонтах неба. На переднем плане главного ложа засуетился Буру. Жестом он попросил тишины у присутствующих, и как только она наступила, начал зачитывать немногословный приговор:

– Никому не позволено усомниться в господах своих, ослушаться их, а тем более чинить воровство в их доме. Мысли подобные и действия, едино ведут к смерти на арене. И пусть сегодняшняя казнь будет уроком всем нам – на большее его не хватило, хотя совершенно точно изначально Буру силился сказать больше.

Причина немногословности, вероятнее всего, была той же самой, что и у остальных. Он начал читать приговор, как обычно глядя в глаза приговоренной, однако, не смог выдержать обратного взгляда Авелии. Тот цветок, что рос теперь посредине арены, та непорочность, та его чистота, заставили сжаться душу бедного вилика. Главным же аргументом осужденной являлись глаза, вытаращенные на Буру в этот ужасный час и дарующие ему прощенье. Сколько раз, именно с этого места он взирал на идущих на смерть, сколько раз заглядывал им в очи и видел там страх, ненависть, горе, да всё что угодно. Но такой чистоты взора, такого умиротворения, такого покоя он, не то чтобы не видывал, о таком он даже не слыхивал. Поняв, что дальше сдерживаться будет тяжелее, он отвернулся, как бы в смятении, и показал слугам жестом, чтобы казнь начиналась. Сразу же двое, бросились открывать коридор со львом. Лязгнул засов, тяжелая воротина с тягучим скрипом отворилась, но из нее никто не появился. На арене стало так тихо, будто бы тут не было вообще никакого представления. Сотни глаз устремились туда, внутрь темного коридора, из которого должен появиться лев, но вопреки ожиданиям, никто не появлялся. Прошла минута, за ней вторая. Рабы начали перемигиваться и перешептываться между собой. Если хищник не тронет жертву, значит жертва невиновна. А то, что звери чувствуют безвинных, и своим отказом убивать даруют им прощание, знали буквально все. Если бедолагу пощадит хищник, значит и в миру им даруется прощение. Это правило уважали везде и Рим, разумеется, не являлся исключением. Любой житель священной империи знал это правило, и так же знал, что обойти его, значит нарушить волю богов. Единственное, что смущало всех и каждого, так это то, что Лост всегда выходил. Да и не только Лост. Любой зверь всегда выходил на арену. Поэтому про правило, конечно, знали, но про то, что оно где-то сработало, разумеется, никто не слышал.

Флавиан и Луций Пизон тоже смотрели, то во мрак коридора, то друг на друга, пытаясь понять, что происходит. В доли секунды они сообразили, чем это может закончиться. Из темного тоннеля никто не появлялся. Старый воин уставился на своего друга. Оба, в душе не желали этой казни, а тут предоставляется такой замечательный шанс избежать убийства. Говорить, или что-то обсуждать старым друзьям не было смысла, слишком хорошо они чувствовали друга. Луций Пизон сделал еле заметный кивок, как бы соглашаясь с не озвученным предложением Флавиана. Глава семейства еще голову не успел перевести на вилика, когда тот уже орал во всеуслышание, чтобы слуги закрывали ворота.

– Юпитер – прародитель, явил нам свою волю, через этого льва. Не виновна … – закончить тираду ему оказалось не суждено. Голос Буру, словно щебетание птахи, растаял в общем вздохе зрителей. Однако, не радостный возглас одобрения огласил трибуны. Некоторые даже повскакивали с мест. Дружный гул, словно волна прибоя, прокатился по стенам арены. Вилик перевел взгляд туда, куда таращились и сотни остальных. Ведь надо же, в конечном итоге, разобраться, что там произошло, хотя где-то, внутри себя, он уже догадался о причинах, ожививших толпу.

Не дотерпели совсем немного. Стоило охранникам начать сдвигать воротины между собой, дабы запереть хищника и не дать тому появиться на арене. Стоило раздаться первому лязгу петель, наполнив долгожданным скрежетом уши трибун. Стоило первым одобрительным хлопкам, словно начинающийся шторм, оросить зрительские ладоши, как на беломраморном песке появился Лост. Как разряд молнии, выпущенный из тучи самим Юпитером, проскочил он в оставленную ему щель. Это произошло настолько стремительно, что не все сумели сообразить, как хищник оказался на арене. И тем не менее, все-таки оказался!! И сделал это лев действительно эффектно. Возможно, он рассчитывал своим появлением, зажечь толпу. Ведь лев желал не только убивать, но и как положено искусному актеру, он хотел, требовал, и уже, наверное, зависел от любви толпы. Поэтому появившись, словно молния из ворот, он распрямился во весь рост и застыл словно каменное изваяние, дабы публика насладилась лицезрением своего кумира. Однако, реакция хоть и возбудила сборище народа, однако не так как обычно, и Лост, разумеется, это почувствовал. Они не приветствовали его, наоборот, как будто бранили. Им не восхищались как обычно, его призирали. Многие думают, что животные не понимают человеческой речи. Может это и так, однако, невозможно отрицать то, что они чувствуют настроение, и сегодняшнее выступление царя зверей, являлось самым лучшим тому доказательством. Появившись, он замер, так сказать, для наслаждения публики. Но не встретив должной реакции, в виде восхищения, рукоплесканий и остальных оваций, проявленных в самых разнообразных формах, в недоумении сел на песок. На арене, в буквальном смысле слова, повисла тишина. Лев, за всю свою жизнь не помнил такого, да что помнил, он не знал, что подругому вообще бывает. Сидя на песке, Лост вопросительно таращил глаза на присутствующих, не понимая причин этой безрадостной встречи. Разобраться в причинах такого поведения зрителей он не мог разобраться, и потому решил оглядеться, кого же послала ему судьба на сегодня. Сначала его внимание привлек звук клацающих затворов. Это убегали два стражника, те что безуспешно пытались затворить пред ним ворота. Они наконец-то сообразили, что больше тут делать нечего, и уже закрывали за двери за собой, с другой стороны. Вскоре, на глаза ему попалась Авелия, которая вначале стояла смирно, невдалеке, тоже посредине арены, но хорошо разглядев Лоста, потихоньку попятилась в дальний угол. Признаться, лев ее даже не сразу заметил, до того она казалось маленькой и хрупкой. Вперев в нее свои мутно-желтые глаза, он принялся рассматривать будущую жертву, однако делал это без интереса, и даже с каким-то пренебрежением. После слонов, тигров и лучших венаторов Рима, это девчонка смотрелась чем-то жалким и недостойным. Лост не торопился бросаться на неё. Будучи искушенным актером, он ждал к себе подобающего отношения. Пускай вначале зрители станут ему рукоплескать, подбадривать, и восторженно кричать. Без этого никуда!!! Он и не выходил на арену, вероятнее всего по этой же причине. Тишина толпы считалась для него некоторым обидным приговором. Он требовал к себе подобающего отношения. Он не мог без него!!! Однако зрители не спешили хлопать. Они продолжали надеяться на чудо, в которое успели поверить. Им хотелось, чтобы он не тронул Авелии. Итогом происходящего стало то, что Лост уволился на живот, опрокинув огромную голову на вытянутые вперед лапы, и лишь глазами наблюдал за происходящим. Он и не собирался подходить к девочке, не под каким предлогом. Его движений зрители должны были заслужить.

Флавиан, так и не произнесший более не одного слова, буравил глазами Луция Пизона, задавая ему снова тот же самый немой вопрос, который имел удовольствие спрашивать, всего мгновенье назад. Лицо его, и так измученное в последние дни, начало вновь приобретать естественный, жизненный окрас. Такие перемены могут довести кого угодно, и особенно его, ведь будучи солдатом, он привык встречать опасности и переживания грудью, а не находясь вдалеке от них, на трибуне. Сейчас, судьба и бог развлекались над ним, меняя происходящее так стремительно, что за непродолжительный отрезок времени, Флавиан успел дважды попрощаться с Авелией и дважды возрадоваться ее чудесному спасению. Старый воин желал девочки жизни, и сейчас втройне переживал, ведь Лост мог изменить свое решение в одно мгновение.

Луций Пизон, раскрасневшийся от переживаний, сидел в некотором оцепенении. Стать свидетелями этакой пассивности Лоста, спокойно возлегающего на песке, выглядело делом действительно удивительным и можно сказать немыслимым. Как уже говорилось, обиды и претензий к Авелии, у него не было. Больше того, он желал ей жизни, ровно также, как и его друг Флавиан. Больше того, Луций Пизон, тоже прекрасно понимал, что Лост зверь непостоянный, и может передумать в любое мгновение. Промедление смерти подобно. Как бы боясь спугнуть удачу, как произошло всего несколько минут назад, он решил действовать, не советуясь с приятелем. Время имело слишком огромную цену. Быстрым кивком он показал мастигофору (ответсвенный за игры), чтобы тот загонял льва обратно в клетку. Однако поторопился, ибо оказался не сведущ в правилах подачи сигналов, служителям арены.

Тот кивок, который он подал, на языке работников цирка означал – не загоняй, а выпускай. Раб, уже уверовавший в чудо и в бога, про которого когда-то говорила Авелия, глазам своим не поверил. Он сделал вид, что не заметил этого кивка, принявшись блуждающим взглядом шарить по трибунам. А на трибунах было чего посмотреть!! Вообще, надо отметить, такого сосредоточенного внимания как сегодня, мастигофор ни видел никогда. Рабы и люди не сидели на местах. Повыскакивал всякий, в ком текла хоть капля человеческого. Взоры, как один были обращены к главным действующим лицам, то есть к Лосту и Авелии. Вокруг не существовало больше ничего. Только эти два персонажа. Однако, вопреки привычному поведению, толпа не бесновалась в сумасшедшем экстазе. Она находилась как бы за секунду до него, как бы за мгновенье до финального исхода. Лица зрителй, все как одно, пронизывались напряженностью и сосредоточением. Единственное, что можно было по ним прочесть, так это переживание. Дирижёром же этого переживания, являлся Лост, собственной персоной. Лежавший лев, не поводивший не одним мускулом, сдерживал и приковывал внимание к себе, как никогда до этого. Мастигофор еще раз посмотрел в сторону хозяина. Он искал в его взгляде хотя бы долю сочувствия, понимания, сегодняшнего дня. Он не хотел верить, что проконсул Африки может оказаться настолько черствым и бессердечным. Однако, может!! Луций Пизон, казалось, развлекался и радовался сложившейся ситуации. Его лицо светилось какой-то новой яростной улыбкой. Он кивнул еще раз. Причем сделал это увереннее, тверже, при том еще и несколько раздражительно. Перепуганный раб сразу же забыл про Авелию. Вышколенный в повиновении, умеющий лишь подчиняться, и при этом прилично струсив, он не стал вдаваться в подробности. Словно заяц, вприпрыжку, он понесся к клеткам с гиенами, предназначенными не для этой казни, а для следующей, про которую, казалось, вообще забыли в свете этих событий. Кивок хозяина означал выпуск остальных зверей, а поскольку остальных тут просто не было, перепутать гиен с кем-нибудь другим, оказалось невозможно. Руки, в мгновение ока впились в колесо поднимающее ворота клетки. Поднималось тяжело, но к соседнему колесу, в туже секунду, подоспел второй раб и вдвоем дело пошло побыстрее. Мастигофор еще раз кинул взгляд на Луция Пизона. Он знал, что тот не передумает, но надежда умирает последней. Его домыслы подтвердились. Патриций, облаченный во все белое, мерно поглядывал, как происходит работа. Однако, так вот спокойно поглядывать не могла публика. Сообразив, что Авелию решили добить гиенами, поднялся неистовый гул и рев. На арену полетели глиняные кружки, краюхи хлеба, розданные им перед казнью. Некоторые бросились со своих мест к ложу хозяев, а те что добежали первыми, пали пред ними на колени и завыли словно раненые звери. Все как один просили исполнить волю Юпитера и даровать девушке свободу. Добежавшие следом перепрыгивали первых, и вставали на колени прямо ни их головах. Охрана поспешила в глубь образовавшейся свалки. В свете факелов сверкнули клинки, отражаясь своим блеском в тысячах возбужденных глаз. Еще мгновение и свалка перерастет в бунт и кровопролитие. Луций Пизон в полном непонимании оглядывал беснующуюся толпу. Однако, его удивление увеличилось пятикратно, стоило тому перевести взгляд на своего друга. Флавиан, заново, как хамелеон, успел сменить цвет лица с нормального на могильный. Он чуть ли не с кулаками налетел на своего покровителя.

– Ты что делаешь??, – взревел друг, как раненный тур, так громко, что рыком своим перекричал всю толпу сразу.

