Этот замок – привилегия по праву рождения, от которой нельзя отказаться.

© k/ф Багровый Пик

Советую послушать композицию Людовико Эйнауди «Nuvole Bianche». Это своего рода OST к «Мелодии тумана».

Часть Графства Беркшир, Англия

Пролог

Лето 1997 года

Туман, как ватное одеяло, окутал Англию и погрузил страну в неуютную тишину и покой. Часы показывали полдень, но жители графства Беркшир уже готовы были отложить все дела и провалиться в крепкий сон. Дождливое лето нагоняло на всех тоску и усталость, от которых вылечить могли только красочные сновидения.

– Эдвард, мне срочно нужно в Лондон, – в комнату к десятилетнему мальчику зашел высокий молодой мужчина скандинавской внешности – с волевым подбородком, длинной шеей, широким лбом и пронзительными, светло-голубыми глазами. На вид ему было не больше тридцати лет и звали его Рональд Феррарс.

Мужчина прошел в помещение, заставленное дорогой и старинной мебелью в стиле ренессанс, сел на край кровати рядом с сыном и погладил его по белой макушке. Мальчик устало зевнул и посмотрел на отца.

– Пап, не уезжай, – попросил Эдвард, откладывая в сторону пластмассовые фигурки лошадок, с которыми играл последние два часа. – Мне страшно одному оставаться в замке.

– Эдвард Рональд Феррарс, тебе уже полных десять лет, будь мужчиной. Я в твоем возрасте очень часто оставался один и ничего не боялся. Тем более ты будешь с нашей экономкой – Мэри. Вы поиграете, почитаете книги. Ну, ты чего раскис?

– Не хочу! – загнусил мальчик. – Мне все равно страшно! Та девушка опять ко мне приходит.

Тяжело вздохнув, Рональд погладил сына по худощавому плечу и посмотрел на часы, которые висели над просторной кроватью. Тонкие позолоченные стрелки показывали первый час. В Лондоне Рональда ждали к четырем.

– Эд, не бойся ее. Девушка не причинит тебе боли.

– Нет, папа, я ее боюсь!

Лазурные глаза мальчика распахнулись от ужаса и налились слезами. Со стороны казалось, что начал таять вековой лед.

– Она ведь не страшная, – ласково протянул отец в надежде успокоить перепуганного сына. – Я в детстве даже играл с ней. Твой дед и прадед – тоже. Мы все находили в ней своего друга.

– А я не хочу! – пискляво крикнул Эдвард – Я не хочу ее видеть! Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Звон мальчишеского голоса заставил дребезжать все хрупкие предметы в его комнате – трельяжное зеркало, мелкие безделушки, коллекцию фарфоровых игрушек, которые Рональд привез из Германии в прошлом году. Казалось, даже высокие продолговатые окна заходили ходуном. Терпению Феррарса пришел конец.

– Прекрати! – рявкнул Рональд и встал с кровати, на которой визжал и извивался его сын.

– Это твой замок! Он будет принадлежать тебе после моей смерти! Не забывай, ты наследник всего, что здесь находится. Тебе некуда деваться!

– Нет! – вновь опроверг мысли отца Эдвард. – Я никогда не буду здесь жить! Ни за что!

– Ты уже здесь живешь, – процедив сквозь зубы, напомнил Рональд. Его лицо стало покрываться красными пятнами, руки то и дело сжимались в кулаки, а ноздри раздувались от гнева. Рональд больше не кричал, но весь его вид говорил только об одном – мужчина взбешен. Казалось, даже его грудная клетка из-за глубокого и частого дыхания увеличилась в несколько раз.

– Помни, Эдвард, ты – мой сын. Ты – наследник всего, что я имею. И тебе некуда идти. Ты будешь жить в замке Беркшир со мной и с ней!

– Я тебя не просил об этом. Я не просил тебя привозить меня сюда. Я вообще не просил тебя быть моим отцом! – выкрикнул Эдвард и отвернулся от отца.

Бросив на мальчишку грозный взгляд, Рональд вышел из его комнаты и с грохотом захлопнул за собой высокую, деревянную дверь.

Рональд шагал по длинному коридору и делал вид, что не слышит, как надрывается в истерическом вопле его десятилетний сын. Феррарсу надоели эти ежедневные концерты – он твердо решил перестать обращать на них внимание, надеясь, что таким образом воспитает из сына сильного мужчину, который больше не будет распускать сопли и наконец примет свою судьбу.

Рональд сидел в столовой за большим, квадратным столом и потирал ладони друг об дружку. Время от времени он ковырял на них кожу, но, казалось, совсем этого не замечал. Его действия были неосознанными и рефлекторными. Даже тиканье часов не отвлекало внимание задумчивого мужчины.

Когда в помещение зашла экономка, Рональд не сразу заметил ее. Только когда услышал позвякивание сервиза – Мэри принесла обед, – дернулся всем телом и вернулся из своих мыслей в реальный мир.

– Мэри, сегодня я не буду обедать. Сделай мне травяной чай. Голова болит, сил нет.

– Как же так? Впереди долгая дорога до Лондона. Когда же Вы пообедаете? – удивленно воскликнула женщина. Она уже поставила на стол жаркое и хлеб.

– Я недавно пил кофе, не успел проголодаться.

– Хорошо, как пожелаете, – вздохнула экономка и вернула обед на посеребренный поднос. – Жалко, еда очень вкусная.

На это Рональд ничего не ответил. Прижав правый локоть к столу, он запустил худые пальцы рук в свои блондинистые волосы и тяжело вздохнул.

– Мне нужно вести себя с Эдвардом строже, тогда он перестанет плакать и примет все, что положено ему по наследству, – вслух размышлял Рональд, наблюдая, как Мэри наливает ему травяной чай в фарфоровую чашку, обрамленную позолоченным рисунком.

Мэри, не ожидая, что хозяин начнет делиться с ней своими делами, замялась. Она стала главной экономкой только несколько месяцев назад и еще не привыкла разговаривать с Феррарсом на темы, которые не касались хозяйства. Хотя знала от прошлой домовладелицы, что Рональд не делил людей на классы и общался со всеми на равных. Мог даже совета попросить, если посчитал бы это уместным.

– Да, наверно, – подтвердила Мэри и пододвинула чашку с чаем Рональду.

– А что ты думаешь по этому поводу? Ты ведь женщина, мать. Как ты воспитывала своих детей?

– Как и все. Я просто их очень любила, – мягко улыбнулась Мэри. Она была среднего возраста – не больше сорока пяти лет. Хотя у висков прослеживались первые признаки старения – белые пряди волос. – Моему первому сыну двадцать пять лет, он успешный семьянин, работал на ферме у Вашего отца, сейчас перебрался в Лондон. Дочке всего пятнадцать. Она у меня красавица и умница. Мне сложно сказать, почему они такие. Наверно, на то воля Божия.

Рональд вздохнул и отпил немного чая.

– Я не знаю, как воспитывать сына. Мы переехали в замок два года назад, сразу после смерти отца, и все эти пять лет Эдвард только и делает, что хочет удрать отсюда куда подальше. Я устал, Мэри, я очень устал.

– Он у Вас очень нежный, – сказал Мэри. – Тем более не мне Вам говорить, что он пережил. Поймите его – он рос без матери, без…

Мэри внезапно замолкла.

– Да, я помню. Но должен же он быть мужчиной!

– Рональд, к нему нужен особый подход. Обнимите его, скажите, что любите и хотите, чтобы он принял наследство. Ему сейчас очень сложно. Он ведь вырос не здесь. Прислушайтесь к его желаниям, Рональд. У него они не такие, как у Вас в его возрасте. Его не готовили. Психологически он слаб.

В столовую проник один единственный луч летнего солнца. Он еле-еле пробился через серые тучи, добрался до обеденного зала и, как маленький ребенок, начал играть с чайным сервизом в руке Рональда.

Замок окутывала атмосфера спокойствия и блаженства. И только в душах его обитателей царил хаос, и бушевала снежная вьюга.

– Знаю, – вздохнул мужчина и провел ладонью по гладко выбритому лицу. Рональд набрел на тупик. Ни ласка, ни грубость не помогали воспитывать Эдварда. Все попытки наладить отношения с мальчиком неизменно заканчивались трагедией. Эдварду не нужны были ни дорогие игрушки, ни вкусные угощения, ни лучшие учителя и постоянные развлечения. Рональд старался бить в одну точку, желая расположить Эдварда к себе, но постоянно промахивался, попадая куда-то «не туда». А после этого злился, кричал и делал только хуже. Иначе Рональд просто не мог. Еще с юных лет у него сформировалась привычка: быть нежным только тогда, когда этого требовала ситуация. В других случаях мужчина напоминал пробудившийся вулкан или хитрую лису.

– Мэри, принеси, пожалуйста, аспирин. Голова раскалывается. Сегодня Эдвард превзошел себя по громкости. Надо же так орать! Даже травяной чай не справляется с этой тяжестью в висках. Я не могу ехать в Лондон в таком состоянии.

– Конечно, – Мэри подошла к двухметровому серванту, который находился в нескольких шагах от обеденного стола. На фоне массивной мебели экономка выглядела Дюймовочкой – она была такой же маленькой и хрупкой, как двадцать лет назад, когда только устроилась на работу рядовой прислугой к отцу Рональда Уильяму Феррарсу.

Открыв нижнюю дверцу серванта, Мэри вытащила красную аптечку и уже через минуту стояла рядом с Рональдом, протягивая ему стакан воды и таблетку. Когда мужчина выпил лекарство, Мэри также быстро убрала все на место и начала прибираться на столе.

– Думаю, перед отъездом Вам нужно прилечь, – предложила Мэри, когда все было убрано. В центре стола осталась только белая вазочка с полевыми цветами, которые Бернард – садовник замка Беркшир – приносил каждые два дня. На бледно-персиковой скатерти они сразу бросались в глаза.

– В доме всегда должны быть цветы. Они напоминают нам о жизни, которая также хрупка, как и их листья. Жизнь нужно беречь, – говорил Бернард, когда протягивал экономке ромашки, васильки или луговые гвоздики.

Рональд поднялся из-за стола и разгладил руками черный пиджак.

– Нет времени на отдых. Мне пора ехать.

– Ваш портфель у входа. Я собрала все необходимое.

– Спасибо, Мэри, – Рональд кротко улыбнулся и скрылся за дверью.

А в это время в комнате Эдварда появилась худощавая, белокурая девушка. Она грустно смотрела на плачущего мальчика, не зная, как его успокоить и нужно ли вообще это делать.

Незнакомка была одета в кремовое платье, которое струилось вниз по узкой фижме. Легкую ткань наряда обрамляла ручная вышивка из коричневых нитей с позолоченными вставками.

Но не только наряд девушки казался странным. Стянутая корсетом грудная клетка не вздымалась, а лицо прекрасной незнакомки казалось прозрачным. Только когда девушка отошла от естественного света в тень, ее кожа стала почти такой же, как и у обычных людей. Единственное, в ней не было ни капли крови. Щеки отдавали смертельной белизной, губы напоминали две синеватые льдинки, но при этом ее голубые глаза и белокурые волосы притягивали словно магнит. Они пугали, но в это же время завораживали. Незнакомка казалась хрустальной куклой.

– Проваливай! – Эдвард запустил пластмассовой лошадкой в девушку, отвернулся к стенке и с силой сжал пуховую подушку. Его ладони вспотели, а спина покрылась стаей мурашек. Они напоминали муравьев, которые бегали от шеи до поясницы, желая выиграть мнимые гонки.

– Я сильный, я не буду плакать. Я просто уеду из этого замка и все, – просипел юнец и закусил губу до крови. Мурашек становилось все больше. Но уже не от страха – комната начала покрываться инеем. Становилось холодно до костей.

– Когда же ты провалишь? – пропищал Эдвард, не смея повернуться к незнакомке лицом. Девушка стояла у окна, а прямо за ней на подоконнике лежала пластмассовая лошадка, которую недавно запустил мальчик.

Уже через секунду Эдвард остался в комнате один. Его незваная гостья растворилась, не оставляя после себя даже дымки. Она исчезла, словно ее и вовсе не было в комнате. Только лютый холод напоминал о недавнем присутствии призрака.

В комнате стало теплее уже через несколько минут. Когда Эдвард почувствовал, что его больше не колотит от холода, он сел на кровати и стал смотреть, не моргая, в одну точку – на дверь, которая разделяла его и длинный коридор замка на втором этаже. Именно в тот момент мальчик поклялся, что уедет из отцовского имения навсегда: выйдет за пределы своей комнаты и уже больше никогда не переступит ее проклятого порога.

Когда Эдвард Феррарс принял это решение, его сердце колотилось как у спортсмена, пробежавшего марафон. Мальчик был воодушевлен идеей побега как никогда – ему хотелось заливисто смеяться и танцевать. Счастье переполняло его до краев!

– Когда-нибудь я сбегу, дайте только узнать, где находится моя мать.

В эту же минуту Эдвард спрыгнул с кровати и подошел к окну. Выглянув в парк, он сразу заметил, как его отец идет к черным воротам, за которыми стояло такси. Когда машина уехала, Эдвард отошел от окна, а после снова лег на кровать и задумался. Если еще пару дней назад мальчик не знал, покинет Беркшир или нет, то сейчас сомнения перестали давить на него тяжким грузом. Эдвард знал, что делать.

Глава №1

В июле 2017 года я впервые покинул Южную Корею и отправился на короткие каникулы к своему другу детства Арону Ли в Англию – в старинный родовой замок семьи Феррарс. На тот момент хозяином нескольких сотен комнат был Рональд Феррарс – мужчина пятидесяти лет с лазурно голубыми глазами и легкой проседью на макушке и висках. Он был давним другом матери Арона еще с молодости, поэтому, когда мой друг учился в Англии, во время каникул жил у него. Летом 2017 года, переполненный томными надеждами, я ехал к ним в гости.

Я помню день своего отъезда, словно прожил его только вчера, хотя прошло уже больше тридцати лет. Если быть точным, то тридцать два года.

Когда я стоял в аэропорту и ждал начала регистрации на рейс, даже представить не мог, какую цену я заплачу за эти каникулы. И я говорю не о билетах на самолет. Месяц в Англии перевернул всю мою жизнь с ног на голову и обратно, а потом сказал: «Ну, ты это, живи, не болей». А я болел. Все эти долгие тридцать два года я страдал от хронического недуга под страшным названием «Ностальгия». И только сейчас, когда через неделю мне исполнится пятьдесят два, готов принять таблетку и вылечиться. Мое лекарство – это писательство. Если расскажу через текст все, что произошло со мной и моим другом летом 2017, болезнь отступит, и я продолжу жить обычной жизнью, больше не возвращаясь к тем страшным событиям моего томного юношества. В ином случае, болезнь уничтожит меня и тогда уже никто ни о чем не узнает; тогда Элиза Феррарс навсегда канет в Лету. Что ж, а этого я допустить ну никак не могу.

Присаживайся поудобнее, дорогой читатель. Мы едем в Англию.

***

Лето 2017 года

Международный аэропорт Инчхон¹ кипел. Гул людских голосов пробирался под корку мозга и нарушал внутренний баланс. Я стоял в эпицентре событий среди жужжащих людей рядом с мамой и оглядывался по сторонам, пытаясь понять, где в этом огромном здании находятся терминалы самообслуживания для регистрации на рейс.

Нарастающий гул в аэропорту закладывал уши, отвлекал внимание и мешал сосредоточиться на главной цели – как можно быстрее пройти регистрацию и со спокойной душой настроиться на первый в жизни полет. Я никогда не летал. Я никогда не был в другой стране. Меня одолевало ядовитое волнение, но я не мог взять себя в руки и успокоиться – вокруг толкались люди и отвлекали меня. Они не давали сосредоточиться на важных мыслях и переживаниях. Я хотел четко представить и понять, куда мне идти, что делать, где сдавать багаж и где проходят паспортный контроль, – но не мог. Все давалось с огромным трудом. Лето – убийственное время для поездок. В аэропортах в этот сезон не продохнуть. Легче в космос улететь, чем в другую страну.

Кое-как добравшись до терминалов, я заполнил все паспортные данные и получил свой посадочный билет. Первый пункт был успешно выполнен.

– ДжонгХен, как прилетишь, обязательно дай мне знать, хорошо? – взволнованно попросила мама, когда мы стояли недалеко от паспортного контроля и прощались. Она бережно поглаживала мои растрепанные каштановые волосы. – Ты никогда не выезжал из Кореи, поэтому, пожалуйста, будь предельно внимателен ко всему, что видишь. Любая незначительная мелочь в чужой стране может иметь очень высокую цену. Тем более ты летишь в Англию. Люди там очень сильно отличаются от нас. Они не такие учтивые и, возможно, даже высокомерные. Мне вот недавно тетушка СуЕн сказала: «Знаешь, ЫнХва, Англия – страшное место. Люди там интеллигентные, но ум их – потемки!». ДжонгХен, пожалуйста, следи за своим поведением и манерами. Не дай Бог влезешь в какую-нибудь неприятную ситуацию из-за местного менталитета.

– Мам, не переживай, все будет хорошо, – приобняв ее за плечи, я улыбнулся. – Я ведь буду не один, а с Ароном. Он живет в Англии уже несколько лет и знает эту страну вдоль и поперек. Он мне все объяснит и покажет, научит местным манерам, проинструктирует по всем правилам и пунктам. Да и каникулы мы проведем вдали от шумного мегаполиса. Коттедж дедушки Арона находится в двух часах от Лондона, в лесу. Там закон не так важен.

– Закон и правила должны соблюдаться всегда и везде, ДжонгХен, – устало произнесла мама и, прикоснувшись к моей щеке тыльной стороной ладони, провела пальцами до острых скул. Наконец опустив руку, она устало посмотрела в мои глаза. Интересно, что она в них увидела – заячий страх или титаническую уверенность, которую я пытался изобразить?

– Хорошо, я буду их соблюдать, – я улыбнулся, ожидая следующих вопросов, прекрасно зная – это еще не конец. Обязательно будет что-то еще.

– Кстати, а там хоть связь есть? Ты сможешь зайти в интернет и написать мне? Если ты не будешь сообщать о себе хоть пару дней, я сойду с ума!

Я же говорил. Допрос был не окончен.

– Не переживай, связь есть, я буду сообщать тебе обо всем, что со мной происходит.

– Каждый день?

– Каждый день, – прошептал я и вновь крепко обнял маму.

Внешне казалось, что я спокоен, но внутри у меня, как воздушных шар, раздувался страх. Он готовился лопнуть и уничтожить меня.

Я безгранично радовался каникулам в другой стране, но и в то же время безумно переживал из-за плохого владения английским языком – британского произношения я так вообще не знал. Мне до спазмов в животе было страшно покидать родной и привычный Сеул. Я знал здесь абсолютно все – и местные законы, и жителей, многих из которых уже умел читать как раскрытую книгу. Корейцы – необычный народ. Они очень добродушны по натуре, где-то даже наивны и смешны. Однако, под этой оболочкой у многих скрывается непробиваемая броня стального характера – они никогда не дадут в обиду ни себя, ни родных и друзей. Даже незнакомцу придут на помощь. Здесь все – семья. На что способны англичане с их вежливостью и спокойствием – я не представлял. Мне казалось, мы никогда не сможем понять друг друга. И пока я стоял и улыбался маме, меня успокаивала лишь одна мысль – я буду со своим другом, который, в случае чего, обязательно спасет меня и вытащит из неловких ситуаций. И все же я тревожился – руки все больше потели, а удары сердца начинали оглушать.

Но маме я не раскрылся. Я не показывал ей свои терзания, стараясь оградить от лишних и ненужных переживаний. Она и так не спала несколько дней, думая о моей поездке в другую страну. Страшно даже представить, чтобы она почувствовала после моего признания.

Именно поэтому я взял себя в руки и делал вид, что ни капельки не волнуюсь. Я считал себя слишком взрослым, чтобы бояться. В тот год мне исполнилось полных девятнадцать лет. О страхе, как я считал, уже не могло быть и речи.

– Тогда отлично, – вздохнула мама и легонько похлопала меня по напряженной спине. – ДжонгХен, но все равно – будь внимателен.

– Обязательно, – я освободил маму из своих объятий и заглянул в ее карие глаза. В какой-то момент мне показалось, что она слишком быстро постарела. Ей было всего сорок три года, но за последний месяц ее свежее и лучистое лицо стало уставшим. Переживания прибавили ей дополнительные лет пять или семь. Мам, да что же это ты?..

Мне стало нестерпимо грустно. В голове невольно мелькнула мысль: «Нужно сдать билет, позвонить Арону и сказать, что я не смогу приехать по семейным обстоятельствам».

Но вместо этого я обнял маму в очередной раз:

– Мне пора идти, скоро начнется посадка.

– Сынок, отдохни хорошо! – крикнула мама, когда я уже подходил к паспортному контролю.

Услышав крик матери, я обернулся и ответил ей благодарностью и лучезарной улыбкой. Внутри у меня все тряслось и сжималось, живот еще сильнее сводило от страха перед неизведанным, но в материнских глазах я был само спокойствие. Наверное, подумал я тогда, так делают все дети. Мы не позволяем узнать родителям о своих страхах. Для них мы сильные и бесстрашные. Ни матерям, ни отцам не дано узнать, что творится на душе их детей, когда они говорят: «Я поступил в вуз», «Я устроился на новую работу», «Я решил жить отдельно». Они никогда не узнают, какие мы на самом деле трусы. Тем более мама воспитывала меня в одиночестве, отца я никогда не видел и ничего о нем не знал. А у таких детей, как я, еще больше трудностей. Я не мог показать слабину перед человеком, для которого был центром Вселенной. Я не мог обидеть родную мать, сказав, что трушу. Я не имел на это никаких прав.

Отвернувшись от матери, я набрал в легкие как можно больше воздуха, а потом резко выдохнул, думая лишь о своей поездке туда, где, кроме Арона, у меня никого не было.

– Здравствуйте, – я подошел к паспортному контролю и протянул мужчине свой документ.

– Добрый вечер, – тот поклонился в ответ.

Предвкушая месяц летнего отдыха за границей, в старом коттедже английской семьи, я последний раз взглянул на родной город, мысленно говоря ему: «До свидания». Самолет набирал скорость и уже через каких-то пару секунд взлетел ввысь, все больше и больше набирая высоту.

«Этот отдых будет незабываемым», – думал я, наблюдая за крошечными точками, которые на самом-то деле были огромными мегаполисами и домами, но не здесь, под облаками, а там, на земле.

До скорой встречи, Сеул.

Глава №2

Великобритания встретила меня проливным дождем и холодным ветром. Еще на высоте по иллюминатору скатывались струйки дождя, лишая меня надежды провести сегодняшний день на свежем воздухе. Во время полета я представлял, как насыщенно провожу первый день в новой стране – купаюсь, валяюсь на мягкой траве, потом перемещаюсь в гамак и беззаботно болтаю с Ароном. Но все мои планы смыл дождь. А дождь – названный брат Соединенного Королевства. Если он приходит в гости, то располагается и остается погостить на пару часиков, а то и дней.

Я слышал, что в южной части России в летнее время года идет грибной дождь. Этим термином называют осадки, которые накрывают страну в солнечный день. В Англии в жаркий день этого нет и быть не может. Посмотрев по сторонам после осадков, здесь чаще всего можно увидеть туман, а не солнце или радугу. Мы не в России. В Англии после дождя снова идет дождь. Холодный, мерзкий и тоскливый.

Это я прочитал в журнале авиакомпании и запомнил, кажется, на всю жизнь. Подача слов там была иной, но смысл я уловил. Англия – влажная часть страны. Здесь солнечных дней довольно много, но, если приходят тучи и начинается дождь, – это надолго.

А еще из-за дождя становится похолодало. Пока я шел по телескопическому трапу, меня трясло как при трескучем морозе. Я с детства не переносил низкие температуры и всегда старался их избегать. Мы даже придумали с мамой игру, когда мне было около шести лет. Если становилось холодно, я говорил: «Опасность! Первые признаки аллергии!». Это был знак. Мама тут же накрывала меня пледом и приносила горячий чай, чтобы избавить от «аллергии». Но в Хитроу не было ни пледа, ни чая, ни мамы. От мнимой аллергии меня никто не мог спасти.

Растирая себя руками, я шел за остальными пассажирами по трапу. Мне хотелось как можно скорее встретиться с Ароном, сесть в такси и очутиться в теплом и сухом коттедже. Казалось, я сойду с ума, если не окажусь в теплом месте сию же секунду.

Чтобы отвлечься от холода, я стал вспоминать, как познакомился с Ароном. Это случилось в южнокорейской начальной школе. Мы проучились в одном классе три года. Но когда нам было по семь-десять лет, ни о какой многолетней дружбе не шло и речи. Мы считали себя простыми знакомыми. В классе Арон сидел передо мной и время от времени поворачивался, чтобы попросить ластик или запасную ручку. Иногда мы виделись с ним на улице и беззаботно кидали друг другу «Привет!».

Но более тесно наше общение завязалось, когда мы вступили в школьную команду по футболу. Я стоял на позиции вратаря, а Арон был нападающим. Наверно, только в этой команде мы лучше узнали друг друга и к простому «Привет!» прибавилось: «Как у тебя дела? Что делаешь после уроков?».

Но в конце третьего класса Арон сообщил мне, что уезжает из Кореи в Лос-Анджелес на неопределенное время. А поскольку Ли родился и провел первые месяцы жизни именно в США – его отец американец –, не было ничего удивительного, что его мама ГаИн выбрала именно это место на карте Земли. Но она развелась с отцом Арона, когда мальчику исполнилось несколько месяцев. Они никак не могли вернуться к этому мужчине спустя десять лет. Видимо, дала о себе знать ее безграничная любовь к США. А проблемы эту любовь только усилили.

– Мне кажется, мы уезжаем из-за отчима, – как-то раз после футбола заявил друг. – В последнее время ЧжиХо и мама постоянно ругаются. А недавно я увидел разбитую вазу на кухне. В это время мама плакала в ванной и разговаривала по телефону с моей тетей. Наверное, та уговаривала ее уйти от ЧжиХо. Поэтому не удивительно, что мы летим в США – мама любит Америку больше, чем Корею. Мы жили здесь только из-за ее нового мужа.

Именно тогда, девять лет назад, мне и Арону пришлось расстаться. Казалось, мы потеряли связь друг с другом навсегда, но человечество придумало интернет – всемирная сеть свела нас через пять долгих лет. Это произошло совершенно случайно – оказалось, мы сидели на одном футбольном интернет-форуме. В один прекрасный день я наткнулась на никнейм «АрЛи» и тут же вспомнил, что так себя называл Арон, когда стал нападающим.

– Ну должна же у меня быть отличительная черта! Называйте меня АрЛи – сокращенное от Арона Ли.

– Твоя отличительная черта – это твое лицо, – смеялся защитник команды Пак БонСу.

– Ну и что, что я метис, – вставал на дыбы Арон. – В таком случае нет ничего плохого, если у меня будет две отличительные черты. АрЛи – нападающий сборной Южной Кореи по футболу. Да еще и метис! Круто? Круто!

– Мечтай больше, – не унимался БонСу.

Как известно: «Случайности не случайны». Именно по нику я узнал Арона и написал ему. После этого наше общение не прерывалось, хотя мы уже давно не были фанатами футбола.

Переписываясь в интернете сутками напролет, мы с Ароном стали теми, кем никогда не были – лучшими друзьям. Мы словно нашли друг в друге недостающие детали, без которых не представляли свое будущее. Я стал перенимать от Арона его благоразумие, трезвость мыслей и оптимизм, которых мне так не хватало в своем характере. Арон же получил от меня спокойствие и умиротворение, которые шли вразрез с его активным образом жизни. Мы были полной противоположностью друг друга, что и стало главным звеном в нашей крепкой дружбе.

Все портило только расстояние. Я все так же жил в Сеуле, а Арон в шестнадцать лет перебрался в Англию, к другу своей матери – Рональду Феррарсу. В пятнадцать лет Ли загорелся идеей поступить в Кембридж на исторический факультет. Со своими знаниями он мог осуществить мечту на раз-два, но решил подстраховаться и получить аттестат A-Level² и рекомендательное письмо из британской школы. Когда Рональд узнал о планах Арона, он предложил ему на время обучения в школе и в университете пожить у него. Ли согласился. Он успешно окончил британскую программу и поступил в Кембридж. Когда я приехал в Англию, Арон закончил первый курс из трех обязательных.

Что до меня, в начале 2017 года я перешел на второй курс Сеульского колледжа предпринимательства³. Через год у меня должен был состояться выпуск и поступление в университет. Я собирался подавать документы на факультет экономики и управления.

Когда я получил багаж и вышел к месту, где встречали пассажиров, Арона среди восторженных лиц не оказалось.

«Так. Где Арон?! Где карие глаза, которые должны с восхищением искать меня в толпе?!», – подумал я в панике.

Я посмотрел на каждого человека среди встречающих, но ни в одном не узнал друга. Не было ни одного похожего на него парня – меня окружали типичные англичане, несколько немцев и, кажется, кто-то из средней Азии. Мой друг был метисом – наполовину американец, наполовину кореец. Не заметить его – значит поставить себе диагноз «близорукость». Арон выделялся даже если бы стоял рядом с другим азиатом. Его американские корни еще с детства бросались в глаза.

Подавив внутри легкую панику, я достал телефон и посмотрел время. Было девять утра. Позвонить Арону я не мог – за роуминг с меня бы сняли космические деньги. Чтобы начать звонить направо и налево, требовалось подключить специальный тариф, который в Корее показался мне жутко дорогим. Вместо этого я решил купить новую симку по пути в Беркшир, чтобы не переплатить за нее в Хитроу и сэкономить.

Не найдя лучшего решения, я остался среди толпы встречающих. Но и их с каждой минутой становилось все меньше и меньше – дожидаясь своих друзей, коллег, любимых, они уходили вместе с ними и растворялись среди других пассажиров.

Прошло полчаса. Арона все еще не было. Я стоял недалеко от выхода возле окна и наблюдал за серыми бликами аэропорта, стараясь отвлечься от панических мыслей.

«Арон не мог обо мне забыть. Он не мог оставить меня здесь в одиночестве. Он надежный», – размышлял я, озираясь по сторонам.

При этом меня до сих пор морозило.

Не зная, чем еще заняться, я сел на лавочку недалеко от окна и стал представлять, как нежусь в теплой постели огромного английского коттеджа. Я настроил себя на нужную волну и начал погружаться в новую и совершенно чужую среду.

Контингент Хитроу сильно отличался от Инчхона. Я мгновенно почувствовал себя вдали от родного дома.

Сидя в углу около огромных окон аэропорта, я стал рассматривать людей разных национальностей, поражаясь их внешнему виду. Здесь были все: англичане, индусы, немцы, бразильцы, русские, китайцы. Все они отличались от корейцев так сильно, что и вовсе казались людьми с другой планеты. Я смотрел на них, готовясь вот-вот раскрыть рот и воскликнуть: «Ух ты!». Сеул пестрил эмигрантами и туристами, но не настолько. Вспоминая родные места, где все тянули звуки и разговаривали на повышенных тонах и эмоциях, будто ругаясь, я поражался контингенту Хитроу все больше и больше – здесь даже если кричали или громко разговаривали, то с претензией на интеллигенцию.

Глава №3

Я заметил Арона еще издалека. В этот момент с моих плеч сняли мешок с камнями. Как же я рад был видеть Ли! Он обо мне не забыл!

Пока я стоял и глупо улыбался, юноша среднего роста резво петлял между тихо идущими гражданами с чемоданами и сумками. Арон пробегал между людьми очень резво, стараясь быть как можно осторожнее, чтобы случайно не задеть ворчливых старушек. Я был наслышан, что в Англии чересчур обидчивые представительницы женского пола преклонного возраста, и Арон явно боялся задеть одну из таких.

Подбежав ко мне, Арон со всей силы сжал меня в своих объятиях, что-то быстро говоря на английском. То ли он забыл, что я плохо знал этот язык, то ли просто решил поиздеваться. Но вскоре Ли перешел на мой родной корейский.

Пока Арон рассказывал о пробках на дорогах, я глупо улыбался, рассматривая его. На фото он выглядел иначе. Вместо серьезного парня с прилизанными волосами, меня встретил чересчур эмоциональный парнишка с прической в стиле «Британка» и поднятой наверх челкой – видимо, Арон недавно подстригся. Да и вообще – он сильно изменился за девять лет. Вспоминая его в детском возрасте, я даже мысленно ухмыльнулся – от круглолицего мальчика непонятной национальности ничего не осталось. У Арона был острый подбородок, светлая кожа и широко распахнутые глаза. В отличие от меня, он как будто стал другим человеком. За девять лет я почти не изменился – все те же в меру раскосые глаза, смуглая кожа. Единственное, заметно похудел, делая акцент на своем точеном лице.

– Старина, как же я рад тебя видеть! – на эмоциях тараторил Арон, когда мы на всех парах неслись в черном такси в коттедж к Рональду. Ли сидел рядом со мной, не переставая говорить и активно жестикулировать. Что странно – дождь уже прошел. Видимо, он решил сжалиться надо мной и не затапливать страну, в которую я впервые приехал. – Девять лет! Ты только представь!

– Почти половина нашей жизни, – улыбнулся я, рассматривая Арона, который буквально разрывался от восторга.

Ли с детства был моей противоположностью – дерзкий, быстрый, харизматичный. Пока мы ехали в такси, я то и дело ловил себя на мысли, что могу разочаровать своего друга. Если Арон походил на картины Ван Гога в последние дни жизни художника, то я напоминал скучные угольные штрихи автора, лишенного таланта. Безликий и скучный.

Да, меня переполняла радость от встречи с другом детства ровно так же, как и его, однако показать это также эмоционально, я банально не мог. Каждая клеточка моего организма вопила от счастья и радости, но внешне я напоминал засыпающего удава. Это было не из-за усталости, навалившейся на мои плечи после длительного перелета, просто я не привык внешне демонстрировать чувства. Если и описывал что-то восторженно вслух, то очень редко.

– Какие у нас планы на сегодня? – спросил я, когда мы проезжали через поле.

– Сегодня тебе лучше прийти в себя после перелета. Я знаю, каково это – лететь из одной страны в другую, – уже более спокойно ответил Арон. – Сначала ты примешь душ, отдохнешь, а потом мы просто поболтаем перед камином. У Рональда отличный камин! Думаю, тебе понравится.