Публика рабского населения, прибывающая к ложу, в мгновение ока замолчала и как будто бы испарилась. Она поняла, что Флавиан хочет свободы девочке, и поэтому даже дышать рядом не смела, чтобы не спугнуть настроение хозяина.

Луций Пизон вместо ответа как-то глупо улыбался. Он действительно не понимал своей ошибки. Словно нечаянно разбивший что-то ребенок, стоял тот пред своим другом, потупив взор.

– Я подумал, что ты тоже хочешь спасти ее, – негромко проговорил он.

Однако, диалогу не суждено было закончиться. В отличие от Лоста, гиен ждать не пришлось. Едва лишь створка ворот приподнялась, на арену высыпалась серая масса лающих и посмеивающихся собак. Но так, с наскоку, к Авелии они не помчались. В некоторое недоумение их привел разлегшийся на песке лев. Лост, надо отметить, тоже удивился такому развитию событий, однако, позу менять не стал, и выдавал свое волнение, разве что приподнятой шерстью на холке. Разумеется, сильный хищник не знал кто такие гиены, но пренебрегать новыми гостями не собирался. Больше того, показывать этим гнусным лающим собакам, своего возбуждения, царь зверей не желал. При всей своей показной браваде, опытный убийца отдавал себе отчет, на что они способны, поэтому его мутно-желтые глаза перепрыгивали с одной собаки на другую. Догадывались про Лоста и гиены. Почувствовав опасность, бесшабашное высокомерие с которым они так удало вылетели на арену, быстро сошло на нет. Собаки, прижав свои и без того короткие хвосты к земле, попятились назад. Однако, отступать предо львом, оказалось делом невозможным. Прямо из-за спин серой стаи, уверенной медленной походкой, на песок вышла Аниса. Шерсть ее, и без того взлохмаченная, стояла дыбом, глаза светились яростным голодным огнем, губы задирались так высоко, что темно-желтый оскал, был виден зрителям на трибунах, даже если они сидели на последнем ярусе. Неспешной походкой продиралась она вперед, сквозь сородичей, практически расталкивая их, двигаясь навстречу ко льву. Те, рассыпались пред вожаком как игрушечные, но стоило Анисе пройти вперед, тут же поднимались, и вторя своей альфе, приготовлялись к бою. Похожие на римскую пехоту, гиены выстраивались клином, где наконечником блистала Аниса. Страх вселенный в них Лостом всего мгновение назад, таял буквально на глазах. Его сменяла ненависть и какое-то чувство собственного превосходства. Однако, пришло время и льву реагировать на происходящее. Титан поднялся из пепла, а точнее Лост встал с песка. Пред клином собак предстал царь зверей, во всей своей красе. Он не вскочил быстро. Нет!!! Царь поднимался медленно и надменно, так, чтобы глупые гиены, смогли понять от ушей и до самых пяток, с кем они решили сразиться. Желтая шкура, в свете ночных огней переливалась чем-то зловещим, каждый мускул на этом огромном, будто высеченным из камня теле, был прорисован и натянут словно тетива. Глаза убийцы, глядя на приближающихся собак, наливались кровью. Теперь он чувствовал кровь!!! Теперь он предчувствовал бой.

Надо отметить, что достойная публика, видя эту картину, как-то позабыла про Авелию. Интерес поединка захлестнул и их. В памяти еще не стерлись времена, когда Лост выступал против двух венаторов сразу, однако, чтобы кто-то рискнул пустить его, вот так на стаю гиен. Да, подобного утонченного зрелища публика никогда не видала. Звук арены вновь стал знакомым. Словно рой пчел, сотни голосов загудели и заухали. Послышались те самые хлопки и подбадривания, о которых грезил лев. Тем не менее, не все аплодисменты адресовались именно ему. Среди зрителей встречались те, кого коробило от надменного поведения льва, кого бесила его беспроигрышная череда побед. И надо отметь, таковых оказалось не мало. Уважать, восторгаться им – сколько угодно. Но при любой удобном случае и достойном сопернике, симпатии этих людей противопоставлялись льву. Исхода сегодняшнего поединка угадать было невозможно. Стая гиен – это все-таки стая гиен.

А что же Авелия?? Выходя на песок, словно на причал, с которого уходят корабли в рай, она чувствовала себя уверенно. По крайней мере, на тот момент, ей так казалось. И это мнение не изменилось, вместе с последними лучами заходящего солнца. Внутренне простившись с ним, с его теплом и красотой, девочка не надеялась увидеть эти потоки света, больше никогда в жизни. Ворота параллельного коридора отворились, но из них никто не появился. Минута, вторая – ничего не происходит. Вот тогда-то вместо райских солнечных лучей, на нее с неба будто бы пролились, лучи надежды. Как забилось сердце, когда Флавиан показал Буру, чтобы затворяли ворота!! Все то, что она успела приготовить для себя и для бога, разбилось в пух и прах. Жизнь!! Одно слово и одно его понимание влилось в тело девушки божественной амброзией. Её путь на твердыне земли не закончен. Она сможет жить и даже, быть может, доказать свою невиновность. Закон про судей-зверей, она слышала, и не надо быть гением, чтобы сообразить к чему клонится дело. Авелия стояла посредине арены и не верила своему счастью. Плакать хотелось, но слезы почему-то не текли. Девочка подняла взгляд в небо и уже принялась шептать молитву, как словно раскат грома, на арене появился Лост. Сильный, могучий, страшенный и яростный помчался он на встречу с ней. Секунда, и желтый убийца встретится с ее телом. Но секунда затянулась. Она закрыла глаза. Видеть приближающееся чудовище не хватало сил. Еще мгновение. Она жива. Странно, но нет даже признаков боли. А глаза открыть страшно!! «Вдруг он стоит прямо против меня» думала Авелия. «Вдруг хочет, чтобы я глядела на него перед смертью!!». Однако, время бежит, а зверя как будто и рядом нет. Девушка откупорила один глаз, дабы сквозь обрезавшуюся щелку рассмотреть происходящее. Да уж!! Её ждал сюрприз!! Лев видимо ее не заметил что ли, ведь мчался же он прямо из ворот в ее сторону, но не доходя совсем немного, уволился на песок, спиною к ней. Он занял центр арены, так чтобы каждый смог наблюдать его. Все замолчало. От размеров и близости к животному, Авелия потеряла дар речи. Она всегда знала, что он огромен и страшен, но чтобы настолько!! Подобного она даже представить себе не могла. Боязнь сковала ее окончательно. Она не то, чтобы двинуться, она пискнуть не могла. Тем не менее, леность Лоста, несколько раскрепостила ее. Девушка аккуратно задышала. Она делала это очень кротко и незаметно. Лев не реагировал. Всем видом он демонстрировал ей и публике, что на арене его интересует только он сам, и никто больше. Тем не менее, ужас и не думал отпускать Авелию, ведь Лост мог в любое время передумать. Время шло, но ровным счетом ничего не происходило. Уверовав, что льву, совсем наплевать на нее, девочка начала, маленькими шажочками удаляться, дабы продлить жизнь, пускай всего лишь и на мгновенье. Вдохнув, хотя бы на секунду, запах надежды, нельзя вернуться к могильным мыслям. Ей хотелось жить дальше. Ей хотелось радоваться жизни, смотреть на солнце, а по ночам созерцать луну и звезды. Теперь смерть совершенно не входила в планы девушки. Поэтому, чем дальше ей удавалось от Лоста уйти, тем дольше, казалось, можно прожить. Отступая Авелия и думать не хотела, про абсурдность этого суждения. Тем не менее, отойдя на почтенное расстояние и как будто бы притаившись, эти мысли, сами собой полезли в голову. Наблюдая за Лостом с некоторой дистанции, она не могла не отметить, что льву понадобиться ровно два или три прыжка, чтобы оказаться рядом с ней. Заново воздух наполнился чем-то ледяным и могильным. Осознание смерти, новым отравленным бальзамом потекло из души по венам. Авелия подняла голову, дабы заново проститься с небом, однако ее взор привлекли зрители. Те, что пришли смотреть и радоваться ее прощальному мигу. Девочка вглядывалась в эти лица, силясь найти в них порицание, упрек, но он отсутствовал. Со всех сторон в нее устремлялись добрые, жалеющие взгляды бывших друзей. Подобный взгляд, такую чистую любовь, что она читала в глазах каждого, могли нести в себе только те, кто открыт сердцем, те, кто ничего за ним не прячет. Ей стало грустно. Но грустно не за себя, а за них. Авелия даже почувствовала себя виноватой пред ними, ведь они пришли смотреть это зрелище не ради развлечения. Их насильно втолкнули сюда. И виной тому она.

– Простите, – пропищала она.

И пусть никто не слышал этого голоска. Но это была самое искреннее извинение, за всю ее жизнь. Она ощущала, как слезы ручьем побежали по щекам. Эти люди любили ее. Пускай, так как умели, но любили. А она?? Она любила их. Искренне, чисто и от всей души. Оглядев трибуны полностью, Авелия еще раз убедилась в одинаковом выражении физиономий. Никто!! Никто, из тех, на кого пал ее взгляд, не отличался от остальных. Сожаление, печаль, грустная улыбка при встрече глазами, и то только у тех, кто мог смотреть в ответ. Остальные, стоило ей повести взглядом по ним, отворачивались или прятали глаза.

Время шло, сочувственные лица, обращенные к ней, постепенно переключались на возлегающего Лоста. Авелия тоже начинала посматривать не на небо, с которым попрощалась второй или третий раз подряд, а, как и остальные, на льва. Его невозмутимость, какая-то принципиальность начала заново давать надежду. Девушка почувствовала, что у нее кружится голова. Несколько раз в день, готовиться к смерти и воскрешаться, не каждому под силу. Тем не менее, Лост совершенно не планировал, пожирать Авелию. Он и посмотрел-то в ее сторону один раз, а после, с видом усталым и измученным улегся обратно. Шум трибун, громкие мольбы толпы заставили её очнуться. Что происходило среди зрителей?? Она такого не видела, да и остальные тоже не видели, и конечно же участвовали в подобном первый раз. Люди падали на колени пред ложем, молили в голос, чтобы хозяева сохранили ей жизни. Бедные!! Что с ними будет за такую проделку!!?? Однако, и эти события, вместе с размышлениями оказались прерваны. Заунывный лай гиен переключил внимание не только Авелии, но и всех остальных. Стая собак, словно ежевика из корзины, высыпала на арену, затопив ее воем и клацаньем зубов. Тем не менее, расплыться по песку, ей было не суждено. Они словно вкопанные замерли, увидев льва. На Авелию, как и Лост, животные внимания не обращали. Она, казалось, вообще отсутствовала на этом празднике жизни. Завидев льва, гиены остолбенели лишь на мгновенье, после, видимо сопоставив свои размеры с его, оценив мощь его лап и представив работу грузных челюстей, попятились назад. Однако ненадолго. Последним из-за забора появился вожак. Признаться, его хоть и удивило наличие льва, но ничуть не смутило. Может быть даже наоборот. Из просто гиены, Аниса превратилась в огромную, страшную и разъяренную. Медленной, неспешною и весьма уверенной походкой, двинулась она в сторону Лоста. Авелия замерла на месте, не зная чего надо бояться больше, льва или стаи гиен. Тем не менее, учитывая, что приближались именно собаки, верх одержала стая. Сердце застучало с бешеной скоростью. Конечно, мысленно она готовилась к смерти, даже точнее выразиться, именно к такой смерти. Но когда увидела приближающихся убийц, перепугалась еще сильнее. Ноги задрожали, удушье подступило к горлу и сжало так сильно, что тело чуть не рухнуло на песок. Смотреть вперед она не могла, поэтому облокотившись спиной на стену, закрыла лицо руками, и стала ждать, когда придет ее время. Каждая секунда превращалась в час, но как бы ни было страшно, она начала подглядывать. Причем делала это, не убрав руки от лица, а раздвигая пальцы и смотря, как бы в щелочку. А поглазеть было на что!!

Как только гиены приблизились на расстояние атаки, Лост поднялся во весь рост и повернулся мордой к Анисе. Глядя на стаю, не составило труда догадаться кто в ней альфа. Плана убить вожака, а остальные сами разбегутся, он не имел. Скорее присутствовал здоровый интерес потягаться силами с ней и ее сородичами. Он не скалил зубов, не рычал, а спокойно и мерно наблюдал за их поведением. Льва искренне интересовало, как поступят эти наглецы теперь, разглядев его, так сказать, во всей красе. Хватит ли у них смелости продолжить атаку. Про размеры Лоста говорилось ранее, однако про то не слышали гиены. Идя в нападение, они понимали, что идут на льва. Ну лев и лев, в их генеалогическом коде присутствовала справка про этого хищника, в общем, ничего не обычного. Но стоило Лосту подняться и показаться им в реальном размере, желанья сразу поубавилось. Это оказался какой-то необычный лев. Очень большой и скорее всего, от этого, очень сильный. Взоры собак устремились на Анису. Надо заметить ее тоже впечатлил размер соперника, но не на столько, чтобы передумать. Обернувшись, она щелкнула зубами, как бы намекая стае, что планы остались неизменны, что они идут в бой, однако, пришлось обратить внимание и на то, что не все решели её поддерживать. Задние ряды вообще остановились, в каком-то недоумении разглядывая льва. Будучи действительно доминантном, Аниса в этот же момент пресекла бунт, кинувшись на одного из особо впечатлительных псов, и распластав его с диким ревом по песку. В мгновенье ока стая собралась в кулак, как и ранее. Страх перед Анисой возобладал. Псы снова готовились бросится на кого угодно, лишь бы не занять место распластанного на песке.

Зрители на трибунах оживились еще сильнее. Одно дело казнь, а совсем другое Лост против Анисы. Самые любопытные повскакивали с мест, помчавшись к краям арены, чтобы лучше разглядеть баталию. Свист и подбадривание полетели со всех сторон. Каждый хвалил своего фаворита, и подсказывал, как тому атаковать, совершенно не обращая внимания на тот факт, что лев и гиены не очень понимали по-человечьи. Про виновницу торжества совсем позабыли. Надо отметить, что от страха, та сползла по стене на песок, и как хамелеон, практически слилась с этой стеною. Авелия сидела, закрыв лицо руками, и держалась из последних сил, чтобы не потерять сознание, или не умереть от страха. Что действительно с ней происходило в эту минуту, она и сама объяснить не смогла бы.

Луций Пизон, совершенно ничего не понимая, хлопал глазами, и крутя головой в разные стороны, пытался понять зачем выпустили гиен. Его недоумение невозможно было передать словами. Он отчетливо видел перед собой Флавиана, видел, что тот не отдавал приказа выпускать хищников, однако они вышли на арену, значит, кто-то же все-таки распорядился. Но кто?? Подобное решение могли принять только они вдвоем. По поведению своего друга, нетрудно было догадаться, что именно он, каким-то боком, причастен к происходящему. Но каким??!! Этого Луций Пизон, решительно, понять не мог. В этаком замешательстве, с непередаваемой глупостью на лице, стоял патриций посредине ложа и не мог сообразить, что ему делать дальше. Но недоумение не являлось визитной карточкой этого человека. Действие, вот его второе имя. Придя в себя, уже через мгновение, он рванул к Буру, который увидев продирающегося к нему хозяина, бросился навстречу и предстал перед хозяином еще более озадаченный, чем сам Луций Пизон. Старый, опытный вилик успел разглядеть недовольство хозяина, однако решительно не понимал, чем оно вызвано. Точнее, то что причина его возмущения кроится в нем, то есть в Буру, он сообразил, но чем он сумел вызвать ее, додуматься не получалось. Тем не менее, разобраться в причинах случившегося, было не суждено. Брань и ругань, всё это отскочило на второй план. Причиной тому стал появившийся на противоположной трибуне Луций. Юноша предстал загнанный, изможденный, бледный, словно полотно с ошалевшими глазами на выкат.

Рабы, завидев молодого господина, рассыпались кто куда. Юноша выглядел совершенно измотанным, взмыленным, будто только что из бани. Он казался настолько уставшим, что еле держался на ногах, однако бросив взгляд на песок, и не увидев там никого, то есть Авелии, помчался вперед, к перилам, дабы рассмотреть арену целиком. Добравшись до края и практически перекинувшись через него, юноша облегченно вздохнул. Его Авелия жива, и с ней ничего не успело случиться. Точнее, что она жива юноша догадался, ибо девушка, словно маленький камушек, сидела у стенки, но признаков существования не подавала. Единственным положительным моментом Луций счел то, что песок возле нее, оставался таким же белым, что и обычно, без следов крови или борьбы. Однако сомнения!!! Они присущи всем и каждому, и маленький Луций не являлся исключением. Его девочка, его нежный кусочек жизни не двигался. А вдруг она умерла от страха?? Вдруг она не смогла перенести ужаса участия в казни. Ведь она такая ….

– Авелия, – гаркнул он так громко, что трибуны задрожали.

Ответа не последовало. Камушек так и сидел, не разгибаясь, и не реагируя на призывы Луция.

– Авелия, – прокричал Луций тише, чем в первый раз, и уже с каким-то обреченным надрывом.

Однако, второй его крик, оказался лучше слышен, чем первый. Причиною являлись зрители, слишком хорошо знающие это роман, растившие эту роман у себя на руках, и наконец, любящие этот роман, больше себя и жизни своих близких. Если в первый раз, кто-то болтал во время его крика, то во второй, стояла такая гробовая тишина, что казалось голос Луция, будет услышан не только здесь, но и в Остии.

И все равно, девочка не шевелилась. Тишина была ему ответом. Она так и сидела, казалось, в замерзшем положении, и не обращала внимания ни на льва, ни на гиен, ни на звук ее любимого голоса. А ведь всё вокруг ждало ее отклика. Ждал и Луций Пизон нервно переводящий взгляд с Авелии на Луция, ждал Флавиан, ждали зрители и даже звери замерли в каком-то ожидании и нерешительности. От тишины трибун остановилась и Аниса, сообразившая что что-то происходит не так. Лост тоже перевел свой, уже успевший налиться кровью взгляд, с Анисы на юношу. Тишина. Ничто не смело нарушить её, а та что имела на это право, безмолвствовала. Луций, словно сраженный вражеской стрелой, брякнулся на пол трибун. По пути сюда, верхом на самой дряхлой кобыле в мире, он понял, насколько эта девушка важна для него. Он больше не сомневался, что Авелия не причастна к краже, и трясясь на худощавой лошадиной спине, наконец-то понял, как кольцо оказалось у нее. Хотя, правильнее сказать не понял, как оно у нее оказалось, это и сейчас оставалось загадкой, он просто почувствовал, что она к этому не причастна. Каким-то непостижным, неподдающимся объяснению чувством, он преисполнился веры в нее, веры в то, что она не виновна. Вопреки фактам, которые были, которые есть сейчас и, возможно, появятся в будущем, он знал, что она не виновна. Не виновна и всё!! А даже если и виновна, то не виновна. Его любовь победила сомнения. Он не хотел и не мог больше сомневаться в ней. Откуда эта уверенность??! Он не знал, и знать не хотел. Теперь перед ним стояла всего одна задача – успеть предотвратить казнь, ведь он не хотел!! не мог жить, без своей девочки. И пускай все суды мира сказали бы про нее – виновна!! теперь он пошел бы за ней и на плаху, не думая, не оглядываясь, и не сомневаясь. Скача сюда на полудохлой кляче, он молил богов лишь об одном – не опоздать. И вот сейчас, глянув всего один раз на застывшую фигурку, так обожаемую и такую любимую, но теперь не подвижную, в нем что-то надломилось. То ожидание, разогревшее кровь, те слова, которые он хотел прокричать во всеуслышание, те действия и поступки, что хотел совершить для нее, всё это стало не важным. Без нее нет и его. Цветной, до этого мир, начал тускнеть, чувства переполнявшие молодое сердце, словно последние капли, выливающиеся из осушенного сосуда, иссякали. Он смотрел на окружавших его рабов, смотрел на белые скамейки трибун, но не видел их. Он слышал гам вокруг себя, чувствовал движение рядом, но все это его не интересовало. Он находился как будто рядом со совсем этим, но не являлся его участником. Происходящее было как-то по боку. Не понимая, как такое может быть, он увидел перед собой небо. Темное, раскрашенное звездами, только вылезшими на его свод, и разбросанными по всей его глади. Но главным украшением и несомненно чем-то магнетическим на небе блистала луна. Яркая, желтая добрая и ласковая, смотрящая на него с какой-то нежною теплотой. Но подождите!! Ведь это лицо… Боже мой!! Ведь это ее лицо. Это она смотрит на него и будто бы улыбается. Ее глаза, ее черные как ночь глаза, смотрят беззлобно и даже с какою-то теплотой. Она, как будто бы, завет его к ней, туда, высоко на небо. Луций почувствовал, что его тело стало легким словно пух. Нет!! Даже легче, потому что пух все-таки стремится к земле. Его что-то увлекало наверх, туда, где сейчас была она и звезды. Сознание растаяло. Люди, окружавшие его стали растворяться в воздухе и превращаться в какую-то размытую размазню. Луций чувствовал, что больше не принадлежит им, а они ему. Он ощущал себе как бы над ними.

– Лу-ци-й, – услышал он, как Авелия зовет его по имени. Захотелось мчаться к ней еще быстрее, однако, что-то смущало в ее голосе. Он не звучал мягким и умиротворенным, в нем не слышалось той теплоты и спокойствия, на зов которого, он уже полетел сквозь пространства. Голос звучал с точностью до наоборот. Словно камень, спущенный с горы, юноша с небес полетел вниз. Глубокий вдох!! Откуда-то снова появились рабы, взялись трибуны, крик, гам. Видимо Луций потерял сознание, потому что очнулся на руках у огромных размеров галла, почему-то изрядно заплаканного. Луций крутил головой, не понимая, что происходит. Выходит, это был всего лишь сон или иллюзия. Однако суета вокруг говорила, что что-то произошло. Все в буквальном смысле кипело.

– Жива!! – прокричал ему галл прямо в лицо.

Сознание и понимание, с разбегу, вернулось обратно в тело. Силы, которые пропали всего мгновенье назад, возвратились. Причем возвратились в утроенном размере. Луций буквально вскочил на ноги и уцепившись за край трибун, вперся взглядом в происходящее. Авелия сидела так же, неподвижно, единственным изменением оказались убранные от лица руки и поднятый вверх взгляд, шарящий по трибунам, в поисках кого-то. Всего один миг понадобился обоим, чтобы их глаза встретились. Завидев его Авелия улыбнулась, нежной измотанной улыбкой. Она ни о чем больше не мечтала, ничего больше не просила. Луций являлся для нее всем, и теперь, на смертном одре, всем и оставался. Девочка откинула голову назад, как-то передернула плечами и в безмолвии завалилась на песок. От радости и горя, от счастья и беды, свалившихся в это одно и тоже время, у девушки закружилась голова. Авелия, не смогла справилась с чувствами, переполняющими ее, и потеряла сознание. Луций же не успел порадоваться это секундной встрече.

Всеобщее ликование трибун услышали и звери, точнее первыми среагировали гиены. Это стало как бы сигналом к действию. Животные привыкли убивать под оглушительные аплодисменты и рев осатаневших людей. Этот вздох радости они восприняли именно так. Несколько собак похитрее сообразили, что со львом тягаться нет смысла, да и зачем, когда позади него валяется слабая, бесчувственная жертва. Плутоватые собаки, придумали фортель, как идти в атаку не пострадать от льва. Большее того, они б еще и сытыми остались!!! Причиной побудивший их так поступить оказалась близость Авелии и Лоста. Лев, немного отступающий от гиен, придвинулся к девушке почти вплотную. Их близость и вызвала ту неразбериху, которую задумали хитрецы. Атакуя Авелию, они как бы учувствуют в нападении, наравне со всеми, однако шансы подольше пожить, выше. А может быть, они просто хотели окружить льва, кто теперь разберется. Для Авелии и то и другое, выглядело одинаково плохо. Осмотрев поле будущего боя, несколько гиен отклеились от основной стаи, наступающей на Лоста, и пошли вдоль борта арены, делая полукруг, ведущий к Авелии. Луций тоже это заметил. Обведя взглядом охрану трибун, юноша убедился, что лучников среди них нет, и помочь его девочке никто не может. В глазах помутилось от того, что может произойти дальше. Картины ее будущей потери оказались не выносимы не только для глаз, но и для робкого сердца, которое так сильно колотилось, что казалось, выпрыгнет наружу. Потерять ее второй раз за сегодня или вообще просто потерять, было делом невозможным. Жизни впереди, без своей девочки он не представлял, да и не хотел представлять. Не отдавая себе отчета, не думая о том, что будет дальше, он схватил дубинку, оставленную кем-то их надсмотрщиков, и перемахнув край трибуны, спрыгнул на песок арены. Лететь оказалось прилично, ибо борта возводили специально высокими, дабы зверь не перепрыгнул через них. Общий «ах!!» пронесся по трибунам и ложе. Зрители и родственники, в напряжении уставились на происходящее. Сказать, что к такому они были не готовы, значит не сказать ничего. Пикантности в ситуацию подбросило приземление Луция. Оно получилось не удачным, потому что поднявшись после прыжка, он взвыл от боли и поскакал к Авелии на одной ноге. Увидев это девушка, бросилась навстречу любимому. Разобраться сейчас, кто к кому спешил на помощь, было невозможно. Ибо совсем не похоже на правду, когда хромой скачет выручать из беды ходячего, однако, без сомнения, происходило именно так. Удачно совпало то, что гиены заходя в тыл к Лосту или к Авелии, предприняли маневр с одной стороны и тем самым оказались как бы на дальнем краю от молодых. Тем самым выигрались секунды. Оказавшись в объятиях друг друга, молодые не могли насладиться этим торжественным мигом. Вокруг стало слишком опасно. Но все-равно, стоило ее хрупкой ладошке, оказаться в его напряжённой крупной кисти, огонь любовного сумасшествия прошиб насквозь обоих. Они не могли видеть друг друга, рассматривая приближающихся хищников, но могли чувствовать. Находясь в объятиях друг друга, они успевали наслаждаться этим мгновеньем. Этим секундным мгновеньем!!! Любовь била словно гейзер, взорванный и земных недр. И всё это в одном лишь мгновение.