– Понравится, не сомневайся. Я люблю уют.

– Именно поэтому я пригласил тебя в Англию, хотя мог вернуться к матери в США и встретиться с тобой уже там, – хмыкнул Арон. – Я знаю, что ты любишь спокойствие и тишину, мог не говорить. А в Лос-Анджелесе ты бы сгорел так же быстро, как зажженная спичка. Несмотря на все величие и популярность, этот город эмоционально неуравновешен. Даже меня истощает его невероятная энергетика. Ее, кстати, и в Сеуле хватает. Этот город тоже не в себе. А Англия, если забыть о Лондоне, совсем другое дело – тут дышится легче.

Я улыбнулся и снова повернул голову к окну, чтобы продолжить наслаждаться английской природой, словно сошедшей на меня со страниц романов Чарльза Диккенса. Я старался впитать в себя все увиденное – зеленые поля, уходящие вдаль пашни и небольшие деревенские домики, потрепанные временем. Проезжая мимо одной из таких деревень, я заметил скотный двор, на котором после холодного дождя паслись овцы. Я сразу вспомнил свое детство, которое время от времени проводил за городом у бабушки и дедушки. Они держали небольшую ферму в районе острова ЧеДжу и на короткие летние каникулы всегда приглашали меня пожить в их небольшом деревенском доме. Вдали от Сеула я отдыхал от загазованности, наслаждался девственной природой, зачитывался книгами английских писателей и утопал в красотах моря. Еще в тринадцать лет у меня появилась мечта – увидеть деревни Англии собственными глазами. Но я и представить не мог, что мое желание станет реальностью. Жизнь – удивительная штука. Порой она дарит нам именно то, что мы хотим уже очень давно. И когда я ехал в такси, мне с трудом верилось, что все увиденное мной – не воображение, а реальность. Даже присутствие Арона вызывало стаю мурашек на теле. Со мной был друг моего далекого детства, и это по-своему возвращало меня в прошлое, в мою беззаботную жизнь.

Пока мы с Ароном ехали в такси, прохладный и сырой ветер врывался в машину через приоткрытые окна, трепал наши волосы, превращая их в соломенный хаос. Я был по-настоящему счастлив.

А потом я заметил, как на Англию начала опускаться легкая дымка. Она не подходила под описание тумана, но вот странность – именно эта картина летней Англии пробудила во мне чувства, о существовании которых я даже не догадывался. Те пережитые эмоции не поддаются описанию, мне очень сложно выразить их на бумаге. Смею предположить, нечто подобное испытывают писатели и художники, когда находят «то самое» и начинают творить.

Глядя на природу, я как никогда чувствовал всю красоту жизни и благодарил ее за драгоценный подарок, который она вручила мне из протянутых рук моего лучшего друга. В тот день я был безмерно счастлив, хотя еще даже не видел, в каких условиях буду жить. В переписке Арон уклонялся от любых описаний коттеджа Рональда. Он хотел сделать мне сюрприз. Что ж, ему это удалось.

– Вот это домик! – не в силах сдержать удивления, воскликнул я, когда вышел из такси под серое небо.

Покинув душный салон машины, я не смог сдержаться и присвистнул, рассматривая великолепное кирпичное здание, больше похожее на замок, нежели на коттедж. Да что там, это и был самый настоящий старинный английский замок, красотой не уступающий дворцу самой королевы Великобритании. Я попросту проглотил язык, рассматривая каменные стены, которые слегка потемнели от пройденного времени.

– Арон, почему ты назвал этот дворец коттеджем?

– Обещал сюрприз? Это он и есть! Если бы я описал тебе все в красках, ты бы придумал фантастические вещи. А так, нет ожиданий, а значит – отсутствуют и разочарования. Сейчас ты в плюсе, – похлопав меня по левому плечу, сообщил Арон.

– Пытаешься цитировать Ремарка⁴? – заметил я и, как загипнотизированный, направился в сторону замка через большой парк. Я до последнего не веря глазам. Мне казалось, они нагло врут, проецируя мне картинку, которой на самом деле не существовало.

Прямоугольное трехэтажное здание чем-то напоминало неоготическую архитектуру. Несколько лет назад я увлекался разными стилями старинных сооружений, поэтому мог безошибочно определить, что за чудо стояло передо мной. Меня восхитило массивное здание из серого, но потемневшего камня и высокими круглыми башнями с отшлифованными зубцами. Окна замка походили на живые и грозные глаза, которые, казалось, замечали даже самые незначительные детали. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. Или же нет! Больше всего они напоминали стеклянные порталы, за которыми пряталась чья-то заточенная душа. Великие писатели всегда описывали подобные дворцы как место несчастий.

От таких сравнений мне стало не по себе. В душе зародилась тревога и в какой-то момент мне показалось, что здание, погруженное в лесную местность, – живое. Я снова поежился. Только уже не мог понять – мне холодно из-за противной погоды или виной тому вековая энергетика, которая таилась в крепких стенах загадочного дома.

Это было даже больше, чем простое «Ух ты!». Увидев такой замок однажды, его невозможно было забыть.

И только большой парк из различных цветов и кустарников перед зданием согревал меня и дарил спокойствие. Его спроектировали в лучших традициях Англии – с дорожками из гравия, металлическими белыми лавочками, клумбами и маленькими мраморными скульптурами ангелов. Был даже фонтан-скульптура примерно моего роста – метр семьдесят семь, не больше. Мраморное лицо молодого человека выражало беспристрастность, а из его изящных рук плескалась вода, повышая и так высокую влажность воздуха. Фонтан стоял ровно по центру парка и уже от него, как солнечный лучик, прокладывалась дорожка из мелкого гравия к главному входу.

Я ежился от холода, жадно впитывая в себя все увиденное. Мне казалось, я попал в сказку, ведь даже мрак, который исходил от замка, лишал возможности ровно дышать. У меня участилось сердцебиение от такой красоты и величия.

– Пошли скорее внутрь, – позвал меня Арон. Он уже расплатился с таксистом и даже успел вытащить из багажника мой чемодан и дорожную сумку. А я ведь и вовсе забыл об их существовании. Вцепился в ремешок рюкзака и рад!

– Дождь может снова начаться, сегодня погода как никогда ужасна, – добавил Арон, когда заметил мою медлительность.

– Пошли, – я направился к парадному входу, но рассматривать замок не перестал.

На пороге у главного входа нас встретила экономка. Невысокая женщина старше шестидесяти лет в черном платье с белым передником улыбнулась нам с Ароном, когда мы вошли в помещение.

– Добрый день, молодые люди.

– Добрый день, Мэри, – поклонился Арон и дернул меня за рукав футболки – я же в это время с открытым ртом рассматривал внутренние убранства замка.

Было уже не до шуток – я и впрямь оказался в романе одного из своих любимых английских писателей. Я видел перед собой то, о чем раньше только читал: высокие потолки, украшенные резьбой и золотыми вставками; картины вдвое больше человеческого роста с изображениями королей и полководцев Великобритании; безымянные бюсты, статуи и доспехи.

Внутри замок полностью отражал стиль ренессанс. Вся мебель и двери показались мне чересчур массивным и изысканными. Но это было плюсом – такие габариты смотрелись очень роскошно и добавляли замку претенциозности. Особенно меня впечатлила огромная двухмаршевая мраморная лестница с площадкой. Она располагалась посередине парадного холла и имела два поворота – налево и направо.

– Здравствуйте, – я поклонился экономке. Мэри покорно ждала, когда я обращу на нее внимание. Потом она что-то еще пролепетала на английском и показала на чемодан и сумку. Я держал свои вещи в руках мертвой хваткой.

– Не переживай, сумки тебе принесут в комнату, – перевел слова экономики Арон и слегка хохотнул. Видимо, со стороны я напоминал рыбу, которую волнами смыло на берег. Так и представляю какими расширенными от удивления были мои глаза и рот.

– А? Хорошо, спасибо, – я снова поклонился женщине.

– Твоя комната на втором этаже, пошли, – сказал Арон и направился к широкой лестнице.

Глава №4

Если бы не Ли, я бы точно заблудился в длинных коридорах. Пока мы поднимались, он рассказал мне, что каждый этаж и каждая комната замка отведена для специальных нужд. На нижнем, нулевом, этаже располагались кухни, кладовые и комнаты для прислуги. На первом находились малая и большая столовые, каминный зал, картинная галерея, кабинет Рональда Феррарса и несколько жилых комнат. Как раз в одной из них и жил хозяин замка. На втором этаже располагались гостевые спальни, приемные салоны и несколько пустых залов, в которых раньше хранилось оружие и доспехи.

– Если я не ошибаюсь, один из хозяев замка в конце восемнадцатого века распродал все оружие. У него были финансовые трудности. Под угрозой стоял сам замок, поэтому ему пришлось пожертвовать дорогой коллекцией предков. Содержать все это не просто, – сказал Арон, делая маленький экскурс по истории замка.

Третий этаж оказался последним. Он считался самым мудреным из всех. Его коридоры пересекались, а лестницы путались.

– Будь осторожен на этом этаже. Как-то раз я блуждал здесь около часа. В 17-18 веках на нем жили хозяева замка. Они любили комнаты возле башен и крыши, а еще – излишнюю мудреность. Не хотел бы я каждый день проходить все эти коридоры, спальни и гостиные, чтобы найти лестницу и спуститься вниз. Не удивительно, что современникам с их быстрым темпом жизни это надоело, и они переехали на нижние этажи, многие из них даже жили в гостевых спальнях, – сообщил Ли и открыл дверь в комнату, которую мне выделили на месяц. Она находилась в северном крыле здания – с высокими продолговатыми окнами с видом на парк. Я зашел в небольшое помещение и присвистнул.

– Почувствуй себя принцем, – засмеялся я и сел на двухместную кровать, которая занимала почти всю комнату. Но шатра, как в прошлых веках, сверху не было.

Кроме кровати в комнате стоял комод, небольшой шкаф, кресло и тумбочка. Все было выполнено в приятных коричневых тонах разных оттенков – начиная от цвета «Кофе с молоком» и заканчивая горьким шоколадом.

– Я рад, что тебе нравится, – улыбнулся Ли. Он стоял у порога и смотрел на меня. – Еще на третьем этаже есть огромная семейная библиотека и несколько залов для приемов, которые сейчас пустуют. Я тебе их чуть позже покажу, ты пока переодевайся и минут через пятнадцать спускайся в холл. Я тебя встречу, и мы пойдем в малую столовую на обед.

– Хорошо, – я кивнул головой и выглянул в окно. В парке гулял мужчина в домашнем костюме. Он задумчиво шагал по гравийной дорожке и смотрел себе под ноги.

– Я точно в раю, – заключил я, обедая из посеребренной посуды.

– Вот так и живем, – улыбнулся Арон. Его явно забавляло мое состояние, хотя этим же вечером он признался, что три года назад вел себя примерно также.

– Кстати, а где Рональд? – Заканчивая с обедом, поинтересовался я. Про хозяина семейного замка я был только наслышан. Рональд Феррарс не встретил меня и даже не вышел к обеду.

– Он сидит в своем кабинете, заваленный бумагами. Как обычно – слишком много работы.

– А кем он работает?

– Рональд вроде бизнесмена. Он владеет несколькими фермами около Лондона. Разводит животных на убой.

– А этот замок? – я в который раз оглядел помещение с восторгом. – Откуда он у него?

– Рональд происходит из важной семьи. Если не ошибаюсь, его предки – Графы⁵, которые в 19 веке лишились титула. Кажется, один из наследников его продал. Но замок получилось отвоевать. Сейчас он – семейное наследство, которое переходит из поколения в поколение по мужской линии. Пусть у семьи нет титула, англичане не нарушают предписанных традиций.

– Ничего себе, я думал, что сейчас люди не живут в подобных местах. Это не дом, а музей какой-то, – вздохнул я. – А почему продали титул?

– Причина такая же, как и с коллекцией оружия и доспехов – финансовые проблемы. Наследники замка до последнего вгрызались в свое имение, ничего не жалея. А вообще, здесь хорошо, если подумать – много пространства, отличные комнаты, прислуга. А от парка и вовсе дух захватывает. Я очень полюбил это место за три года. Да и Рональду хорошо, когда в замке кто-то есть кроме него и прислуги, – Арон допил сок и отставил стакан в сторону. – Ну что, отдыхать?

– Давай, – я отодвинул огромной стул, на котором сидел, и снова огляделся в столовой. Она была роскошной – с длинным столом, высокими сервантами и большими картинами. Казалось, мы обедали в галерее искусств. – А у Рональда есть кому передать этот замок в наследство?

– Есть сын, но он не горит желанием тут жить. За три года я ни разу не видел Эдварда в замке. Да и вряд ли он появлялся тут до моего переезда. Кстати, одно из главных условий при получении этого шикарного места жительства – непосредственное проживание в нем. Если Эдвард не одумается, он явно в пролете. Больше я ничего не знаю. Рональд не любит говорить о сыне, а у меня есть свои дела – учебу в Кембридже никто не отменял.

Мой первый день на новом месте прошел потрясающе: я вдоволь отдохнул, набрался сил и уже вечером, сидя перед камином, начал делиться с Ароном тем, что произошло со мной за долгое и томительное время нашего расставания. Как оказалось, интернет не смог передать все, что происходило в наших жизнях, пока мы были друг от друга за тысячу километров. Никакие смайлы, гифки и даже короткие видео не смогли восполнить отсутствие близкого по духу человека. По факту, мы ничего не знали друг о друге до моего приезда в Англию.

Несколько часов я рассказывал о своих приключениях в Сеуле, о маме, о нелегкой учебе в школе, а после и в колледже. Арон тоже делился историями из жизни после переезда, миллиметр за миллиметром скрепляя нашу дружбу красной нитью судьбы.

Пока юноши отдыхали в огромных коричневых креслах у камина и наслаждались приятной беседой и теплом огня, за ними наблюдала белокурая девушка. Она сидела на самом дальнем подоконнике, слушала разговор и время от времени легко и непринужденно улыбалась. Ее лицо было бледно-серого цвета, а одежда напомнила платье, которое в двадцать первом веке молодые особы надевали на маскарадные вечеринки.

Девушка имела четкие очертания лица и фигуры – взглянув на нее, можно было подумать, что она живая. И только холод с синевой кукольного лица заставляли в этом усомниться. Писаная красавица напоминала скульптуру из айсберга, а не человека из плоти и крови.

Наговорившись, мы с Ароном разошлись по комнатам, чтобы забыться на какое-то время сном и как следует отдохнуть. Когда я зашел в свою комнату, меня снова одолел восторг. Что-что, а выражать эмоции по поводу дорогих интерьеров я умел. Тем более, если твоя комната не уступает апартаментам самых влиятельных Графов и Герцогов, сложно оставаться спокойным и даже бесстрастным. Вне себя от свалившегося на меня счастья, я в очередной раз написал маме, что со мной все хорошо.

Я уже нежился в кровати на белых простынях, когда услышал приглушенную игру на фортепиано. Кажется, мелодия доносилась с третьего этажа.

«Наверно, прислуга развлекается», – зевнул я, но глаза открывать не стал. Только поморщился от неприятного и липкого ощущения – мне вдруг показалось, что кто-то взял в свои руки мое сердце и царапнул его ногтем.

А когда я начал проваливаться в забытье, мне привиделась незнакомая девушка. Она сидела за фортепиано и гладила клавиши тонкими пальцами рук. Именно эта незнакомка играла грустную мелодию, которая одновременно и ласкала мой слух, и царапала сердце. Как жаль! Я не мог разглядеть ее лица. Его скрывали длинные белокурые волосы, которые водопадом падали на худые плечи незнакомой пианистки.

Так я и уснул под тоскливую мелодию чей-то одинокой души.

Глава №5

– Как спалось на новом месте? – спросил Арон, когда мы утром встретились на втором этаже около лестницы.

Друг, как обычно, пребывал в хорошем настроении – энергия лилась из него, как молоко из кувшина. На этом фоне я сразу почувствовал себя неуютно. Казалось, я – увядший цветок, рядом с которым посадили только что распустившуюся красную розу.

– Голова раскалывается, – пожаловался я, спускаясь с лестницы. – Уснул прекрасно. Мягкие подушки, одеяло, простыня – все на высшем уровне. Закрывая глаза, я уже представлял, каким свежим и бодрым проснусь утром. Но, видимо, очень сильно устал после перелета, поэтому так и не смог прийти в себя. Сны еще какие-то дурацкие снились…

Я вспомнил странную пианистку и тяжело вздохнул. Я никак не мог прийти в себя после сна, в котором она музицировала.

– Это из-за смены часовых поясов. Не переживай, все устаканится, – подбодрил меня Арон, похлопав по плечу. – А сейчас пошли завтракать! Наша экономка Мэри по совместительству повар Рональда. Думаю, она уже приготовила много разных вкусностей. Набьем животы и сразу все образуется!

– И что вы обычно едите на завтрак? – поинтересовался я, следуя за Ароном по мраморной лестнице.

– Сейчас увидишь, – подмигнув, Ли засунул руки в карманы свободных хлопковых брюк и стал что-то насвистывать себе под нос. Кажется, это был мотив популярной песни местного поп-исполнителя. В этот момент я признал в Ароне не американца или корейца, а настоящего англичанина. Кажется, три года в Англии его сильно изменили.

– Овсянка, сэр! – Арон поставил тарелку с кашей передо мной. – Любишь?

– Как бы тебе сказать, – я грустно хохотнул и взял в руку маленькую, серебряную чайную ложку с красивой позолоченной гравировкой. Мы сидели в малой столовой за прямоугольным столом на двенадцать персон. – Я ее ем очень редко – раз в год или вроде того.

– Тогда спешу сообщить, что весь месяц – это твоя любимая еда на завтрак, – Арон сел рядом со мной и улыбнулся. – Приятного аппетита.

– Спасибо, – поблагодарил я, грустно вздохнув. – А остальные уже позавтракали?

– Ты про кого? – не понял друг.

– Про Мэри, прислугу. Когда едят они?

– У них отдельная столовая, – сообщил Арон и улыбнулся. – Ты разве не знал, что в замке не принято прислуге кушать за одним столом с гостями и хозяевами? Это, – Ли обвел руками помещение, в котором мы сидели, – только для нас.

– Знал. Просто подумал, что вдруг у вас другие правила.

– Нет, они такие же, как и везде, – пожал плечами Арон и еще раз обвел глазами большую комнату, задерживая взгляд на натюрмортах, которые висели на стенах. В этот момент я задумался:

«Если эту столовую называют малой, то каких размеров большая?».

– А Рональд? – не унимался я. Такой огромный замок, а кушали в нем, кажется, только Арон и я. Было неуютно сидеть за столом только в компании друга. Хотелось увидеть кого-то еще. Хотя бы хозяина замка. Не говоря уже о других членах семьи. Этот стол строили не для двух подростков. Он рассчитывался для большого и счастливого семейства.

– Наверное, сейчас придет, – нехотя ответил друг.

Мы начали завтракать. Арону я не поверил. Если бы Рональд собирался прийти, Мэри обязательно бы позаботилась и принесла еще один столовый прибор.

Я никогда не любил овсяную кашу, поэтому даже представить не мог, как проживу на ней весь будущий месяц. Арон же, пока я гипнотизировал эту жижу болезненно-бледного цвета, уже кидал в нее разнообразные фрукты и ягоды, совсем не обращая внимания на мою медлительность. Я искоса посмотрел на Ли и не решался проделать то же самое.

– Ты чего? – заметив мое замешательство, поинтересовался Арон. Он уже размешал фрукты в каше и даже успел съесть пару ложек. – Ты только попробуй ее! Мэри готовит потрясающую овсянку.

– Чувствую себя Генри Баскервилем, которому дворецкий принес овсяную кашу в русском сериале про Шерлока⁶, – пошутил я и взял в руки нож, чтобы накрошить в кашу банан. – Кстати, это ведь оттуда крылатое «Овсянка, сэр»?

– Да, – улыбнулся Арон и отправил в рот очередную порцию завтрака. По его лицу было видно, что он получал колоссальное удовольствие от овсянки. Его эмоции слегка притупили мою неприязнь. – Но ты не переживай и не пугайся раньше времени, мясо будет на обед.

В утренней атмосфере, которая была пропитана запахом каши, я снова ощутил негу. Она пробежала по моему телу от пяток по спине и слегка ударила в мозг, запуская в нем невероятной красоты салют. Да я в Англии! Меня переполняла радость. Сидя рядом с Ароном, я в очередной раз поблагодарил судьбу за такой чудесный подарок. Все, что меня окружало, было чудом: стол, гигантский сервант с посудой и какими-то безделушками, натюрморты, тикающие часы, холодный пол, который я ощущал босыми ногами. В тот момент я почувствовал себя героем романа. Не хватало только приключений и любовной интриги. Даже отсутствие хозяина перестало смущать. Я принял это как должное. Наверное, думал я, у англичан не принято встречать чужих гостей.

Положив в тарелку как можно больше свежих фруктов – немного банана, абрикосов, слив, – я принялся есть. Как ни странно, на вкус овсяная каша была очень даже ничего.

Когда мы закончили завтракать, часы пробили десять утра.

Несмотря на пасмурную погоду, мы с Ароном пошли гулять по парку. Дождя не было, но воздух сохранил вчерашнюю влажность. А благодаря теплой погоде мы с другом мгновенно вспотели. Вот тебе и выехал из Кореи! Там было почти все то же самое – влажный климат и теплый воздух. Как же я этого не переносил. Влага и тепло создавали неприятные ощущения вечно сырого тела. Единственное, в Корее отсутствовал густой туман, который в Англии оказался постоянным гостем. Пока мы прохаживались по парку, он обнимал нас со всех сторон.

– И все-таки, почему за завтраком не было Рональда? – спросил я у Арона, когда мы проходили мимо фонтана мраморного юноши.

– Он просыпается и сразу начинает работать, – ответил Арон и засунул руки в карманы бежевых штанов.

Пока Арон шагал рядом со мной, я время от времени засматривался на его походку. Раньше мне не доводилось встречать людей, которые так уверенно ступали по дороге. Смотря на Ли, казалось, что он знает наперед, что его ждет в далеком будущем. Он почти парил над землей. Наверно, дело было в его худощавом телосложении. Юношу ничего не обременяло. Ведь даже я, вроде стандартный парень, заметно выделялся на фоне друга. Да и мою походку нельзя было назвать парящей.

– Иногда я не вижу его неделями, – продолжил рассказ о Рональде Арон.

– Даже так? – удивленно спросил я и посмотрел на друга.

– Да, он очень сильно занят, – вздохнул Ли. – Завтракает и обедает в кабинете. Вечером иногда выходит почитать газеты перед камином. Напоминает чем-то жизнь сурка, но ему нравится. Жить как-то иначе он просто не может. Как ты уже понял, в прошлом предки Рональда часто нуждались в деньгах и еле сводили концы с концами. Все наладилось только в начале двадцатого века. Дед Рональда начал разводить животных на убой. Потом все это разрослось, появились фермы, которые перешли в руки сына, отца Рональда. Этот бизнес – единственное, что держит род Феррарс на плаву.

– Зачем так надрывать себя, хотя можно выставить замок на продажу и получить с этого хорошие деньги? Путешествуй по миру, живи, не работай! Красота же.

– Они не могут, – вздохнул Арон.

– Почему? Чувствуют ответственность за замок? Или скучают по своему богатому прошлому при Короле?

– Не знаю, – холодно произнес Арон. Он явно не горел желанием обсуждать эту тему.

Мы шли в молчании около минуты, прежде чем Ли вновь заговорил:

– Знаешь, ДжонгХен, я очень хочу, чтобы Рональд наконец-то вышел на пенсию и отдохнул. Ему всего пятьдесят, а он уже неважно выглядит – усталость очень сильно сказывается на его лице. Плюс еще эти проблемы с сыном. Не понимаю, как он все это носит на своих плечах.

Я слегка приподнял брови и выжидающе посмотрел на Арона. Ли не спеша переставлял ногами, смотря вдаль – со стороны это выглядело очень эффектно. Лицо моего друга было таким же бесстрастным и каменным, как у политического вождя в последние годы правления.

– Эдвард отнял у Рональда желание жить обычной жизнью. Раньше, как мне рассказывала Мэри, Рональд не погружался в работу с головой, как сейчас. Он дарил свободные минуты и часы своей жизни Эдварду, который этого, как показало время, даже не оценил.

– А жена Рональда?

– Там какая-то запутанная история. Они развелись, когда Эдварду было то ли семь, то ли восемь лет. По рассказам Мэри, бывшая жена Рональда часто выпивала и, понятно дело, ему это надоело. Состоялся суд, у Рональда получилось лишить женщину родительских прав из-за ее пагубной привычки. Он оформил все документы на себя и был несказанно рад. Рональд души не чаял в Эдварде. Он всегда срывался с работы и прибегал к сыну по первому зову. Даже во время простуды Эдварда постоянно находился рядом с ним – подолгу сидел у него в комнате и читал сказки, чтобы мальчику не было скучно и одиноко. Мэри не дозволялось этого делать, хотя она часто просила Рональда отдохнуть, – начал рассказ Арон. – Но в четырнадцать лет Эдвард сбежал из замка. Собрал рюкзак и удрал пока Рональда не было дома. Как он это сделал – загадка. Мэри предполагает, что за ним приехала либо мать, либо ее новый дружок. Иначе бы Эдвард до Лондона не добрался. Везде полиция, а он – несовершеннолетний. Пусть у женщины не было на него прав, об этом никак не узнать. А вот мальчик, который стоит на трассе и ловит попутку, сразу наводит на мысли. Мэри заметила пропажу мальчика еще до приезда Рональда. Вместе с садовником и другой прислугой она обыскала все в округе, но никого не нашла. Тогда приехал Рональд и первое, что он сделал – позвонил своей бывшей жене. Эдвард оказался у нее и сообщил, что не вернется в замок, как бы отец его не просил. И тут сразу задаешься вопросом. По сути, Эдварда воспитывал Рональд. Но по каким-то генетическим причинам он унаследовал скверный и взбалмошный характер своей матери!

Рональд опустил руки после побега сына. Не в прямом смысле, как ты уже понял. Он не забросил свое дело, наоборот, он ушел в него целиком, не оставляя времени на воспоминания. Если занять себя каким-нибудь сложным, требующим усидчивости делом – на грусть не остается времени. Ни на тоску, ни на воспоминания, ни на что. Только на то, чем занят – на работу.

– Но как Эдварду разрешили остаться с этой женщиной? У нее ведь не было на него прав.

– Снова был суд, в котором Эдвард имел право выступать ответчиком и заинтересованной стороной. Присяжные прислушались к его желанию уйти от отца. Да и мать уже не пила.

– Печальная история, – как-то слишком тихо ответил я, переваривая в голове услышанное.

Мне показалось очень странным, что мальчик, будучи еще четырнадцатилетним подростком, самостоятельно решил покинуть замок отца и вернуться к нерадивой матери. У этого должна была быть какая-то причина или мотивация. Подростки никогда не сбегают просто так. Показать свой характер они в силах и другими способами.

– А Мэри не говорила почему Эдвард не захотел жить в замке?

То ли мне показалось, то ли Арон замялся. Когда я задал ему вопрос, юноша тут же стал озираться по сторонам, делая вид, что любуется природой. Вокруг росли цветы, летали бабочки. Не спорю, на фоне замка это выглядело прекрасно и эффектно, но Арон явно не торопился давать ответ на вопрос.

– Арон? – я попытался напомнить о своем присутствии.

– А, да, ДжонгХен, – Ли в растерянности почесал затылок, не глядя мне в глаза. – Я не знаю причину. Мэри ее не называла.

– Я бы очень хотел познакомиться с Рональдом и поблагодарить его за гостеприимство, – через пару секунд молчания сказал я, уставившись себе под ноги. Думать о причине отъезда Эдварда из замка я уже больше не хотел. Не мое дело.

В это время небо постепенно заволокло тучами. Мы с Ароном сделали еще один круг по парку и отправились обратно в замок. В любой момент мог начаться проливной и холодный дождь.

Глава №6

Было уже около двух часов дня, когда ко мне в комнату влетел счастливый Арон и сказал, что сегодня я познакомлюсь с хозяином замка. Рональд сам выказал желание разделить с нами ужин, откладывая все свои запланированные рабочие дела на завтрашний день.

– Я даже удивился, когда он позвал меня к себе. Обычно я вижу его только перед сном, когда он читает газеты в каминном зале или столовой, – Арон запрыгнул на мою большую кровать. От его приземления я слегка подпрыгнул.

– Кстати, как твоя голова? Прошла?

Арон облокотился на спинку кровати и дотронулся тыльной стороной ладони до моего лба.

– Да нет у меня температуры, – просипел я и убрал руку друга со своего лица. Мне немного нездоровилось, но в остальном я чувствовал себя превосходно. – Просто никак не могу отойти от перелета.

– Это странно. Прошло больше суток, ты должен был уже отдохнуть и восстановиться.

– Знаю. Кажется, я бракованный, придется снимать с производства, – попытался пошутить я. Арон в это время рассматривал мою комнату – деревянный комод, огромное зеркало и гигантскую картину, которая висела прямо напротив «королевского» ложе. Неразобранные чемодан и сумка валялись в углу недалеко от комода.

– У тебя очень мило. Моя комната больше, но в этой уютнее. Нет ничего лишнего, – заключил Арон и встал с кровати. Подойдя к окну, он продолжил: – А вот вид из окна у тебя явно круче!

– С чего это?

– У тебя окна выходят в парк, а я глазею на лесную чащу. Моя комната находится в южном крыле. Очень красивое, но пугающее зрелище!

– Большое спасибо за Ваше гостеприимство, – я поклонился Рональду Феррарсу, приветствуя его за ужином.

Мы сидели в малой столовой – Рональд в центре, и мы с Ароном по бокам. Я снова чувствовал себя неуютно. Что-что, а людей за большим столом явно не хватало. Пока три прислуги приносили нам горячее, мне так и хотелось попросить их присоединиться к нам.

Когда я увидел Рональда в первый раз, он произвел на меня положительное впечатление – деловитый, сдержанный мужчина пятидесяти лет был добрым и приятным собеседником. Уж не знаю, где Арон нашел на его лице усталость, но, когда Рональд сидел с нами, его голубые глаза блестели как у молодого юноши. Только легкая седина у висков и на макушке выдавали зрелый возраст мужчины. И то, вместе с русыми волосами, седые пряди выглядели очень эффектно. Рональд явно ухаживал за своим внешним видом. В нем я увидел классического англичанина – приветливого, ухоженного и гостеприимного. О том, что он не сразу познакомился со мной, я даже забыл.

Помимо родного, Рональд знал пять языков – итальянский, французский, корейский, японский и китайский. Между нами не возникло недопонимания – мы говорили на корейском, без проблем понимая друг друга.

– Последний раз я был в Корее пятнадцать лет назад, – отрезая кусок индейки, вспоминал Рональд. – После этого мне так и не удалось посетить Сеул, хотя очень хотелось навестить тебя и твою маму, Арон.

Мужчина ласково посмотрел на моего друга и вздохнул. Кажется, в этот момент перед его глазами стали всплывать картинки прошлого.

– А Вы, ДжонгХен, впервые в этих краях? – учтиво спросил Феррарс, вернувшись из прошлого в настоящее время.

– Да, я еще никогда не выезжал за границу. Это моя первая поездка.

– О, это замечательно! – восхитился мужчина и запил индейку красным вином. – Значит, эту поездку запомните навсегда. По своему опыту сужу. Первое путешествие отпечаталось у меня не только в сердце, но и на сетчатке глаз. Не понимаю, как так вышло, но я помню из первой поездки абсолютно все: и красный закат солнца, и лица своих новых друзей. Я ездил в Китай по учебе. Изучал местное скотоводство. Даже помню, как ко мне в студенческую комнатушку залетела жирная муха и начала наяривать круги. Было около двух часов ночи! Нет, ну вы только представьте – гигантская муха в маленькой комнатке!

Рональд засмеялся, и мы вместе с ним. Но если его смех был искренним, мы хохотали лишь для приличия.

– Остальные учебные и рабочие поездки я не помню. Только первую. Потому что первое путешествие помнишь вопреки всему. Даже если у меня обнаружат болезнь Альцгеймера или я вдруг лишусь рассудка, те впечатления навсегда останутся со мной.

Мы еще какое-то время говорили друг с другом. За час беседы я понял, почему Арон без стеснения жил у Рональда столько лет – мужчина очень сильно располагал к себе, всем своим видом показывая, что гости в его доме – это его семья. Общаясь с ним, я чувствовал себя раскованно и говорил все, что думал. Рональд напоминал мне теплый тулуп, в который хотелось укутаться в зимнюю стужу. В нем было что-то необычное, и это невероятно притягивало. Морщинки у глаз, легкая седина, улыбка, похожая на апельсиновую дольку «от уха до уха», отпечаток пережитых страданий и грозных дум на гладковыбритом лице – Рональд показался мне добродушным человеком, которого зря наказала жизнь таким нерадивым сыном. Он никак этого не заслуживал. Еще утром я считал его заносчивым богатеем, а уже вечером готов был пожать руку и сказать: «Вы крутой».

– А какие романы английских писателей тебе больше всего нравятся, ДжонгХен? – спросил мистер Феррарс, когда мы уже заканчивали ужинать – Мэри принесла горячий черный чай и молочное печенье собственного приготовления.

– Я только недавно закончил читать Чарльза Диккенса⁷.

– Случайно не «Большие надежды»?

– Да, его. Роман показался мне странным, главный герой вел себя очень неразумно – стал дураком из-за влюбленности в девушку. Я считаю, что нельзя так любить. Это невозможно.

Рональд сделал глоток чая и пристально посмотрел на меня:

– Ты правда так думаешь?

– Да. Но все равно книга достойная. Даже в романе Карлоса Руиса Сафона⁸ «Игра ангела» ее упоминают. Автор пишет, что роман «Большие надежды» – это настоящий и преданный друг любого читателя. Стоит начать читать и уже не сможешь оторваться.

– Согласен, – мистер Феррарс лукаво улыбнулся. – Я познакомился с творчеством Диккенса, когда мне было семнадцать лет. И теперь, перечитывая его произведения, мне кажется, что я снова превращаюсь в молодого парнишку, у которого в голове гуляет ветер, а сердце переполнено призрачными мечтами и великими планами на взрослую жизнь. Юность – прекрасный момент в жизни любого человека. И нужно быть благодарным за то, что она у нас есть. Молодостью не обделен никто. Это не деньги, которые имеются не у всех.