Разумеется, появление Луция на песке заметили не только на трибуне. Звери тоже обратили внимание на сей любопытный факт, и первым на это отреагировал лев. Увлеченный наблюдением за гиенами обходящими его со фланга, он переключал внимание с одной собаки на другую. Внезапное возникновение еще одно участника, выше габаритами, чем вожак стаи, вызывало обеспокоенность. И не столько взволновало само по себе появление этого кого-то нового, сколько взволновало его местоположение, ведь Авелия находилась у него за спиной, следовательно, и Луций оказался примерно там же. Вот это тревожило!!! Возможно размеры Луция, возможно, то, что за спиной стало слишком насыщено, а может быть и всё вместе сразу, заставили льва решать задачу. На кого нападать, и от кого защищаться!! Разумеется, теперь единственно верным вердиктом для этой парочки считалась бы смерть, дабы не отвлекали внимания от «занимательных» гиен. Лост, с бешеным рыком рванулся в сторону молодых, и уже приготовился перешибить Луция своей огромной лапой, как вдруг остановился прямо против него и замер. Гиены, сдуру решившие, что царь зверей бросился наутек, помчались за львом, однако, стоило тому остановиться, предпочли последовать его примеру, не нападая, крутя мордами в разные стороны и вообще не понимая, что происходит сегодня на арене. Лост подошел еще ближе к Луцию, так близко, что его косматая голова практически уперлась в грудь юноши. Он ничего не делал, просто грузно вдыхал его запах. Причем делал это так сильно, что туника юноши покрылась испариной от его дыхания с передней стороны, и холодным потом от ужаса, с обратной. Как описать чувства Луция. Страх, ужас, предвкушение смерти, ожидание ее, все это перемешалось, однако особняком, среди этих пугающих и разрывающих душу чувств, стояла Авелия. Точнее ее безопасность, насколько это сейчас было возможно. Поэтому теперь, находясь во власти льва, и может быть в секунде от смерти, он двигал свое маленькое сокровище себе за спину, дабы закрыть ее собой от нападения. Перепуганная Авелия, бледная как полотно, уже стоявшая за спиной Луция, держала того за руку так сильно, что освободиться от неё не представлялось возможности, хотя он и пытался. Ее хватка не была обусловлена страхом, хотя того и присутствовало в избытке. Прочувствовав своего мужчину душой, поняв на что он решился ради нее, осознав этот момент от самого начала и до самого конца, она не могла позволить Луцию умереть первым. Теперь, и на всю, пускай и совсем кратковременную жизнь, для них все будет вместе!!! Жить вместе, умереть вместе!! Всё вместе!!! Тем временем, лев не нападал. Лост продолжал обнюхивать и фыркать на Луция, но дальнейших действий не предпринимал. Складывалось впечатление, что животное толи чего-то выжидает, толи своими действиями хочет чего-то сказать. Одно оставалось совершенно точным, убивать он их не планирует. Луций, стоя прямо против него, силился собраться с духом и пытаться угадать мысли животного. Однако, это не так легко это делается, особенно когда в тебя уперлась морда, наверное, самого огромного, и уж точно хитроумного хищника на свете. Да, не самая легкая задача. Лост перевел взгляд с груди молодого человека на палку, которую тот зачем-то сжимал в руке. Луций, соображая интуитивно, выронил ее из пальцев. Наверное, против льва, она вряд ли пригодилась бы. Неожиданно, крупная голова хищника, как бы поднырнула под разжатую руку Луция. Получилось так, что его ладонь оказалась сверху, на густой и темно-рыжей гриве льва. Как-то само собой, не отдавая себе отчета, юноша повел по ней сверху вниз. Это исходило изнутри, делалось автоматически, было заложено в него на генном уровне. Это происходило так же естественно, как если бы пришел котенок, ласкаясь, погладиться, а ты, сколько бы в душе не протестовал, не можешь с собой ничего поделать и начинаешь движение по хитрой маленькой шкурке. Рука не знает, как надо гладить, сверху вниз или снизу вверх, а может надо почесать за ухом. Рука просто делает, а хитрый котенок, повертывается нужным ему боком, чтобы гладилось именно там, где он подставился. Так получилось и с Лостом. Он ответил на ласку, лишь стоило руке Луция начать свое скольжение. Словно тот самый котенок, молодой и нетерпеливый, начал он в такт руке Луция, почесываться об нее, выкручивая огромную морду, и подставляя остальные участки тела для почесываний. Юноша не верил своим глазам, рукам и Авелии, которая находилась за его спиной, так же удивлялась, происходящему. Однако, всё происходило наяву. Лев почему-то терся о Луция и откровенно заигрывал с ним. Диво дивное!! Тот, чье прикосновенье к кому угодно означало смерть, сейчас ласкался к Луцию. Авелии показалось, что лев даже замурлыкал словно кот, по крайней мере, что-то похожее действительно исходило из животного. Тем временем, обезумевший от страха Флавиан, Луций Пизон, да и все остальные, замерли на трибунах в каком-то исступлении. Молодой Луций оказался внутри арены так стремительно, что никто не успел и глазом повести. Мгновение, и он уже на смертельном песке. Увидев его там, опешили буквально все!! То есть, все как бы знали, что надо его оттуда доставать, спасать и вызволять, но быстрота, с которой разворачивались события, ввела людей в некое оцепенение. Не успев ахнуть и как следует распереживаться, от того что Луций оказался на арене, приходилось переживать с новой силой или вообще сойти с ума от того, что рядом с юношей оказался лев. Время растянулось так сильно, что секунды показались часами. Эта пауза, это бездействие, всё это сводило с ума. Перепуганные лучники и солдаты, вместо того, чтобы занять свои оборонительно-спасительные посты, с чувством непреодолимого страха и трепета, глазели на песок, где разворачивалось действо. Еще секунда, еще миг и вот лев, вместо убийства, трется о Луция, будто щенок о хозяина. Что делать зрителям?? Радоваться?? Переживать?? Ликовать или горевать???!! Господа и челядь, в полном недоумении, крутили головами вокруг себя, силясь хоть в ком-нибудь разглядеть правильный ответ. Однако ответа не было. Вместо ответа они ловили на себе, точно такой же взгляд, наполненный непониманием и растерянностью. Особой изюминкой являлась тишина, словно вода, разливающаяся вокруг. Не только Луцию и Авелии казалось, что Лост мурчит, это слышали и на трибунах. Что происходит?? Как сие объяснить? Ответа не было, казалось, не у кого.

Однако, эти сюсюканья, быстро надоели Анисе. Животное, с самого измальства приучили убивать на арене, драться на ней, и такого рода романтика, ей оказалась совершенно чужда. Издав дикий вопль, она как-бы вдохнула в песок и в трибуны новую жизнь. В мгновенье ока все зажужжало, и присутствующие, казалось, очнулись от стопорного сна. Лучники, в след за Анисой тоже проснулись. Однако по-прежнему не знали, что нужно делать, ведь стрелять в льва, в лучшего льва на свете, тоже не есть хорошо и после может обернуться серьезным, для них, наказанием. Поэтому, вместо каких-либо действий охрана уставилась на Луция Пизона и Флавиана в каком-то нервическом беспорядке. Они в буквальном смысле тряслись от страха и своей безысходности. Разумом стражники понимали, что нужно что-то делать, но чего конкретно, не понимали.