Переглянувшись с Ароном, мы оба кивнули, разделяя мысли хозяина замка.

– А про любовь… она всегда приходит без стука и дурит голову лучше, чем проворный иллюзионист. Поэтому любить до безумия не только можно, но и полезно для здоровья. Говорят, приходишь в форму, – Рональд похлопал себя по небольшому животу и засмеялся.

Я улыбнулся, но ничего не ответил. Мне сложно давались разговоры на тему любви, ведь я еще никогда и ни к кому не испытывал сильных чувств.

– Большое спасибо Мэри за этот прекрасный ужин, – вытирая салфеткой уголки рта, сказал Рональд. – А вам, молодые люди, спасибо за компанию. Я уже давно не ужинал за такими интересными разговорами.

Мистер Феррарс вышел из-за стола, задвинул за собой стул и направился к выходу из столовой. Но вдруг развернулся у проема и посмотрел на меня:

– ДжонгХен, надеюсь, тебе у нас понравится, – от его доброй и искренней улыбки мне стало очень тепло, я бы даже сказал – жарко. Ранее я еще никогда не встречал людей с таким характером. Я очень проникся к этому мужчине. Его хотелось обнять как родного отца, которого у меня, увы, не было.

Мы с Ароном поклонились и проводили взглядом удаляющегося Рональда. Он пошел к себе в кабинет, чтобы продолжить разбираться с навалившимися на его плечи делами.

– Ну как тебе Рональд? – поинтересовался Арон, когда мы поднимались по мраморной лестнице.

– Очень интересный и добрый человек, – не покривив душой, ответил я. – Не думал, что такие еще существуют.

– Да, он такой – добрый и очень отзывчивый, – улыбнулся Арон. – Вот ведь странность – самые добрые и хорошие люди страдают больше всех. Вот почему так, а?

Я пожал плечами, находя в вопросе Арона новую пищу для размышлений. Он был как всегда прав – хорошие люди подвергнуты тяготам жизни намного больше тех, кто живет, огрызаясь на каждого прохожего как цепная собака; намного больше тех, кто обманывает других ради собственной выгоды.

– Кстати, я был приятно удивлен, что Рональд знает корейский.

– Думал, наверное, что мне придется весь ужин работать переводчиком? – хохотнул Арон. – Признайся, переживал из-за языкового барьера?

– Честно? – я улыбнулся. – Да.

– Все куда проще, чем кажется на первый взгляд. И это касается всего. Мы слишком много думаем о ерунде и зря только тратим на это свои нервы. Иногда нужно просто выдохнуть и спокойно ждать наступления того или иного момента. В твоем случае – ужина. Не стоит переживать раньше времени из-за того, что еще даже не наступило. Будь как будет.

– Ты прав, – я задумался, вспоминая о своих терзаниях перед началом ужина. А ведь ни один из моих страхов не осуществился. Нужно, и правда, меньше переживать из-за всякой ерунды. Даже если бы мистер Феррарс не знал корейского, мы бы нашли общий язык.

Глава №7

После ужина мы с Ароном пошли в мою комнату, чтобы немного передохнуть – у меня снова разболелась голова, поэтому я решил прилечь и на пару часов покинуть реальный мир. Я никак не мог перестроиться на другое время. В Англии пробило только начало седьмого, а в Корее уже наступал рассвет, поэтому мой эмоционально и физически истощенный организм настаивал, чтобы я сию же секунду лег спать. Не в силах сопротивляться его желанию, я отрубился, чувствуя сквозь дремоту, что Арон сел на кровать рядом со мной. Он держал в руке книгу по истории Англии – видимо, уже начал готовиться ко второму курсу.

Я даже не заметил, как заснул. Меня мгновенно сморил крепкий сон, больше похожий на темную дыру без единого намека на красочные сновидения.

Часы показывали начало двенадцатого, когда я подал первые признаки жизни и сонно разлепил тяжелые веки. В комнате я был один. Арона рядом не оказалось. Его книги – тоже.

На Англию опустилась ночь, поэтому комнату наполняла густая, беспросветная темнота. Потянувшись, я сел в кровати и попытался понять, где нахожусь. После сна мысли спутались и все казалось каким-то ненастоящим. В какой-то момент я даже поймал себя на мысли, что считаю поездку в Англию типичным сном про путешествия и прекрасную жизнь. Как правило, после таких «галлюцинаций» всегда становится тоскливо до тошноты. Но в тот раз этого неприятного чувства мне удалось избежать. Буквально через минуты три после пробуждения я понял – что к чему, и спокойно выдохнул. Замок мне не приснился.

Я нашел Арона в каминном зале на первом этаже. Мой друг сидел в кресле и остекленевшим взглядом смотрел на тлеющие бревна. Как мне показалось издалека, цельных поленьев уже не осталось – камин явно разожгли несколько часов назад.

– Арон? – окликнул я. В ответ – тишина.

С каждой пройденной секундой на комнату опускалась темнота. Огня в камне почти не осталось, поэтому освещали зал только настенные лампы – они отбрасывали на пол темные тени, которые напомнили мне маленьких чертиков.

Комнату окутывала вязкая атмосфера одиночества и страха. А еще тишина. Было тихо как на заброшенном кладбище – отсутствовали все посторонние звуки. Для многолюдного помещения это было как минимум странно. Ну не могли все слуги разом лечь спать!

В этот момент у меня внутри все перевернулось. Чувство надвигающейся беды залезло в мою душу и начало елозить в ней, как земляной червяк. Почти не дыша, я начал подходить к Арону. Раз шаг, два… С каждым новым движением мои ноги наливались свинцом, я еле передвигал конечностями, чувствуя – еще чуть-чуть и я упаду. Мои колени подкашивались, словно кто-то специально бил меня по ногам, чтобы я больше не двигался и не предпринимал попыток к действию. Я посмотрел на часы, которые висели рядом с трубой камина, и с ужасом отметил, что минутная стрелка не двигается. Еще несколько часов назад циферблат показывал точное время, а сейчас – ни вперед, ни назад. Часовой механизм замер, словно его напугали. Или заморозили.

– Арон, – сипло произнес я, сбоку подходя к другу. Эхо моего голоса резво побежало по коридору, отталкиваясь от стен, и исчезая в стороне малой кухни. Я слегка поежился – мне показалось, по стене за звуком моего голоса проползла чья-то тень.

– Кто здесь? – не своим голосом спросил Ли и резко повернулся ко мне в пол-оборота. Его глаза перестали быть стеклянными. Они расширились от испуга, демонстрируя мне самые сильные эмоции. Слава Богу. Страх уж точно лучше, чем полное онемение человеческих чувств. – А, это ты, ДжонгХен.

Сказав это, Арон спокойно вздохнул и развалился в кресле, хотя до этого сидел ровно как не тронутое ветром пламя свечи.

Время снова вступило в силу – часы заработали и продолжили отсчитывать растворяющееся в небытие время. Я пару раз моргнул. Нет, этого не может быть. Еще несколько секунд назад я четко видел застывшую минутную стрелку.

Я снова моргнул. Часы все-таки тикали.

«Ладно, кажется, кто-то слишком много спит», – пронеслось в голове.

– Ты чего тут один сидишь? – я устроился в соседнем кресле и посмотрел на друга. Нас с Ароном разделял только небольшой кофейный столик, на котором аккуратно лежала вечерняя пресса и небольшая вазочка с полевыми цветами.

Арон пожал плечами и вновь пропал в глубинах своего сознания. Он смотрел на пепел в камине и молчал. Я последовал его примеру.

На нас вновь свалилась тишина. Только в этот раз она не давила. Скорее наоборот – в ее присутствии мне стало спокойно. Тревога покинула мое нутро – червяк вылез из души.

Я ничего не понимал. Что произошло несколько минут назад? Почему мне было так неуютно и… страшно?

– Я люблю приходить сюда вечером, когда вся прислуга ложится спать. Мне нравится разжигать огонь и смотреть на него, пока он окончательно не потухнет, – прошло около десяти минут, прежде чем Арон заговорил. Обращаясь ко мне, он смотрел на играющее угольки – они то потухали, то вновь начинали светить. – Это очень успокаивает, да и о многом можно подумать, сидя вот так, один на один со своими мыслями.

– Не боишься? – переводя взгляд с угольков на Арона, спросил я. Мой голос зазвучал грубо. Я кашлянул в кулак, пытаясь придать ему привычный тембр.

– Своих мыслей?

– Да.

– Нет. – Арон усмехнулся, завороженно наблюдая за угольками. – Раньше боялся, теперь не вижу в этом смысла. Если страшиться своих мыслей, то станешь их вечным пленником. А нет ничего хуже, чем сидеть на привязи у собственных нелепых и почти всегда болезненных рассуждений.

– А я вот до сих пор боюсь думать в одиночестве. В голову сразу лезет непонятно что – даже жутко становится. Обычно мои мысли касаются будущей жизни, профессионального призвания, любви. Но я всегда прихожу к одному и тому же выводу. Мое будущее туманное. Вот сижу я, смотрю в чашку с черным чаем, в которую прилично так добавили молока, и пытаюсь увидеть на ее дне заварку. Но ничего не видно. Лишь белесое полотно. И заварка в этом случае – моя будущая жизнь.

Почти все угольки в камине погасли – комната погрузилась в кромешную темноту. Я различал только силуэт своего друга. Выражение его лица стало загадкой.

– Кстати, как поспал? – спросил Арон, вставая с кресла.

– Отлично, только вот теперь не знаю, что буду делать всю ночь – спать-то больше не хочется.

– Ох уж эти часовые пояса, – вздохнул Ли, устало зевая. – И кто их только придумал? Если хочешь, я могу проводить тебя в библиотеку Феррарсов – почитаешь что-нибудь и захочешь спать. У них есть собрания сочинений разных писателей прошлых столетий. Это такая муть! Как-то раз посидел с ней пять минут, и все, как снотворного выпил. Советую. Тебе в любом случае нужно менять свой режим дня, не будешь ведь ты спать целыми днями. Мы так и не пообщаемся нормально.

– Ты прав, – я поднялся с кресла и поправил на себе черную футболку, которая слегка помялась во время вечернего сна. – Почитать что-нибудь – это отличная идея. Только есть проблема – книги-то не на корейском.

– Не переживай, в этом замке есть все. Ты забыл? Рональд изучал несколько языков, и пара учебников или книг у него явно осталась, – Арон пошел по коридору к парадному холлу и лестнице, я – следом за ним. – В крайнем случае, тебе придется изучать английский язык.

Арон хохотнул. Мы вышли в холл и яркий свет ослепил нам глаза.

Семейная библиотека Феррарсов находилась в северном крыле третьего этажа и занимала собой огромную площадь. По подсчетам Арона, это было сразу несколько комнат и парадных залов вместе взятых.

Отворив высокие двухстворчатые двери, Арон пропустил меня в святую святых – семейную библиотеку – и включил свет, глухо щелкнув выключателем. Огромные люстры одна за другой стали освещать комнату, а я затаил дыхание, глядя на все это зрелище как завороженный. Когда включилась последняя люстра, я с восхищением отметил, что даже не вижу ее. Пять книжных рядов уходили далеко вдаль и невозможно было с уверенностью сказать – я вижу край стеллажа или всего лишь его середину.

Это было самое невероятное помещение, которое я когда-либо видел.

– Вот это да! – поразился я и с опаской сделал шаг в сторону книжных полок. – Арон, да это же целый книжный магазин.

– Ошибаешься, – Ли сложил руки на груди и ухмыльнулся, – в книжных магазинах нет столько творений. Тут их миллионы.

– Миллионы… – вслед за другом мечтательно протянул я.

Арон вздохнул и подобно мне начал осматривать библиотеку, будто бы видел ее впервые. Я же тем временем подошел к краю книжного ряда, который находился посередине, и начал вчитываться в имена авторов, чьи романы и научные работы покоились на старинных полках замка Беркшир. Артур Шопенгауэр, Франц Кафка, Лев Толстой, Федор Достоевский, Уильям Шекспир, Чарльз Диккенс. Не обошлось также и без Джейн Остен. Я вчитывался во многие имена, не зная их; я изучал даты написания романов, поражаясь их вековой выдержке. Тут были писатели не только золотого и серебряного века, но и те, кто творил задолго до них. Аристотель, Сократ, Платон. Я попал в сокровищницу!

– Арон… Откуда?

– Кто его знает, – пожал плечами мой друг. – Я сам поражаюсь, откуда появилось столько книг. Их тут немереное количество. За десять жизней все не прочесть.

– Именно! Даже если читать сутками напролет.

– Вот и читай, сколько влезет. Пока мозги не лопнут!

– Ты в курсе, что это немного жестоко? – улыбнулся я, пытаясь отыскать литературу на родном языке. Как оказалось чуть позже, ее здесь было даже больше, чем говорил Арон. Я отыскал не только научные труды по философии, но и романы, переведенные на корейский язык.

– Ладно, шучу, – Арон вновь зевнул. – Я уже спать хочу. Ты не против, если я оставлю тебя наедине с книгами? Дорогу обратно найдешь?

– Конечно, найду, – вчитываясь в книжные переплеты, ответил я. – Иди, и не беспокойся обо мне, тут до лестницы два шага, а там я уж точно доберусь до своей комнаты.

– В таком случае, спокойной ночи. – Ли скрипнул дверью и скрылся в темном коридоре третьего этажа.

Я остался один на один с книгами, уже предвкушая бессонную ночь, хотя мой поход сюда подразумевал нечто иное.

Сколько я провел за чтением книг – неизвестно. Я не взял с собой ни сотовый телефон, ни наручные часы, которые, вообще-то, никогда не снимал и носил всегда при себе. Только здесь решил избавиться от всего, что меня окольцовывало. Хотелось достигнуть максимальной свободы.

Я сидел за столом в самом сердце хранилища книг. Окна в библиотеке оставались зашторенными, поэтому я не мог определить – сейчас все еще ночь или уже наступает на пятки рассвет. По ощущениям казалось, что я просидел за книгами не меньше пяти часов.

Основной свет в библиотеке я выключил, чтобы он не привлекал внимания, и оставил гореть только настольную лампу, которая отдавала желтым светом. Поначалу он меня раздражал, но уже через пару минут мне стало все равно – я утонул в романе 19 века, который написал неизвестный мне автор.

У меня захватывало дух буквально от всего: от помещения, в котором я сидел; от истории, в которую погружался все больше и больше; от запаха старой бумаги. Мне совсем не хотелось спать, ведь я познал настоящее счастье пока сидел в огромной семейной библиотеке. Она напоминала далекий и призрачный рай.

Я мог просидеть там безвылазно еще несколько часов. Но этого, увы, не случилось. От чтения увлекательной истории меня отвлек какой-то шум. Он доносился то ли снизу, то ли сбоку. Прислушавшись, я так и не понял, что это за звуки, поэтому решил выйти из библиотеки и проверить – все ли в порядке. Мало ли, вдруг что-то произошло пока все спят.

Глава №8

Я вышел из библиотеки, и моих ушей тут же коснулась приятная мелодия. Вот что меня отвлекло!

Мелодия была очень спокойной и нежной. Но даже несмотря на ночную тишину, в которой пребывал замок, аккорды фортепиано казались слишком приглушенными.

Я прикрыл глаза, чтобы яснее представить, откуда льется звук. Пока я стоял возле лестницы и думал, куда мне идти, глухая мелодия заставила сердце болезненно сжаться. Мне снова стало нестерпимо грустно, как прошлой ночью, когда я засыпал в своей комнате. И тут у меня в голове промелькнуло: «Иди, иди скорее».

Я стал спускаться. Все так же: не глядя себе под ноги, не глядя вообще никуда, я шел на звук, который доносился откуда-то снизу. Или сбоку. Я не понимал.

И только когда я спустился до второго этажа, меня осенило. Вчера вечером я над чем-то задумался и неосознанно поднялся на третий этаж вместо того, чтобы остаться на втором. Там я решил прогуляться и зашел в какую-то заброшенную комнату, где из мебели стояли только фортепиано, банкетка⁹, стул и маленький кофейный столик. Инструмент поразил меня своей красотой, изяществом и старостью, которое наложило на него время. Комната, где он стоял, тоже не подходила под описания красивых апартаментов. Все помещения замка были отреставрированы, во многих провели косметический ремонт. И только этот маленький зал с фортепиано оставался старым, обветшалым, с отвалившимися потолками, потрескавшимися стенами, облупившейся оконной рамой и черным, слегка обшарпанным инструментом в самом углу. Только из-за своей не идеальности помещение осталось у меня в памяти.

«Ну конечно! Третий этаж!», – мысленно воскликнул я и с радостью хлопнул себя по лбу. А потом я развернулся к лестнице и побежал на третий этаж, чувствуя, будто меня зовут. «Иди, ДжонгХен, иди! Скорее!». Заброшенная комната притягивала меня к себе как магнит.

Я бежал, перебирая в памяти картинки прошлого дня и ища в них зацепку, чтобы добраться до желаемого помещения как можно быстрее. Я очень плохо ориентировался в старом замке, – тем более на третьем этаже, – поэтому не мог рассчитывать, что сразу найду ту мрачную комнату. Все казалось здесь слишком запутанным. Я чувствовал себя мышью, запертой в лабиринте. Не хватало только профессора, который бы наблюдал за моими успехами в достижении целей.

Прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем я понял, из какой комнаты доносился звук.

С каждым шагом прекрасная мелодия становилась громче. Я слышал ее все отчетливее и отчетливее, забывая совершенно обо всем – кто я, что здесь делаю, в какой стране родился. Я понимал и знал только одно – я должен увидеть человека, который играет это печальное произведение, готовое разорвать меня на куски как лесной волк.

Я дошел до нужной комнаты и остановился, чтобы перевести дух и прийти в себя. Музыка по ту сторону двери не смолкала ни на секунду, даруя этому миру что-то донельзя прекрасное, но запретное. Эта была красота, которая убивала.

Прислонившись к дверному косяку, я закрыл глаза, впитывая мелодию словно губка. Она буравила внутри меня огромную дыру; она сжимала мое сердце с неистовой силой, терпеливо ожидая, когда из него потечет кровь, как недавно в моем сне.

Мою душу выворачивало наизнанку не менее сотни раз, а я стоял, все так же опираясь на обветшалый косяк. Я даже не чувствовал, что плачу. Слезы градом скатывались по моим щекам, обжигали кожу и капали на холодный пол старого замка. Мне было плевать на это. Музыка, как старая ведьма, приворожила меня. Я задыхался, вслушиваясь в эти прекрасные ноты и оплакивая то, о чем ничего не знал. Я просто плакал, прекрасно понимая, как нелепо и смешно выгляжу со стороны.

«Да ты же парень! Парни не могут плакать», – стучала в моей голове мысль, как футбольный мяч об стену. Но я не переставал лить слезы. Я должен был выплакаться. В ином случае, тоска сожрала бы меня до костей.

Мелодия, которую создавали незнакомые мне пальцы рук, убивала. Она делала из меня своего вечного пленника. Именно тогда, июльской ночью, будучи гостем замка Беркшир, я собственноручно вколол себе в сердце яд, даже не подозревая, чем мне это обернется в будущем

Я вытер ладонями лицо, осторожно открыл дверь и переступил порог комнаты, в которой за фортепиано сидела белокурая девушка. Она с нежностью нажимала длинными пальцами рук на клавиши и создавала спокойную, тихую мелодию. Это была уже другая композиция, менее уничтожающая. Да, она также, как и предыдущая, наводила тоску, но с ней мое сердце будто бы выпило успокоительное.

Я стоял возле двери и не мог пошевелиться. Меня окутало спокойствие.

И эта юная девушка… Она была призрачно красива в свете яркой, летней луны. И куда только подевались облака и тучи? Еще прошлой ночью они заволокли небо и не пропускали лунного сияния. Тогда же все было наоборот – вся комната словно светилась. Я даже моргнул пару раз от удивления.

Я не дышал, боясь спугнуть столь завораживающую картину. Душевная боль уже прошла, и я просто наслаждался тем, что слышал, и тем, кого видел. Девушка, которая играла на фортепиано, напоминала хрустальную статуэтку. Пусть я видел ее только в профиль, мне этого хватило, чтобы ощутить внутри легкую негу необузданного счастья. Я готов был снова расплакаться. Передо мной сидело чудо. Это чудо играло мелодию, которой я внимал также, как голосу родной матери.

Но потом я случайно отвлекся от мелодии и мой взгляд зацепился за одежду прекрасной незнакомки. Я остолбенел. Пианистка была одета в платье, в которых ходили девушки в конце 18 века или в современности играли на сценах театра. Украшенное позолоченной вышивкой, с красиво подчеркнутой формой груди и зауженной талией оно напоминало наряд титулованной девушки прошлых веков из какой-нибудь шекспировской пьесы. А еще фижма! Да в наше время такое не носили!

Я с трудом разглядел, что надето на ногах незнакомки, но, кажется, из-под длинного платья виднелись маленькие кожаные туфельки бледно-розового цвета с бантом, сделанным из того же материала, что и сама обувь.

Одежда была времен рококо, если мне не изменяла память. Я видел подобные одеяния в учебниках по европейской истории, когда мы в школе проходили конец восемнадцатого века. Эта девушка из прошлого?

Я пару раз поморгал, думая, что у меня начались галлюцинации. Видение не пропало.

Рассматривая пианистку, я предположил, что она решила перевоплотиться в человека, который жил несколько веков тому назад. Тут либо сыграла атмосфера старинного замка, либо девушка готовилась к пробам или свадьбе в стиле «Маскарад».

Но для невесты она выглядела слишком молодо, получается… Ну, точно! Она – актриса!

Зацепившись за эту мысль, как за спасательный круг, я чуть было не захлопал в ладоши от радости. Ну конечно! Это самое логичное объяснение необычному наряду пианистки. И эти аккуратно уложенные длинные волосы – они только дополняли образ, делая из красавицы самую настоящую юную дочь Герцога или Графа. Девушка всего лишь вживалась в роль, а я уже придумал себе черте что!

– Вы очень красиво играете, – сказал я, когда девушка закончила играть. Мне хотелось похлопать юной пианистке, но я побоялся спугнуть своими хлопками витавшее в комнате спокойствие.

– Спасибо, – поблагодарила меня незнакомка.

Ее голос напоминал звон дорогого хрусталя. Он был очень звонким и четким. По телу побежали мурашки. Смутившись такой реакции, я отвел взгляд в сторону и начал рассматривать обветшалые стены. Атмосфера в комнате была еще та.

– Сыграете что-нибудь еще? – неуверенно спросил и сел на деревянный стул рядом с кофейным столиком. Мебель находилась около входной двери, словно ее поставили здесь специально – чтобы слушать мелодии в комфорте, как и в концертных залах.

– Только если еще одну, – сухо ответила девушка.

Я услышал первые аккорды очередной мелодии и замер. У меня пропало дыхание.

«Это же Моцарт¹⁰ – Лунная соната! Мое любимое произведение! Как она узнала?», – мысленно восхитился я и снова улыбнулся. Со стороны я напоминал собачку, перед которой покрутили косточкой.

Я прикрыл глаза, все больше и больше проникаясь мелодией. Прошло около двух минут, прежде чем я поднял веки и сонно посмотрел на пианистку. Девушке было от силы семнадцать лет, но она так виртуозно играла на фортепиано, словно практиковалась всю свою недолгую жизнь. Поразительно!

Когда девушка играла спокойные мелодии, ее пальцы гладили клавиши, словно они были кошкой. Если мелодия требовала громкости и дополнительной мощи, девушка наклонялась к фортепиано всем корпусом и изо всех сил вдавливала клавиши, будто хотела вытащить из инструмента всю жизнь.

Чувствуя, как проваливаюсь в сон, я стал что-то бормотать. Кажется, я просил сыграть еще. И незнакомка послушно играла спокойные мелодии, хотя до этого согласилась исполнить «еще только одну».

Засыпая крепким сном, я вновь ощутил в душе сильную, удушающую боль. Но уснул я быстро, поэтому толком не понял, что чувствую. Я даже не заметил, как мои пальцы покрылись инеем. Я совсем ничего не замечал. Я напоминал куклу в руках умелого кукловода. Только вот кукловодом была музыка, а не человек.

Когда пианистка убедилась, что ДжонгХен крепко спит, она прекратила играть и устало посмотрела на молодого человека.

Прошло не более секунды, прежде чем он остался в комнате совершенно один. Комнату окутала мрачная тишина, и только сопение ДжонгХена разряжало эту ядовитую атмосферу.

Стало нестерпимо зябко, но кореец, облокотившийся на кофейный столик, тихо сопел и не чувствовал этого.

Глава №9

– ДжонгХен, проснись, – голос Арона вывел меня из красочного сновидения и заставил вернуться в серую реальность. – ДжонгХен!

– Чего? – простонал я и разлепил сонные веки. – Я хочу спать.

– Ты сначала посмотри, где уснул! – возмутился Арон. – Просыпайся же!

Я резко распахнул глаза и стал оглядываться по сторонам. Меня окружали полки с книгами. Я сидел в библиотеке за деревянным квадратным столом. Ничего не понимая, я уставился на Арона. Парень стоял возле меня.

– Но я не тут засыпал, – сказал я и встал со стула, чувствуя, что моя поясница напоминает бетонную стену. Она застыла, как цемент. – Я заснул в комнате, где стоит фортепиано!

– Что? Какое еще фортепиано?

– Черное, – замешкался я, вспоминая его цвет. – Оно стоит в углу, в заброшенной комнате. Тут, на третьем этаже.

С минуту мы глупо смотрели друг другу в глаза. Арон явно не понимал, о чем я говорил.

– ДжонгХен, иди умывайся, а потом завтракать. Мэри уже накрыла на стол, – вздохнул Арон и пошел к двери. Напоследок он бросил: – Прошу не опаздывать, овсянка имеет неприятное свойство – остывать и застывать.

– Да, – на автомате ответил я и снова сел на стул. У меня вдруг подкосились колени.

Когда за Ароном захлопнулась дверь, я начал прокручивать в голове события прошлого вечера, вплоть до похода в библиотеку.

Окинув взглядом стол, я заметил на нем книгу, которую читал этой ночью. Я взял ее в руки, чтобы удостовериться в своей правоте. Да, книга мне не приснилась.

А что потом?

Сердце неприятно заныло, и я вспомнил удушающую мелодию, что поразила меня своим волшебным звучанием. Пережитые эмоции были еще свежи, поэтому мне удалось вспомнить все в мельчайших подробностях – белокурую девушку, черное фортепиано, облупившиеся стены комнаты, обветшалый косяк деревянной двери. Это был не сон! Это не могло мне присниться!

Резко поднявшись со стула, я захотел отыскать заветную комнату. Но когда я вышел в коридор и прикрыл за собой дверь библиотеки, увидел вдали прислугу. Молодая женщина в коричневом платье и чепчике протирала от пыли статуи. Пообещав себе, что найду комнату позже, я отправился в ванну чистить зубы и умываться.

Но на протяжении всего утра в моих ушах наперебой звучали мелодии, которые я слышал ночью.

– ДжонгХен, кого ты все время высматриваешь? – спросил у меня Арон, когда мы шли по коридору к парадной лестнице после сытного завтрака. – Мне кажется, или ты вглядываешься в лицо каждой прислуге?

– А? – я не расслышал вопрос друга – задержал внимание на проходящей мимо девушке. Блондинка смущенно опустила ресницы, когда я жадно впился в нее своим взглядом. В руках она несла пустой поднос. Видимо, относила завтрак Рональду. – Нет, ничего.

– Что, ничего?

– Прости, Арон, – я рассеянно посмотрел на друга. – Я не расслышал, что ты спросил.

– С тобой точно все в порядке? – обеспокоился друг. – Мне не нравится твое поведение. За завтраком ты был дерганый – вертел головой в разные стороны, оборачивался на каждый шорох. И сейчас ведешь себя странно. Тебе кто-то понравился? Ты кого-то ищешь?

– Понравился? – этот вопрос я задал не Арону – скорее себе самому. А потом тут же ответил: – Да… Наверно… Я не знаю.

Около минуты мы шли молча. Я заметил, Арон ступал на пол как тяжеловес. У него больше не было той легкой и воздушной походки, которая еще сутки назад так сильно меня впечатлила.

– Так, замечательно, – взяв меня под локоть, сказал Арон и ускорил шаг. – Тебе срочно нужно проветриться. Сегодня потрясающая погода – мы берем плавки и идем купаться на речку! До нее идти буквально десять минут, нужно только обойти замок.

– Но…

– Я не принимаю отказов! – Арон вдруг повеселел. Когда мы дошли до парадной лестницы он стал подниматься, перепрыгивая через ступеньку.

Буквально через секунду Ли оказался на втором этаже. Я же еще стоял на первом, не понимая, что случилось с моим другом. Его настроение менялась как погода в Англии: быстро и не понятно по каким причинам.

Я сдался и последовал за Ароном. Купаться так купаться.

Мы плавали в Темзе до посинения. Погода разгулялась, светило яркое, летнее солнце. Оно согревало нас и нежно ласкало кожу. Возвращаться в каменный замок совсем не хотелось, поэтому мы с Ароном сначала плавали, потом отдыхали, грелись на травке, а потом снова плавали. И так по кругу несколько раз.

С самого раннего детства я очень любил купаться в речках и озерах. Поначалу это приносило мне радость от времяпровождения возле воды – можно было строить замки из песка, закапывать себя и развлекаться с другими ребятами. Но когда я стал подростком, купание в воде приобрело для меня совсем другой, более глубокий смысл. Погружаясь в воду и чувствуя ее колкий холод на каждом миллиметре своего тела, я ощущал всю прелесть жизни. Ведь нет ничего более вдохновляющего, чем плавать одному в абсолютной тишине ранним утром или поздним вечером. Один на один с природой. Вокруг только деревья, птицы и ты, медленно плывущий куда-то вдаль.

Я даже море любил не так сильно, как реки. Это странно? Не думаю. Когда живешь с морем в трех часах езды, оно больше не кажется изыском богатой жизни. Скорее наоборот – оно приобретает ярлык чего-то до боли привычного.

Мы плавали с Ароном до полдника и не следили за временем. Благодаря этой беззаботности, я забыл обо всем, что тревожило меня утром – ни о тоскливой музыке, ни о девушке, играющей ее, я не вспоминал. Речная вода смыла с меня все терзания и беспокойства, все мрачные мысли и переживания. Я отдыхал, наслаждаясь таким приятным обществом. Арон – чудесный друг. На какое-то время он помог мне «вылечиться» от моего ночного недуга.

Только вот мы не учли одного – моя прогрессирующая «болезнь» не исчезла, она лишь отступила пока мы купались. Как только я переступил порог старинного замка, все вернулось на круги своя. Распрощавшись с Ароном около лестницы, я дал себе клятву, что ночью пойду искать мрачную и заброшенную комнату. Я был уверен – девушка тоже там будет. И тогда все повторится.

Я выполнил обещание. Как только все легли спать, я вышел из своей комнаты и включил на телефоне фонарик. Я надеялся, что с его помощью найду заброшенную комнату.

Часы, которые я все-таки надел на запястье, показывали восемь минут второго. И в замке не спал один лишь я.

Глава №10

Я поднялся на третий этаж и посмотрел в окно, за которым как простыня расстелился лес. Ночь выдалась беспокойной – на улице гудел сильный ветер и начинал накрапывать дождь. Еще за ужином Мэри сообщила нам, что на Беркшир надвигается небольшой ураган.

– Говорят, ничего страшного. Но на улицу после девяти вечера лучше не выходить, – вздохнула экономка, наливая нам горячий чай.

То, что творилось за окном, сложно подходило под описание урагана. Но мне стало жутко, когда я увидел, как толстые стволы деревьев раскачиваются с невероятной амплитудой. Мне даже показалось, что я слышу их смачный треск.

«Как-будто кости кому-то ломают», – подумал я и поежился.

Потом я повернул налево, в сторону, где находилась заветная комната. Но оказавшись в витиеватом коридоре, я понял, что не знаю, куда мне идти, в какую дверь стучаться.

Как ни старался, я не мог вспомнить куда заходил прошлой ночью, когда шел на зов музыки. Оказалось, мелодия выступала в роли моего проводника. В полусне я даже не запомнил, куда заходил. Все двери были одинаковым как на подбор.

«Кажется, у той двери была серебряная ручка, – вспомнил я. – Именно это отличало ее от остальных».

Освещая фонариком каждую закрытую дверь, я не видел ту, которую искал. Никаких серебряных ручек – все золотисто-коричневые, под тон дверей. Заброшенной комнаты в этом коридоре будто не существовало. Я блуждал по кругу, открывал одну дверь за другой и натыкался не на то, что хотел найти.

Я убил на хождение по этажу около часа. Ничего не нашел, вернулся в свою комнату и лег на кровать. Ветер за окном все завывал, но мелкий дождь закончился. На Бекршир опустился густой туман.

Сна не было ни в одном глазу. Я лежал, смотрел на темный потолок и думал о незнакомке, чья игра на фортепиано довела меня до слез. Что эта была за девушка? Почему она так странно оделась? Еще прошлой ночью я не придал ее облику большого значения, но потом, когда стало происходить столько нелогичных вещей, я усомнился. Усомнился в своей адекватности. А не приснилось ли мне все это?

Но я точно знал – я плакал. Плакал как ненормальный. Уж это я не выдумал, ведь до сих помнил холодные руки мелодии, которыми она душила меня. И что самое странное, я хотел вновь испытать это чувство; я желал, чтобы мне снова сдавили горло.

«Это не могло быть сном. Нет, только не это», – в безумии думал я, глядя в потолок.

Я уснул ближе к четырем часам, так и не ответив на вопрос: «Все, что со мной случилось – сон или явь?».

– ДжонгХен, ты не будешь против, если оставлю тебя сегодня? – спросил у меня Арон за завтраком. – Мне нужно съездить в город, а я пока не хочу таскать тебя по Лондону. Или ты хочешь со мной?

– Надолго?

– На пару часов, – пожал плечами Ли. – Если честно, то не могу сказать точно. Это по поручению Рональда – нужно отвезти кое-какие бумаги для налоговой и решить несколько вопросов.

– Давай без меня, – я улыбнулся, намазывая масло на тост. – Я, пожалуй, отдохну тут. Мы ведь на днях все равно поедем в Лондон гулять. Сейчас лучше спокойно разберись со своими делами. Не хочу мотаться за тобой хвостом.

– Хорошо, – Арон поднялся из-за стола и вытер рот салфеткой. – Тогда я побежал собираться.

Арон уехал буквально через пятнадцать минут. Я попрощался с ним возле железных ворот и, когда он уехал, еще пару минут наблюдал за удаляющимся такси.

Когда черная машина наконец исчезла из вида, я побрел в сторону замка, вдыхая носом влажный воздух и чувствуя его липкую сырость. Он казался слишком тяжелым в тот день.

Я вернулся в замок, поднялся на третий этаж и остановился, глядя на уходящий вдаль длинный коридор. Он манил меня, притягивал к себе. В голове вновь зазвучала знакомая мелодия. Я прикрыл глаза и тяжело вздохнул, не понимая, что же мне делать. Я не мог спуститься в свою комнату, но точно также не чувствовал силы, чтобы пойти на зов пустого коридора, который одновременно и притягивал к себе, и отгонял. Я стоял словно на развилке двух дорог, понимая, что мой выбор будет значить очень многое. Если вернусь к себе – моя жизнь останется прежней. Если пойду искать фортепиано и девушку – мой мир перевернется с ног на голову.

В тот момент я еще не знал этого, но предчувствие чего-то необратимого не покидало меня. И только сейчас могу с уверенностью сказать – моя жизнь делилась на «До» и «После» именно в тот момент, когда я стоял в нерешительности, глядя то на коридор, то на лестницу, ведущую вниз.

Я сделал выбор и пошел по коридору. Глухие шаги отпрыгивали от стен, ведя меня туда, где мне быть не положено. Я шел, не вспоминая прошедшую ночь – знал, что она мне ничем не поможет. Я не вспоминал и день, когда случайно ошибся этажом и комнатой. Лишь мелодия, которую я пытался воспроизвести в памяти, была моим маяком. Я тянулся к ней как рыба к воде, разворачивался к ней лицом как увядающий в темноте цветок поворачивается к восходу солнца. Я все шел и шел, заходя сначала в одну дверь, потом в другую. Но все равно не мог понять, как нашел комнату в первый раз. Это была какая-то мистика. Я никогда не верил в нее, но объяснить происходящее иначе не мог. Удача? Я не уверен. Мне не могло повезти в первый раз. Во второй – возможно. В третий – наверняка. Но не в первый. Нет. Никогда.

Кажется, я нашел комнату через десять минут скитаний по коридору. Я шел прямо, пока не наткнулся на дверь с серебряной ручкой. Но в этот момент я не почувствовал никакого счастья от находки. Я принял это как должное и тут же распахнул дверь в старую комнату.

Помещение встретило меня могильной тишиной. Я зашел внутрь и снова начал оглядываться по сторонам. Только теперь я делал это осознанно, а не наспех, как раньше. Я фотографировал глазами каждый уголок. Я запоминал его малейшие детали, чтобы при желании воспроизвести в своей голове. И тут мне стало плохо: перед глазами все поплыло от нехватки кислорода. Я начал задыхаться в комнате, в которой настежь были открыты все окна.

– Да что это за место? – пробормотал я, держась правой рукой за область грудной клетки. – Что за проклятая комната?

Когда я посмотрел на фортепиано, которое стояло в углу, и вовсе обессилел. Его энергетика выбила меня из колеи, и я резко сел на знакомый стул.

Я начал рассматривать музыкальный инструмент, но не понимал, почему он вызывает у меня такие горькие эмоции – мне снова захотелось рыдать. Даже без пианистки и ее игры, я почувствовал невыносимую боль. Она разъедала мои внутренности подобно яду. Сидя на стуле недалеко от инструмента, я снова почувствовал жуткий холод, который ненавидел всей душой. Аллергия, на него у меня была аллергия.

Глава №11

Когда я сидел на стуле и как загипнотизированный смотрел на фортепиано, за моей спиной послышался сдавленный кашель. Я испугался и резко развернулся в сторону двери. Я и так чувствовал себя плохо – головокружение никак не проходило, – так еще меня окутали ледяные цепи страха. Оборачиваясь, я думал, что увижу нечто, что непременно напугает меня своим видом. Но передо мной стоял всего лишь Рональд. Он закашлялся, заходя в комнату.

– ДжонгХен, прости, я тебя напугал? – спросил мужчина и засунул в карман своих черных брюк белоснежный платок, в который, видимо, кашлял.

– Немного, – вздохнул я и сглотнул. Сердце барабанило от страха как ненормальное. – Вы зашли очень неожиданно.

– Еще раз прости. Кашель – теперь мой вечный друг. Пять лет назад болел пневмонией, остались осложнения, – печально улыбнулся Рональд.

Не обращая на меня никакого внимания, Феррарс подошел к центральному окну и выглянул наружу. Все окна в этой комнате выходили на парк, и пока Рональд рассматривал его, я все также сидел на стуле за кофейным столиком. Головокружение не проходило. Даже наоборот – оно усилилось после испуга. Даже из уважения к хозяину замка я не мог подняться на ноги.

– Можно спросить, как ты тут очутился? – из интереса спросил Рональд, не разворачиваясь ко мне лицом. – Без Арона.

– Решил пройтись по замку, – ответил я и все-таки приподнялся со стула. – Захотелось развеяться.

– Понятно, – я не видел, но почувствовал, что Рональд улыбнулся. Мягко, добродушно. Одним словом, так, как мог только он.

А потом Феррарс посмотрел на открытые окна, а следом на меня. Я стоял, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

– И ты захотел прогуляться только до этой комнаты?

Я молчал, не зная, что ответить.

– Если честно, – тихо заговорил я, – то вы правы. Я захотел пройтись только до этой комнаты.

Рональд громко вздохнул и засунул руки в карманы брюк.

– Ты видел сон, в котором девушка играла на фортепиано? – в лоб спросил Рональд, направляясь ко мне. – Тут, в этой комнате?

Вопрос мистера Феррарса ударил под дых. Я даже раскрыл глаза от удивления.

«Сон? Всего лишь сон?! И откуда он, черт возьми, знает, что мне могло присниться?», – мысленно завопил я.

Я открыл рот, чтобы ответить, но забыл, что хочу сказать. В голове все перемешалось – все события пережитых дней и сна, который я принял за реальность. Моя душа опустела. Теперь в ней не осталось ни радости, ни других томных чувств. Все эмоции разом исчезли, когда я понял, что все это время обманывал сам себя. Я стоял в обычной старой комнате с фортепиано. Здесь уже давно никто не играл, и девушки, что так понравилась мне, даже не существовало. Мираж. Она была таким же миражом, как и ее мелодии.

Я так сильно расстроился, что даже не подумал: «А откуда Рональд может знать, что мне снилось?». Это ведь было странно, что незнакомый мужчина имел доступ к моему подсознанию.

– ДжонгХен, я не думаю, что ты поведешься на эту удочку, – сказал Рональд слегка грубовато. Я смотрел на него все так же – широко распахнув глаза как семилетний ребенок, которому говорят, что ни Санта Клауса, ни Зубной феи, ни Пасхального кролика – не существует. – Это всего лишь сон. Тебе просто запомнилась эта комната, и твое подсознание воспроизвело ее во сне с кое-какими дополнениями.

– С кое-какими дополнениями? – поразился я, не веря словам мистера Феррарса. – Пианистка – это дополнение? То есть вы хотите сказать, что и она – плод моего воображения? У вас нет ни одной служанки с таким… с таким лицом?

– Боюсь, что да, – задумчиво произнес мужчина. – ДжонгХен, думаю, не мне тебе говорить, что порой наши сны бывают даже более реальны, чем настоящая жизнь. Они – это наркотик, который проникает в мозг, когда мы спим, чтобы отравить нашу здоровую сущность. Именно поэтому, просыпаясь, нам часто кажется, что сны – это реальность, а реальность – это всего лишь наш сон. Не ведись на эту иллюзию. Не обманывай сам себя.

Вслушиваясь в слова Рональда, я не мог поверить, что все это время был на коротком поводке у своего подсознания. Оно решило сыграть со мной злую и совсем не смешную шутку, а я даже не понял этого, принимая все увиденное во сне – за реальность. Но музыка не могла мне присниться. Я был уверен в этом на все сто процентов. В ином же случае – я сделал для себя вывод – я начинаю сходить с ума.

– Спасибо, что раскрыли мне глаза, – через какое-то время тяжелого молчания, ответил я Рональду, не находя других слов. Я не верил его словам, но посчитал нужным об этом молчать. – Во всем виновата смена обстановки и пережитые эмоции. Я не думал, что все это подействует на меня так сильно.

– Я рад, что мы поняли друг друга, ДжонгХен, – мистер Феррарс попытался улыбнуться так же успокаивающе, как и обычно, но в этот раз у него это совсем не вышло. Его улыбка показалась мне неестественной и тоскливой.

– Еще раз спасибо.

– Все в порядке, не благодари, – Рональд направился к выходу из комнаты. – Ты еще посидишь здесь? Или пойдешь со мной?

– Пожалуй, я пойду с вами.

– Вот и отлично.

Мне не могло показаться – мой ответ очень сильно обрадовал мистера Феррарса. Витающая в комнате тяжелая атмосфера тут же стала на крупицу легче. Но если, выходя из комнаты, Рональд стал дышать полной грудью, я снова начал задыхаться, хотя еще пару минут назад почувствовал себя лучше.

В тот день я так и не дождался Арона и лег спать очень рано, почти в десять часов. Разговор с мистером Феррарсом утомил меня и расстроил. До этого я еще никогда не чувствовал себя настолько опустошенным и потерянным. Новость о том, что все увиденное мной оказалось всего лишь сном – убила меня холодным кинжалом.

Мысленно я возвращался в комнату с фортепиано не меньше сотни раз, не веря, что белокурая девушка – плод моего воображения, а ее игра – слуховая галлюцинация.

«Нет, это не могло быть сном. Да и Рональд повел себя очень странно, когда начал убеждать меня в обратном, – размышлял я в полудреме. – Может быть он хотел сделать как лучше, но у него ничего не вышло – я не верю ему».

Я уснул, думая о странной девушке, которая запала мне в сердце также, как и ее мелодии. Если не больше них.

Глава №12

Я проснулся посреди ночи от громкой музыки. Она звучала настойчиво, словно призывая меня подняться с кровати и следовать за ней как за провожатым.

Перевернувшись с одного бока на другой, я стал доказывать себе, что все еще сплю. Как бы я не хотел, но разговор Рональда отложился где-то у меня в подсознании и, когда заиграла музыка, сработал рефлекс: раз я слышу какие-то звуки, значит – сплю.

Щекой я чувствовал жар подушки, а руками ощущал мягкость простыни и одеяла. Я внушал себе, что музыка пришла ко мне во сне, хотя явно не верил этому. Ощущения, чувства, ясное сознание, которое только пару секунд назад вернулось ко мне, когда я пробудился от звука старинного фортепиано, буквально кричали о том, что «ну не спишь ты, ДжонгХен, не спишь!». Музыка не могла быть ни галлюцинацией, ни сном. Она звучала с верхнего этажа, проникала сначала в мою комнату, а потом и в душу, сотрясая в ней все как при землетрясении.

Громко вздохнув, я перевернулся на спину и резко открыл глаза. Белый потолок освещала луна. «Как странно, – подумал я, – тучи вновь испарились и дали возможность лунному свету проникнуть в замок».

Вечером я оставил окно открытым, поэтому в комнате гулял спокойный, летний ветерок – он трепал прозрачный тюль и создавал с его помощью на белоснежном потолке незамысловатые тени. Я смотрел на них как завороженный: не моргал, не шевелился, не дышал и только внимал голос громкой музыки.

В этот же момент мне показалось, что я начинаю сходить с ума, окончательно смешивая в своем сознании реальность и сон. Я много читал о психиатрии, разбирал научно-популярные книги клинических врачей, поэтому остро ощутил подкатывающую к горлу панику. Из-за полученных знаний я всерьез испугался, что у меня начались первые признаки шизофрении. Я видел и слышал то, чего не существовало. И Арон, и мистер Феррарс пытались вразумить меня, а я им не верил, считая, что прав здесь только я и никто больше. Так поступают многие больные.

Я заерзал под одеялом и почувствовал, что вспотел до трусов, словно только недавно пришел с речки и тут же улегся в постель. Холодный пот пропитал подо мной простынь. Вместе с сыростью я почувствовал раздражение, омерзение и холод. И в это же время образовалась дилемма. Чтобы вытереться полотенцем, я должен был встать с кровати. Но я знал: если покину ее, обратно лягу еще не скоро.

Так и случилось. Я обтерся, а следом, не задумываясь, надел белую футболку, коричневые брюки и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой деревянную дверь.

Я медленно брел по сумрачному коридору, боясь, что меня кто-нибудь обнаружит. Телефон я оставил в комнате, поэтому шел в темноте. Только настенные лампы помогали мне ориентироваться в лабиринтах замка. А каждый шорох заставлял ежиться от страха, останавливаться и прислушиваться к звукам, которые смешивались с мелодией. Попадаться на чьи-то глаза мне совсем не хотелось. Это не входило в мои планы.

Я добрался до комнаты за несколько минут. Но когда встал перед закрытой дверью и взялся за холодную, почти ледяную ручку, не смог повернуть ее, чтобы открыть. Что-то меня останавливало. Что-то запрещало заходить в обветшалое помещение, куда просилась душа. Но пианистка выполнила свою задачу – она заманила меня. Я словно находился под чарами и не мог повернуть обратно.

Пианистка играла тихую мелодию… В ней не было невыносимой грусти, как в тех, что я слышал ранее; она не заставляла мое сердце обливаться кровью, а щеки – слезами. Но и радость не вызывала. Казалось, с помощью этой мелодии девушка рассказывала о возвышенной, но горькой любви. А такие истории всегда оставляют ожоги на сердце у слушателей. Я не стал исключением.

Но слушая игру белокурой незнакомки, я не заметил, как сжал кулаки в порыве мимолетной злости. Я почувствовал себя оскалившимся хищником. Странное ощущение злобы и тревоги распространилось по всему телу буквально на долю секунды, отравляя собой все мои органы и клетки. Я ревновал. Я действительно ревновал сидящую за фортепиано девушку к человеку, которому она посвятила музыкальную историю!

А когда незнакомка закончила играть, я все-таки повернул серебряную ручку и зашел в комнату. Дверь скрипнула, и девушка резко повернулась ко мне лицом.

– Добрый вечер, – мягко улыбнулась незнакомка. Казалось, она вообще не испугалась моего внезапного появления. И… это был корейский язык? Она что, поприветствовала меня на корейском?!

Я стоял в проходе и не знал, что делать дальше. Внезапно я поймал себя на мысли, что хочу убежать. Извиниться, развернуться и убежать. В присутствии незнакомки мне почему-то стало неуютно и, я бы даже сказал, прохладно.

Но я не шевелился. Пока в голове шумела вьюга, я стоял, как вкопанный, и смотрел на пианистку. Я не мог отвести от нее взгляд. Девушка была прекрасна. Бледная кожа, точеное овальное лицо, волнистые белокурые волосы до спины, часть которых была собрана на затылке в маленький хвостик. А еще эти милые завитки у самых щек! Кореянки не такие. Моя страна всегда славилась красивыми поп-исполнительницами, но мне всегда не хватало в них европейской свежести и выразительности. В англичанке, – а пианистка явно была англичанкой, – меня сразу поразили ее большие глаза, аккуратный прямой нос и очерченные, как мазки художника, скулы. В образе кореянок этого нет, никогда не было и не будет. В отличие от сильных европеек, девушки моей страны – воздушные и нежные нимфы. А пианистка, казалось, совместила в себе все, что я так любил – кроткую нежность и необузданную власть. Я до глубины души поразился ее статности. Как и в прошлый раз, девушка показалась мне воплощением небесного чуда.

– Добрый вечер, – в нерешительности промямлил я. От ревностной злости не осталось и следа. На пост заступила стеснительность. – А я вот опять пришел послушать, как вы играете.

Я ляпнул первое, что пришло мне в голову, и закусил губу.

– Тогда, с позволения, я продолжу? – спросила незнакомка и кивнула головой в сторону фортепиано.

– Продолжайте, – улыбнулся я и сел на уже знакомое и излюбленное место – на стул возле кофейного столика.

Девушка молча кивнула и склонила голову над фортепиано – она заиграла очередную грустную мелодию, которая с первых аккордов обняла меня до хруста костей и нехватки кислорода. Я прикрыл глаза в болезненном наслаждении и стал тонуть, забывая о всевозможных средствах спасения. Мне снова захотелось плакать. Ни кричать, ни рыдать, а тихонько плакать себе в кулак, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей персоне. И не из-за стеснения или чувства сломленной мужской гордости. Мне просто не хотелось отвлекать незнакомку.

И почему-то только тогда, сидя недалеко от девушки, я ужаснулся – она не переоделась с первой нашей встречи. На ней было все то же легкое бежевое платье стиля рококо с красивой золотистой вышивкой у пышных рукавов.

«Почему она до сих пор в своем образе? Репетирует спектакль?», – удивленно подумал я.

– Это прекрасная музыка, – вздохнул я, когда девушка закончила играть.

– Спасибо, – пианистка слегка склонила голову в знак благодарности, а после начала рассматривать свои тонкие пальцы рук, словно видела их впервые. Казалось, ее тяготило мое присутствие, и она хотела, чтобы я скорее покинул помещение, которое утопало в лунном сиянии.

– Где ты научилась так играть? – спросил я, без разрешения перейдя на «ты». – У меня такое ощущение, что тебя с пеленок этому обучали. Пусть я не знаток, но виртуозную игру отличаю от простой самодеятельности.

– Это было очень давно, – загадочным и тихим голосом произнесла блондинка, глядя на черно-белые клавиши музыкального инструмента. – Меня научила играть моя матушка.

– Матушка? – переспросил я. В тот момент мне показалось, что я ослышался. Матушка?

– Да, она превосходно играла на фортепиано! – вдруг воскликнула незнакомка, но после снова тихо добавила: – Именно она привила мне любовь к подобному виду искусств…

– О, это замечательно, – я улыбнулся. – А где она сейчас?

Впервые за все время нашей короткой беседы, девушка повернула голову и посмотрела на меня. Ее глаза напоминали голубой сапфир. А холод, что в них таился, тут же ударил меня под дых. Я слегка поморщился, надеясь, что пианистка не увидела эту неприятную эмоцию на моем лице.

– Она умерла. – Сухо ответила девушка и вновь посмотрела на свои руки. – Много лет назад.

– Прости, я не знал…

– Ничего страшного, – как ни в чем не бывало, девушка улыбнулась и встала с банкетки. – Прости, ДжонгХен, мне пора идти.

– Ты знаешь, как меня зовут?! – удивился я и приподнялся со своего места. – Но откуда?

Незнакомка перепугалась. Она явно не хотела называть меня по имени и произнесла его случайно, не сумев вовремя прикусить язык.

– Как же? – взяв себя в руки, слегка улыбнулась девушка. – Ты мне представился в нашу первую встречу…

Она тоже перешла на «ты».

– Правда? – она лгала. Мы не называли имен, оставаясь в глазах друг друга безымянными. – Но я не помню, как зовут тебя. Ты тоже в ту ночь назвала свое имя?

Я сладко улыбнулся в ожидании ответа собеседницы.

«Ну и как же ты выкрутишься?», – подумал я.

Во взгляде девушки я не заметил никакой радости. Она в нерешительности стояла возле музыкального инструмента и теребила краешек своего маскарадного платья. Незнакомка явно сомневалась – стоит ли отвечать на мой вопрос; стоит ли называть свое имя.

Она словно боялась произносить его.

Боялась, что я могу узнать, кто она.

Тревожилась, что я вскоре раскрою ее страшную тайну.

Она боялась…

– Элизабет, – прошептала пианистка и подняла на меня взгляд. – Но я привыкла к обращению Элиза.

В комнате воцарилось молчание. И только в моих ушах звучал шепот этой чудаковатой девушки, которая снова опустила глаза и что-то старательно высматривала на обветшалом полу.

– Прости, мне нужно идти, – спустя пару минут молчания, Элиза сорвалась с места и выбежала за дверь. Она исчезла за долю секунды. Я даже не сразу понял, что остался в комнате совершенно один.

– Подожди! – закричал я, вдогонку удаляющейся девушке. – Но кто ты? Как мне найти тебя утром?

Когда я выбежал за пианисткой в коридор, чтобы как следует попрощаться и пожелать спокойной ночи, ее уже не было. Она словно растворилась в воздухе или провалилась на второй этаж.

И только холод, взявшийся непонятно откуда, обнял меня как старого друга.

Растирая себя руками, я пошел спать.

«Элиза, кто ты такая? Прислуга-актриса?», – размышлял я, спускаясь к себе в комнату. Я ведь даже не успел спросить – в каком театре и спектакле она хотела играть. А может, уже играла…

Глава №13

С Ароном мы встретились утром за завтраком. Когда я зашел в столовую, друг уже был там. Ли выглядел уставшим, а его неизменно уложенная прическа отсутствовала – вместо нее на голове Арона произошел маленький взрыв.

– Доброе утро, – я присел напротив друга и потер веки.

– Доброе, – пробормотал Ли, уплетая кашу за обе щеки. – Как ты?

– Отлично. Лучше ты расскажи, все уладил?

– Да, плевое дело – заплатил налоги, проверил на всех фермах поставку корма. Времени это заняло ого-го, но все прошло хорошо, а это – главное.

– Тогда я рад. Я тоже вчера неплохо провел время.

– Чем занимался?

– Пообщался с Рональдом, погулял, – я оглянулся по сторонам. Удостоверившись, что в обеденном зале мы с Ли совершенно одни, продолжил говорить: – Арон, у меня к тебе вопрос. Он касается одной странной девушки по имени Элиза.

– Элиза? – тихо переспросил Арон, глядя на меня. От его тяжелого взгляда мне стало не по себе.

– Да, – я кивнул головой, отвел глаза в сторону и посмотрел на ложку, что держал в своих слегка подрагивающих руках.

Когда я заговорил о своей новой знакомой, почувствовал сильный дискомфорт. Если бы мог, ничего бы у Арона не спрашивал и лично разыскал Элизу. Но эта девчонка была не такой, как другие девушки-прислуги, поэтому, мысленно встав себе на горло, я заговорил о ней с другом. Хотя делать этого мне совсем не хотелось. – Мы познакомились этой ночью, в комнате, где стоит старое фортепиано.

– Так, – кивнул головой Арон, прожигая меня настойчивым взглядом. – Продолжай.

– Девушка была странной, – начал вспоминать я. – Очень странной. Она актриса? У меня сложилось впечатление, что Элиза сошла с картины восемнадцатого века. Ее стиль одежды – это рококо. У вас тут нормально ходить в таком ночью?

Вопрос повис в воздухе. Я, как провинившийся школьник, смотрел на чайный сервиз, боясь поднять взгляд на Арона. Не знаю почему, но мне не хотелось смотреть в его карие глаза. Я боялся, что увижу в них то, чего видеть мне в принципе не следовало.

– Только, прошу, не говори, что я сошел с ума, – нарушив затянувшееся молчание, взмолился я. – Мистер Феррарс уже сделал один намек на этот счет. Я не выдержу, если и ты вынесешь мне такой же приговор. Или… или я правда начал сходить с ума?

Я все-таки пересилил себя и поднял взгляд на Арона. Парень сидел напротив и смотрел на меня с опаской, закусив нижнюю губу. В его глазах плескался испуг, смешанный с тревогой. Наверное, именно этого я и боялся больше всего. Я боялся, что столкнусь с жалостью, а после услышу страшный приговор: «У тебя начались галлюцинации». Все происходящее со мной за эти дни говорило только об одном – я стал терять рассудок. Это ненормально – видеть ночью играющую на фортепиано девушку, к тому же облаченную в одежду прошлых веков. Она не могла быть актрисой. Этой теорией я себя лишь успокаивал, но до конца не верил в нее.

– ДжонгХен, – произнес Арон после долгого молчания. Я потерял счет времени, поэтому не мог сказать наверняка – мы молчали пять, десять, а может и все пятнадцать минут. – Я не знаю, как тебе все это объяснить и, честно говоря, даже не уверен – стоит ли. Хотя, подожди! – Арон заметно оживился и с тихого тона перешел на громкий. – Да, конечно же, тебе нужно узнать всю правду!

– Какую правду? – не понял я, наблюдая за другом. Арон встал со своего места и, держа правую руку у губ, начал расхаживать по столовой и накручивать круги у обеденного стола. Время от времени мне приходилось разворачиваться к Арону всем корпусом, чтобы видеть – чем он занимался за моей спиной. Он либо стоял, глядя на мой затылок, либо, прикрыв глаза, думал о чем-то своем. Это повторялось не меньше десяти раз за все его хождение по столовой.

– Пошли со мной, – сказал Арон и взял меня за запястье. – Здесь не место для обсуждения подобных историй.

Мы вышли из-за стола и даже не поблагодарили Мэри за вкусную еду, которую она приготовила.

– Тут нам не помешают, а мне нужна полная тишина, – Арон распахнул высокие двери библиотеки и обернулся назад. – Надеюсь, никто внезапно не захочет окунуться в мир литературы. Не хочу, чтобы меня и тебя отвлекали.

Когда мы прошли в библиотеку, Арон попросил меня присесть за стол, а сам начал бегать между книжных рядов и что-то старательно на них искать. Он был похож на сыщика, который обдумывал, где же может быть та или иная спрятанная вещь. Глядя на Арона, я не понимал, что происходит. Ли искал что-то определенное. Но что?

Я наблюдал за действиями друга и не находил в них ответы на вопросы, которые гремели у меня в голове. Я не понимал, что он ищет. Я не знал, и даже не имел смутного представления, о чем именно он хочет рассказать. Все происходящее отдавало чудаковатостью. Я сидел как дурак, вертя головой то в одну сторону, то в другую, наблюдая за Ароном и пытаясь при этом понять – что он делает; что так старательно пытается отыскать. По жестам его рук, по походке, по вдохам и выдохам было ясно только одно —в этот момент он чертовски сильно переживал.

Арон сел напротив меня после десяти минут поисков и беготни. Он свалил на стол груду старинных книг и буклетов, глядя на меня как на человека с другой планеты. Во взгляде Арона застыло безумие. Между моих лопаток пробежал холодок.

– В этих книгах ты найдешь ответы на все свои вопросы, – отрывисто произнес Арон. Он открыл первую книгу из стопки и начал что-то старательно искать на ее пожелтевших страницах. – А точнее – в одной их них. Там более точная и подробная информация.

– Арон, подожди, – я поставил локти на стол и сжал пальцами рук разболевшиеся виски. – Что? Зачем мы пришли сюда? Какая литература? Какие к черту книги? Я просто попросил тебя рассказать мне об Элизе! Зачем этот цирк с поисками старья? Вот какой год у этой книги?

Я схватил первый попавшийся на глаза том. Он выглядел как старая мочалка – страницы выпадали, корешок был порван, а нити, что делали из книги – книгу, отсутствовали.

– Осторожно! – закричал Арон. – Это самая важная книга из всех, что лежат на этом столе! Это конец восемнадцатого века!

– Восемнадцатого?! – переспросил я, не веря ушам.

– ДжонгХен, пойми, если я все расскажу тебе на словах, ты не поверишь мне и скажешь, что я выжил из ума, – сказал Арон, не сводя с меня пристального, обжигающего взгляда. – Даже сейчас, держа в руках ценную литературу, настоящее сокровище семьи Феррарс, которое подтвердит мои слова, я не знаю – поверишь ты всему, что я расскажу или нет.

Я молча слушал Арона и чувствовал себя еще большим дураком. Я не понимал Арона. Как бы я не хотел, но у меня не получилось связать мое знакомство с Элизой с этой библиотекой старинных книг. А вот Арон видел эту связь, и она сильно отзывалась у него внутри – пока я сидел, как дурак, руки друга била мелкая дрожь.

– Может уже хватит ходить вокруг да около? – не выдержал я. – Если ты будешь тянуть еще минуту – я сойду с ума. Встань на мое место – я же ни черта не понимаю из твоих слов!

Арон сжал губы в тонкую линию и принялся листать книгу.

– «Легенда призрака замка Беркшир», – прочитал Арон.

– Что это? – спросил я и Арон поднял на меня глаза.

– Это – ответы на твои вопросы, – тихо произнес Ли и впился костяшками пальцев в толстый переплет тома. – Это – об Элизе Феррарс, о девушке, которая живет в этом замке два с половиной века.

– Что? – усмехнулся я. Я думал, меня разыгрывают.

«Призрак? Два с половиной века назад? О чем вообще говорит Арон? Он сошел с ума или это у меня проблемы со слухом?», – брякнуло у меня в голове.

– ДжонгХен, Элиза – это призрак замка Беркшир. Она – дух, фантом. Называй, как хочешь, как твоей душе больше угодно. Но она не человек.

Арон говорил тихо, спокойно. Он никуда не торопился. Было видно, как долго он собирался с мыслями, чтобы рассказать мне то, что рано или поздно я все равно бы услышал. Элиза – мертвец. Девушки с белокурыми волосами в физическом обличии не существовало.

Мы просидели в тишине около четырех минут. Этого времени мне хватило, чтобы до моего мозга дошли слова Арона. Они не переварились, не усвоились, я не смирился с ними – нет. Они просто дошли до меня и пронзительным звоном отзывались в ушах. Я сидел, не моргая, и смотрел на свои руки, которые казались мне в тот момент совершенно чужими.

– Ты не веришь мне? – молчание нарушил Арон. Его вопрос прозвучал как не из этого мира. Я услышал нотки отчаяния, беспомощности и грусти. Я уловил даже мольбу.

И тут мне привиделась ситуация: мы с Ароном стоим на краю ущелья. Внизу шумит река. Только вот Арон стоит с одной стороны этого ущелья, а я – с другой. Он просит меня перейти к нему через перекинутое шаткое бревно, а я не могу – боюсь, что упаду и расшибусь об острые скалы, которые торчат внизу. Мне страшно сделать даже шаг навстречу Арону, который в это время тянет ко мне руки, зовет меня, просит и умоляет перейти через ущелье. А я стою, как вкопанный, и глупо смотрю себе под ноги, прекрасно понимая, что, если я сделаю хоть шаг вперед – все изменится навсегда.

– Я понимаю, каково тебе сейчас, ДжонгХен, – произнес Арон, так и не дождавшись моего ответа. – Раньше я тоже ничего не знал об истории этого замка. Потом долго не мог принять ее. Мой разум отвергал эту истину как самую настоящую ложь. Но факты, ДжонгХен. Факты нельзя стереть так же просто, как штрихи простого карандаша с белой бумаги.

– Расскажи мне, – попросил я, глядя на свои руки. – Расскажи мне все, что знаешь. Я хочу знать, кто такая Элиза Феррарс.

Я сделал первый шаг над ущельем, надеясь, что, если оступлюсь, Арон успеет схватить меня за руку и спасти.

Перелистывание страниц. Тяжелые вздохи и разминки затекших пальцев рук. Арон принялся читать мне то, что вскоре я навсегда хотел бы забыть. Забыть. Не помнить. Не знать. Проклятие английского рода. История призрака замка Беркшир.

– Давай начнем с ее биографии, – сказал Арон. – Леди Элизабет Феррарс – дочь пятого Графа Беркшир Томаса Феррарс и Графини Джорджианы Феррарс.

Я закрыл глаза, вслушиваясь в тихое и монотонное чтение своего друга. Мне казалось, что его голос звучал из другой вселенной. Он был глух. Я слышал его через призму. Через тонкое невидимое стекло.

Глава №14

Эта история началась в середине 18 века. Дочь Графа Йоркширского Джорджиану Ослак насильно выдали замуж за пятого Графа Беркширского Томаса Фераррса. Их семьи дружили не одно поколение, поэтому овдовевший отец Джорджианы и родители Томаса посчитали правильным наконец породниться, чтобы Север и Юг Англии обрели политическую дружбу. Случилось это сразу после рождения девочки.

Венчание состоялось, когда Джорджиане исполнилось 17 лет, а ее мужу – 20. И если Томаса в этом браке все устраивало, девушке с самого начала пришлось несладко – она не только стала женой нелюбимого мужчины, но вместе с этим ей пришлось уехать в Беркшир, в Южную часть Англии, где были не только другие порядки и устои, но и люди очень сильно отличались от северян.

Джорджиана Ослак принадлежала к древнему северному роду Англии. Ее кожа была аристократически-бледной, глаза голубыми, а волосы – белоснежными. Они струились как водопад, когда гувернантки принимались их расчесывать, чтобы после завить и поднять вверх, делая прическу более массивной и величественной. Томас же был наоборот – с темными волосами, юношеской бородкой, которая обрамляла его скулы, маленьким ртом и карими глазами, он походил на настоящего аристократа. И это неудивительно. Род Феррарс был одним из самых старинных в Англии.

С 15 лет к Джорджиане начали свататься молодые бароны и престарелые лорды ближних графств. Они не знали о ее помолвке с Томасом, и поэтому неизменно получали необоснованные отказы. Их просто выпроваживали за дверь и говорили никогда больше не возвращаться.

Еще до рождения детей оба Графа зареклись молчать в обществе о своей сделке. Граф Беркширский боялся, что девушка вырастет ветряной и до брака запачкает имя его сына. Именно поэтому мужчина приказал объявить о помолвке только за несколько дней до торжества, когда целомудренность девушки будет подтверждена семейным врачом. А поскольку графство Беркшир всегда считалось элитарным и могущественным, отец Джорджианы не посмел отступить и отказаться от брака, который мог принести ему не только хороший годовой доход, но и более выгодное положение в высшем обществе. Тем более Граф Йоркширский сдавал позиции – с каждым годом его доходы становились все меньше. Виной тому были спекуляции на экономическом рынке. Желая заработать больше, граф системно проигрывал. Единственное спасение он видел в дочери. Выйдя замуж за сына влиятельного Графа, она могла поправить положение отца.

Джорджиана Ослак росла как свинья на убой – ее лелеяли, кормили, но за пределы поместья не отпускали. Она редко посещала официальные приемы и балы, оставаясь в своей комнате с гувернанткой и книгами. Если ей и разрешалось покидать территорию поместья, то только в сопровождении отца. Именно на таких приемах в нее влюблялись мужчины, готовые сию же секунду согласиться на брак.