Тем временем, Аниса рычала уже не для публики. Этот грозный рык предназначался ее сородичам, чтобы те воодушевились и приготовились, возможно, к самому главному бою их жизни. И надо отметить – они не подвели хозяйку. Как по мановенью волшебной палочки, только что испуганные и растерянные гиены, собрались и бросились в атаку. Страшный вой поднялся в воздух, а песок, выбрасываемый из-под их лап, казалось, раскалился от скорости, с которой они мчались на врага. Но не на пир спешили гиены. Впереди их ждал более чем достойный и искушенный соперник. Почуяв опасность, Лост развернулся к ним мордой и издал такой бешенный рык, что стены арены заходили ходуном. Вид его во истину смотрелся страшенным: шерсть стояла дыбом, пасть оскалена, когти, казалось, впились в песок, для будущего прыжка, а хвост с такой силой колотил о землю, что Луцию пришлось отодвинуться чуть-чуть назад, чтобы не получить им по макушке. Тем не менее, этот страшный образ не смутил гиен. Псов теперь было не остановить. Как поток лавы навалились они на льва, окружив его с трех сторон и решив, видимо, свалить того с наскоку. Однако, маневр не удался. Лост, словно ураган, с такой силой врезал двум передним псам, что те отлетели за последний ряд нападающих и, не смогли более подняться, издав на песке свой последний вздох. Спустя мгновение, они уже никого не интересовали. Первых, мгновенно сменили вторые ряды, причем эти вторые заходили уже не с фронта, а с флангов, так чтобы Лосту их оказалось не видно. Льва подобная тактика не смущала, он и не думал сдаваться. Удары страшных лап, раз за разом проряжали сплочённые шеренги гиен, клыки вырывали куски плоти из тех, кто опрометчиво попадался пред пастью. Хотя, надо отметить, и они в ответ наносили урон Лосту. Один из псов так плотно вцепился в заднюю лапу, что лев никак не мог ее сбросить, при этом одновременно воюя с другими. Вот еще одна вцепилась в шею, пока Лост чинил расправу над порванной в клочья Анисой. Луций, стоявший рядом, онемевший от ужаса, неожиданно сообразил страшную истину – когда они закончат со львом, всё их внимание сконцентрируется на них с Авелией. Собрав храбрость в кулак, он ринулся на подмогу. Со всего размаху толстая дубинка, та что он успел прихватить еще на трибуне, опустилась на голову гиены, висевшей на ноге Лоста. Он не смог пробить ей череп, однако дикая боль, причинённая этой дубинкой, заставила разжать мощные челюсти и освободить львиную лапу. Взбесившаяся собака, вначале отскочила, но узрев своего обидчика, бросилась на него с бешеной яростью, и без сомнения разорвала бы, если бы не меткая стрела, выпущенная в нее, кем-то из лучников. Выстрел оказался настолько точен, что прекратил жизнь охотника, пока тот находился в прыжке. Словно мешок, тело гиены, распласталось по арене, заливая ее сочно-красной кровью. Вне себя от ужаса и гордости, осознавая, что это всего лишь начало боя Луций бросился на следующую собаку, на ту, что находилась между Авелией и Лостом, на ту, что собиралась атаковать льва с тыла. Хитрый пес, словно затаившийся гепард, подползал к царю зверей, снизу сбоку. Целью, несомненно являлась шея льва, точнее её нижняя часть, не так сильна замотанная гривой. Времени у юноши совсем не оставалось. Гиена уже выбрала момент и готовилась к смертоносному прыжку. Оскал проредил окровавленную морду, видимо ей досталось от Лоста, но каким-то чудом, она сумела выжить. Юноша, не успевал ко льву на помощь, и решение пришло само собой. Он, что есть силы, запустил в гиену, своим единственным оружием – дубинкой. Но не попал. Тем не менее, просвистевшая палка, отвлекла внимание убийцы, и смертельного маневра не произошло. Пока не произошло!! Гиена снова переключилась на пульсирующую шею, находящуюся совсем рядом. Только укуси и исход боя решится. Но следующего действа, она предпринять не успела. Острые стрелы, сразу несколько штук, впились в пятнистой тело, придав вечному сну, только что убивающего душегуба. Луций вновь бросился в бой, но уже вооруженный ничем. Он просто побежал вперед и готовился сражаться с собаками на кулаках, однако, битве не суждено было продолжиться. Гиены, потерявшие своего вожака, отступили. С визгом и с поджатыми хвостами, кто прыжками, а кто и хромая ползком, забились они в противоположный угол, и даже начали подрывать ворота, из которых их выпустили, только чтобы поскорее унести ноги. Лост не преследовал, ему серьезно досталось в схватке. Лев лишь горделиво стоял, наблюдая за страданиями и ужасом побежденных соперников. Луций стоял подле льва, совершенно забыв, что рядом с ним, бок о бок, стоит самый опасный хищник в мире. Ведь в данный момент, именно сейчас, это таковым не являлось. Сегодня, сейчас, рядом находился его компаньон, его брат и напарник, друг и соратник. Вместе они горделиво смотрели, как гиены пытались спрятаться, как они боролись за место ближе к стене, чтобы расстояние, отделяющее их от победителей, оставалось бы как можно большим. Наблюдая за ними Луций, какую-то часть славы за победу, присуждал и себе. И наверное, это решение можно считать справедливым. Ведь принимал же он участие в бое, ведь не спрятался за широкую спину льва или за стрелы, метко выпущенные, быстрыми лучниками. Нет!! Он наравне с великим Лостом бился в бою. Чувства переполняли юношу. В груди происходило что-то невообразимое, там бурлило, кипело и искрилось. Там внутри, подобно вулкану бродила тягучая и огненная лава, созревшая и готовая к выходу. Кровь вокруг их на песке, кровь на его руках, кровь на теле льва, разбросанные тела гиен, ликование и трепет на трибунах, вся эта победная неразбериха закрутила его сознание. Нужен был выплеск, иначе Луция разорвало бы от переживаний. Не отдавая себе отчет, словно пьяный, он сделал несколько шагов вперед. Мир вокруг вращался и крутился. Арена переворачивалась вверх тормашки и вставала обратно. Луций осознавал, медленно осознавал, что в этой суматохе, он все-таки остался жив. Как так получилось?? До сих пор не понятно как!!! Но запах крови, запах победы, запах горести и боли, более и более разгоняли кровь по жилам. Еще несколько шагов вперед, собрав в кулак остатки силы, напрягая жилы и мышцы, молодой воин закричал. Что есть мочи закричал!! Точнее, наверное, заорал. Крик победителя направленный куда-то вверх, неадресованный кому-то конкретно, но охватывающий всех и сразу. Крик не имеющий слов, но смысл которого понимали все и каждый. Неистовая толпа, с таким же сумасшествием, а может даже и с большим, поддержала его неистовым ревом. Она вторила его крику, отвечала ему, понимала его призыв. Луций закричал еще раз. И снова беснующаяся толпа с ликованием встретила этот зов. Юноша собрался кричать в третий раз, наверное, уже в заключительный. Набрав побольше воздуха в раскаленную грудь, он выпустил его, однако, результат превзошел все его ожидания. Крик получился не криком, а рыком. Рыком диким, необузданным, всесильным. Луций обернулся, и сразу догадался, почему так произошло. В этот раз, в унисон ему и трибунам, вторил Лост. Распрямившись во весь рост, так же как и Луций, напрягая каждую мышцу, лев рычал бешено и дико, угрожающе и победно. Ведь победа эта действительно ихняя, и он тоже являлся полноправным участником победы. Общее безумие охватило всё вокруг. Публика принимала эту пару гладиаторов и приветствовала их. Причем приветствовала сумасшедшим трепетным воем, да так громко, что казалось вот-вот обрушаться трибуны. Сегодняшнее ликование толпы смотрелось самым честным, беспристрастным, и настоящим. Люди любили Авелию, любили Луция выбравшего ее себе, и немыслимо обожали Лоста. О такой концовке как сегодня, можно было только мечтать. О такой любви, о такой дружбе, о такой битве будут грезить сотни и тысячи мальчишек и девчонок, мужчин и женщин, рабов и рабынь. Присутствующим сегодня, посчастливилось стать участниками этого всего. Неизвестно сколько бы продолжалось ликование, но звякнули ворота, те самые через которые выпускали Лоста на арену, именно те, у которых, словно полоумные, завывали гиены. Перепуганные собаки, перепрыгивая и давя друг друга, устремились в глубь арены. Из соседних ворот, практически им навстречу, высыпала целая шеренга солдат, в полном боевом обмундировании. Следом загонщики, с длинными палками, заостренными на концах. Войны не трогали гиен. Псы и так выполняли не озвученный приказ, занять клетки. Войны мчались к паре победителей, повернув щиты в сторону Лоста и Луция. То как они приближались, как они двигались нога в ногу, как позвякивали их короткие мечи на бедрах, всё это, вернуло юношу в реальность. Казалось, что этого всего с ним не происходило. Или происходило, но когда-то давно, и возможно не с ним. Эйфория отпустила молодое тело и ей на смену пришло осознание содеянного и того, в каком положении он сейчас. Вспомнилась Авелия, что он вообще-то ради нее прыгнул на арену и воевал тут. Но где же она?? Луций закрутил головой, словно только что разбуженный филин. Найти ее не составила труда. Она находилась ровно там же где он ее и оставил, то есть за его спиной, возле стены. За время битвы с ней ничего не произошло, ни одна из гиен не причинила ей зла. Девушка, стояла прекрасная словно богиня, буравя его своими огромными черными глазами. Однако не страх он прочел в ее взгляде. Не ужас сражения одолевал ее. Нет!! В них читалась гордость и любовь. Она торжествовала!! Ведь только ради нее он бросился вниз, бился вместе со львом, и победил. Всё это только ради нее, и больше не для кого. Вряд ли есть на земле еще один такой же безумный, кто кинется вниз, жертвуя собой, во имя любви. Однако, бежать к спасителю Авелия не спешила. Все-таки, рядом с ним находился не кто-нибудь, а Лост. Она невольно перевела свой восторженный взгляд на льва и замерла в бездействии. Отрезвевший Луций наконец-то осознал, так сказать в полном объеме, где и главное с кем, выигран бой. Бравада, словно дождевая вода под действием жгучего солнца, начала испаряться. Страх вернулся к нему троекратно, а по спине пробежал холодок. Он наконец-то увидел трезвыми глазами, с кем бок о бок выигрывалась война. Как и почему лев так поступил, его не интересовало, по крайней мере, пока. Сейчас тревожил вопрос другой, а не передумает ли он. Луций кинул, теперь уже трусливый взгляд на приближающихся солдат. В них он видел некоторое спасение, ведь ежили что, они смогли бы защитить его от лютого хищника. Какое-то жутко-противное чувство трусости, малодушной робости, сковало его, как зимой лед заключает в свои объятия реки и озера. Но только в отличие от зимы, где природе и положено морозить, Луций чувствовал себя не правым и еще виноватым. Ему стало стыдно перед самим собой, за этот страх и за эту робость. Как-то по предательски получалось. Юноша знал, что никто не осудит его, если они с Авелией сейчас же убегут от сюда. Что потом зрители перескажут эту историю друг другу, и в любой вариации этого пересказа, он будет герой и победитель, но дело было не в этом. Луций, помимо всего остального, понимал и другое. Юноша осознавал то, что если бы не Лост, лежать сейчас ему на окровавленном песке, мертвому. Возможно, рядом бы лежала растерзанная Авелия. Он прекрасно знал, что у него против гиен шансов не имелось, как таковых. Даже не пол и не четверть шанса. Его жизнь спасена Лостом. Именно потому совесть не разрешала ему рвануть наутек. Ну не мог он так сделать и всё. А страх!!?? Его куда деть?? Луций еще раз посмотрел на Лоста. Лев молча стоял рядышком, отвернувшись от него и наблюдая за солдатами. Какой же он огромный и сильный. Какой же страшный, но теперь еще и родной. Лост теперь мой, а я его. Сбежать от того, кто рискнул для тебя жизнью?? Юноша уставился на окровавленную лапу и разодранный бок животного. Кровь прекратила течь и сейчас сочилась, еле заметными струйками по шерсти льва. Он не испугался гиен!! – так подумал Луций и сделал шаг навстречу Лосту и солдатам, уже почти подошедшим к ним. Неожиданно, лев находившийся немного за спиной юноши выступил вперед, прямо против солдат, причем сделал это так, что Луций оказался за ним. Сомнений больше не могло быть. Он защитил его от гиен, а теперь защищает от приближающихся воинов. Именно так трактовал молодой патриций поведение хищника. Да и сколько можно сомневаться??! Лост мог дважды убить его. Тогда в клетке с Митрасом и теперь на арене. Но не сделал того!!! Победив сомнения, переборов переполняющий его страх, Луций подошел ко льву и встал рядом. Лост повернул голову в его сторону, посмотрел, будто бы желая что-то сказать, и сел на задние лапы, около ног молодого человека. Юноша со страхом, но и с любопытством осматривал своего нового друга. Ему очень хотелось, чтобы мысли гуляющие в голове про дружбу со львом, подтвердились. И не потому что, каждый, буквально каждый, станет завидовать ему. А потому что он, каким-то непередаваемым чутьем ощущал льва, понимал его!! По крайней мере так ему казалось, и Луцию очень хотелось, чтобы это казалось – сбылось. Он чувствовал непреодолимое желание дотронуться до зверя, причем сделать это, непременно сейчас. Юноше хотелось почувствовать его мощь, но некоторое опасение, что это может быть последним ощущением в его жизни, мешали дотронуться. Все-таки это Лост!! Однако нерешительность и внутренние переживания разрушил лев. Сидя на задних лапах, он казался практически такого же роста, что и Луций стоящий на двух ногах. Повернув свою косматую голову в сторону юноши, он лизнул того прямо в лицо, своим длинным шершавым языком. Причем сделал это неторопливо, где-то даже лениво, таким образом, чтобы каждый смог это заметить и не пропустить. Что он демонстрировал этим – можно только догадываться, и каждый останется при своем мнении, но Луций расценил это как проявление дружбы. Последние дни его жизни, столь наполненные недоверием и переживаниями, вконец измотали молодое сознание. Эти сомнения в будущей жене, в правильности наказания, как бы он поступил на месте отца, или на месте Луций Пизона, всё это в конец доканало его. Посмотрев назад, юноша не хотел больше сомневаться. Единственным его желанием, являлась вера в себя, вера в то, что он все-таки понимает эту жизнь, слышит ее подсказки и видит ее знаки. Хотел бы сожрать – давно б сожрал, подумал он и грузно выдохнул. На мгновенье ему почудилось, что огромная невидимая гора упала с плеч. Стало легко и весело. Он прав!! Он тысячу раз прав!! Луций перестал бояться. Щелк!! И страха нет. Рука, сама собой потянулась к его гриве и сразу же застряла в взлохмаченных окровавленных вихрах. Юноша продолжал. В этот раз он не хотел просто гладить льва, этого теперь казалось мало. Он обнял хищника за шею и притянул к себе. Лост ответил на касание, подавая голову чуть-чуть вперед, прислонясь косматой мордой к голове нового друга. Арена, с замиранием сердца, наблюдала за этим новым и доселе невиданным союзом. Флавиан, который за это время успел посидеть от происходящего, не верил глазам. Луций гладил Лоста, трепал его за шкуру, разговаривая с ним, а тот отвечал на эти ласки громким тарахтением, и трением об сына.

Флавиан еще раз протер глаза, в которые, к его стыду, подступили слезы умиления и гордости. После, посмотрел на Луция Пизона, так же всецело поглощённого событиями на арене, и убедившись, что это наяву а не сон, продолжить наблюдать за развитием событий. Старый воин больше не чувствовал опасности за сына. Теперь он знал твердо, лев его не тронет. Он ощущал как в его душе, с огромной скоростью, тревога, злость, негодование сменялись необузданной радостью, ликованием и чувством праздника. Причем, глядя в полглаза на остальных зрителей, он и на их лицах читал схожие настроения. Всё вокруг, как закипающая вода, начинало бурлить. Первыми не выдержали рабы.

– Луций!! Луций!! – зрители принялись скандировать его имя. Причем начал горланить всего один, но не прошло и мгновенья, как подключился второй, третий, пятидесятый. Вскоре арена сотряслась, повторяя имя юноши. И как-то непонятно как, но в этом общем гортанном порыве оказались два патриция, и Буру. Молчала только охрана, ведь она в отличие от всех остальных, находилась на одном песке вместе с Лостом, а тут надо держать ухо в остро.