– Помни, Джорджиана, ты – невеста Виконта, будущего Графа Беркширского. Тебе не позволительно смотреть на других мужчин, – каждый раз напоминал ей отец, когда они покидали дом.

Во время таких напутствий Граф Йоркширский расправлял широкие плечи, становясь вдвое больше своего роста. Маленькой и хрупкой Джорджиане он казался гигантским как шкаф, который стоял в ее холодной и пропитанной одиночеством комнате. Девочка не знала ни любви, ни заботы.

На протяжении семнадцати лет Джорджиану оберегали как золотой Грааль. Но трудны не оказались напрасны. Когда девушка давала в церкви обет перед Богом, и ее душа, и тело оставались чистыми. До замужества она не успела испытать привязанности ни к одному мужчине.

Но жесткое обращение отца сильно отразилось на будущей жизни Джорджианы. Своим детям – Элизабет и Гаю Феррарс – она дала жизнь не только в ее биологическом смысле. Молодая мать воспитывала их в свободе и только при муже становилась суровой, чтобы не навести на себя и детей подозрений. Томас не отличался жестокостью, как его собственный отец, но и жене потакать бы не стал, считая, что она всего лишь мать наследника титула. Джорджиана – обычная женщина. Не более.

Но говоря о наследнике, первым ребенком Графа и Графини Беркширских стала девочка.

Она появилась на свет 1 ноября 1776 года в самом элитарном графстве Англии – Беркшир. Несмотря на южное происхождение отца, внешность Элизабет была северной. Она пошла в мать – стала такой же светлолицей, белокурой девушкой с голубыми глазами, которые напоминали безоблачное небо или морскую гладь. С самого раннего детства девочка походила на хрустальную куклу, которая при неправильном обращении могла разбиться. Именно поэтому за воспитание дочери взялась Джорджиана. Первые пять лет она отказывалась от помощи гувернанток, и сама занималась дочерью. Джорджиане хотелось подарить девочке то, чего была лишена она сама, ведь ее мать скончалась при родах. Любовью Элизабет никогда не была обделена.

Но если внешне Элизабет и напоминала хрусталь, ее характер больше походил на военную сталь. Девочка росла сильной и бойкой. И когда ей исполнилось семь лет, она взбунтовалась против распорядка дня, который вела день ото дня.

– Матушка, почему мы только и делаем, что постоянно читаем, пишем и музицируем? На улице такая погода, я хочу гулять! – кричала малышка, грозно глядя на обессиленную Джорджиану. Та не знала, что ей делать.

– Родная моя, потерпи чуть-чуть. Хочешь, мы с тобой выйдем в парк? Там так красиво сегодня, – нежным голосом ворковала Графиня и гладила дочь по светлым, вьющимся волосам.

– Как вчера, позавчера и неделю назад!

У Элизабет наворачивались слезы. Максимум, что она делала – училась, гуляла с матушкой или гувернанткой по парку и общалась с дочерью Графа Хэмпширского – заносчивой и кокетливой Анной, которой недавно исполнилось десять лет.

– Мы что-нибудь придумаем, родная моя, обязательно придумаем…

Джорджиана оставалась бессильной перед своим мужем. Но когда Томаса подняли по государственной службе, и он реже стал появляться в Беркшире, Джорджиана воспользовалась этим и разрешила маленькой Элизабет покидать замок на час или два. За это время никто не успевал заметить ее отсутствия. Сначала девочке удавалось погулять по лесу недалеко от замка, а потом она и вовсе начала уходить в соседнюю деревню, чтобы пообщаться с местными ребятами, с которыми не так давно завязала дружбу. Перед этим Элизабет переодевалась в лохмотья, которые прятала за шкафом в своей комнате, и скрывала белоснежные волосы в черном платке. В деревне ее принимали за свою.

Но перед отцом Элизабет оставалась примерной и послушной. Пусть девочка никогда не следовала предписанным законам и поступала так, как считала нужным, она уважала титул Графа Беркширского и даже мысли не допускала о том, чтобы запачкать его. Элизабет послушно музицировала с матушкой, читала книги и делала реверансы при встрече с важными гостями. Никто и подумать не мог, что эта талантливая и прилежная девушка ведет себя как настоящий деревенский мальчишка, когда остается одна.

Так шло время, Элизабет взрослела. Но даже когда ей минуло четырнадцать лет, она не перестала тайно покидать замок. Пока гувернантки отлучались за учебниками по математике или латыни, она сбегала и часами бродила в лесу или наведывалась в гости к своей деревенской подруге Шарлотте.

Свобода наполняла Элизабет до краев. Только вдали от замка она чувствовала себя по-настоящему живой.

А еще Элизабет переполняла благодарность матери. Она знала, что той не легко ее прикрывать. И особенно от грозных гувернанток, которые казались настоящими охотничьим собаками – дай им волью, и они нашли бы Элизабет по ее запаху.

– Матушка, ты можешь быть спокойна, со мной все будет хорошо, я не глупа, – постоянно успокаивала Джорджиану Элизабет, когда возвращалась после долгой прогулки. – Сегодня я играла с Шарлоттой. Ты помнишь ее? Она дочь мясника, такая смешная девочка – мечтает выйти замуж за Графа…

– Знала бы она, чем можем обернуться ее мечта, – обнимая дочь, говорила Джорджиана. – Мечтать нужно осторожно. Ведь когда мечты сбываются, ты потом не знаешь, что с ними делать. Оказывается, что тебе они и вовсе не нужны. Поэтому скажи ей, чтобы мечтала не о Графе, а о взаимной любви с хорошим человеком. Пусть он хоть кур разводит. Главное не статус в обществе, а любовь.

– Наверное, да.

Элизабет никогда не спрашивала, почему мать помогает ей. Она все понимала. За долгие годы брака Джорджиана так и не полюбила Томаса Феррарса, и дочь это видела. Когда она общалась с деревенскими ребятами, она поражалась, какие счастливые у них родители. Их матери выглядели иначе – они всегда были румяны и веселы. Иногда лупили своих детей, когда те проказничали, но все равно оставались счастливыми. Они цвели. Даже без денег их глаза не покидал огонек.

С семьей Феррарс дела обстояли иначе. Даже когда Джорджиана смеялась или сидела на официальных приемах, где постоянно приходилось улыбаться, ее взгляд оставался пустым. Больше всего на свете Элизабет не хотела повторить судьбу матери и выходить замуж по расчету. Вдоволь насладившись свободой, девушка решила, что ни при каких обстоятельствах не посадит себя в клетку.

– Я выйду замуж только по любви, – заверяла себя девочка, не зная о намерениях отца, ведь после пятнадцатого дня рождения дочери, Томас начал подыскивать для нее подходящую кандидатуру для брака.

Об этом он не сообщал даже Джорджиане, прекрасно зная, что та станет всячески мешать будущей сделке. За долгие годы жизни с ней, Граф научился чувствовать жену. Пусть и не до конца, но что-то ему явно подсказывало – Джорджиана воспротивится, если брак их дочери будет сделкой. Она поднимет шум и поссорит его с Элизабет. А этого Графу хотелось меньше всего. Пусть их семья не считалась счастливой, Томасу было важно сохранить путь натянутые, но все же хорошие отношения.

В пятнадцать лет Элизабет познакомилась с сыном Герцога¹¹ Болтон Питером Паулетом. Случилось это на Королевском балу в Виндзорском замке¹².

Пока девушка играла на фортепиано для почетных гостей, ей удалось привлечь внимание молодого Маркиза¹³, который в будущем должен был перенять титул отца. Весь вечер юноша крутился недалеко от Леди и никак не мог заговорить с ней – Элизабет ни на шаг не отходила от родителей. Только когда бал подходил к концу, девушка извинилась перед ними и вышла в соседнюю комнату, чтобы вдали от ненавистного общества аристократов насладиться красотой местного парка. Она подошла к окну и в этот момент распахнулась дверь – на пороге стоял Питер Паулет.

– Вы прекрасно играете, – сказал Маркиз, когда подошел к молодой Леди и поклонился.

– Спасибо, – сдержанно ответила Элизабет и пристально посмотрела на юношу. Как и любая девушка, она сразу отметила его приятную наружность. Темные волосы, завитые в прическу, худое телосложение, высокий стан и мягкие черты лица показались ей очень привлекательными. Таких милых молодых мужчин она еще не встречала. Остальные юноши казались ей заносчивыми и высокомерными. А этот сразу показался другим.

– Простите меня за мою бестактность, но я хотел бы узнать, как вас зовут. К сожалению, когда вас представляли, я был в другом конце зала и не расслышал имени.

– Элизабет Феррарс. А вас?

– Питер Паулет.

– Сын Аластора Блэка? – в голосе Элизабет послышались нотки страха, а в глазах появилось презрение. От былой нежности не осталось и следа.

Элизабет знала Герцога Болтон. Одна из его резиденций была расположена недалеко от замка Беркшир, в котором она жила. Их разделял только лес. Аластора Блэка знали все – овдовевший влиятельный политический деятель и член Королевского общества. Только вот слухи о нем ходили разные. Не зря он был больше известен под своим псевдонимом Блэк, нежели под реальной фамилией. Говорили, в юношестве он надругался над несколькими крестьянками. Он соблазнял их, обещал жениться, а потом удирал. Крестьянки так и сидели в девках до конца своих дней, ведь после случившегося молодые мужчины проходили их дома стороной, выбирая целомудренных девушек.

– Да, я его сын, – Питер сделал пару шагов к Элизабет, но та отшатнулась. – Прошу, не бойтесь меня, я не похож на своего отца.

– С чего бы мне вас бояться? Ничего я не боюсь, – хмыкнула девушка и отвернулась к окну, наблюдая, как к замку подъезжают кареты, чтобы забрать с бала своих хозяев. Питер же тем временем стоял сзади Элизабет и прожигал взглядом ее изящную, но в то же время сильную спину.

– Чего вы хотите от меня? Почему не уходите? – вновь развернувшись лицом к Маркизу, спросила Элизабет. На ее лбу показались еле заметные складки – в отличие от своих ровесниц она не боялась морщиться.

– Ничего. Я хотел узнать только ваше имя.

– Узнали? А теперь уходите. Если нас заметят вместе в этой комнате, мне не поздоровиться. Отец будет в ярости!

Голос Элизабет напоминал твердую, несгибаемую сталь. Только ее тело говорило о неспокойном состоянии девушки – плечи слегка подрагивали, а руки била мелкая дрожь. Элизабет ненавидела семью Паулет. Аластор Блэк казался ей олицетворением настоящего ада. В ее глазах он был падшим человеком.

Но пусть Элизабет много историй слышала про Аластора Блэка, его сын оставался для нее тайной. До бала она ничего о нем не слышала, да и на самом балу увидела впервые.

«Да как он вообще посмел ко мне подходить! Нечего мне тут голову дурить, не на ту напал», – подумала Элизабет, слыша, как за Питером закрылась дверь. И только когда юноша ушел, девушка в нерешительности приложила руку к сердцу, чувствуя, как сильно оно стучит. Такого сердцебиения у Элизабет еще никогда не было. Свалив все на усталость, девушка вернулась к родителям и продолжила вести светский разговор. Но время от времени она искала глазами Питера Паулета, чтобы еще раз взглянуть на его выразительное, точеное лицо.

– Он просто очень милый, вот и все, – успокаивала себя Элизабет.

Так прошел год. За это время Элизабет и Питер виделись на балах и официальных приемах не меньше сотни раз. Поначалу Маркиз держался от Леди Феррарс на расстоянии – своим высокомерным видом девушка давала понять, что не желает общения. И только через несколько месяцев ее взгляд стал теплее, а щеки всегда розовели в присутствии Питера. Это не могло остаться незамеченным, поэтому юноша решил действовать. На одном из приемов у Маркиза Девона¹⁴ он подошел к девушке и, поклонившись, предложил прогуляться. Но зная о том, что наедине она с ним никуда не пойдет, он заблаговременно пригласил на свежий воздух еще своих приятелей – Леди Джейн и Виконта Ричарда.

– Элизабет, не хотите прогуляться со мной и моими друзьями?

– Не знаю, я что-то себя плохо чувствую, – вымученно улыбнулась Элизабет, обмахиваясь веером.

– Как раз! – воскликнул Питер. – На улице прохладно, вам станет лучше.

Подумав, Элизабет согласилась. На тот момент она еще не знала, что это прогулка станет началом их отношений с Питером. Пока Джейн и Ричард обсуждали прием в Девоне, двое молодых людей шли чуть поодаль. Элизабет и Питер, полные необычных и незнакомых чувств, шагали почти впритык друг к другу и обсуждали любимых писателей. Оказалось, у них общие вкусы на литературу и искусство.

– А еще я люблю писать рассказы, – смущенно сообщал Питер, смотря вперед, на спины своих приятелей. – Только об этом я никому не говорю. Засмеют.

– Почему засмеют? Вам не кажется, что писать – это очень здорово?

– Мне да, но не моему отцу. Он не поймет. Он никогда меня не понимал. Мне бы хотелось стать писателем, а он настаивает на политике. Да и Герцогу не положено пропадать в своих фантазиях.

– А, да, ваш отец… – и тут вдруг Элизабет вспомнила, что гуляет с сыном тирана. Она слегка отодвинулась от Питера.

– Элизабет, прошу вас, не думайте, что я похож на своего отца! – Питер остановился, схватил девушку за обе руки и посмотрел в ее расширенные от испуга глаза. – Я не такой, как он! Прошу, Элизабет, не думайте обо мне так плохо, я не выдержу этого!

Когда он взял ее руки в свои мягкие и большие ладони, молодую девушку охватило настоящее безумие. Именно в тот момент она потеряла над собой всякое обладание. В ней что-то сломалось, а затем рухнуло. Она влюбилась. И влюбилась так сильно, что, казалось, больше и дня не сможет прожить без общества Питера Паулета. Из шестнадцатилетней задиры Элизабет в миг превратилась в смущенную и до безумия влюбленную девушку.

– Питер… Прошу вас… нас могут увидеть, – просипела Элизабет, глядя на траву под ногами. Она не могла поднять глаза на Питера. Тогда бы он все узнал. А нет ничего страшнее, чем открыться мужчине первой. Да и вообще влюбляться нужно только пребывая в уверенности, что тебя давно любят. Так хоть в лужу не сядешь.

– Да, простите, сам не понимаю, что на меня нашло, – Питер отпустил руки Элизабет, и они молча пошли за своими друзьями.

После этой прогулки Элизабет стала убегать из замка не к деревенским друзьям, а на тайные встречи к Питеру Паулету.

Прошел еще год. Питер и Элизабет тайно встречались в лесу и часами сидели под дубом, разговаривая и смеясь. Маркиз зачитывал девушке свои рассказы, а она правила их карандашом, замечая, что «ну не может твой герой так резко повернуть голову, тогда у него шея сломается».

Когда наступила зима, они прятались в заброшенном домике лесничего. Камина в нем не было, поэтому молодые люди сидели в обнимку, чтобы согреться. Лето было для них олицетворением счастья. И как раз в такой летний день Питер решил сделать Элизабет предложение руки и сердца.

– Элизабет, если я приду к Графу Томасу просить твоей руки, он согласится? – ни с того ни с сего спросил Питер. Элизабет сидела рядом с ним – она облокотилась на его плечо и играла с травинкой. Когда прозвучал вопрос, девушка выпрямилась и с испугом в глазах посмотрела на Маркиза.

– Питер, ты серьезно?

– Как никогда. Я хочу стать твоим мужем, Элизабет Феррарс.

– Подожди, а как же твой отец? Что он думает по этому поводу?

– Я еще не спрашивал у него. Сначала хотел узнать твое мнение, а уже потом подойти к отцу. Сейчас он в отъезде. Будет дома только завтра утром, – в счастливом предвкушении Питер запустил пальцы рук в свои волосы и слегка потрепал их. После этого он широко улыбнулся и посмотрел на Элизабет, которая все это время не отводила от него пристального взгляда. Ее переполняла любовь. Глядя на такого доброго и честного юношу, она не верила своему счастью – если их родители дадут согласие, она выйдет замуж по любви!

– Питер, я буду самой счастливой! – засмеявшись, Элизабет повисла на шее у Питера и поцеловала его в щеку.

– Отец, можно к тебе? – постучавшись, Питер открыл дверь в кабинет Герцога и заглянул внутрь. Помещение находилось на втором этаже в самом конце коридора.

Аластор Блэк стоял у рабочего стола и разбирал какие-то бумаги. На первый взгляд могло показаться, что Герцог не в настроении: его брови были сдвинуты к переносице, горбатый нос, как у ястреба, покраснел, а глаза готовились стать настоящей пушкой для убийств. Но на деле – это было его обычное выражение лица. Гнев, который накопился у него в сердце, отражался и внешне.

Оторвав взгляд от бумаг, Блэк холодно спросил:

– Чего тебе? Не видишь, я занят?

– Я не займу много времени. Это срочно, но очень быстро.

– Сегодня вечером мне снова нужно уехать. Давай, что там у тебя?

Питер зашел в просторный кабинет своего отца и закрыл за собой высокую дверь. Маркизу никогда не нравилось это помещение замка, поэтому он слегка поморщился, прежде чем подойти ближе к Герцогу. Преодолев расстояние между ними, Питер поклонился и начал говорить:

– Отец, мне уже 18 лет. Думаю, мне пора жениться.

Аластор Блэк перевел любопытный взгляд с бумаг на сына и приподнял одну бровь.

– Есть кто-то на примете?

– Да, отец.

– Кто?

– Дочь Графа Беркширского, Леди Элизабет Феррарс.

Лицо Блэка в миг изменилось. Оно не стало мягче. Наоборот – губы слегка приоткрылись в волчьем оскале, а и без того темные глаза стали напоминать густой мазут.

– Леди Элизабет Феррарс? – процедил Блэк, смотря на сына из подобья. – Я правильно расслышал? Дочь Томаса?

– Да, отец, – Питер снова поклонился, уже понимая, что сейчас начнется.

– Выметайся.

– Но, отец…

– Я сказал – выметайся! – заорал Аластор, наблюдая, как Питер пятится назад. – Что ты так на меня смотришь?! Несколько месяцев назад ты не принял предложение из резиденции Герцога Девонширского, а тут какая-то смазливая дочь Графа! Ты вообще знаешь, в каких условиях она росла? Не знал, что она с семи лет убегала из дома и шаталась по деревням? У тебя вообще есть гарантии, что она целомудренная? Ты – сын Герцога Болтон, Питер. Ты не деревенский мальчишка, который может жениться на вертихвостке. Я не позволю какой-то чернушке запачкать наш род и титул!

– Она чиста, я знаю это. А то, что она убегала из дома и общалась в деревенскими, мне все равно, отец, – Питер перестал пятиться и остановился, грозно смотря на мужчину.

– Ему все равно! – наигранно засмеялся Аластор. – Так давай, приведи сюда еще и деревенскую девушку. Женись на ней! Пусть она родит тебе сына, будущего наследника. Вот я тогда обрадуюсь!

– Как тебе когда-то? – не выдержал Питер. – Что, хочешь, чтобы я пошел по твоим стопам?

– Что ты сказал?

– Что слышал!

– Ах ты маленький мерзавец, – багровея от злости, Аластор подошел к Питеру и взял его за грудки. – Еще раз я услышу от тебя такие слова, и ты пожалеешь об этом!

– Правда глаза колет? – просипел Питер.

– Не тебе меня судить, сосунок! – выплюнув последние слова, Аластор отпустил сына. – Сейчас я напишу Герцогу Девонширскому и буду кланяться в извинениях. Через неделю, дай Бог, к нам приедет посол, и мы договоримся о твоем венчании с его дочерью. Это мое последнее слово.

– Делай что хочешь. Через неделю меня здесь не будет, – спокойно произнес Питер из вышел из кабинета Герцога.

Когда за юношей захлопнулась дверь, Аластор со всей силы ударил кулаком в стену, даже не замечая, что на коже образовалась ссадина. Мужчина не чувствовал ни боли, ни жжения.

– Ну погоди, вы у меня еще попляшите.

Самым нелепым в этой ситуации было то, что за 18 лет своей жизни Питер так и не понял, почему все так сильно боялись его отца. С детства Маркиз видел только его суровое лицо, слышал нечеловеческие крики, а еще знал о «каких-то там похождениях». Остальное оставалось для мальчика тайной, спрятанной за сотней замков. Он даже подумать не мог, что за более привилегированное место в Королевском дворце Аластор Блэк мог убить человека, не дернув бровью. На счету мужчины уже было два убийства, которые в графстве считались несчастными случаями. Несколько лет назад Герцог отравил двух Графов, которые вели невыгодную для Аластора политическую деятельность. Питер не боялся своего отца только потому, что ничего не знал о нем.

– Элизабет, нам срочно нужно бежать! – тараторил Питер, когда они с Элизабет встретились через несколько часов в лесу. – Отец в ярости! Он хочет женить меня на дочери Герцога Девонширского и даже слушать ничего не хочет о тебе! Тем более ты… ты, Элизабет…

– Что? Что я? – девушка с жалостью смотрела на Питера, не понимая, в чем перед ним провинилась, ведь кроме жалости в его голосе прослеживались нотки осуждения.

– Я не знаю как, но отец знает, что ты общалась с деревенскими. Он считает, что ты нечиста и…

– Питер, ты тоже так думаешь? – тихо спросила Элизабет. – Питер, да все это глупости!

– Да, да, я знаю, – взяв кукольное лицо Элизабет в свои ладони, прошептал Маркиз. – Я знаю, что я твоя первая любовь.

Он поцеловал девушку и крепко прижал ее к себе:

– Поэтому нам нужно бежать.

– Но Питер, через неделю в замке Беркшир у отца официальный прием. Если мы сбежим, я опозорю его. Нет, я не могу. Давай подождем. Хотя бы неделю? Бал пройдет, и мы убежим. После этого я напишу отцу, чтобы он считал меня мертвой. Если он скажет всем, что его дочь умерла – никто ничего не заподозрит.

– Ты права, – задумчиво произнес Питер и начал мерить шагами расстояние между двумя соснами. Они стояли друг от друга в двух метрах и тянулись далеко-далеко в небо. – Элизабет, мой отец сегодня вечером уезжает на три дня. И я хотел бы пригласить тебя к себе, чтобы решить, куда там бежать. У отца есть подробная карта Англии, Франции и Германии. Мы могли бы проложить себе путь уже сейчас. Элизабет, ты придешь сегодня ночью? Наш дворецкий Стивен оставит твой визит в тайне, я поговорю с ним.

– Если мне удастся сбежать, Питер, – вздохнула девушка и взяла в ладони левую руку Питера. Поцеловав ее, она прошептала: – Но я постараюсь.

Эта июльская ночь в отношениях Элизабет и Питера стала самой значимой. Разложив перед собой стопки карт, молодые люди стали решать, где они будут жить, когда сбегут из дома. Пока вся резиденция Герцога пребывала в беспробудном и холодном сне, в одной из комнат двое влюбленных рушили свои жизни, полагая, что на самом деле спасают их. Они говорили друг другу слова любви и заверяли их клятвами, которые были бы нерушимы даже после их смерти.

«Моя любовь к тебе – вечна».

Элизабет понимала, что совершает самую большую глупость в своей жизни, убегая с мужчиной до брака. Но жизнь без Питера казалась ей еще большим безумием, чем самовольное отречение от семьи и отца. Тем более девушка никогда не чувствовала себя настоящей Леди. Она лишь играла роль аристократки, чтобы не опозорить свой род. Она готова была отказаться от всего, лишь бы быть с любимым мужчиной.

– Я не опозорю родителей, для всех в Англии я умру, – думала Элизабет, обнимая Питера.

Следующим же утром в поместье вернулся Аластор Блэк. Герцог должен был приехать не раньше, чем через три дня, но его планы изменились. Аластор переступил порог поместья, когда двое возлюбленных крепко спали, видя красочные, приятные сны. Ни Элизабет, ни Питер даже и мысли не допускали о том, что Блэк вернется так скоро.

У Герцога всегда была волчья чуйка на странные вещи и события. Только пройдя в холл, он сразу уловил в воздухе что-то необычное, инородное и тут же направился к дворецкому, чтобы узнать – что произошло в его недолгое отсутствие. Ощущение, что в поместье был чужой человек, не покидало его ни на минуту.

– Ваша Светлость, уверяю, ничего необычного в ваше отсутствие не произошло, – заверил мужчину Стивен, чуть ли не падая ему в ноги.

– Мой инстинкт никогда меня не обманывал! – рявкнул Аластор. – Говори все, что было за время моего отъезда, иначе ты вылетишь от замка прямо сейчас!

– Ничего, Ваша Светлость, я же уже сказал, – взмолился дворецкий в черно-белом одеянии. – Только если приехала дочь Графа Беркширского этой ночью. Ее пригласил ваш сын, Питер. Я лично готовил для нее гостевую комнату.

– Элизабет Феррарс?!

– Так точно, Ваша Светлость.

– Какого черта тут понадобилось этой графской шавке? – взревел Аластор, напугав при этом слугу. Тот весь сжался, того и гляди готовясь слиться с белой стеной – настолько сильно побледнело его уже не молодое лицо. Дворецкий сглотнул подступивший к горлу ком страха, глядя на разъяренного Аластора глазами несчастной овечки.

Ни слова не говоря, Герцог покинул комнату слуги, оставляя его в страхе перед неизвестным – тот уже начал гадать, что будет с милейшей Элизабет, которая, как думал неотесанный простолюдин, приехала к ним в поместье только из хороших побуждений и крепкой дружбы с Питером.

Поднявшись на второй этаж поместья, Аластор не спеша подошел к закрытой двери гостевой комнаты, за которой, обняв друг друга, спали Элизабет и Питер. Ни один из них не просыпался, хотя солнечные лучи уже проникали в помещение, весело играя на их сонных лицах. Погода была на удивление причудлива – еще вчера небо заволокло тучами, на земле густым полотном простирался туман, а сегодня вовсю светило летнее, июльское солнце.

Отварив запасным ключом дверь, Герцог заглянул в комнату, где в это время на большом ложе спали молодые люди. Их вещи были разбросаны по полу рядом с какими-то партитурами. Но, к сожалению, издалека Аластор не видел, что это.

Сжав зубы в волчьем оскале, он так же тихо закрыл дверь и быстро пошел прочь. Только глухой стук его каблуков отдавался в мертвой и грозной тишине старого поместья.

Когда он зашел в свой кабинет и не обнаружил рабочей карты, Герцогу все стало понятно. Дернув колокольчик, он присел за стол в ожидании дворецкого. Тот прибежал буквально через секунду, будто уже стоял под дверью, ожидая, когда Аластор пожелает его видеть.

– Стивен, достань мой черный плащ и маску. Мне нужно навестить свою старую знакомую, – холодно процедил Аластор, глядя в упор на дворецкого. – И помни, ты ничего не знаешь. Я не приезжал. Питер не должен знать, что я его видел. Тебе ясно?

– Да, Ваша Светлость.

– Я жду тебя на заднем дворе. Поторопись.

Аластор встал с кресла и быстрым шагом покинул кабинет.

– Господи, что же он собирается делать? – прошептал Стивен, выбегая в коридор вслед за хозяином. Дворецкий прекрасно знал, что просто так Аластор не надевает черный плащ и маску.

Тем временем Томас Феррарс уже нашел для Элизабет подходящего мужа. Им оказался Граф из Хэмпшира.

Глава №15

– Вот такие дела, – вздохнул Арон.

– И это все? – удивился я. – А что было потом? Что в итоге сделал Герцог Аластор Блэк?

– Он отравил Элизу после официального приема – зашел к ней в комнату, пока там никого не было, и оставил на туалетном столике бокал с проклятым ядом. Как на зло, весь день Элиза мучилась от жажды, и когда она увидела в комнате бокал, выпила его содержимое, не задумываясь. Тем более гувернантки каждый день перед сном приносили ей вино для поднятия гемоглобина. Элиза подумала, что это от них. Да и кто подумает на Аластора! Никто не знал, что он способен убить человека. И не просто убить, а сделать так, чтобы тот умер телом, но не душой. По слухам, Герцог купил напиток у своей знакомой ведьмы. Именно она заговорила его черной магией. Но что эта была за ведьма, где она жила – до сих пор не знает никто. В то время ведьм сжигали на кострах только так, поэтому они очень надежно прятались. Граф Томас Феррарс так и не нашел женщину, которая продала Блэку проклятый яд.

– Но это же абсурд! – воскликнул я, приподнимаясь со стула и опираясь ладонями в стол. – Элиза не была виновна! Она ведь не хотела красть у Герцога его сына! И почему сразу травить?!

– ДжонгХен, успокойся, прошу, – тихо попросил Арон, глядя на меня снизу вверх. Я же смотрел на него в ответ, широко раскрыв глаза от шока и ужаса. Моя жизнь в этот момент делилась на «До» и «После». Хотя я еще не до конца осознал всю суть происходящего, негодование и обида за дочь Графа и Графини не давала мне покоя, начиная все больше и больше буравить израненную переживаниями душу. Мне захотелось кричать, срывая голос, что Элиза не была виновна! Она ведь просто любила. Это была всего лишь любовь и желание быть рядом со своим избранником.

– Арон, – просипел я и вновь сел на стул. – Арон, неужели это все правда? Но что было потом? Аластора наказали? Что стало с Питером?

– Об этом история умалчивает. Лишь сама Элиза знает ответ. Но она молчит. Автор явно не дописал книгу. Все обрывается на смерти девушки. Больше – ничего. Но есть версия, что Аластор был психически нездоров – он сам не понимал, что творит. За ответами и подтверждением всех версий нужно обращаться к Элизе.

Мне до сих пор казалось, что я выслушал лишь обычную сказку, написанную сто лет назад известным писателем. Тем более сказание, которого перевел Арон, и было переработано человеком по имени Олеандр Джоус.

«Что вообще за Олеандр такой? Дурацкое имя какого-то неизвестного автора!», – мысленно прыснул я.

Пока мы сидели в библиотеке, в моей голове гудели сразу десятки поездов дальнего следования. Я не мог поверить, что все рассказанное Ароном – чистейшая правда. История выходила за абсолютно все рамки обычной жизни, поэтому я, не привычный к мистике и магии, не мог свыкнуться с ненормальностью этого мира.

«Призраков не существует, —подумал я, глядя на стопку книг, которая лежала передо мной. – Элиза, если и умерла двести лет назад, то не могла жить в облике духа. Она не могла стоять позади меня, слушая рассказ Арона. Она не могла смотреть на меня, в ожидании моей реакции. Не могла…»

Но холод, вновь обнимающий меня за шею, говорил об обратном. Тогда я еще не понимал, почему мерзну. Ответ же на этот вопрос был очень простым – все это время Элиза Феррарс находилась в библиотеке.

– Почему ты сразу мне все не рассказал? – спросил я Арона. – Я же тебе уже говорил про музыку Элизы, тут, в библиотеке. Ты не мог рассказать мне все сразу, чтобы сейчас я не чувствовал себя круглым дураком?

– Не мог, – покачал головой юноша и отвел взгляд на книгу Олеандра Джоуса. Я хмыкнул. Со стороны казалось, что друг разговаривает с книгой, а не со мной. – Ты бы не поверил.

– То есть сейчас я, по твоему мнению, во все поверил?

– Почему-то мне кажется, что нет.

– Ты прав. Я не верю этой легенде. Какая гарантия того, что этот рассказ – правда?

– Никакой, – сухо сказал Арон и все-таки посмотрел на меня. – Только есть доказательства моей правоты – правоты всей этой истории.

– Хорошо, – я кивнул головой и вдруг вспомнил, о чем еще хотел спросить своего друга. – Это ты все рассказал Рональду? Мы с ним недавно обсуждали мои сноведения. Я ему ни слова не сказал про Элизу, а он начал расспрашивать меня про некий сон, в котором на фортепиано играла девушка. Что все это значит, Арон?

– Прости, ДжонгХен, это все из-за меня, – прошептал друг. – После того, как я нашел тебя утром в библиотеке в полубессознательном состоянии от музыки Элизы – я испугался. Ты не видел себя со стороны. Это было не очень приятное зрелище – красные глаза, лохматые волосы, болезненная улыбка на лице. У меня подкосились ноги, когда я увидел тебя в таком состоянии. Я испугался, что с тобой что-то произошло – ты понял, что увидел призрака и немного… немного… лишился рассудка. Тогда я сразу побежал к Рональду, чтобы рассказать ему о случившемся и спросить совета. У нас не было в планах рассказывать тебе об Элизе. Она сама все испортила…

Арон замолчал. Он говорил слишком быстро – задыхаясь, он пытаясь рассказать за минуту намного больше, чем мог.

– Рональд велел мне ничего тебе не говорить ни про Элизу, ни про проклятие в роду Феррарс, – продолжил Арон, немного придя в себя. – Никто из современников не знает про призрака замка Беркшир. Да даже в прошлом история об Элизе была всего лишь страшным рассказом и легендой. Именно поэтому наследники замка так тщательно подходят к выбору прислуги. Из поколения в поколение они ищут тех, кто не выдаст тайну их семьи. Исключения – я и ты. Только нас не проверяли на вшивость, не допрашивали и не пробивали через специальные инстанции. То есть, ДжонгХен, этот замок… он…

– Окутан мраком, – закончил я за Арона. Но друг тут же замотал головой.

– Нет, он не окутан мраком. Элиза не злой призрак, который всех пугает. Она добрая и прекрасная девушка. С ней очень приятно разговаривать, она знает около десяти языков мира. И ко всему этому Элиза очень красиво играет на фортепиано, а люди, которые отдали душу творчеству, ну никак не могут быть злыми, это в них не заложено. Вот и Элиза. Она чудесная, понимаешь?

– Одна проблема – она уже давно умерла, – с омерзением процедил я и посмотрел на Арона.

Тон моего голоса больно резанул Ли. Парень тут же замолчал, хотя не обиделся. В его глазах я прочитал только растерянность, не более. А что видел в моих глазах он? Обиду и злость. Я чувствовал себя дураком, которого все это время водили за нос и, подкармливая травой с мясными специями, говорили, что это – ростбиф.

– Да, она умерла, – через пару секунд молчания, вздохнул Арон, – но это не мешает ей быть личностью. Она – член семьи, хозяйка замка Беркшир.

В библиотеке вновь воцарилось молчание. Я закрыл глаза, пытаясь осмыслить происходящее. Но как бы я не старался, не мог понять, что происходит. Логика во мне кричала, что вся эта история – ложь. Я не верил Арону. Хотелось, но не верил.

– ДжонгХен, если я покажу тебе еще одно доказательство, кроме этих книг, ты мне поверишь? – спросил Арон, глядя на меня безумным взглядом.

Я медлил с ответом. И в этот момент вспомнил про ущелье и перекинутое через него бревно. А я ведь уже почти дошел до другого берега. Только вот теперь в испуге остановился. Пока Арон тянул ко мне руки, я готов был дать деру назад. Меня окольцовывал страх. Обнимая меня за талию, он шептал, что я упаду и умру.

– Хорошо, – подумав, ответил я. – Давай.

– Тогда пошли в комнату с фортепиано, – с неуверенностью в голосе сказал Арон и встал со стула.

Я все-таки пошел по бревну дальше. Арон побеждал.

Глава №16

Когда мы вышли из библиотеки, мое лицо обдало холодом. Присмотревшись, я заметил, что картины в коридоре покрылись тонким слоем инея. А когда прикоснулся к одной из них, с ужасом отдернул руку, ощущая на кончиках пальцев капельки влаги.

– А-арон, что это?

Вопрос остался без ответа. Не замечая мою медлительность, Арон уверенно шел по коридору к двери с серебряной ручкой. Еле волоча ноги, я следовал за ним, стуча зубами от холода.

– Такое ощущение, что мы в морозильной камере, – проскулил я и обнял себя руками. Арон снова меня проигнорировал.

А еще, пока мы шли по коридору, я понял, что это первый раз, когда я не горю желанием видеть обветшалую комнату и старый музыкальный инструмент. Я готов был развернуться, спуститься на второй этаж, зайти в свою комнату и лечь в постель. Я хотел уснуть, чтобы, проснувшись, продолжить обычную жизнь без мистики и призраков.

Тогда я не хотел признаваться, но я жутко боялся, что рассказ Арона – правда.

– Ты готов? – спросил Арон, когда мы уже стояли в комнате около не примечательной стены. Единственной ее странностью было серое полотно – кажется, оно что-то прикрывало.

«Доказательства», – подумал я, сглотнув слюну.

Меня поймали в сети как речную рыбу. И ведь с одной стороны я хотел вырваться из сетей, нырнув обратно в привычную жизнь, но с другой – не мог этого сделать по одной простой причине: любопытство связало меня по рукам и ногам. Я барахтался в сетях безуспешно и безрезультатно, только делая вид, что хочу сбежать.

– Готов, – намного тише, чем рассчитывал, произнес я. – Показывай.

Арон утвердительно кивнул головой, словно несколько секунд задал вопрос не только мне, но и себе самому. Мы были готовы вместе.

Сжав в кулаке край серого полотна, Арон сдернул его с тонких петель.

То, что я увидел на стене, подкосило мои колени. Я приоткрыл рот и вдохнул буквально до самого пика, наполняя легкие холодным, почти ледяным воздухом. С картины в человеческий рост на меня смотрела нарисованная серьезная Элиза. Она стояла рядом со своей семьей – отцом, матерью и маленьким братом. Ее одежда напоминала ту, что я видел на ней прошлой ночью, когда мы познакомились. Только на портрете платье было синее. Этот цвет невероятно шел девушке. Он подчеркивал ее выразительные голубые глаза…

Медленно качая головой, я попятился назад. Ноги подкашивались, но я все равно двигался. Казалось, если замру на месте, так и остаюсь в таком положении на всю жизнь – меня парализует. Холод пробрался мне под кожу, замораживая внутри абсолютно все.

– Нет, – прошептал я, все дальше и дальше отходя от стены. – Нет…

Мне захотелось смеяться. Истерически. До безумия. До умопомешательства. Смеяться…

Арон же в этом время опустил голову вниз, рассматривая старый пол.

– Это ведь шутка, – не унимался я. – Арон, скажи, что это шутка! Это портрет семьи Элизы на заказ? Это просто такой стиль? Ну, знаешь ведь, наверное, сейчас многие семьи горят желанием оказаться в прошлых веках. Они просят талантливых художников нарисовать потрет их семьи на заказ… только… только в одежде восемнадцатых и девятнадцатых веков… Ну же, Арон! Это ведь тоже портрет на заказ?

– Год, тут должен быть написан год! – как безумный, я подбежал к картине, выискивая на ней дату создания – Вот год! Подожди… Тысяча семьсот девяносто четвертый… Двадцать пятое января…

Я уже не помню, что говорил еще. Мой монолог разрушал витавшую в помещении тишину, но не приносил душевного успокоения. Бессвязный поток слов пугал и настораживал. Уж лучше бы я молчал.

Я говорил с самим собой, смеялся, ходил по комнате. Что я только не делал! Я отбегал от картины, то вновь к ней возвращался и снова что-то бессвязно бормотал. Я не знаю, как все это вытерпел Арон. Он явно пожалел, что рассказал мне историю Элизы. Пока я безумствовал, его лицо выражало жалость. Да что там, даже я сам проникся жалостью к себе самому. В те минуты я почувствовал себя самым беспомощным и ничтожным человеком на всей Земле.

«Безумие! Я влюбился в девушку, которая жила два века назад», – в истерике думал я.

После долгого разговора с Ароном, я пулей вылетел из замка. Ли пытался меня остановить, но я не поддался. Казалось, останься я в помещении еще на пару секунд, и каменные стены задушат меня, высасывая из тела всю энергию. Безумие не прекращалось, оно срослось с моим нутром.

– Я не могу, Арон! Я не могу здесь находиться!

Мне до спазмов в горле хотелось вернуться домой, в Сеул. Ведь в моем родном городе не было ни призраков, ни проклятий, ни удушающей музыки, которую играла мертвая девушка. Только в Корее я мог снова почувствовать себя нормальным человеком. А здесь, в Англии… мне вдруг показалось, что я начинаю терять рассудок.

Не понимая, куда мне бежать и что делать, я свернул на тропинку, которая вела к реке. Мне захотелось посидеть у воды и подумать – купаться я не планировал из-за прохладного ветра.

Я дошел до реки примерно за десять минут. Присев на траву, я стал наблюдать за ее быстрым течением, которое усиливалось с каждым дуновением ветра. Вот ведь странная погода в Англии. Когда я вышел из замка, погода не казалась такой скверной – всего лишь дул прохладный ветерок. Но у реки начался какой-то ураган. Пока вокруг меня гудели деревья, я сидел на траве и умиротворенно глядел на воду. Она успокаивала и завораживала меня. Несмотря на ненастье, я готов был раздеться и прыгнуть в реку. В тот момент мой организм просил меня окунуться.

Сколько я просидел возле воды, неизвестно. На часы я не смотрел. Кажется, прошло не меньше двадцати минут. И тут я вдруг встал и начал раздеваться. Желание оказаться в воде стало сильнее здравого смысла.

– Вода смоет все плохое, – самому себе в оправдание сказал я и снял синие кроссовки.

Я считал, что река вместе с течением унесет все мои терзания и глупую влюбленность, ведь, когда я чувствовал, как сильно бьется мое сердце, меня снова начинало тошнить. Мне с большим трудом удавалось принять факт, что я влюбился в призрака. Самое смешное, по всем законам жанра, шок должен был вправить мне мозги, но как оказалось – лишь его одного недостаточно. Даже узнав о девушке всю правду, я все равно относился к ней по-особенному.

Я запутался. Запутался в собственных сетях.

Я не спеша снял с себя черную футболку, джинсы, носки и ступил босыми ногами на холодный речной песок, уже представляя, что меня ожидает, когда я полностью окажусь в воде. Не колеблясь, я сделал пару шагов. Река поприветствовала меня, уколов стопы холодом.

Собственный опыт подсказывал мне, что если окунуться быстро, холод можно перенести намного легче, чем если стоять десять минут, растирая разгоряченное тело ледяной водой и надеясь на какое бы то ни было привыкание. Поэтому я стал погружаться в воду как можно быстрее, шаг за шагом оказываясь в ее полном владении. Я уходил на глубину, сжимая зубы до скрипа – меня окольцовывал холод, но я делал вид, что не замечаю этого. Я всячески пытался отогнать от себя мысли о суше. Не понимая – почему меня так тянет в воду, я становился с ней одним целым. Я начал привыкать ко льду. Моя мнимая аллергия. Она исчезала.

Полностью погрузившись в воду, я поплыл против сильного течения реки. Со стороны могло показаться, что я все так же остаюсь на одном месте, но на самом же деле я резво греб руками, стараясь преодолеть хоть пару несчастных метров.

Волны били меня по лицу, заливали глаза и мешали видеть все, что окружало меня. Но даже несмотря на это, я плыл вперед, щуря глаза в надежде, что их больше не зальет ледяной водой. Вокруг меня пахло водорослями и рыбой. Я морщился, но греб руками как какой-нибудь семикратный олимпийский чемпион. Еще чуть-чуть и, уверяю, я точно бы услышал победный клич своего призрачного тренера по плаванию.

Призрачного…

Пока я плыл вдоль реки, мне казалось, я обнимаю настоящий айсберг. Его холод проходил сквозь мое тело, замораживал все мои внутренние органы и кровь. Я плыл в родниковой воде. Она замораживала и действительно могла убить, если бы я стоял на одном месте, не работая ни ногами, ни руками. Хотя какой от этого толк? Я еле двигал своими конечностями. Я уже не ощущал, что обладаю ими. Вместо ног и рук мне как будто прицепили камни. Они тянули мое тело на дно.

Все мое нутро медленно превращалось в льдину. Я больше не ощущал тепла. Даже моя кровь неминуемо застывала.

Ветер усилился, а вместе с ним и речные волны. Течение становилось непреодолимым. И пока я плыл против него, вдруг понял, что борюсь-то не с волнами. На самом деле, я сражался с самими собой – со своими мыслями, чувствами и желаниями, которые никаким образом не могли стать моей сладкой реальностью. Это была борьба, где проигравшим, так или иначе, все равно остался бы я, ведь это я все время думал об Элизе и о желании быть к ней как можно ближе, даже несмотря на то, что она мертва. Это я считал себя сумасшедшим. Это я считал себя полностью больным. И, что самое страшное, какая-то часть меня была таковой. Я начинал сходить с ума. Вот только с моим диагнозом вряд ли принимают в больницах. Психиатрия бессильна перед по уши влюбленными людьми.

Буквально через десять минут купания, я почувствовал, как мой желудок прилип к позвоночнику, а сердце, не ожидавшее такого сильного перепада температуры и длительного холода, начало биться с тройной силой, пытаясь разогнать по венам уже застывающую кровь. Его учащенные удары отдавались у меня в ушах.

Тук. Тук. Тук.

Вдох. Выдох. Снова вдох. Тук. Тук. Тук.

Я вышел из воды на берег, не чувствуя ни рук, ни ног. Эти ощущения были по-особенному прекрасны, поэтому я даже не обращал внимания на стучащие от холода зубы. Мой организм обновился. Вместе с холодом я чувствовал легкость.

Я стоял на ветру. Он трепал мои волосы, бил ими по лицу, а мокрое тело все больше и больше покрывалось гусиной кожей. Даже маленькие волосы на руках встали дыбом, показывая, какой шок пережил мой теплолюбивый организм.

Но благодаря этому мне казалось, что я родился заново. Темные мысли покинули меня, душа стала легкой. Именно этого я и хотел добиться, когда пятнадцать минут назад погружал свое разгоряченное тело в родниковую воду. Я хотел почувствовать, что снова живу.

Я – жив. В отличие от Элизы.

Элиза. Это имя грело меня, хотя ее обладательница была в несколько раз холоднее речной воды, из которой я только что вышел.

– Ну, наконец-то! – воскликнул Арон, встречая меня у ворот замка. – Я думал, ты провалился куда-то!

 Он подходил ко мне все ближе и ближе, с каждым новым шагом сужая свои глаза до тоненьких щелочек.

– Что… ДжонгХен, подожди, что с тобой случилось? Ты правда куда-то упал?!

Арон подошел ко мне и начал ощупывать влажную одежду, которая облегала мое худое тело. Рассмотрев меня с ног до головы, Ли заглянул в мои глаза.

– Ты где был? – голос Арона отдавал металлом. Он смотрел на меня как на пришельца с другой планеты. Мне так и хотелось его чем-нибудь подколоть. «Слетал на Марс! Там очень влажно!».

– У реки. – Выдержанным тоном ответил я. – Я решил искупаться.

– Искупаться? – переспросил мой друг, явно думая, что ослышался. – Но сегодня погода не рассчитана на купание! Зачем ты полез в воду? О, черт, ДжонгХен! А ну быстро в замок, буду тебя отогревать! Ты же весь ледяной!

Арон снял с себя ветровку и накинул ее на мои дрожащие плечи. Почему они дрожали? Я ведь не ощущал холода. Даже несмотря на сырую одежду, внутри меня прорастало тепло. Я чувствовал его корни. Я чувствовал себя просто прекрасно, поэтому не понимал причитания Арона. Он охал как восьмидесятилетняя бабушка.

Уже позже до меня дошло – это были первые признаки жара. Легкая прострация, непонимание происходящего и полное онемение чувств. Я вернулся в замок деревянной куклой. Брось в огонь, и она сгорит.

Арон укутал мое тело в теплый халат, накрыл мягким пледом, оставил меня перед камином, а сам пошел просить Мэри заварить травяной чай с лимоном. Он переживал за мое здоровье больше, чем я сам. Он делал все возможное для того, чтобы я почувствовал себя лучше, а я ему в этом даже не помогал. Сидя в кресле, перед горящим камином, я думал лишь о том, как мне поскорее сбежать из этого проклятого места. Я не мог находиться в замке. Его мрачная история душила, она хотела меня убить.

Я задыхался. Глядел на быстро сгорающие бревна и умирал. В голову лезли картинки с событиями прошедших дней. Я вспомнил, как проснулся утром в библиотеке после «сна». Меня разбудил Арон, ворча что-то про ненормальное место для ночного отдыха. Я вспомнил все до мельчайших подробностей – его рассеянный взгляд, когда я заговорил о белокурой девушке, играющей на фортепиано; его непонимающее выражение лица. В тот момент он все знал. Все знал и молчал, надеясь оградить от страшной правды, которая, как он и предполагал, начала высасывать из меня жизненные силы. Я не был мистиком. Я не верил ни в ад, ни в рай, ни в призраков, оборотней и вампиров. Все это было для меня обычной сказкой, которой так сильно увлекается народ. Но Элиза… Нет, я не мог с этим смириться.

– Арон, можно кое-что спросить у тебя? Я хотел, но забыл задать этот вопрос раньше, – кутаясь еще больше в теплый плед, и пристально глядя на кроваво-красные угли, тихо сказал я. – Это тревожит меня несколько часов. Если ты сейчас не ответишь мне на этот вопрос – я сойду с ума. Хотя… мне уже кажется, что я тронулся.

– Спрашивай. – Только и ответил Арон. Он сидел слева от меня, в соседнем кресле. Как показывали часы, мы с Ли просидели в молчании ровно час и двенадцать минут. Мой вопрос был первым, что прозвучало в каминном зале за это долгое время.

– Почему в то утро я проснулся в библиотеке? Я ведь уснул не там.

Ли тяжело вздохнул, будто все это время разгружал мешки.

– Наверно после всего, что я рассказал тебе пару часов назад, этот случай покажется тебе слишком банальным, – заговорил Арон, собравшись с мыслями. – Это был обычный лунатизм под воздействием мелодии. После того, как Элиза закончила играть, ты спокойно вернулся туда, откуда пришел. Однажды со мной было то же самое.

– Спасибо.

Больше я не сказал ни слова, а Арон ничего не спросил. Мы продолжили с ним смотреть на пепел в камине – каждый думал о чем-то своем.

Той ночью я заснул в кресле под нежную мелодию. Она доносилась все также с третьего этажа. И пока Элиза играла, я клялся себе, что больше никогда не вернусь в проклятую комнату.

Никогда.

Когда я провалился в сон, в нем не было ни Элизы, ни ее мелодий. Только темнота и вой сильного ветра.

Глава №17

На следующее утро я проснулся в кресле с жаром и ломотой во всем теле. Арон тут же измерил мне температуру – 38,7. Ли проводил меня до комнаты, уложил в кровать и накрыл легким одеялом.

– Нужно вызвать врача, ты простудился, – сказал он и покинул комнату.

Арон вернулся буквально через пятнадцать минут – он держал в руке термос с чаем на травах и баночку меда. Вслед за ним зашла причитающая Мэри. Женщина прошла в мою комнату и, присев у кровати, взяла меня за руку. Она что-то сказала на английском. Непонимающе, я посмотрел на Арона.

– Муж Мэри – личный врач Рональда. Сейчас он придет, и послушает тебя, – сказал друг, наливая в чашку горячую жидкость. Все его движения казались мне механическими и, как футбольный чемпионат, описывались в моей голове.

«Арон наливает чай. Арон кладет в чашку кусочек сахара. Арон размешивает чай», – будто бредил я.

– Спасибо, – я попытался кивнуть головой в знак благодарности, но Мэри, которая в этот момент поправляла одеяло, попросила не двигаться.

– Нет-нет, все хорошо, – улыбнулась женщина. Потом она взбила мою подушку и ушла. Удивительно. В тот момент Мэри благоухала фиалками. Они меня приворожили. Прикрыв глаза, я начал проваливаться в сон, где росло очень много красивых фиалок.

Я уснул, даже не выпив чай. Ничего горячего мне не хотелось. Принесли бы лед – с радостью сгрыз.

За время болезни я очень часто резко проваливался в сон из-за высокой температуры, которая никак не хотела спадать. Самое удивительное, доктор Лэсли не диагностировал ни воспаление легких, ни бронхит, ни что-то другое.

– У мальчика стресс, – сообщил он Арону и выписал лекарства для поднятия иммунитета. – Анализ крови не показал ничего ужасного. Пусть сейчас лежит в постели и пьет больше жидкости. Через пару дней он придет в норму.

Пока доктор разговаривал с моим другом у окна, я всеми извилинами мозга пытался понять, что он говорит. Мой британский английский был никудышным, поэтому мне удалось понять только общий смысл – я чувствовал себя плохо не из-за купания в речке.

– Но его температура не снижается, неужели нет никакого воспаления? – удивился Арон, когда доктор Лэсли протянул ему листочек с названиями витаминов.

– Нет, ничего. Я же уже сказал – у мальчика стресс. Его организм запустил защитную реакцию. Температура поднимается не только тогда, когда человек заболевает гриппом, простудой или воспалением легких. Это может произойти и из-за сбоев в эмоциональном и психологическом состоянии пациента. Поэтому сейчас мальчику всего лишь нужен покой.

Доктор Лэсли поклонился и, взяв в руки врачебный саквояж, вышел из моей комнаты.

Проводив доктора, Арон обессилено сел в кресло. Он смотрел на листочек и о чем-то думал. Я уверен, Арон корил себя за то, что раскрыл мне тайну замка Беркшир. Он не знал, что я такой впечатлительный.

А потом начали происходить странные вещи. Я постоянно видел мрачные сны. Из-за полуобморочного состояния они казались мне реальными. В одном из таких навязчивых сновидений присутствовало фортепиано и лежащие рядом с ним человеческие кости. Эти кости заплесневели и от них несло настоящим смрадом.

Мне было страшно. Мне было страшно до колик и до раздирающего душу крика. Я желал, чтобы эти сны прекратили мне сниться, но они не слушались, приходя ко мне за ночь по несколько сотен раз.

Картинки в голове сменялись одна за другой, я просыпался, снова засыпал и снова просыпался. Не понимая, где я и что происходит.

Первые два дня я мучился от жара, на третий к нему прибавилась рвота. Почти сутки меня всего вывернуло наизнанку; из меня выходило все, что я ел. А поскольку ел я не так много, в основном меня покидал желудочный сок и вода, которую я пил литрами.

Все это время Арон был рядом. Он ухаживал за мной – смачивал горячий лоб полотенцем, пропитанным уксусом, приносил чай, проветривал комнату. Мэри также заходила ко мне. Она постоянно причитала и охала на английском языке, разобрать которой я не мог если в нормальном состоянии, то в полуобморочном и подавно. Только когда доктор Лэсли сбил мне температуру, я мог понять хоть парочку слов и выражений.

Рональд тоже навещал меня. Он ничего не говорил, а только смотрел, как я сплю. Он приходил всегда вечером, тихо, невесомо, словно боясь меня разбудить, не зная, что очень часто я просто лежал с закрытыми глазами и узнавал всех, кто приходил.

Иногда я на секунду приоткрывал глаза и видел, как Рональд стоял возле окна и смотрел на парк. Но он ни разу не подошел к моей кровати, чтобы поговорить. Даже в еле живом состоянии я чувствовал, что мистер Феррарс хотел мне что-то сказать. Хотел, но не решался.

Жар держался четыре дня. И все эти четыре дня я не осознавал, что живу. Мне до последнего момента казалось, что вот-вот и я окажусь рядом с Элизой – в ее мертвом мире, который не знает красок. Организм не просто вызвался поддержать меня в трудной психологической ситуации, он вступил в бой. Даже когда я просыпался в полубредовом состоянии и чувствовал, что меня тянет к Элизе, все мое нутро вопило: «Нет, ты останешься тут!». А потом я снова засыпал и уже не помнил, что хотел повидаться с призрачной девушкой.

Я ведь напрочь забыл об обещании, которое давал, сидя перед камином после купания. Мне хотелось к Элизе. Очень хотелось.

На пятый день болезни мне стало намного лучше. Я в первый раз сидел вместе с Ароном в каминном зале. До этого максимум, куда я выходил – это в ванную комнату. Поэтому, когда температура спала, а с ней меня отпустил и бред, я тут же спустился вниз, чтобы посидеть у огня.

– ДжонгХен, если тебе станет плохо, ты мне сразу скажи, хорошо? – попросил Арон, кутая меня в плед как маленького ребенка.

– Обязательно, – произнес я. – Кстати, принеси мне телефон, я очень давно не писал маме. Она, наверное, волнуется.

– Конечно, сейчас, – подоткнув плед, Арон разогнулся в спине и окинул меня жалостливым взглядом. – Я писал ей каждый день от твоего имени. Она ничего не заподозрила. Для нее с тобой все хорошо.

– Спасибо тебе большое, – сказал я, прикрывая глаза. Больше мне ни о чем не хотелось говорить. Я вновь ушел в себя, – в мир, где обитали мои страшные мысли и желания. В тот момент мне до дрожи в коленях хотелось увидеть Элизу, но я понимал, что если встречусь с ней, то сойду с ума. Я психологически не мог настроить себя на свидание с призраком. Я чувствовал, мой организм снова начнет паниковать и повышать температуру.

Весь пятый день болезни я провел около камина и наблюдал за медленно сгорающими поленьями. Садовник мистер Беккер постоянно подкидывал новую древесину, чтобы огонь не потухал.

Когда уже начало смеркаться, я остался около камина в полном одиночестве в руках с книгой, которую начал читать, как только приехал в этот мрачный замок.

Как все-таки интересно – мое представление о жизни изменилось в одночастье. Часы, дни, года. Они могут сделать с человеком многое. Люди влюбляются за минуту. Люди умирают тоже за минуту. Минута – это очень много, если так посмотреть. Она в силах сделать с нами то, о чем мы даже не мечтаем, о чем не думаем. Так случилось и со мной. Еще пару дней назад я даже не предполагал, что познакомлюсь с призраком; что влюблюсь в его волшебную игру на фортепиано; что, в конце концов, потеряю рассудок из-за его ангельской красоты и, как мне казалось, доброты уже давно небьющегося сердца.

«Минута. Все произошло за минуту. Каждое событие – минута», – думал я.

Время от времени я крепко зажмуривал глаза и пытался выкинуть образ Элизы из своей головы, но у меня, как и до этого, снова ничего не выходило. Ее образ накрепко засел у меня в подсознании, не собираясь его покидать.

Образ, где Элиза играла на фортепиано, буравил душу как электрический отбойный молоток¹⁵. Я с трудом сидел перед камином, делая вид, что со мной все хорошо; что я полностью спокоен и жизнь приносит мне только радость. Мне было сложно, понимаете? Пять дней, которые показались мне то ли секундами, то ли годами, многое изменили во мне. Постепенно я начал осознавать, что за время болезни свыкся с участью влюбленного страдальца. Я не мог сказать с уверенностью, что принял эту роль с распростертыми объятиями, но и факт того, что принял ее – я опровергать тоже не мог. За пять дней болезни я понял – как бы я не боялся Элизы и своих чувств к ней, бежать от всего этого у меня все равно не получится. Так зачем идти против себя?

Я не мог спокойно сидеть в каминном зале в то время. Мне хотелось к Элизе.

Только вот странно, за все время своей болезни, я не слышал ни одного звука, который бы доносился из моей излюбленной комнаты. Элиза не играла. Все последние пять дней в замке стояла мертвая и вязкая тишина. Ни о каком звучании фортепиано не было и речи.

Почему?

Что случилось?

Я резко поднялся с кресла и рванул на третий этаж, даже не беспокоясь, что столкнусь с кем-нибудь из обитателей замка. Часы уже давно пробили полночь, но мне было до лампочки – встречу я Арона в такой час или нет. Накричит он на меня из-за моих похождений, или нет. Мне, и правда, было на это плевать. В тот момент мною двигала только одна мысль: «Я должен поговорить с Элизой». Ни на что другое я не обращал внимания. Даже учтивая и спокойная Мэри не смогла бы уговорить меня вернуться в постель.

Глава №18

Я уже добежал до третьего этажа, когда в крыле коридора, где находилась комната Элизы, раздались тихие, еле уловимые шорохи. Я замер на последней ступеньке. Наверное, в этот момент я очень смешно выглядел со стороны – эдакий «храбрец», который таращит глаза в беспробудную темноту коридора и сжимается при каждом новом неопознанном звуке. Но там, вдалеке, точно кто-то ходил. Поскольку я не знал, кто это, решил подождать, когда человек уйдет. В панике, я стал думать куда могу спрятаться. Поблизости стояла только скульптура мраморного юноши. Не раздумывая, я спрятался за ней, надеясь, что в темноте мне удастся скрыться.

«Почему они включили свет только около лестницы?», – в панике думал я.

Затаив дыхание, я принялся ждать. Звук шагов нарастал. Кто-то приближался ко мне. В этот момент я отчетливо почувствовал, как у меня засосало под ложечкой.

В таком положении я простоял около тридцати секунд. А потом напугавший меня незнакомец вышел из темноты. В одной руке он держал стопку газет, в другой – пустую кофейную чашку.

– Мистер Феррарс? – удивился и вышел на свет. – Почему вы не спите?

– Мой дорогой мальчик, – губ мужчины коснулась привычная добродушная улыбка и он, отложив газеты на широкий лестничный поручень, протянул мне свою крепкую кисть для рукопожатия. Я ответил ему тем же. – Как раз собирался отходить ко сну. Только перед этим решил побеседовать кое с кем.

Я задержал дыхание в ожидании следующих слов Рональда. Только вот он, казалось, и вовсе забыл, о чем говорил. Его вид был летящим и подозрительным. Одна лишь его загадочная улыбка наводила на странные мысли, которые тут же начали атаковать мой незащищенный мозг. Я не понимал, что происходит и почему мистер Феррарс так счастлив.

– Ах, какая все-таки сегодня прекрасная ночь, – через пару секунд молчания, вздохнул Рональд. – Она создана для разговоров при свечах, тебе так не кажется?

– Эм, – я улыбнулся и смущенно поглядел на мужчину. Мне показалось, что я попал в кино, где один персонаж пытался задурить другого. Если честно, я не понимал, о чем говорил Рональд. На секунду даже подумал, что мужчина тронулся умом.

– Ну, ладно, ДжонгХен, – Рональд похлопал меня свободной рукой по плечу, – я пошел спать, время уже позднее, а завтра очень сложный день. Спокойной ночи.

Рональд забрал с лестничных поручней стопку газет и, как ни в чем небывало, стал вальяжно спускаться по лестнице, при этом бормоча себе под нос какую-то веселую песенку. Я же смотрел ему вслед, не моргая.

– А, и еще, – Рональд остановился. Он даже не развернулся ко мне лицом. – Она тебя ждет.

Я неосознанно улыбнулся.

Представьте, что за руку вас взял любимый человек, показывая тем самым, как вы ему дороги. Что вы почувствуете в этот момент? Скорее всего, тепло? А что еще? Какой-то неясный сгусток в области груди? Не торопитесь, подумайте. Так вот, в тот момент, после слов Рональда, я тоже был человеком, которого взяли за руку. Не физически. Лишь в представлении. «Она тебя ждет» – оказалось лучше любых объятий; лучше, чем касание рук. Это – подтверждение тому, что я тоже, быть может, ей почему-то очень нужен.

Эти слова подарили мне крылья. Сгусток в области груди оказался счастьем.

– Спасибо, – тихо прошептал я, наблюдая за Рональдом. Спустившись на второй этаж, он скрылся в правом крыле.

Проводив Рональда взглядом, я тут же подорвался с места и побежал в сторону уже знакомой мне комнаты. Я гнал, как скаковая лошадь, даже не заботясь ни о дыхалке, ни о слабом организме, нагрузка которому была строго противопоказана. Я еще не до конца выздоровел, чтобы так быстро бегать. Да и откуда у меня вообще появились силы? Последние дни я только и делал, что находился в горизонтальном положении, ничем особо себя не нагружая. Но пока я бежал, мне было до лампочки – добегу я до «финиша» или распластаюсь в коридоре на бардовом ковре. Главное – не стоять на месте, не медлить. Быстрее, быстрее к Элизе.

Добежав до двери с серебряной ручкой буквально за пару минут, я остановился, чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями. Я не мог просто так вломиться к девушке в комнату и сказать ей: «Ну что, привет! Давно не виделись. Как твое ничего?».

Пока я пытался отдышаться, заметил, как холодеют мои руки. Тело, разгоряченное после бега, стало молниеносно остывать. Я уверен, если бы кто-то наблюдал за мной со стороны, он увидел пар и услышал шипение. Примерно такие же звуки получаются, когда разгоряченную сковороду опускают под ледяную воду.

Мне стало нестерпимо зябко. И в этот момент я ощутил присутствие страха на своем плече. Он подошел ко мне со спины и обнял как старого друга. Страх напомнил мне, что пусть меня тянет к Элизе, на самом деле я боюсь ее. Но боюсь не так, как главные герои фильмов ужасов своих врагов или нечисть. Элиза никогда не вызывала во мне таких чувств. Дело было в другом. У меня до сих пор не укладывалось в голове, что за закрытой дверью находится всего лишь человеческая субстанция. Не человек, а призрак. Призрак девушки, которая родилась и умерла в 18 веке. Она стала свидетелем того, о чем я только читал в исторической прозе. Я никак не мог принять эту информацию и успокоиться. Хотел, но не мог.

У меня с детства непереносимость всего, что касается смерти. Когда бабушка умерла от воспаления легких, я со скрипом на сердце пришел проститься с ней. Подходить к гробу, наклоняться к нему – нет, увольте. Я лишь постоял у порога прощального зала. Я не переносил мертвых. Они пугали меня, хотя взрослые всегда говорили:

– Зачем бояться мертвых? Они же не сделают тебе ничего плохого.

С этим нельзя было поспорить. Бояться нужно не мертвых, бояться нужно живых. Но когда я узнал, что призраки существуют, мне стало неуютно. Ведь получалось, раз мистика реальна, то в нашем мире живут не только добрые, но и злые призраки. Например, дух того же Аластара Блэка. А почему нет? Ведь его душа грешна – он убил человека, применив черную магию. Такое даже в аду не прощается.

Только перед дверью я понял, как двояки мои чувства. С одной стороны я остро желал взглянуть на Элизу и поговорить с ней, но с другой – боялся даже сидеть рядом.

Чувства к призраку – это не то, что принимаешь сразу. С таким невозможно смириться даже через неделю. И я был тому наглядное подтверждение.

Страх, как пуховое перо, щекотал мне душу, а я стоял истуканом с каменным выражением лица. Он провоцировал меня, я не поддавался. Плотно сжимая зубы, смотрел на дверь и не решался ее отворить. У меня даже начали болеть десны. Я пытался внушить себе, что никакой страх не собьет меня с поставленной цели, но на деле трясся как осиновый лист на ветру.

Набрав в легкие как можно больше кислорода, я все-таки открыл дверь, и решительно переступил порог проклятой комнаты. И первое, что бросилось мне в глаза, когда я зашел – играющие тени. Как и обычно, здесь отсутствовало электричество. Промозглую комнату освещали только свечи. Они стояли в старом канделябре на фортепиано, за которым сидела Элиза. Она не шевелилась.

Я снова глубоко вздохнул и сделал свой второй шаг навстречу девушке. Страх остался в коридоре. Он растворился, когда я закрыл за собой дверь.

Глава №19

Когда я зашел в комнату, Элиза сидела за фортепиано. Она рассматривала клавиши и со стороны казалась обычной девушкой. Элиза ничем не отличалась от живых. Ее бледная кожа не светилась. Только синеватые губы сильно бросались в глаза.

Девушка была живым мертвецом. Раньше я не понимал сочетание прямо противоположных друг другу слов, но столкнувшись с таким феноменом в жизни, о многом стал думать иначе. Живой мертвец. Живой дух. Чистой воды оксюморон.

– Привет, – тихо сказал я. Былая уверенность покинула меня, и я снова начал напоминать изваяние. Только теперь не от страха, а от смущения. Я не знал, что сказать человеку, который жил больше двухсот лет. Представить, что передо мной сидит обычная девушка, простите, никак не получалось.

– Привет, – Элиза подняла взгляд на меня. В этот момент ее губ коснулась легкая улыбка. Девушка, кажется, обрадовалась моему появлению.

Я стал дышать глубже, надеясь, что Элиза не заметит мою панику. Не хватало еще, чтобы она почувствовала напряжение, которое схватило меня за горло и стало душить. Хотя не заметить этого было крайне трудно. Даже годовалый ребенок, посмотрев на меня в тот момент, сразу бы понял – с этим парнем не все хорошо.

«А вдруг она читает мои мысли?» – после таких размышлений я чуть не потерял сознание. Мне стало неуютно вдвойне. Я приказал себе: «Не думай! Только не думай о том, какая Элиза красивая и что с ней случилось два столетия назад!». Эффект от моей мантры стал обратным. Смотря на девушку, я только и делал, что думал о Джорджиане, Питере, Аласторе и бог еще знает о ком и о чем. Даже если не вспоминал события, которые узнал из книги, просто прокручивал имена людей, не чувствуя в себе самообладания прекратить это делать.