Что испытывал Луций?? Можно, конечно гадать, хотя на самом деле, всё достаточно очевидно. Гордость переполняла его. Впервые в жизни он гордился сам собой. Именно сам и именно собой. Ведь до этого момента, когда кто-то восхищался им, он видел в происходящем толику фальши. Нет!! Конечно, его любили и уважали, но всякий раз, в том присутствовала заслуга отца. Сам Луций ничего в жизни не добился, только того, что родился ребенком Флавиана. А уважать за это?? Теперь же совсем другое дело, теперь совсем наоборот. Теперь всё сам!! Теперь без помощи отца. То, что сделано сегодня – только его заслуга, и больше ничья. Отец тут не причём. Он радовался своей смелости, ведь до этого ему казалось, что ее немножечко не хватает. Он торжествовал от своей любви, ради которой бросился на арену. Многие лишь говорят, мол, на всё готовы ради своей второй половинки. Луций же доказал каждому, и в первую очередь самому себе, на что действительно готов он. Все это переполняло юношу. Он чувствовал, что не в силах совладать с чувствами и первая струйка соленых слез побежала по щеке. Он чувствовал себя хорошо, и именно от этого и плакал. Луций уже хотел броситься в объятия нового мохнатого друга, но краем глаза увидел, что прямо за его спиной стоит Авелия. Ни он, ни лев, не заметили, как она подошла. Теперь приходилось только гадать сколько она там простояла. Хотя зачем это понимать. Юноша повернулся к ней и открыл объятия. Девушка, в буквальном смысле слова, впорхнула в них. Она ликовала. Она была счастлива каждым сантиметром своего тела, каждым волоском и ноготком. Она любила так сильно, как даже и мечтать не могла. Она была желанна для него, она была его, а он был ее. И вот теперь, вот с этого самого момента, не существовало на земле такой силы, что смогла бы разделить их. Они рыдали в объятиях друг друга, покрывая поцелуями лица, глаза и волосы один другого. Что-то говорили, но не разбирали, что конкретно. Да и неважно это было. Вот оно счастье, вымученное, выгрызенное и от этого более ценное и желанное. Вот она жизнь настоящая!! Молодая пара стояла обнявшись, и не замечая никого вокруг. Однако, при всем при этом, они стали желанны и любимы для каждого, кто смотрел на них. Луций на мгновенье отклеился от обожаемой Авелии, и причиной тому оказались несколько обеспокоенные взгляды солдат, остановившихся на почтенном расстоянии от них и льва, и не знающих, что делать дальше. Изначально, они выходили на арену спасать молодых, но пока следовали из ворот к несчастным, ситуация кардинально изменилась. Что теперь делать?? Спасать вроде некого. А учитывая, что в процессе приближения подраненный лев поднялся им навстречу, возможно, помощь не помешала бы, им самим. Вот в таком сконфуженном состоянии солдаты и находились. Однако, слава богам, Луций обратил на это внимания. Будучи завсегдатаем цирков и любителем зрелищ, он прекрасно разбирался в устройстве представлений и боёв. Знал, как они начинались и как должны закончиться. Поэтому, ему не составило большого труда сообразить, что пришло время Лосту покинуть арену. Куда его надо проводить, он ведал лучше остальных. Отпустив от себя Авелию, юноша повернулся к Лосту и обняв того за шею, тихонько подал вперед, приговаривая при этом «Тебе пора брат! Я провожу». Такое впечатление, что они до этого знали друг друга тысячу лет. Лев спокойно поднялся и тихим шагом пошел рядом с юношей, в сторону ворот, припадая на больную лапу. Луций подняв глаза в сторону отца, и жестом показал, что его новому другу нужна помощь. Получив одобрительный кивок в ответ, юный герой продолжил движение, в компании самого сильного нового друга. Лязгнул замок ворот, они отворились. Лост спокойной и мерной походкой вошел внутрь, однако Луций не оставлял его, а заходил следом. Юноша знал, что лев не допустит до себя никого. Единственный, кому можно разрешалось полечить лапу, был Луций. В конце коридора появился врач, держа тарелку с каким-то перемешанным снадобьем. Он не заходил внутрь. Страх пред хищником пропал только у юноши, остальные хотя и радовались этой дружбе, однако, проверять ко всем ли так добр лев, не желали. Лекарь быстро напутствовал Луция. Врач рассказал, как надо нанести мазь, что она немного пощиплет и надо обязательно убедиться, чтобы царь зверей ее не слизал, потому что тогда, не будет никого эффекта. Через мгновенье Луций оказался возле льва. Тот не сопротивлялся. Лост полностью отдался в руки своего друга.

На трибунах поутихло. Зрители потихонечку начали расходиться. В таящих голосах слышалось обрывки фраз: Луций !! Лост!! Ты видел!! Однако и эти слова ветер уносил за пределы арены, куда-то далеко в ночь. Луна, огромная желтая, словно лицо, вылепленное из сияющего сыра, выкатилась на небо, освещая мёртвым светом мир внизу. Сегодня это лицо выглядело как-то по-особенному, как приветственно что ли. Скорее всего, она вместе с людьми радовалась такому исходу и теперь смотрела вниз благодатным и добрым взглядом. Где-то вдалеке заухали птицы, на прудах заквакали лягушки. Ночь вошла полноправно в свой рабочий ритм, обрекая людей на заслуженный сон и отдых. Однако, не все еще добрались до постелей.

Со стороны ворот потянуло свежим ветерком, и ночная прохлада ворвалась в тоннель, близ арены. Юноша отметил, что из освещения в этом тоннеле ничего не присутствовало. Единственным источником света являлись факелы, зажжённые с противоположной стороны от входа и отделенные от них воротами. По известным причинам, видеть лучше они не помогали. Луций не столько видел льва, сколько ощущал его. Он слышал тяжелое прерывистое дыхание, чувствовал его взгляд на себе и не боялся!! Ни капли не боялся!!! Глаза потихоньку привыкли к мраку, и он мог различать обстановку вокруг себя. Лост лежал подле его ног, подставляя раненную лапу вверх. Казалось, он все прекрасно понимал и действительно разрешал юноши лечить себя. Луций намазал мази пожирнее и быстрым движением, так чтобы она не упала с ладони, перенес ее на израненное место. Доставив зелье на рану, он принялся втирать мазь мягкими круговыми движениями. Лост застонал и немножко засипел. Было понятно, что лечение, столь ему необходимое, приносит животному тяжелые страдания. Однако, лечение это являлось необходимо. Это понимал Луций и знал наверняка, что понимает и Лост. Юноша прислушался к этим стонам. Словно молния в его голове просвистела мысль, возвращающая его в прошлое. Он вспомнил, где и когда слышал подобные стоны. Вспомнил Митраса, вспомнил косточку и тот ужас, который словно каменный мешок, свалился на него. Снова вспышка!! Только теперь Луций догадался, почему лев так к нему благосклонен. Он запомнил!! Он запомнил добро, которое я для него сделал. И теперь, таким образом возвращает долг. Тогда, в тот самый миг, я сделался его другом!!! О дурак!! Как же я сразу не догадался!! Ведь он так смотрел на меня!! Так смотрел!! А я со страху не мог разобрать этого взгляда. Глупая, но вместе с тем счастливая улыбка пробежала по его губам. Скажи кто-нибудь, еще хотя бы несколько дней назад, да чего там несколько дней. Скажи кто-нибудь вчера, что он будет другом Лоста и вот так вот, один на один, врачевать его раны, не поверил бы, и рассмеялся бы в лицо говорившему. Однако, было именно так. Они находились вдвоем, их не разделяла решетка, и он мазал его раны лечебным снадобьем. Лев перестал скулить и вздыхать. Он с какой-то терпимой благодарностью наблюдал за действиями Луция. Между тем мазь подошла к концу и втирать оказалось больше нечего. Луций вытер руки о тунику, которая за сегодняшний день превратилась в откровенную тряпку, поцеловал льва в лоб, при это потрепав за холку и хотел уйти. Однако, не тут то было. Толи лев расчувствовался, толи боль его отпустила, но зверь огромной передней лапой накрыл Луция сверху, не давая тому уходить. Юноша не испугался, хотя такого поведения ото зверя совсем не ожидал. Наоборот, Луций рассмеялся и попытался выбраться, но Лост его не выпускал, слегка напрягая лапу. Тогда Луций, лежа на земле и накрытый, словно одеялом, мохнатой конечностью, извернулся, и смог подползти прямо к морде льва. О том, чтобы вырваться не могло быть и речи. Но друг на то и друг, с другом всегда можно договориться!!

– Лост, – начал юноша с какой-то серьёзностью, – мне надо идти к невесте, ведь она там перепуганная и несчастная. Кто же ее утешит, если не я??

Лев демонстративно закрыл глаза и принял вид спящего. Это до невозможности развеселило юношу, он прекрасно понимал, что Лост придуривается.

– Ну, Лост, – уже протяжно заскулил Луций, – ну мне, правда надо, – однако, и это не возымело никакого действия.

– Обещаю, вернусь к тебе, как только смогу!! Клянусь, – при этом юноша обнял льва и накрыл того своей, маленькой на фоне хищника, ручонкой.

Луций почувствовал, что давление лапы ослабло. Лев больше не держал его и разрешал уходить. Двоякое чувство терзало молодую душу. С одной стороны, ему очень хотелось к Авелии, а с другой, совсем не хотелось покидать нового друга. Тем не менее, выбор сделать необходимо, да он уже сделан. В будущем, он обязательно подружит Авелию и Лоста, и они вместе, будут гулять по имению и за его пределами. Он выбрался из-под лапы, еще раз обнял своего спасителя, и практически побежал к выходу. Юное сердце рвалось на части, однако нужно было двигаться дальше. Проскочив, в буквальном смысле, коридор ведущий из загона наружу, Луций оказался на улице. Стояла ночь, но не темная, а светлая. С неба лился свет, позволяющий видеть, как днем. Его встречали. Народу оказалось немного. Его встречали именно те, которых он очень хотел сейчас видеть. Стоило ему показаться из дверей, знакомый до боли, и ласковый голос окрикнул его:

– Луций!!

– Авелия!! Мне столько надо сказать тебе, – быстро-быстро затараторил юноша, но она закрывала ему рот поцелуями, смешанными со слезами радости.

Они стояли вдвоём, посредине ночи, и казалось, что нет счастливее в мире людей, чем эти. Зрители не спешили поздравлять их. Всему свое время. Да и любоваться этой прекрасной парой, являлось для каждого истинным наслаждением. К тому времени успела появиться и Эмилия. Она не хотела присутствовать на казни, но узнав новость о спасении невестки, примчалась сюда, словно ветер. Сейчас, прячась в объятиях своего Флавиана, она восхищалась молодыми, время от времени сжимая руку своего мужа покрепче. Надо ли что-то говорить?? Надо ли что-то делать, видя подобное. Нет!! Надо блаженствовать. Да они прошли, возможно, самое суровое испытание, которое только может послать жизнь, но теперь, по происшествии его, это будет хорошим уроком. Недаром люди говорят, что для того чтобы понять истинную ценность кого-то, надо его потерять. Оба изучили эту науку на отлично. Луций нежно, с какой-то жадностью, гладил невестку по волосам, вдыхал ее запах, чувствовал как в груди Авелии, стучит то маленькое, но сильное сердце, бесконечно преданное только ему одному. Она приникла головой к груди юноши, крупные слезы настоящего счастья текли по щекам. Она знала, что теперь это навсегда, что дальше будет только лучше и только с ним. Сейчас обоим хотелось жить. Жить так, как никогда до этого не жили, ведь сегодня оба этого заслужили. Отлепившись на секунду, Авелия посмотрела вокруг. Родные люди, умиленно улыбаясь, смотрели за их радостью, держа друг друга за руки. Они радовались, и может быть, чуть-чуть завидовали, белой завистью. Теперь только радость и счастье рисовались на темнеющем горизонте, счастливыми алыми красками. А желать чего-то большего?! Они не желали, потому что поняли на всю жизнь, что такое настоящее счастье.