Но даже если Элиза умела читать мысли, она тактично ничего не замечала.

– Я тут встретил Рональда… – промямлил я. – Он сказал, что ты меня ждешь… и…

– То есть сам ты сюда приходить не хотел? – резко спросила девушка. В этот момент мне показалось, мои щеки стали гореть.

«Что? Меня снова одолел стресс? Пошла защитная реакция организма из-за внезапных вопросов?», – запаниковал я. Сразу представил себя в такой ситуации в колледже:

– Со ДжонгХен, где ваш отчет по практике?

– Извините, профессор, у меня стресс. Чувствуете, я становлюсь горячим? Мне срочно нужно идти, иначе я упаду в обморок. До скорого!

– Почему же, – я пожал плечами и опустил взгляд в пол как провинившийся студент. Пусть в моей голове крутились нелепые шутки, со стороны я не выглядел как стендап-комик.

А еще я поймал себя на мысли, что мне слишком тяжело смотреть Элизе в глаза. Глядя на нее, у меня холодело под лопатками. Я не мог пересилить себя и создать зрительный контакт с призраком.

– Ясно, – Элиза вновь опустила голову, рассматривая черно-белые клавиши фортепиано.

Повисло неловкое молчание. Я не знал, что еще можно сказать, а Элиза, по-видимому, просто не решалась заговорить первой. Даже если она и не умела читать мысли, явно была не глупа и сразу поняла, что я не знаю, как мне вести себя рядом с ней.

– Если тебе тяжело, то можешь уйти, – спустя какое-то время сказала девушка. Тон ее голоса казался таким же спокойным и тихим, как утро после грозы. – Я не обижусь, ДжонгХен.

После того, как она произнесла мое имя, клянусь матерью, я влюбился в нее еще больше. Дело в том, что я очень щепетильно отношусь к людям, которые называют меня по имени. Они вырастают в моих глазах. Они кажутся мне особенными, более культурными. Называя человека по имени, ты словно показываешь, как он дорог тебе. Существует куча обращений, вплоть до простого постукивания по плечу или, быть может, несуразного и некультурного «Эй». Но обращение по имени… Клянусь, для меня это что-то особенное.

– Нет, я не хочу уходить, – твердо ответил я и сел на излюбленный стул. – Я пришел сюда не для того, чтобы через пару минут молчания вернуться к себе в комнату и лечь спать.

Мне показалось, что после этих слов губ Элизы коснулась легкая улыбка. Подобная мимика с ее стороны придала мне еще больше уверенности. Я понял, что девушка тоже переживает и нервничает. Может мне показалось, но одинаковое психическое состояние нас начало как-то сближать. Это было почти то же самое, как писал Франц Кафка¹⁶ в своих дневниках: «Только люди, пораженные одним недугом, понимают друг друга». Я слегка перефразировал эту цитату, подгоняя ее под нашу ситуацию с Элизой. Она стала звучать так: «Только люди, переживающие по одной и той же причине, понимают друг друга». Может, это высказывание звучит не так красиво и точно, как у Кафки, но суть, думаю, понятна. После неловкого молчания мы все-таки заговорили с Элизой. Сначала ни о чем конкретном, а потом обо всем, что только приходило в наши прояснившиеся головы. Элиза оказалась замечательной, начитанной собеседницей. И она так же, как и Рональд, знала несколько языков, поэтому мы спокойно разговаривали на корейском. Я сразу вспомнил нашу первую встречу и свой шок, когда девушка обратилась ко мне на моем родном языке, и ухмыльнулся.

«Вот тебе и широкий кругозор прислуги-актрисы», – подумал я.

Мы говорили с Элизой обо всем: о книгах, о музыке, о легендарном времени расцвета Англии, о Беркшире, где она родилась и выросла. Мы не затрагивали только тему о ее гибели. Ни я, ни Элиза не касались этого, боясь, что, заговорив о смерти, нам обоим вновь станет не по себе.

Но это совсем не значило, что я похоронил в себе любопытство. Пока мы разговаривали на отвлеченные вещи, в моей голове не переставали звучать вопросы, которые касались личной жизни Элизы. Мне хотелось узнать о ней все. В особенности о ее роли возлюбленной будущего Герцога, Маркиза Питера Паулета. Мне хотелось узнать их историю. А еще, если быть полностью откровенным, я до дрожи желал почувствовать то, что чувствовал Питер, сжимая в своих объятиях чудо, что в тот момент сидело передо мной и рассказывало про Короля Великобритании Георга III¹⁷.

Через несколько часов нашего разговора мне захотелось обнять Элизу и больше никогда не отпускать. Она поразила меня. Таких умных и сдержанных девушек я никогда не встречал. И самое нелепое здесь было то, что по возрасту Элиза не годилась мне даже в бабушки.

Я ревновал Элизу к Питеру. У него была возможность почувствовать тепло этой девушки, а у меня – нет. Я был в проигрыше. Любить призрака – так больно, знаете ли. Даже коснуться не можешь.

– Элиза, – окликнул я пианистку. Она уже около пятнадцати минут рассказывала, как впервые встретила Короля на приеме в Виндзорском замке. – Можно у тебя кое-что спросить?

Элиза замолкла и впилась в меня ледяным взглядом. В этот момент ее руки были сжаты в кулаки.

– Спрашивай, – прошло не меньше минуты, прежде чем девушка подала голос. Элиза казалась напуганной и немного растерянной.

В это время мы сидели очень близко друг к другу – я подвинул стул к фортепиано. Элиза находилась от меня на расстоянии вытянутой руки, если не меньше. Именно в тот момент я почувствовал, какой лютый мороз источает ее хрупкое тело. Только после близкого знакомства и общения с призраком, я понял – почему покрывались инеем стены и мое тело. Холод – вечный спутник Элизы. Вместе с девушкой в комнаты проникала зимняя стужа.

– Это про твою прошлую жизнь, – осторожно сказал я. – Ты не против?

Элиза молчала. Она смотрела прямо перед собой и не знала, что мне ответить. Что-то останавливало ее, что-то мешало сломать стену, которую она возводила несколько сотен лет.

– Хорошо. – Вскоре произнесла она. – Я готова ответить на твои вопросы. Только, ДжонгХен, – Элиза подняла на меня глаза цвета летнего неба, пронзая меня ими как стрелами, – пожалуйста, не спрашивай о личном. Раны, нанесенные очень давно, не пропадают бесследно. Ни пройденные года, ни века не в силах навсегда стереть с кожи и сердца синеватого цвета рубцы. Отпечаток вечен. И когда нажимаешь на рубец, он начинает болеть и ныть. Не трогай его. Оставь.

«Не трогай его. Оставь», – мысленно повторил я за девушкой и вздохнул.

– Я обещаю, – не в силах отвести взгляд от Элизы, прошептал я. – Я обещаю тебе, Элизабет. Не трону.

За все время нашей беседы я назвал ее по полному имени впервые. Это произвело должный эффект – девушка тут же напряглась. Арон рассказывал мне, в разговоре она желает оставаться просто Элизой, пряча за сокращением имени свой настоящий облик, за которым и скрывался тот самый рубец – ее жизнь. Та жизнь, которую у нее отняли. Не специально, но я нарушил данное обещание. Я сковырнул старую корочку раны.

Прикрыв глаза из-за своей неосмотрительности, я тихо выругался.

Имя – это дар. Именно оно в какой-то степени определяет дальнейшую судьбу человека, которого им окрестили. Имя – это особенность живого существа, это его родинка на теле и его душа. Я желал разглядеть в Элизе не только то, что она показывала, но и то, что хранила вместе с именем на задворках своей памяти – Леди Элизабет Феррарс. Но в тот момент было слишком эгоистично снимать с призрака маску, которая срослась с его лицом.

Я тяжело вздохнул и посмотрел на свои подрагивающие пальцы. Они слегка покрылись инеем.

«Мама, представляешь? Я ведь переборол страх к холоду. Теперь я его полюбил. Я полюбил человека, который умер насильственной смертью два века назад. Это – настоящее безумие. Хотя, кажется, мне плевать», – пронеслось у меня в голове.

– Так какой твой первый вопрос? – Элиза держала себя в руках. Я поднял на нее глаза. Она смотрела на меня выжидающе как лань, которая готова вот-вот удрать. Понимая, что из-за произнесенного имени я оказался в скверной ситуации, я произнес:

– Я не хочу задавать один вопрос за другим. Это не социальный опрос, где требуется установить психотип человека или выявить какую-то тенденцию. Я хочу узнать тебя чуточку лучше именно в процессе разговора. Ты согласна на беседу?

Элиза на секунду задумалась. Мое предложение явно показалось ей странным. Не думаю, что она не знала терминов «Социальный опрос», «Психотип человека» или «Тенденции». Просто, кажется, до меня с девушкой так никто не общался. Мы словно заключали сделку как бизнес-партнеры. Точнее, ее заключал один лишь я. Элиза с этой оферты ничего не получала. Она являлась всего лишь инвестором. Инвестором, который думал – вкладываться в проект или нет. А проектом был я. Или же нет. Я больше походил на пустой сейф. Я желал быть заполненным. Мне не хватало денег или же, переводя на нашу ситуацию, информации.

– Только помни – мы договорились избегать вопросов о моей личной жизни, – строго посмотрев на меня, сказала Элиза. – Ты уже почти нарушил свое обещание. Еще слово – и я уйду.

Я кивнул головой в знак согласия. Несмотря на жуткое любопытство, я отбросил все вопросы, которые касались любовной связи Элизабет и Питера. Их личная жизнь интересовала меня в этой истории больше всего, но договор есть договор – его нельзя игнорировать и играть по своим правилам.

Личные вопросы, как кнуты, били меня по открытой коже, но время от времени у меня получалось от них уворачиваться. Слова Элизы еще вертелись у меня в голове: «Еще слово – и я уйду», поэтому я не смел нарушить данное обещание.

Глава №20

– Меня давно не отпускает один вопрос. Как тебя принимали хозяева замка? То есть… они появлялись на свет, а тут ты. Это же, наверно, странно…

– Почему-то в первую очередь я ожидала от тебя именно этого вопроса, – усмехнулась Элиза.

– Могу сказать одно – кто-то принимал меня сразу, а кто-то спустя какое-то время, – начала рассказывать девушка, пока я сидел напротив, краснея от неловкости. У меня в голове все еще звучал ее комментарий по поводу моей банальности. – Наследники замка начинали общаться со мной уже с раннего детства. Они, можно сказать, взрослели у меня на глазах. Для них призрак, который жил в замке, был естественным проявлением жизни. Почти за два века, что я живу здесь, как призрак, еще ни один наследник не пытался отказаться от замка своих предков или отречься от меня. Ведь я не появлялась в их жизнях внезапно, как, например, в твоей или в жизни Арона, а воспитывала мальчиков с грудничкового возраста вместе с их матерями. Дети привыкали ко мне и любили меня, не зная – жива я или нет. Они ведь даже не знали о смерти. Они ее не видели. Только когда становились более разумными – как правило к пяти годам – наследники догадывались, что я не такая же, как их родители. Они понимали, что я умерла, но уже не боялись этого. Мальчики прекрасно знали – я не причиню им вреда. Наоборот – во многом им помогу.

Элиза внезапно замолчала и нахмурила брови. До этого она говорила на одном дыхании. Так сильно ее увлекло то, о чем она начала рассказывать.

– Да, конечно, были и такие случаи, когда дети боялись меня, узнав, что я в каком-то роде мертвец. Но вскоре понимали, я – это их помощь. Невозможно стать наследником замка, не зная всех тонкостей его устройства; не зная его основных исторических моментов. Нельзя быть неосведомленным в иерархии. А еще для наследника непозволительно говорить только на одном языке. С шести лет я была для мальчиков учителем. Я учила их историческим наукам, языкам. Я рассказывала им об их предках в хронологическом порядке. Мы изучали географию, математику, физику и химию. Я делала из каждого мальчика – а у Феррарсов всегда рождаются наследники-мужчины, на моей памяти нет ни одной девочки, – члена общества. При этом одновременно вместе с ними обучалась и сама – у каждого маленького наследника была еще официальная гувернантка. Она занималась с мальчиком и учила его современной жизни. То есть, я больше отвечала за историческую сторону обучения. Я ведь не знаю, что сейчас происходит в мире. Я не читаю новостей. Мне близок и понятен только 18 век. Плюс книги – через них я узнавала новые открытия. Настоящего для меня не существует ровно также, как и будущего. Мне подвластно только прошлое, поэтому им я и распоряжаюсь. Через меня прошло семь поколений наследников, включая в этот список и Рональда. Он седьмой. Восьмой – его сын.

– То есть ты обучала всех семерых?

– Именно. Когда рождается наследник, я становлюсь его учителем, и сохраняю этот статус до кончины, то есть, грубо говоря, я работаю учителем на два фронта: основной – для ребенка, и посредственный – для взрослого.

– А восьмой наследник?

– Эдвард Феррарс оказался трусом. Но не по своей воле. Так получилось, – Элиза поджала губы. – Он пожелал покинуть замок предков. Первый в своем роде. До него так трусливо не сбегал ни один юноша. Он испугался меня. Он сбежал только потому, что понимал – я начало и конец его жизни. С одной стороны его можно понять – не каждый согласится жить с призраком, находясь рядом с ним до последнего своего вздоха. Но даже несмотря на это, Эдвард поступил очень плохо. Он навсегда оставил замок Беркшир без будущего. С моей стороны очень эгоистично это говорить, но что я могу поделать?

Сказав последние слова, Элиза вновь плотно сжала губы и зажмурила глаза, словно боролась в этот момент с непрошеными слезами. Тогда я еще не понимал всей глубины ее боли, и не мог сострадать. Только спустя пару минут до меня дошел смысл ее слов.

«Эдвард оставил замок Беркшир без будущего. Он отказался от наследования и уехал за пределы Беркшира. Ну конечно! После смерти Рональда замок опустеет, а Элиза навсегда останется заперта в его каменных стенах. Не будет больше детей, не будет разговоров, учебы. Останется лишь одиночество, длинною в вечность», – понял я.

Ее существование, как учителя и как значимого человека для замка, стояло под большой угрозой. Время текло своим чередом, год сменялся годом, Рональд старел, приближаясь все ближе и ближе к порогу смерти, а его сын не признавал полагающегося ему наследства.

Я содрогнулся, представив замок Беркшир через сорок лет. Перед глазами появилась четкая картина будущего: каменные развалины, которые когда-то носили звание замка. А еще я представил Элизу – одинокую и несчастную. Она играла на фортепиано. Одна в развалинах. Одна, казалось, во всем мире.

А потом меня вновь внезапно осенило. Не сдержавшись, я вдруг резко спросил:

– Так, стоп, – я замотал головой в разные стороны. – Ты сказала, все наследники не боялись тебя, потому что ты становилась их няней с рождения. То есть у них не было даже сомнений, что призраки – это, как бы сказать, необычное явление. Но Эдвард разве не с рождения знаком с тобой и этим замком?

Элиза закусила губу и отвернулась к окну. Я ждал, когда она ответит на мой вопрос.

– Я не могу об этом говорить. Это не моя тайна.

– Рональда?

– Да.

Я задумался. Мне захотелось узнать, где после рождения жил Эдвард, почему он вырос не здесь и что вообще происходило в замке тридцать лет тому назад. Будто почувствовав, о чем я думаю, Элиза тихо произнесла:

– Не спрашивай у него ничего. И Арона не трогай. Он все равно ничего не знает.

– Хорошо, – я нерешительно кивнул головой, хотя желал сделать не это. Я готов был подняться с места и заорать: «Да что же не так с этим замком и его хозяевами?».

– Опусти эту ситуацию, ДжонгХен. Она не твоя, – снова сказала Элиза.

В молчании мы просидели еще несколько минут. Я смотрел на музыкальный инструмент, а Элиза одной рукой наигрывала незамысловатые мелодии. Кажется, девушка придумывала их на ходу. Я уже почти забыл о нашем разговоре о наследнике. Если бы в углу комнаты за спиной Элизы не отпала с потолка штукатурка, я бы и не вспомнил о том, что меня волновало до всей этой темной истории с Рональдом. Я отвлекся и совсем забыл, что Элизе грозило остаться в этих стенах в полном одиночестве. Только девушка, фортепиано и грустная музыка, которая была словно ее названная сестра.

Когда упала штукатурка, Элиза даже не развернулась посмотреть, в каком месте случился обвал. Девушка замерла на секунду, а потом снова начала наигрывать веселые мелодии, словно ничего страшного не произошло.

– Элиза, – собрав всю свою уверенность в кулак, сказал я, – я знаю, что дал обещание не вторгаться в твое личное пространство. Но позволь мне узнать одну маленькую деталь. Не нужно лишних рассуждений, ты просто скажешь мне: «Да» или «Нет». Согласна?

С минуту Элиза молчала. Она перестала играть и просто смотрела на черно-белые клавиши.

Я глубоко вздохнул и спросил:

– Ты навсегда в заточении этого замка?

– Да.

– Нет никаких способов освободить тебя?

– На веки вечные, ДжонгХен.

– Допустим. Но Рональд может хоть сделать ремонт в этой комнате? Разве ты не видишь, что здесь невозможно находиться?!

Я даже не заметил, как начал кричать. Внутри закипел настоящий вулкан. Еще чуть-чуть и началось бы извержение. Только вот Элиза быстро потушила то, что еще не успело взорваться.

– Делали. И не раз, – сказала Элиза и серьезно посмотрела на меня. – Но в ремонте нет смысла. После льда образуется вода, которая все разрушает. А поскольку в этой комнате я нахожусь чаще, чем в других, она подвержена гниению больше. Во всем замке делают косметический ремонт раз в пять лет. В моей тоже. Просто уничтожаю я их все по-разному.

После этого я уже больше ни о чем не спрашивал. Мы просидели в полной тишине около шести минут, не замечая этого странного молчания. И если еще недавно тишина и легкие мелодии не травили душу, то сейчас они выворачивали ее наизнанку.

Первым нарушила тишину Элиза – она снова начала играть на фортепиано. Только теперь это была не импровизация, а ее заученная мелодия. Страшная, удушающая, полная горя и слез.

Когда после разговора с Элизой я спустился к себе и лег спать, мое сердце одновременно наполняла любовь и скорбь. Это самое убийственное сочетание человеческих чувств. Смешиваясь, они превращаются в безысходность.

А еще, как оказалось чуть позже, Элиза не играла во время моей болезни по просьбе Арона. Узнав это, у меня внутри больно кольнуло. Я уж было думал, девушка проявила ко мне заботу и симпатию. Поняла, что это из-за нее мне так плохо, и в поддержку решила не травить мою душу мелодиями. Оказалось, дело в другом – ее просто попросили не играть пару дней.

Глава №21

Следующие две недели каникул я провел как во сне. Четырнадцать дней моей жизни оказались насыщеннее, чем девятнадцать лет. С приездом в Англию я пересмотрел свои жизненные принципы и во мне родилось непреодолимое желание измениться, стать лучше. Глядя на Арона, Рональда и Элизу, я четко видел путь, по которому должен идти. Их кругозор поражал; манеры заставляли задуматься. За первые дни каникул я не придал этому значения, но мой друг завтракал, обедал и ужинал по всем правилам английского этикета – если подавали говядину и овощи, сначала Арон накалывал мясо, а следом, на эту же вилку, помидор или баклажан. Я же ел сначала основное блюдо и только потом принимался за гарнир.

– Меня научил этому Рональд. В принципе, можно есть как тебе хочется, но я уже привык все делать по правилам, – пожимал плечами Арон, когда я в шутку называл его аристократом.

Чтобы отвлечь меня от пагубных мыслей об Элизе и как можно чаще выдергивать из ее общества, Арон стал возить меня на экскурсии по Беркширу и ближним графствам. За две недели мы успели побывать в Виндзорском замке, в национальном парке Хэмпшира и многих других местах, названия которых я сейчас уж точно не вспомню.

Но больше всего меня поразил Оксфорд. Мы приехали с Ароном в город рано утром, а уехали поздно вечером. Первую половину дня потратили на экскурсии с гидами, а потом гуляли аборигенами, ни у кого ничего не спрашивая. Нам хватило маленькой красно-черной брошюрки, которую Арон купил в туристическом ларьке.

– Думаю, первое, куда стоит отправиться – это в «Новый колледж»¹⁸ и библиотеку Болди¹⁹. В этих местах снимали Гарри Поттера. Помнишь, как мы сходили с ума по этой книге в младшей школе? – Арон улыбнулся, сжимая в руках брошюру. – Я ведь даже очки купил почти такие же, как у Гарри.

– А я шарф, – подхватил я. – Кстати, ты очень сильно был похож на Гарри. У тебя почти такая же форма головы, как у Дэниэла. Да и прическа ничем не отличается.

– Только глаза слегка узковаты, – заметил Ли.

– И магических сил нет, – поддержал я.

Мы засмеялись и прошли в черные ворота самого первого колледжа Оксфорда. По его территории гуляли туристы и студенты. Платить за экскурсию мы не захотели, поэтому прошлись по саду самостоятельно. Чтобы обойти самые знаковые места – часовню и парк – нам потребовалось почти полтора часа. Мы никуда не спешили и старались насладиться прогулкой. Я сделал несколько фотографий и отправил их маме, на что получил целый ворох восторженных сообщений. Она даже попросила меня сфотографироваться на фоне здания колледжа. Ее просьбу я выполнил – у меня на телефоне появилось десять нелепых кадров. Вот я стою и делаю вид, что о чем-то задумался. Тут я поднимаю ногу и смеюсь. Потом прыгаю. Потом падаю на траву и задираю ноги вверх.

– Арон, это мои лучшие фото, – заметил я, увидев серию снимков. – Мама будет довольна.

Мы снова засмеялись. Арон переключил на фото, где я лежу на траве кверху животом, а рядом со мной проходит англичанка с внуками. Милая старушка примерно семидесяти лет грозила мне пальцем, мол «негоже валяться на газоне».

– Видишь, ДжонгХен, нельзя лежать на оксфордской траве, – хохотнул Арон и отдал мне в руки телефон. Поставив его на блокировку, я засунул мобильник в карман джинс.

Вокруг нас кипела жизнь. Она напоминала холст с яркими красками: зеленые деревья успокаивали, голубое безоблачное небо бодрило, а желтое солнце согревало. Впервые за несколько дней в Англии была настоящая летняя погода. Она радовала не только меня, но и всех в округе. Рядом то и дело кто-нибудь восторженно отзывался о чистом небе. Чтобы понять это, мне даже не нужен был перевод. Интонации и жесты рук, направленные к небу, объясняли все лучше любого переводчика.

Я вертел головой в разные стороны, то и дело натыкаясь на таких же туристов, как я. Их легко было найти в толпе – они фотографировались, смеялись, радовались жизни. На какой-то момент и я подхватывал эйфорию, чувствуя, как в моей душе распускаются розовые и белые пионы. Мне даже казалось, что благодаря этому я начинаю благоухать также, как нежный цветок.

Когда мы приезжали после длительных экскурсий в замок, Мэри уже встречала нас с накрытым столом. Открывая дверь, экономка приветствовала нас теплой улыбкой и сразу отправляла мыть руки. Но очень часто мы ужинали с Ароном только вдвоем – Рональд спускался редко. В основном он сидел в своем кабинете, хотя я постоянно хотел рассказать ему, как проходят мои дни. Непонятно почему, но я чувствовал, что должен рассказывать ему о себе. Мне не хотелось жить в его замке тихой мышью, которая только и делает, что ест и спит. Но внутри, вопреки всему, я все-таки ощущал себя подопытной мышью, за которой наблюдали умные глаза.

Хотя у меня было с кем делиться своими впечатлениями. Ночами я сидел с Элизой и рассказывал ей о всех наших приключениях с Ароном в мельчайших подробностях. А когда показывал свои глупые фотографии на фоне достопримечательностей, Элиза смеялась. Ее смех напоминал звон хрусталя – он был таким же тонким и проницательным. Он касался моего сердца и заседал в памяти. Такой смех невозможно было забыть, услышав хоть раз. Наверное, так смеются ангелы, думал я, не в силах оторвать взгляд от белокурой красавицы, пока та рассматривала мои дурачества на фотографиях. В те моменты я отвлекался от ядовитых мыслей и жил настоящим. Я не думал ни об Эдварде, ни о жизни, которую в этих стенах вела Элиза. Я возвращался к ним только перед сном, когда задергивал шторы и ложился в кровать.

Когда моя голова соприкасалась с подушкой, я начинал прокручивать мысли о неминуемом одиночестве Элизы, пытаясь понять, что мне сделать для возвращения Эдварда в замок.

В остальном, я жил беззаботно. И сейчас могу сказать с уверенностью, что те две недели стали лучшим временем моих каникул, ведь дальше они пошли совсем по другому сценарию.

Глава №22

– После этих прогулок я поменял мнение об англичанах, – сказал я и посмотрел в окно. Мы недавно вернулись с Ароном из Рединга. Часы показывали только восемь вечера, но я уже успел поужинать и сидел рядом с Элизой.

– А что ты думал о нас до этого?

– Мне казалось, вы слишком заносчивые и строите из себя самых умных. Оказалось, это не так. За несколько дней я узнал вас получше. Англичане такие же, как корейцы – в чем-то очень нелепые и смешные. Сегодня мы видели с Ароном пожилую женатую парочку. Они шли и над чем-то заливисто хохотали, а потом старик взял и ущипнул жену за бедро. Та сначала вскрикнула, а потом отомстила – тоже ущипнула старика. Закончилось все нелепой ежеминутной ссорой, а потом они снова взялись за руки и зашли в магазин. Это был лучший пример того, что англичане не убивают своих внутренних детей, как я думал. Прям как корейцы. Если бы ты слышала, как мы разговариваем между собой, то точно бы пришла в ужас. У нас только офисные работники не вскрикивают, когда общаются.

– Правда? Это необычно. Ты говоришь, не вскрикивая, – задумчиво произнесла Элиза.

– Я рос стеснительным и всегда разговаривал тихо. Это так со мной и осталось. Наверное, я какой-то неправильный кореец.

– Правильный. Просто ты, это ты. Какой есть, – улыбнулась девушка и, поставив локоть на закрытый клап²⁰, подперла рукой щеку. – А вообще, не суди о всей нации по одному ее представителю. Это я про англичан. Здесь все разные. Пусть я никого не вижу, уверена, так и есть. Если говорить о бедных слоях Англии, то они да, простые и открытые. Они свободны от предрассудков. Только высшее общество сковано правилами поведения. Наверно, они-то и кажутся заумными.

– Такое ведь и с тобой было? Ну, вся эта муть с привилегиями? – спросил я, забываясь, что на разговоры о прошлом Элизы у нас наложен табу. Кажется, я нажал на ее больную точку – сословия очень сильно волновали девушку. Но Элиза явно забыла о нашем уговоре, увлекаясь беседой. Такое случалось редко, но, когда девушка забывалась, я ликовал.

– Да. Все пошло оттуда. Деревенские жили не такие, как мы. Это детей титулованных родителей растили как коз на ярмарку. Нас всех подгоняли под стандарты этикета, норм и партитур правил. Так не сиди, тут не стой, дыши через каждый пять секунд. Я говорю утрированно, но в целом в моем детстве все так и было. Меня всегда это злило. Единственное, на что я публично соглашалась – это на балы, реверансы и сдержанный тон в присутствии родителей и почетных гостей. За пределами замка и различных дворцов, которые мы посещали, меня было не узнать. Даже матушка не знала кем я была вне семейного очага.

– Знаешь, вообще не важно, в каком веке ты родился – в 18 или 21. Сейчас почти все то же самое, просто не так сильно проявляется. Единственный минус – не только люди высшего класса пытаются следовать нормам. Сейчас даже простой народ копирует поведение богатого общества, чтобы казаться лучше, солиднее. А потом они атакуют настоящих богачей и занимают их должности. Они пролезают в высшее общество и начинают диктовать свои правила.

– И кто только пускает их на первую ступень к «власти»? – задумчиво протянула Элиза.

– Пролезть в мышиную щель сможет даже крыса. Надо просто втянуться и все пойдет как по маслу.

– Неприятное сравнение, – заметила девушка и засмеялась.

А еще Элиза начала обучать меня английскому языку. Как-то раз я ляпнул, что не могу разговаривать на нем. Не то стесняюсь, не то правда дурак. Девушка вызвалась мне помочь. Она знала современное британское произношение, поэтому днем, если мы с Ароном никуда не уезжали, я приходил в библиотеку и несколько часов практиковал свои навыки в английском.

Элиза оказалась замечательным и чутким преподавателем. Не зря она воспитывала наследников и готовила их к взрослой жизни. Лучше, чем она, этого никто бы не сделал, никакая гувернантка.

Что же до моих чувств к девушке, то тут дела обстояли куда плачевнее, чем это могло показаться на первый взгляд. Я пропал в Элизе. Даже не подозревая об этом, она пришивала толстыми нитями мое живое нутро к своему мертвому телу. Я испытывал к ней что-то необъяснимое, неземное. Чувство, что пробудилось во мне, сложно подходило под описание влюбленности. Сначала да, я влюбился, а потом… потом мне стало казаться, что я начинаю любить. Но любить не так, как обычный мужчина любит обычную женщину. Мое чувство казалось крепче, сильнее, преданнее. Это не напоминало штормовое море. Моя любовь казалась спокойной скалой, которую не сдвинуть и не сломать. Чувство, что я испытывал к Элизе, было намного глубже и сильнее привычной для всех безумной симпатии человеческой души. Мое сердце стало пленником чего-то более томного. Эти необычные эмоции принадлежали только мне, и никто больше не мог их испытать в отношении своего объекта воздыханий. Так, как я любил Элизу, люди не любят ни живых, ни мертвых.

Мистическая любовь. За гранью разумного.

Только вот Элиза ничего ко мне не испытывала. Она меня не любила и даже не была влюблена. В ее глазах, когда мы общались, таился интерес, но не более того. И она до сих пор скрывала свое прошлое. Она прятала его в шкафу, который был закрыт на амбарный замок.

Но как-то раз, когда мы с Элизой сидели около фортепиано, она рассказала мне о своем прошлом. Правда, случилось это не сразу. Вначале мы говорили на совершенно другую тему – я попросил Элизу научить меня игре на фортепиано. Это был уже четвертый вечер моих уговоров. Девушка постоянно отказывалась, аргументируя свое «не хочу» несущественной ерундой.

– Не думаю, что у тебя что-то выйдет, – Элиза в очередной раз выслушала мою просьбу и замялась. – Если это не твое, то не получится. Вот с чего это ты вдруг решил научиться играть на фортепиано?

– Если это не мое, то не получится, – повторил я слова девушки и закатил глаза. – Да как я пойму – мое это или нет, если ты даже не хочешь показать мне пару музыкальных приемчиков?

– У тебя есть слух? – спросила девушка.

– Я не знаю, – грустно вздохнул я. – Вроде есть, но точно не уверен.

– Хорошо, уговорил, давай проверим. Я не буду нагружать тебя теорией игры на фортепиано, хотя это очень важная часть всего обучения. Сейчас мы просто сыграем пару аккордов и отточим гаммы. Согласен?

– Гаммы? – переспросил я, понимая, что явно нахожусь с Элизой не на одной волне.

– Господи, – процедила Элиза сквозь зубы. В этот момент мне стало жарко. Кажется, я залился стыдливым румянцем. – Гаммы – это развитие моторики и беглости пальцев, постановка руки, выработка идеального звука и нужного звуковедения. Я не понимаю, как можно научить человека игре на фортепиано, если он не знает даже этого!

– Но ты же учишь детей! Почему не можешь научить и меня?! – воскликнул я.

Мы оба замолчали, глядя друг на друга в упор. Эмоции на лице Элизы дали мне информации больше, чем если бы девушка озвучила свои мысли. Она разозлилась. А точнее – это я ее разозлил. От обиды на ее постоянное «не хочу тебя обучать игре», я становился до омерзения противным человеком. Еще с детства во мне выработалась привычка – если делали не по-моему, я злился и кричал. Бычий характер разрывал меня, заставляя покрываться тело красными пятнами злости. Поэтому и в ситуации с Элизой я не выдержал и повысил голос, как маленький ребенок, которому родители не купили игрушку. И моей игрушкой была Элиза. Я хотел сыграть с ней какое-нибудь произведение, чтобы понять девушку через ее творчество; хотел почувствовать ритм, который бы овладел нами в процессе парной игры, а она… она – нет. Либо хотела, но прошлое вставляло палки в колеса экипажа, в котором ехала девушка.

Я даже не думал о причинах ежедневных отказов. Только потом осознал свою глупость. Элиза не хотела обучать меня игре на фортепиано не просто так.

– Думаю, ДжонгХен, у нас с тобой сегодня ничего не получится, – Элиза нарушила тяготеющее молчание. – Мне, правда, очень жаль, но не сегодня. В другой раз, хорошо?

Я молчал, глядя на свои руки. Меня охватил стыд за свое поведение. Я, правда, не понимал, почему так получилось. Мне просто захотелось выплеснуть наружу свою обиду и, может быть, даже ревность.

– Прости меня, – прошептал я. Я вложил в эти слова даже больше, чем, наверное, следовало. – Прости меня, пожалуйста.

– Все в порядке, – по голосу Элизы я понял, что она слегка улыбнулась. Это успокоило мое израненное тревогой сердце. Оно позволило мне посмотреть на обладателя пусть кроткой, но очаровательной улыбки без стыда. Я поднял взгляд на Элизу и не прогадал – пусть она уже не улыбалась, а просто сидела, глядя на меня, на ее губах все еще присутствовала тень той мимолетной нежности. С опозданием, но я улыбнулся в ответ.

– Я никогда и никого не обучала игре на фортепиано. Ни один современный наследник не мог играть на этом инструменте, поэтому твои обвинения на мой счет не обоснованы.

– Что? – удивился я, понимая, какой же все-таки я идиот и болван. – То есть как это – не обучала?

– То и значит, – Элиза поднялась с банкетки и подошла к окну. На улице ярко светила луна. На Англию опустилась поздняя ночь. – Наследников прошлых веков игре обучал другой наставник, не я. А современные хозяева замка, в число которых входит и Рональд, не умеют играть – им это просто не нужно. А вот в прошлом, в восемнадцатом и девятнадцатом веке, умение владеть инструментами очень ценилось.