Новость о чудесном спасении Авелии, о дружбе Лоста и Луция, о фантастическом зрелище на арене, свидетелями которого стали домочадцы, разлетелась в разные стороны. Весь пригород Остии, только об этом и разговаривал, передавая из уст в уста, историю спасения и историю битвы. Разумеется, нашлись те, кто немного добавлял от себя, чтобы происшествие выглядело, так сказать, еще краше. Поэтому, с течением времени история начала обрастать фантастическими подробностями. Вскоре оказалось, что на арене выступали не только гиены, но и гепарды с тиграми, и даже, неожиданно, слон. Оказалось, что убитыми оказались и несколько охранников, а один из гепардов и вовсе прорвался на трибуну. Словом, приукрашивать умеют не только сейчас. В те времена жители этим тоже не гнушались. Но главное не это!! Главное все-таки оставалось главным. И этим главным несомненно являлась любовь, пронесенная двумя молодыми сердцами, сквозь страх арены, сквозь богатство и бедность, сквозь социальное море предрассудков. Эта чудесная история, очень стремительно набирала обороты, и скоро в Риме, имена Луция и Авелии отожествлялись со словом любовь. Матроны вздыхали, укладывая руки на груди, ахая и охая, представляя себя на месте иудейки. Было страшно и романтично одновременно. Как же каждой хотелось бы иметь по такому Луцию??!! Дети тоже не отставали от взрослого поколения. Маленькие жители великой империи, вместо того чтобы примерять на себя имена великих полководцев, воинов ну или на худой конец, гладиаторов, все чаще именовали себя Луциями, безжалостно побеждая выдуманных гиен.

Во всей этой круговерти радости, как-то совсем позабыли про Асо, которая являлась, может и не главным действующим лицом, но все-таки обязательным участником данного спектакля. Где она и что с ней стало? А ничего!! Когда Авелию объявили преступницей, когда казнь ее уже считалась делом решенным, когда ее проклятая мать пропала из поля зрения прислуги и господ, Асо с удивлением обнаружила, полное отсутствие радости. Более того, ей передалось общее настроение, и горесть побежала по жилам, вместо радости, так искренне ей ожидаемой. Она успокаивала себя, говорила, что время лечит и надо лишь потерпеть. Но однажды, прибежав на зов госпожи, обнаружила ту в таком разбитом состоянии, что можно было бы поспорить, кто скорее окажется на пире у Аида, она или Ревекка. На Эмилии не было лица, у нее не было сил и не было желания жить. Слезы, многочисленно пролитые слезы, казалось, оставили канавы на ее щеках. Но матрону это не беспокоило. Её совершенно не интересовало, как она сейчас выглядит, как будет выглядеть завтра. В первые, за их многолетнее знакомство, Эмилию не волновало ни-че-го. Асо пробовала ее утешать, но становилось только хуже, пробовала ее жалеть, но становилось еще хуже. Госпожа таяла на глазах, превращаясь в остатки себя. И с этим стало невозможно ничего поделать. Как неизменно догорает свеча, и можно видеть сколько ей еще осталось, так вот с такой же скоростью угасала и Эмилия. Нет!! Не так представляла Асо свою победу над Ревеккой. То есть она допускала, что матрона немного поскучает, но чтобы вот так – на это она не соглашалась. Египтянка пожертвовала бы жизнью, лишь бы только Эмилия очнулась, но кто примет сие приношение? Видя это, осознавая это, Асо начала грызть совесть. Ведь именно она устроила нынешнее положение дел. Но что делать?? Как исправить?? Тем не менее, долго переживать не пришлось, развязка наступила стремительно и в весьма неожиданном виде. Услышав чудесную историю спасения, от своих, уже малочисленных, подруг, Асо не разозлилась. Наоборот, где внутри, в закромах своей души она обрадовалась, ведь бедной девочке горя она не желала. Теперь не желала. К тому же, с течением времени, Асо пришлось осознать свой ужасный поступок, ведь как бы тяжко это не звучало, а поступок ее тяготил. Да она ненавидела Ревекку, да желала ей всяческого зла, но Авелию жалела. Был момент, когда сострадание достигло своего пика. Она уже хотела сознаться во всем, но трусость взяла вверх, заставив промолчать и оставить положение дел, как есть. Поэтому, узнав новые подробности, быть может, она даже обрадовалась такому исходу. Всю жизнь прожить с подобным грузом на шее, она бы не выдержала, да и не каждый смог бы так прожить!! Времени рассуждать на эту тему, не оказалось. Будучи человеком практичным, египтянка смогла предсказать, что будет дальше. Не надо обладать сверхталантом, чтобы сообразить, какие последствия случаться, стоит настоящей правде вылезти наружу. Можно совершенно не являться гением, чтобы догадаться, кто займет место Авелии на арене с Лостом. И совершенно точно, за нее, так как за Авелию, никто не заступится. Более того, стоит правде показаться во всей своей красе, льва специально не будут кормить и доведут до такого ужасного состояния, что смертью уготовленной ей, будут пугать рабов в дальнейшем. Да, что тут говорить??!! Луций попросит своего нового друга сделаться поискуснее и покровожадней. Хотя и без этого, страх внушаемый львом, страшил Асо до трясучки в коленах. Оказаться с ним на арене, всегда являлось самым страшным кошмаром для любого раба. Лучше пусть голову отрубят или сожгут. Что угодно, только не Лост. Однако, Асо справедливо догадывалась, что выбирать права ей не предоставят, и что хищник, это точно её удел. Что же делать? Единственным выходом был или побег или самоубийство. Первый вариант она отмела сразу. Ей попросту некуда бежать, да и зачем? Ведь те, кого она любила, жили здесь, под одной с ней крышей. Второй вариант хотя и звучал жутковато, но представлялся ей куда более выигрышным. Единственным, последним желанием, было объясниться с госпожой, которую Асо любила больше чем себя. Что и как ей объяснить?? С чего начать и чем закончить, так чтобы Эмилия не прогнала, а выслушала?? Надо бы обдумать, однако, как уже говорено, на это не оставалось времени, счет шел на минуты. А в том, что ее рано или поздно найдут, она не сомневалась. Главным, теперь было добраться до госпожи не пойманной, ведь охота на Асо уже началась. А как Эмилия, отнесется к правде, это уже ее дело. Но уйти из этого мира, не понятой, она не желала. Жажда разъяснить содеянное, пускай глупо, пускай наивно, но именно разъяснить, гнала ее вперед. Оставить себя в памяти самого дорого человека, чистой и любящей, она считала необходимостью. А иначе, зачем вообще жить??

Сложность положения обуславливалась тем, что действительно, на Асо открыли охоту. Подробности ее диверсии открылись очень быстро, и последним камешком в этой пирамиде, стало бы ее признание. А в том, что она признается Асо, никто не сомневался. По обращению с ней вчерашних друзей, египтянка сообразила, что времени нет совсем. Ее искал ровным счетом весь дом. Доверять оказалось совсем не кому. Разъяренный Луций, дал задание рабам, искать ее где угодно, но найти, во чтобы то не стало. Тем не менее, сказать оказалось легче, чем сделать. Асо, хорошо освоилась на территории виллы, и так здорово спряталась, что найти ее, не могли ни рабы, ни сыскари, специально нанятые для этого дела.

Шло время. Одним темным вечером, когда очередной пир отгремел своим размахом и роскошью, в покои уставшей Эмилии, змеею мелькнула тень. Заботливо притворив за собою дверь на щеколду, из темноты кубикулума в отбрасываемым свете лампы, появилась Асо. За эти несколько дней, что ее безуспешно искали, она исхудала и осунулась. Голод умело делал свое дело, превратив симпатичную египтянку, в перепуганного скелета. Глаза смотрели теперь взглядом воровки, быстрым и хищным. Она настолько изменилась, что госпожа не сразу узнала ее. После, когда Эмилия убедилась, что перед ней все-таки Асо, госпожа приняла надменный вид, и уже хотела звать прислугу, но бледная тень заговорила:

– Не надо, милая госпожа, не надо, молю вас!!

Эмилия замерла. Хотя она злилась на Асо, и желала той наказания соразмерного поступку, но голос, тонкий, страдальческий заставил ее остановиться. Госпожа ничего не ответила, просто смотря вперед, но и охрану звать не спешила.

– Госпожа, прошу вас!! Выслушайте меня. Понимаю, что после того, что случилось я и секунды вашего времени не стою, – голос египтянки дрожал, местами речь прерывали всхлипы.Слушая исповедь, в сердце не западоло сомнений во лжи, чувствовалось, что она говорила от чистого сердца.

Эмилия молча стояла. Она не уходила и не звала охрану, давая шанс, своей бывшей рабыне. Нет, не только жалость являлась причиной тому, что она разрешила ей говорить. Желание вникнуть, желание разобраться и понять мотив, говорили в ней. Толика обычного женского любопытства, преобладала над ненавистью и злобой. Она хотела увидеть происходящие глазами Асо. Она хотела понять, что же такого ужасного, сделала ей бедная Авелия?? Как мог перейти дорогу Луций? Чем, наконец, она провинилась пред Асо, ведь любила ее и баловала. За что такая ужасная месть всей семье, всему дому и ей конкретно??!!

– Хочу начать с того, – залепетала Асо, – что всю жизнь, я безмерно любила и чтила лишь вас. Не богов, не правителей, а лишь вас госпожа. Только вы считались моим всем, и являетесь им, по сей день. Я как вчера помню те счастливые дни, когда вы доверяли мне, когда разрешали заботиться о Вас, когда я могла что-то предложить или посоветовать, а вы, после, блистали на вечерах, затмевая красотой всех и всё. То время я считаю самым счастливым на свете, – по щекам египтянки побежали теплые слезы. Говоря это Эмилии, она заново проживала те прекрасные моменты, переносясь в эпоху своих воспоминаний.

– Но потом появилась она!! – лицо Асо изменилось. Причем не просто изменилось. Она стала не похожа на саму себя. Из только, что мурлыкающей кошки наружу вырвался демон. Глаза заблестели дьявольским блеском, челюсть задрожала. Эмилии стало страшно, и она отступила на шаг. Рабыня этого не заметила и продолжала, снабжая изрыгаемые слова, каким-то злобным шипением:

– Злая колдунья, с ласковым лицом. Она забрала вас у меня. Она начала вливать в ваши уши лесть, ложью взглядов опутала ваши глаза, запутала весь дом, своей маской доброты и радости. Я одна не поддалась этим чарам, но доказать свою правоту, хотя бы кому-то, не могла. Все, буквально все, помешались на ней, и никто, я повторяюсь, никто, не хотел замечать правды. Неужели вы не видели??? Как же вы не чувствовали, что Ревекке нужен только ваш сын??? Через него она хотела стать членом вашей семьи. Ведь у неё на роже, всё написано. – Египтянка переходила на крик, – Как можно быть такими слепыми!! При этом, эта подлая дрянь успевала высмеивать меня на глазах у остальных, делая из меня не знатока своего дела, а набитую дуру. Она и вас смогла в том убедить. Видимо, сообразила, дрянь, что я неподвластна ее колдовским чарам, поэтому и решила меня сделать некем.

Неожиданно Асо осеклась и замолчала. Она вновь почувствовала ту яростную злость, которая душила ее в последнее время. Почувствовала тот вкус желчи, которая затекая в голову, заставляет глаза не видеть ничего вокруг, а только желать крови врага. Ей стало страшно. Ведь, именно это чувство и погубило ее. Именно эта злость, убила в ней человека, бросив на растерзание льву бедную девочку. В этот момент, она как будто посмотрела на себя со стороны. Новый взгляд накрыл ее с головой. Произнося очередное обвинение в адрес Ревекки, до нее дошло, что всю эту войну она выдумала сама. Ей открылась глупость или правильнее сказать тупость произошедшего. Асо поняла, что ревность душила ее, убивала, и вон до чего довела. Она подняла взгляд на Эмилию, в глазах той застыл страх и непонимание. Асо встрепенулась, ведь не про подлую Ревекку она пришла рассказать госпоже. Ведь, она хотела говорить о своей любви, о преданности, о честности и порядочности. Но с языка, крупными каплями, падали на пол лишь яд и желчь. Что со мной такое?? Задавала она вопрос сама себе. Сколько же я могу ненавидеть?? Глядя на испуганный вид хозяйки, ее поступки приобрели настоящие реальные очертания. Теперь она видела себя, такой, какой ее видел весь остальной двор. Асо стало страшно и противно от самой себя. Она в полной мере поняла, что натворила. Поняла, сколько горя причинила другим, и теперь еще и самой себе. Асо увидела, что не любовь к госпоже руководила ей, а завистливая ревность. Кто же я после этого? Как гром среди ясного неба, она распознала ошибку. Вместо того, чтобы сделать лучше себя, я решила погубить Ревекку и всех кто ее окружает. Что же я наделала?

Жалость и презрение бурлили в жилах Эмилии. Любить Асо как раньше она не могла, да и не хотела. Понять? Нет, такое понять невозможно. Видя раскаяние на измученном челе, она захотела утвердиться в нем. Хотя скорее, Эмилия сама захотела покаяться.

– Я видела, что ты ее не любишь. Знала про то, – тихо заговорила госпожа, – более того, до меня стали доходить страшные слухи, которые ты распускала про неё. Помню, тогда меня это сильно огорчило, и я хотела наказать тебя, однако, именно Ревекка помешала мне это сделать. Именно она сказала, что кара лишь озлобит тебя, да и наказывать-то особо не за что. Ревекка сказала, что ты пакостишь ей из-за большой любви ко мне. Мне тогда было невдомёк, как такое вообще может быть, а сейчас я вижу, что подруга оказалась права. Но ведь и я была бы права, если бы тогда пресекла б это.

Эмилия развернулась и пошла к выходу, но глухое сдавленное «простите» сзади, заставило её обернуться. Голос Асо трясся и заикался. На прежнем месте египтянки уже не было. Матрона сделала несколько шагов вперед и обнаружила рабу, сидящею на полу, облокотившейся спиной на стену. Алая кровь, стремительным ручейком, причудливо изгибаясь, бежала по терракотовой плитке, из распоротой жилки на руке. Рядом лежал тот самый нож, когда-то давно, ей подаренной Эмилией. Бледнеющая Асо, попыталась улыбнуться, но измученная жизнью гримаса, не смогла передать ее чувств. Получилась какая-то кривая ухмылка. Глядя в её измученные глаза, госпожа прочла раскаяние и сожаление. В двух этих потухающих огоньках, отражалась любовь к ней, горесть расставания с жизнью, и страх.

– Прощаю, – шепотом проговорила Эмилия в ответ. Лицо Асо просветлело в последний раз. Последний глубокий, уже умиротворённый вздох, всколыхнул ее грудь, глаза закрылись, и она умерла.

Почему Эмилия простила??? Ведь Асо принесла так много бед!! Ответ был простым до невозможности. Ревекка много раз говорила про круг, не имеющий начала и конца, про то, что все бежит по нему, и, следовательно, циклично. У каждого этот круг – свой. Смысл в том, что люди общаются между собой, делают что-то совместное, и их круги пересекаются, а иногда и сливаются в один. Если каждый раз на одной стороне круга злоба и ненависть, то непременно, рано или поздно, этот вращающийся непрерывный круг, привезет ее тебе.

– Как же быть? – спрашивала Эмилия, с добродушной улыбкой, свою подругу.

– Снимать зло оттуда.

– Но ведь я его туда не клала, – со смехом продолжала подначивать Ревекку Эмилия. – Почему я должна снимать??

– Посуди сама, – с нежной теплотой отвечала подруга, – на моем крутящемся кругу есть горе и зло. Проходит время, бог награждает меня счастьем – твоей дружбой. Наши круги соприкасаются и, следовательно, мое зло станет и твоим. Предположим, что и у тебя до знакомства со мной, на своем кругу имелись печали и горести. Подружившись, мы увеличиваем число наших невзгод, ведь теперь нам есть дело друга до друга и наши радости и боли становятся общими. Не лучше ли, если мы вместе будем стряхивать с этих кругов беды, даже друга за друга, чтобы в будущем наслаждаться лишь радостями, оставшимися на наших кругах?

Вот просто!! Ничего сложно!! Наверное, за это Эмилия и влюбилась в подругу. Ревекка любила людей чистой, неподдельной, настоящей любовью. И это после того, что люди сделали с ее жизнью. А может она права?? Чего можно добиться, затаив обиду в душе? Кому будет хуже? Поэтому Эмилия не соврала Асо. Она простила рабу от всего сердца, подумав, что не будет лучшего времени, начать жить по заповедям Ревекки, чем час сегодняшний.

Египтянка закрыла глаза, и вечный сон сковал ее веки. Эмилия, почему-то осторожно, приблизилась к покойнице и села рядом. В покоях было темно и немножечко душно. Свет, отбрасываемый лампами, причудливо спадал со стен на пол. Госпожа сидела рядом с бывшей рабой, разглядывала ее и никак не могла понять, новых чувств, так внезапно посетивших ее. Что чувствовала она до этой встречи?? Всего несколько часов назад, она находилась на пиру и наряду с остальными, выбирала наказание для беглянки. Всего несколько часов назад она ненавидела ее!! Что произошло теперь?? Что изменилось?? Это невозможно объяснить, но чувствовала себя матрона как-то странно хорошо. Как-то ладно и веселее стало на душе. Нет, не от смерти рабыни. Наверное, от того, что прощая Асо от всего сердца, Эмилия смогла перевернуть страницу жизни. Ту самую, на которую Асо, с таким изобилием, вылила злобу, ненависть и зависть. Ту самую, из-за которой всего несколько дней назад, чуть не казнили ее невестку. Простила, и больше не держала зла в душе. Жизнь течет дальше!! Страница закрыта и накрыта новым белым листом!!! Что на нем появится, зависит от только неё. Поживем, увидим!! Всё!!! Что всё?? А то, что больше не надо думать про прошлое. Нужно запомнить урок, преподанный Асо и двигаться дальше. Двигаться вперед!!! Ведь не за горами радость, наверное, внуки, а значит и счастье. В это верилось так искренне, что сомнений возникнуть просто не могло. Матрона сидела подле рабы, смотрела на покойное лицо Асо и не понимала, как до этого жила по-другому. Неожиданно, дикое чувство любви и раскаяния, за свою рабыню, овладело ей. Эмилии стало жаль Асо пуще прежнего. Она поняла, как заблуждалась на ее счет, как на самом деле египтянка ее любила. Слезы хлынули по щекам. Эмилия принялась гладить лицо усопшей, гладить ее волосы и губы. А после, приблизившись почти вплотную к уху, начала просить прощения. Почему она это делала? Да потому что была причиной ее поступков, потому что во время не отреагировала и не спасла ее. Ведь Асо никогда не была плохой. Ревность сожгла ее дотла, зависть и злоба исполосовали некогда доброе сердце. Она просила прощения в надежде, что та ее слышит. Ревекка говорила, что мертвые слышат и видят. Она говорила про душу, что живет вечно. И раз во всем остальном, подруга оказалась права, пускай и в этот раз истинна будет на ее стороне.

Долго еще, после смерти Асо, судачили про ее поступок. Рабы переживали, как бы на них не отразилась эта история, а хозяева, еще раз задумались о своем отношение к рабам. Но время – лучший доктор. Оно забирает с собой всё, и нужное и ненужное, оставляя в памяти людей лишь то, что того действительно достойно. Луций и Авелия, останутся в этой памяти надолго. Они ознаменовали собой те чувства, которые невозможно согнуть или победить, оставаясь в умах и сердцах окружающих, эталоном чистоты и любви. Что же случилось с ними?

Стоило правде открыться полностью, всё стало круги своя. Пара снова украшала своим присутствием мероприятия, на которых появлялась. Надо отметить, что их было великое множество. Каждый уважающий себя римлянин, причем неважно какого достатка, стремился пригласить их в гости. А если такой возможности не предоставлялось, то жители весело приветствовали их при встрече, норовили обнять и похлопать по плечу. Самое интересное, что чувств не сдерживали и рабы. Завидев молодую чету, они орали напропалую, славя их и желая долгих совместных лет жизни. В круге семьи тоже было ладно. Правда дольше других сокрушался Флавиан. Он кричал и заявлял открыто, мол, ему сразу казалось, что что-то тут не чисто. Что не может такая девушка, вот так поступить. Ему непременно хотелось, что об этом знали. Осознав общую ошибку, которую допустили все вместе, он чувствовал себя виноватым больше остальных, поэтому всячески пытался загладить вину дарами и знаками внимания. Но на него и так никто не сердился. Больше того, молодая пара находилась в выигрышном положении. Ну, сами посудите. Посмотрев на мир глазами, обреченного человека, о чем мог просить Луций? О чем он мог мечтать?? Прежде всего, жива Авелия. Пожалуй, на этом можно закончить. Любовь удалось сохранить, а дальше – звание бесстрашного героя, укротителя льва. Авелии тоже не на что злиться. Пройдя ужасный путь тюрьмы и арены, она согласилась с матерью, в давнем предмете споров и обсуждений. Ревекка постоянно заявляла, что жизнь коротка, что в ней нет времени на ссоры, обиды и злобу. Дочь тогда отвергала эти доводы, однако, спустя время и по происшествии испытаний выпавших на ее долю, согласилась с матерью. Она смотрела на Луция и каждый день благодарила бога, за то, что может вот так смотреть. Тратить себя, на что-то кроме любви, не было ни желания и настроения. Единственное, что отвлекало ее от нежных чувств, так это страх дружбы супруга и льва. Поначалу она никак не могла к этому привыкнуть. Ведь каждую свободную минуту, Луций норовил провести и в обществе льва. Авелия даже немного ревновала, однако, и этому скоро пришел конец. Никто не знал как, но юноша смог объяснить льву свою любовь к этой девушке, и Лост стал допускать и её до себя. Много раз, они вдвоём приходили к нему в клетку, проводя часы в обществе зверя. Скоро компания настолько подружилась, что начала вместе гулять. Втроем!! По тропинкам близ Остии, приводя своим видом в трепетный восторг окружающих. Бывало, убежав подальше от назойливых взглядов, они отдыхали в тени, на какой-нибудь полянке. Лост ложился на траву, а молодые укладывались рядом, так чтобы головы оказывались на теле льва. Надо отметить, что места хватало с лихвой, и если бы был-бы желающий, то и он смог бы разместиться на «желтой подушке». Касаемо игр – для Лоста они закончились. Прежде всего об этом умоляла Авелия, подтверждая слова тем, что льву не надо чувствовать вкус крови и охоты. Ведь животное, может перенести это чувство на них. Долго упрашивать не пришлось. Луций был готов для нее на всё, а мудрая Авелия, старалась реже этим пользоваться. А лев?? Он не переживал из-за этого, наслаждаясь прогулками с новыми друзьями.

Однако, жизнь не светит только белым светом. Вот и в этот раз, к сожаленью, не всё было столь без облачно. Как и положено жизни, в ней бывают и черные полосы. Ширина и объемы этих полос могут быть разными, но наличие двух, правило обязательное. В общей радости, в общем ликовании, в этом клокочущем вулкане жизни, тонкую черную полоской, пробегала еле заметная тень. Тень стремилась меньше попадаться на глаза, меньше разговаривать, вообще меньше обращать на себя внимание. Всё это она делала лишь с одной целью – не досадить!! Тенью была Ревекка. Иудейка просто не смогла справиться с собой. Покинув камеру Авелии, мать не знала куда себя деть. Именно тогда сознание бедной женщины помутилось. Она не смогла принять того, что дочь забрали, что дочери больше нет. Чувство горя настолько переполнило душевную чашу, что та треснула. Ревекка не хотела верить, что это происходит на самом деле. Она не могла понять, как это можно отнять у нее дочь. Мать не признавала этого и за несколько минут до казни уверовала, что с ее дочерью ничего не случится. Вот только уверовала она в это где-то внутри себя, перестав отличать реальный мир, от своего вымышленного. Мать перенеслась сознанием в свой мир, где ей было хорошо, светло и ладно. Она перестала разговаривать, перестала ориентироваться в пространстве, и теперь, когда встречала дочь с супругом или Эмилию, тихонько улыбалась отводя глаза. Тщетно Авелия умоляла ее очнуться, зря покрывала поцелуями, гладила и прижимала к себе. Ревекка жила в своем сне, там, где чувствовала себя хорошо, и не хотела просыпаться. Ведь в этом сне ее дочь жива и счастлива, а значит и она вместе с ней. Лучшие доктора пытались лечить ее травами, хитрыми отварами, но без толку. Хотя однажды, спустя, наверное, несколько месяцев, к матери снизошло озарение. Сказать чего-то толком – она не сказала, а только увидев свою дочь накануне свадьбы, впервые заплакала и обняла свою девочку.


Всё ушло в прошлое, пески времени засыпали Рим и Остию, разрушили их строения, вобрали в себя историю. Однако люди, как рождались и умирали, так и продолжают свой вечный путь. Камни аппиевой дороги, исхоженные миллионами ступней, всё еще помнят те времена. Стены строений, изъеденные солнцем, пожелтевшие от времени, хранят в себе отпечаток этих достойных людей. Они видели, они помнят тот корабль, причаливший когда-то к берегам Остии, ту босоногую девчонку, привезённую с дальних берегов Махерона. Они помнят юношу, не побоявшегося и поставившего свои чувства выше писанных законов крови. Они видят таких людей и сейчас. Ведь прошествии годов не вырождает смелых юношей и девушек. Смелость, честь, ум и любовь будут вечно мерилами достойных людей. Ну а воспользоваться ими, чтобы ощутить всю прелесть человеческого бытия сможет каждый, лишь только того пожелающий ….