– Элиза, пожалуйста, прошу тебя, – взмолился я, глядя на спину пианистки, – научи меня играть одну из своих мелодий. Я очень хочу сыграть с тобой в дуэте.

Элиза молчала, разжигая в моей душе огонь, который все равно не согрел бы меня в присутствии девушки. Я мерз. Как бы меня ни грела любовь, кожа все равно покрывалась неприятными мурашками от пробегающего по ней холодка. Элиза развернулась ко мне. Выражение ее лица в тот момент очень сильно меня напугало – я никогда не видел ее такой серьезной.

– Хорошо, ДжонгХен, давай сыграем с тобой что-нибудь. Я надеюсь, ты быстро схватываешь. Если ты хочешь просто исполнить одну композицию, то я не буду тебе ничего рассказывать. Мы просто сядем, ты запомнишь расстановку пальцев, и мы сыграем. Ты согласен попробовать? Скажу честно, я не представляю, что из этого всего выйдет – так научиться играть невозможно. Не зная азов!

– Давай просто попробуем, – согласился я, понимая, что одна маленькая мечта скоро сбудется – вот уже две недели я только и грезил о том, чтобы посидеть с Элизой рядом за ее инструментом. Мысль, что она разрешила мне прикоснуться к фортепиано, сделала меня самым счастливым обитателем этого замка.

Мы приступили к практике, не зная теории, рассчитывая лишь на мою хорошую память и не зажатость пальцев рук – Элиза явно ждала, что они станцуют на клавишах «Лебединое озеро».

– Что будем играть? – спросила у меня Элиза, когда мы все-таки уселись вместе перед фортепиано.

– Помнишь нашу первую встречу?

– Помню, – не колеблясь, ответила девушка.

– Ты играла очень грустную мелодию. Когда я ее слушал, мне казалось, что я умру от боли. Элиза, я хочу научиться играть именно эту композицию.

Девушка задумалась, глядя на клап, который скрывал клавиши. Прошло не меньше минуты, прежде чем она сказала: «Хорошо», и длинными пальцами рук открыла инструмент. Она сделала это так изящно! Ей Богу, я не знал, как вытерплю все предстоящие часы нашего обучения. Я боялся, что задохнусь от такой красоты.

Элиза показывала мне расстановку пальцев около получаса, только после этого я еле-еле смог повторить за ней пару аккордов. Они оказались началом волшебной мелодии. Поскольку я был сконцентрирован на технике игры, а не на самом звучании, мне не удалось расчувствоваться так, как это было в первый день. Когда я принялся за обучение, во мне выключилась кнопка, которая отвечала за чувствительность. Я отдался игре без остатка. Но не нужно думать, что у меня все стало получаться с первого раза. Очень часто Элиза останавливала меня и говорила, где я ошибся. Девушка объясняла мне, как правильно надавливать пальцами, где это требует мелодичности, а где страстного порыва. Рассказывая обо всем этом, она сама, казалось, о многом забывала, думая только о музыке. В который раз я убедился, что игра на фортепиано – это ее стихия.

Я запомнил комбинацию первой части мелодии только чрез два часа практики. Когда я понял, что уже могу кое-как сыграть, я сообщил об этом Элизе.

– Ты уверен в этом? – спросил девушка. – Если да, то вперед. Попробуй сначала один, чтобы все еще раз вспомнить и закрепить. А уже потом попробуем сыграть вместе.

Элиза встала с банкетки и дала мне больше пространства. Я сел на середину, размял пальцы, шею и посмотрел на клавиши музыкального инструмента.

– Ты сможешь, ты не опозоришься, – себе под нос прошептал я и слегка кашлянул. Я взял себя в руки и опустил пальцы на клавиши. В этот же миг я почувствовал, как мое тело пронзило сосульками. Зажмурив глаза и глубоко вздохнув, я пару раз мотнул головой. Мне показалось, что меня окольцевала тоска. Еще пару минут назад я был вполне адекватным парнем, а тут на меня снова откуда ни возьмись свалился кирпич грусти. Он упал мне на голову и проломил череп.

В этот момент Элиза стояла у меня за спиной, у закрытого окна. Моя спина леденела, но я радовался этому как ребенок первому снегу. Мне было важно чувствовать Элизу рядом с собой.

Я сделал пару глубоких вдохов и выдохов и начал неловко играть, вслушиваясь в каждый аккорд. У меня получалось. Мои пальцы создавали мелодию! Пусть эта игра не казалась такой же проникновенной, как у Элизы, она все равно была способна коснуться чьей-то души. Сам посыл этой мелодии оказывал магическое влияние на человеческую душу. Он завораживал, околдовывал, нажимал когтями на сердце и выцеживал из него кровь.

Пока я играл на фортепиано, затылком чувствовал – с Элизой не все в порядке. Мне казалось, она плачет. Звуки аккордов смешивались с еле слышимыми всхлипами. Сначала я подумал, что мне мерещится, но, когда всхлипы стали звучать громче и отчетливее, я прекратил игру и резко развернулся к Элизе. Мне не показалось – девушка плакала. Испуганно взглянув на нее, я увидел, как блестит от соленых и горьких слез ее кукольное лицо. Уже через секунду Элизу накрыла истерика.

В этот момент в комнате стало еще холоднее. Если раньше между нами пролегала осень, то теперь же наступали на пятки суровые январские морозы.

– Элиза, – я тихо позвал девушку, осторожно и очень медленно вставая с банкетки. У меня даже ноги не двигались от холода. – Элиза, что… почему ты…

Я не знал, что мне делать. Когда кто-то начинал плакать, я всегда терялся. И тут, неловко подойдя к девушке, я встал рядом с ней, не понимая, что говорить.

Мне так сильно захотелось обнять Элизу, но я не знал, что после этого будет. Пройдет ли моя рука сквозь нее? Что я почувствую? И почувствую ли что-нибудь вообще? Мне было страшно прикоснуться к ней, но вместе с тем мои руки изнывали от желания дотронуться до мраморной кожи любимого человека.

– Прости, ДжонгХен, – просипела девушка, руками вытирая мокрое лицо. – Я не должна была… И ты… Я не должна была учить тебя играть именно эту мелодию… Любую другую, но только не эту.

Элиза начала дрожать всем телом, при этом открывала рот и что-то пылко рассказывала. Я не мог разобрать ее слов и просто стоял в оцепенении, глупым взглядом рассматривая девушку. В тот момент она казалась мне такой же незнакомой и далекой, как звезды Галактики. По лицу Элизы стекали слезы, она вытирала их манжетами платья, но не оставляла ни одного мокрого следа – в девушке ничего не существовало, даже воды. И только боль, будучи фантомом, заставляла неимоверно страдать.

Я смотрел на Элизу с замиранием в сердце, даже не замечая, что сам начинаю плакать. В какой-то момент я просто перенял ее боль на себя – схватил в руки ржавый кинжал Элизы и пару раз царапнул им по своей гладкой смуглой коже.

Это казалось полным безумием, но я всей душой ощутил безысходность девушки. Пусть в представлении, но влез в ее шкуру.

Не в силах больше стоять, Элиза упала на пол. Я присел рядом с ней и неловко обнял за дрожащие плечи. И тут я наконец-то понял – какова ее плоть. Элиза не была неосязаемой. Я уже давно мог коснуться ее тела. Единственное – оно напоминало кусок айсберга. Мне казалось, я обнимаю льдину. И тут я сразу вспомнил, как купался в ледяной воде несколько недель назад. Мне показалось, я снова погрузился в воду. Но только теперь – до самого дна.

Но несмотря на холод, я не отпускал девушку. Я обнимал ее с каждой пройденной минутой все крепче и крепче, пытаясь показать, как сильно она дорога мне. Не знаю, дало ли это какой-то эффект, но вскоре Элиза успокоилась и рассказала мне все, что я так давно желал узнать. Она познакомила меня с Леди Элизабет Феррарс, уроженкой графства Беркшир 18 века.

Глава №23

– Ты читал мою историю, ведь так? Знаешь, кто такой Питер Паулет и как мы с ним познакомились? – спросила у меня Элиза. Она прислонилась спиной к серой стене и направила взгляд на фортепиано. Чтобы мне стало удобнее, я облокотился к стене правым плечом. Я смотрел на утонченный профиль Элизы.

– Знаю.

– Тогда мне не нужно рассказывать что между нами произошло, – вздохнула Элиза. – Сейчас ты можешь задать мне любой вопрос. Не важно, насколько личным он будет. Я отвечу. Обещаю. Просто мне самой сложно вспоминать события того века. Это уже история, а не моя жизнь.

– Каким был Питер? – спросил я, не сводя с девушки пристального взгляда.

Мой первый вопрос удивил Элизу – я понял это по ее встревоженному лицу. Видимо она не думала, что я сразу начну расспрашивать ее о характере Маркиза. И если раньше мысли Элизы находились в спокойном и умиротворенном состоянии, то после моего вопроса они явно разбушевались как вихрь.

Стало понято: до меня никто не посягал на личную жизнь Элизы; никого не решался спросить у нее то, что она скрывала на задворках своей памяти. Я видел собственными глазами, как тяжело Элиза решалась на личный разговор. Она зрела не одну неделю. И только сейчас, когда я начал играть ее мелодию, раскрылась. И то – не до конца.

Элиза чувствовала скованность, я же не смел ее торопить. Она смотрела на фортепиано, на свои руки, на серые стены. Я – на нее, покорно ожидая, когда начнется рассказ. В тот момент я напоминал зрителя, который пришел в театр за два часа до начала спектакля. Я одиноко сидел в бельэтаже и глядел на пустую стену, зная, что совсем скоро на ней разыграют интересную и удивительную пьесу.

Стрелки часов в этот момент перевалили за полночь. Но я не переживал, что я снова буду бодрствовать всю ночь. Я стал спокойнее относиться ко сну. Чтобы выспаться, мне хватало и трех-четырех часов. Мой организм отдыхал, когда я находился с Элизой, а холод, который сидел с нами как третий человек, невероятно бодрил. Даже если бы я захотел – ни за что бы не заснул.

– Питер, – улыбнулась Элиза, повторяя за мной имя своего некогда любимого человека.

В этот момент я уже не ревновал Элизу к Маркизу. Интерес узнать парнишку получше убил все негативные эмоции, в том числе и ревность. Мне до безумия хотелось понять, что из себя представлял Питер, и чем он так привлек молодую дочь Графа. Уж не знаю, какой была Элиза два века тому назад, но она точно не полюбила бы дурака или пустого человека. Еще ничего не зная об Питере, я старался проникнуться к нему симпатией, чтобы в случае чего не сгореть заживо от внезапно нахлынувшей ревности.

«Мало ли, что расскажет Элиза, – думал я. – Вдруг не выдержку и разозлюсь».

– Он был потрясающим юношей, – наконец начала рассказывать девушка. Она все также смотрела на фортепиано, словно именно в нем находилась шкатулка воспоминаний Леди Элизабет. Девушка открывала ее взглядом и доставала все содержимое мне на обозрение. – На момент нашего знакомства я еще не знала ни одного такого доброго, отзывчивого и понимающего человека. В Питере совмещалось сразу несколько хороших качеств, поэтому многие незамужние девушки видели в нем своего будущего супруга. Он был даром небес, как говорили многие его слуги за ту учтивость, честность, здравость ума, что он хранил в себе. Питер был начитан и культурен. Он закончил духовную академию, поэтому мог с легкостью поддержать любой разговор. Еще до влюбленности в него, я тихо восхищалась его сдержанностью. Как я сказала раньше – до него мне не попадался ни один человек, который бы совмещал в себе столько положительных качеств. Если я знакомилась на балах с Герцогами и Графами, во всех, кроме достоинств, были ужасные недостатки вроде гордыни, тщеславия и самодовольства. Питер же во всех ситуациях оставался до странности порядочным юношей. Как бы я не присматривалась, мне так и не удалось найти в нем актерскую жилку или искусственность. Он не играл доброту и честность, он ей жил. Именно поэтому сначала он заинтересовал меня как человек, а уже потом, через какое-то время, посеял в моем сердце чувство сильной привязанности. В восемнадцатом веке влюбленность называли именно так – привязанность. Привязанность, теплое чувство. Сейчас привязанность имеет слегка иной смысл. Она подразумевает под собой не любовное чувство, а что-то негативное. Для меня же по сей день привязанность осталась олицетворением чистой и искренней любви. Самое волшебное и замечательное чувство… Очень жаль, что спустя века, хорошие и добродетельные вещи изменились, и теперь нет того, что было раньше. Как мне кажется, это очень большое упущение современности. Печально, когда слова и чувства теряют свою ценность.

Элиза замолчала, словно давая мне возможность переварить все услышанное. Но мне и не нужно было обдумывать ее слова. Я принял информацию сразу, без лишних размышлений. Да, я долго не мог принять рассказ Арона, но с легкостью внимал тому, что говорила Элиза. Мне потребовалась буквально секунда, чтобы поверить во все, что она рассказывала. Вот, что значит – слушать первоисточник. Не захочешь – поверишь. Хотя, смотря с кем говоришь. Есть личности, в слова которых я не поверю даже за деньги.

– Питер очень любил литературу и все, что было связано с ней. Он писал приключенческие романы. У него был талант. Несмотря на погрешности, его истории получались чувственными и очень интересными. Иногда я забирала его рукописи в замок, и всю ночь проводила за чтением. Я пропитывалась буквально каждой написанной им фразой! Его персонажи жили, дышали, держали читателя за руки. Это неописуемо. Так писать может не каждый, а кто действительно может – пользуется большим успехом. Но до нашего знакомства Питер никому не показывал свои рассказы. Я была его первым и единственным читателем. А еще, – томно вздохнула Элиза. Девушка перенеслась в события прошлого целиком и полностью. Ее глаза блестели как бриллианты на солнце, – у него был талант сочинять музыку. Он сочинил для нас около сотни прекрасных сонат, которые я сейчас бережно храню в своем сердце и памяти. Он передавал мне целые партитуры с нотами, когда мы тайно встречались. И мелодия, которую ты сыграл сейчас, одна из наших самый ценных композиций

Элиза замолчала. Я мог лишь вообразить, чего ей стоил рассказ об Питере. Она ведь вскрывала старые раны и собственноручно выливала на них кислоту. А я сидел рядом и чувствовал, как тоска окольцовывала мое сердце подобно вьюну. Я не был на месте Элизы, я не мог понять всех тех тягот и переживаний, что таились в ней, но я мог сочувствовать. И тогда, слушая рассказ Элизы, я кое-что понял, а может быть лишь придал своим мыслям более четкую форму. Тоска по прошлому – самая гадкая болезнь человеческой души. От нее не избавиться, ее не излечить. Хотя со стороны казалось, что Элиза не тосковала по канувшим в Лету дням. Она просто вспоминала их, прикасалась к ним, гладила и нежно прижимала к груди как что-то невообразимо ценное. Наверное, мы все так поступаем со своими воспоминаниями – возвращать их не хотим, но все равно обнимаем.

– А еще Питер хотел научиться играть на скрипке, – продолжала Элиза. – Этого не говорится ни в одном сказании – о его любви к скрипичной музыке знала только я. Питер мечтал, что, когда мы поженимся, создадим мелодию невообразимой красоты и сыграем дуэтом. И я, и он понимали – сочетание фортепиано и скрипки будет чудесным. Только вот наши мечты так и остались просто мечтами. Меня убили.

– Я никогда и никому не рассказывала, что со мной сотворили. С этой историей можно познакомиться вскользь на страницах различных книг. Они до сих пор хранятся в семейной библиотеке. Доступ к ним открыт постоянно, – продолжала рассказывать Леди Элизабет. Передо мной в тот момент сидела не просто Элиза, а юная и прекрасная девушка из прошлого. По ее выражению лица и жестам рук было ясно, что она забыла о прожитых столетиях. Начиная рассказывать о Питере и о своей прекрасной юности, она вновь становилась Леди, которая постоянно сбегала из замка и дурила головы гувернанток. – Но больше, чем написано, я никогда и никому не рассказывала. Многие прислуги, очарованные красивыми словами книг, умоляли меня открыть им истину. Но я всегда уклонялась от ответа. Даже наследникам ничего не говорила, хотя почти все из них просили меня об этом, будучи очень юными. Юность сеяла в них любопытство. Они ничего не знали о любви и пытались приблизиться к ней с моей помощью. Но я отказывала. Моя история – это не пример того, как нужно жить. Это водоворот несчастий, в который засосало меня и Питера. До сих пор не могу понять, чем мы с ним так провинились перед Господом Богом.

Но тебе, ДжонгХен, я все расскажу. Кажется, пришло время обнажить свое нутро. Больше нет никакого смысла скрывать события прошлого. Ведь совсем скоро я буду навеки забыта временем. Какая теперь разница… знай хоть ты, что тогда происходило. Правда, я не имею ни малейшего представления с чего начать свой рассказ. Все кажется мне таким важным, но в то же время хочется все ужать и сократить, чтобы не делать из всего этого скуку. Хотя не уверена, что парню 21 века захочется слушать бред безумной старушки…

– Ты не права, – я перебил девушку. Какая нелепость – назвать себя старушкой. Может Элизе и исполнилось больше двухсот лет, я бы не дал ей даже восемнадцати. – Почему ты считаешь, что мне будет не интересно узнать, что случилось?

– Не знаю, – отчаялась Элиза. – Что ты хочешь услышать в первую очередь?

Услышав вопрос, я глубоко задумался.

«И правда, а что я хочу узнать об истории, которая нагоняет на меня ужас и страх? Что хочу получить от Элизы? Что не дает мне спать и нормально жить?».

– Не знаю, как спросить об этом, – спустя пару минут размышлений, заговорил я.

– Не стесняйся, я все расскажу честно, ведь решила быть перед тобой полностью откровенной.

– То, что я хочу у тебя узнать, вызвало у меня интерес еще несколько недель тому назад, когда Арон читал и переводил мне биографию. Это об Аласторе. Что с ним стало и почему он так поступил с тобой? Только безумец способен на такой поступок, – я задал вопрос и посмотрел на Элизу. Ни один мускул не дрогнул на ее каменном лице. Почему-то я думал, что корень проблемы вызовет у нее немыслимую горечь и боль, но лицо девушки ничего не выражало.

– Я смутно помню, что с ним стало, – честно ответила Элиза. – Если не ошибаюсь, он совершил самоубийство через полгода после моих похорон – повесился в комнате Питера.

Во-первых, оказалось, совесть, или что-то наподобие нее, у Аластора была. Он не смог жить из-за постоянной внутренней борьбы. Герцог одновременно и корил себя за содеянное, и восхвалял до небес за спасение сына от ненужной ему обузы в моем лице. Блэк еще до всей этой ситуации был психически нездоровым человеком. Его жажда власти, мечты сделать из сына самого великого человека Англии и наделить его всеми своими чертами характера, не была рождена чувством отцовства. В его организме жила змея, которая высасывала из него все соки. Аластор был не в себе. Сейчас бы его называли умалишенным, психом, психопатом. Будь Аластор нормальным, не догадался бы убить человека, обрекая его на вечные муки, которые даже предотвратить-то нельзя. Нет противоядия. Нет обратного заклятия. Ведьму, которая продала проклятый яд, так и не нашли. И самое нелепое в этой ситуации то, что я погибла и страдаю из-за руки психа.

– Должно же что-то быть, какая-то настойка или слова, отпускающие душу.

– Нет, ДжонгХен, – Элиза покачала головой. – За все время, что я существую в этом облике, многие наследники обращались к ведьмам, колдунам, знахарям. Ничего нет. Проклятие, которое обрушилось на меня, не похоже ни на что. Многие ворожеи предполагали, что в этом яде была кровь Блэка. А это усиливает проклятие. Когда он решил меня убить, он делал это из любви к сыну. А любовь имеет самую сильную энергетику. Если направить ее не в то русло, пиши пропало. Такое проклятие преодолеть невозможно. И еще: знать, кто ведьма, нужно обязательно. У каждой свой почерк и свои способы колдовства. Поэтому, если и можно приготовить противоядие, то с помощью той самой ведьмы. Ну, либо ее родственников, которые что-то понимают в магии.

– А что стало с Питером? Как ты стала относиться к нему? – я уже не следил за тем, как и какие вопросы задаю. Мне было интересно и важно узнать, что случилось с этим юношей.

– Если ты о том, винила ли я его, то нет. Не винила, не виню и никогда не буду винить. Еще с семи лет я поклялась сама отвечать за свои поступки. Что сделано, то сделано и назад пути нет. Если, оступившись и упав в пропасть, винить ветер, который якобы тебя подтолкнул, то ничего хорошего из этого не получится. Когда я умерла, мне меньше всего хотелось кого-то обвинять в собственной гибели. Я запретила это делать и своим родителям. Если бы в моей душе стало прорастать семя обиды и лютой злобы на Питера и его отца, я бы превратилась в злого духа – оболочка призрака слишком слаба, любое проявление негатива убило бы во мне всю доброту и сочувствие. Я никогда не была ангелом – в каждом человеке есть и достоинства, и недостатки, – но став призраком, я испугалась, что сломаюсь и стану злой. Поэтому я запретила себе ненавидеть, хотя иногда мне очень сильно хотелось хотя бы накричать на Питера. Просто так, чтобы стало легче.

Питер сразу отрекся от титула, что добавило Аластору проблем – Блэк совсем потерял контроль над собой, начал бредить и говорить странные вещи. О чем именно он говорил, я не знаю. Отец всячески скрывал от меня всю информацию, пытаясь уберечь. Что же до Питера, то после потери титула Герцога, он впал в легкое безумие, не зная, что ему делать дальше. С одной стороны, он хотел быть рядом со мной и поселиться в ближайшей деревне. Но с другой – мой вид и осознание того, что я мертва от руки его родителя, не давали ему этого сделать. Так или иначе, он чувствовал свою вину и думал, что больше не имеет права находиться в моем обществе.

Но он, так или иначе, остался со мной. Все благодаря моему отцу. Другой бы на его месте убил юношу, который украл сердце его дочери до замужества, но отец… он был святым человеком. А может, просто уже ничего не чувствовал и стал марионеткой. Он приказал Питеру переехать к нам. Но без лишнего шума, чтобы об этом не узнали в Графстве. До сих пор не понимаю, почему он принял такое решение. Это было странно, но Питер обрадовался и начал целовать моему отцу руки.

Так мы стали жить вместе, под одной крышей. Я даже присматривала за Питером. Почему-то мне казалось, что он совершит самоубийство. Его психика стала очень слабой. Боюсь, если бы не моя семья, он умер сразу же, после моих похорон. Возможно, кстати, именно поэтому отец поселил его с нами – хотел, чтобы он мучился, но ничего не мог с собой сделать. За Питером всегда следили стражники и ни на минуту не оставляли его одного. Наверное, отец мстил ему таким способом.

Потом мы узнали, что Аластор покончил с собой. Даже его смерть не облегчила душу Питера. Он затухал с каждым прожитым днем. Ночами плакал, а днем либо спал, либо в каком-то беспамятстве гулял по парку и выходил к реке. Когда светило редкое, но ярко солнце, он кутался в плащ чуть ли не с головой и оставлял лишь горизонтальную прорезь, чтобы видеть дорогу. А во время дождя оставлял его на кресле возле камина и бродил по окрестностям Беркшира в одной рубашке и легких штанах. Я на коленях умоляла его прекратить издеваться над собой, но он был глух к моим просьбам.

Вскоре Питер стал бледным и худым, а еще постоянно ходил в мокрой одежде. Как назло, в тот год выпало слишком много осадков. Летом, осенью и весной сутками лил дождь, а зимой валил снег, замораживая все в округе. Вскоре я уже больше не могла смотреть на Питера без боли. Я видела перед собой оболочку. Мне и так было до истошного вопля страшно за себя и свое существование, а тут еще человек, которого я любила до беспамятства, угасал у меня на глазах. Это было невыносимо – создавалось впечатление, что убили его, а не меня. Представляешь, это он казался призраком, а не я. На фоне Питера я выглядела живой.

Тогда-то я и попросила Питера уехать из Беркшира. Я умоляла его покинуть и Англию, чтобы он смог начать новую жизнь и забыть о старой. Он не послушался. Питер считал, что теперь всегда должен находиться рядом со мной, не понимая, что от этого и мне, и ему только хуже. Он был почти таким же безумцем, как и его отец. Только его безумие было рождено не ненавистью, а болезненной любовью. Это так слащаво звучит, но мы правда не могли дышать друг без друга. Только, я ведь, и правда, тогда уже не дышала…

И пусть отец сам пригласил к нам Питера, уверяю, он его ненавидел. Отец даже перестал разговаривать. Он полностью ушел в себя. И, я уверена, хотел уничтожить Питера. Особенно его раздражало, когда Паулет медленно ходил по нашему замку, медленно ел и медленно разговаривал. У Питера остановилось время. И не только у него. Время перестало существовать во всем замке.

Отца раздражало, что Питер не может справиться с горем, демонстрируя свое болезненное состояние как слугам, так и моим родителям. Создавалось впечатление, что хуже всех именно ему, хотя это было далеко не так – отец, мать и даже мой младший брат Гай, которому недавно исполнилось три года, страдали в разы хуже. Матушку парализовало, а отец больше никогда не улыбался и перестал доверять людям. Но внешне казалось, что больше всех тяжело именно Питеру. Признаться честно, иногда мне хотелось не только накричать на него, но и ударить. После своей смерти я увидела в нем огромный недостаток – он не мог взять себя в руки, когда случалось что-то из ряда вон выходящее. Да, он очень сильно любил меня, но его неумение держать свои чувства в узде, сильно меня расстраивало.

В замке каждый день витала тяжелая атмосфера. Я не могла смотреть ни на родителей, ни на Питера, поэтому решила, что все, хватит со всех нас и этого, кому-то пора начинать жизнь заново. Я уговорила Питера уехать от меня только через год наших совместных мучений. Сказала, что мне в сотню раз хуже, когда я смотрю на его умирающее лицо, которое раньше наполняла красота жизни. Только тогда он меня услышал и понял, что и ему будет сложно прожить всю жизнь, глядя на мертвый облик любимого человека и касаться ледяного тела, которое всегда было для него жарче огня. Но, когда мы прощались, я взяла с него клятву жить. Я попросила его умереть естественной смертью. Я умоляла его ничего с собой не делать.

Питер собрал небольшой чемодан и уехал из страны. Кажется, он мечтал о Германии. Наша последняя встреча состоялось здесь, в этой самой комнате. Он попросил меня сыграть мелодию, которую для нас сочинил. Эта та самая мелодия, ДжонгХен. Ты играл ее сегодня.

Элиза снова замолкла, а я сидел рядом с ней как парализованный. Не знаю, ждала ли девушка от меня хоть каких-нибудь слов или вопросов, но говорить в тот момент я не мог. У меня дико разболелось сердце, и, если бы я узнал о жизни Элизы что-то еще, оно бы просто не выдержало, разрываясь на части.

– То есть он год жил с тобой? – спросил я.

– Да.

– И твой отец вообще не препятствовал этому?

– Там была странная ситуация. Когда все это произошло, он готов был разорвать Питера на куски. Отец всегда отличался от других Пэров²¹ добрыми намерениями и гладким характером. Но после моей смерти все изменилось. Мать рыдала на коленях, когда отец собирался в замок Болтон с ружьем.

– И он ходил туда?

– Нет, я отговорила. В тот момент отец слышал только меня.

– И что ты ему сказала?

– Что я сама в силах отвечать за поступки, которые совершила. Меня никто не заставлял. Я сама пошла на это. После этих слов отец не выдержал и ударил меня по щеке со всей силы. Я не представляю, как он все это пережил. На всю нашу семью обрушился позор. Люди начали шептаться, обсуждали меня, Питера, Аластора. Сначала мы все хотели скрыть и похоронить мое тело тайно, но разве Граф может что-то сделать тайно, когда в его замке сотни слуг? А потом с отцом что-то произошло, и он поселил Питера у нас.

– Все были в курсе, что тебя не просто убили, а прокляли?

– Нет, никто не знал, что я призрак, – сказала Элиза. – Для всех – и для Пэров, и для слуг – я просто умерла. Но слуг, которые не вызывали у нас доверия, выгнали. Остались самые преданные и благочестивые. Вот и теперь мы нанимаем всех только после проверок. Мир не должен знать, что творится в Беркшире.

– И ты стала просто легендой, – задумчиво протянул я. – Ведь книги, которые хранятся в замке, это всего лишь легенды Замка Беркшир.

– Верно, – улыбнулась Элиза. – Никому не нужно знать, что призраки существуют.

Элиза замолчала, подогнула под себя колени и опустила на них голову. Я думал, она больше ничего не скажет, но тут вдруг девушка продолжила, не поднимая головы. Она снова заговорила о Питере:

– Он вышел за дверь, когда мне оставалось сыграть еще несколько аккордов. Он не смог дослушать до конца и медленно вышел из комнаты. Он покинул мою жизнь очень тихо. Это так странно. Ведь появился в ней чуть ли не с грозовым штормом… он вошел и вышел в моем представлении в одну и ту же дверь.

– Хочешь узнать что-то еще? – спросила Элиза спустя короткую паузу и выпрямилась. Она посмотрела на меня очень пристально и выжидающе.

– Я не знаю…

– Тогда можно теперь я задам тебе вопрос? Всего один.

– Как звали автора книги, которую тебе переводил Арон?

– Автор? – я задумался. Точно, там было какое-то странное имя. – Кажется, Олеандр Джоус. А что?

Элиза улыбнулась, медля с ответом.

– Ядовитый цветок, – спустя несколько секунд молчания, сказала девушка.

– Что? – не понял я.

– Олеандр означает «ядовитый цветок». Это псевдоним Питера, который он придумал после нашего расставания. Одна из его книг – моя биография. Питер стал довольно известным писателем. Единственное, придумал себе ужасный псевдоним – он отпугивал им всех потенциальных читателей.

Элиза засмеялась. А я почувствовал, как немеет все мое тело. Только теперь это происходило не из-за сущности девушка, а по другим, более непонятным и глубоким причинам.

Пока я сидел возле Элизы, мою душу жгла боль. Я не понимал, не имел ни малейшего представления, как хрупкая девушка, которая все это время находилась рядом со мной, вынесла столько боли. В голове с трудом приживались факты, буквально кричащие о том, что все услышанное мной происходило на самом деле. В этом замке. В этой комнате. С этой девушкой.

Это не сказки, не выдумки, не басни. Это – реальная жизнь человека.

Я попрощался с Элизой через полчаса после нашего разговора, сославшись на плохое самочувствие из-за недостатка сна. Девушка, улыбнувшись, отпустила меня, пожелав при этом сладких снов.

Но закрывая дверь в ее комнату, я знал только одно – спать я буду в другой жизни. Сон – это самое последнее из всего, что я задумал на предстоящий день. И первым делом я хотел поговорить с Ароном. Я кое-что придумал. Я нуждался в его совете и помощи.

Лист календаря был перевернут на двадцать пятое июля. Первого августа я улетал домой.

Времени оставалось слишком мало для того, чтобы спать… Я обязан был сделать то, что задумал.

Глава №24

Часы пробили восемь утра, когда я влетел в комнату Арона. Ли крепко спал в просторной двухместной кровати, свернувшись клубочком. Он выглядел очень спокойно и умиротворенно.

Я мысленно попросил у Арона прощения и бесцеремонно начал его будить. В тот момент больше всего на свете я надеялся на быструю реакцию и чуткий ум друга. Я знал – он может помочь.

– Арон, проснись! – позвал я в третий раз. – Арон!

– А! Что?! – не прошло и минуты, как Ли подорвался с кровати, смотря на меня испуганным взглядом. Он тяжело и надрывисто дышал, словно только что пробежал марафон.

– Мне нужна твоя помощь, – чувствуя перед другом вину за свое появление, сказал я. – Это очень срочно.

– Что случилось? – все еще не до конца понимая происходящее, спросил Арон.

– Понимаешь, – думая, как лучше изложить суть дела, ответил я, – это касается Элизы. И это очень важно. Это важно для нее и для замка.

– И в чем заключается эта важность? – недоверчиво поинтересовался друг, все еще укрываясь ватным белоснежным одеялом.

– Я хочу найти Эдварда и уговорить его вернуться в Беркшир, – на одном дыхании отчеканил я, боясь увидеть на лице Арона после моих слов ухмылку или выражение полного недоверия. Однако, мои опасения не подтвердились. Несмотря на резкое пробуждение, Ли выглядел сосредоточенно. Его всерьез заинтересовали мои слова.

– Так, – Арон спустил ноги с кровати и откинул в сторону одеяло, – это очень серьезное заявление, ты в курсе?

– Да.

– Хорошо, – парень поднялся с кровати и начал расхаживать по комнате взад-вперед. На нем были ночные черные шорты и белая майка. – У тебя есть что-нибудь еще, кроме этого желания? План, например?

– Да, – я присел на стул, наблюдая за хождениями Арона из стороны в сторону – он лучше принимал решения, находясь в постоянном движении. – Я не знаю, одобришь ли ты мою идею, но это единственное, что у меня есть. Только план «А», который ни в коем случае нельзя завалить. Упустим его – значит, упустим все.

– И? – Арон остановился передо мной, сложив руки на груди.

– Я предлагаю поговорить с Рональдом и узнать у него любые факты, которые касаются местонахождения Эдварда – где работает, где живет, где отдыхает с женой или же девушкой, в зависимости от его семейного положения. Это поможет нам в поиске.

Буквально на пару секунд Арон остановился, но после снова возобновил хождения взад-вперед.

– Логично. Я согласен с тобой и твоим планом. Только есть проблема – знает ли сам Рональд, где его сын?

– Предлагаю узнать это у него, не теряя времени. Сейчас не тот момент, когда уместно философствовать на темы «Быть или не быть». Нужно действовать.

Арон ухмыльнулся и загадочно поглядел на меня.

– Хорошо, давай попробуем.

Ли вышел из комнаты и исчез в коридоре, залитом утренним солнцем. Погода обещала стать потрясающей.

Пока друг разговаривал с Рональдом, я сидел в его комнате и покорно ждал новостей. Мне не хотелось думать, получится ли нам найти Эдварда или нет. Я даже не знал, одобрила бы Элиза мой план. Я просто ждал зеленый свет. Вот и все.

Арон вернулся спустя десять минут.

– Пакуй рюкзак, ДжонгХен, – сказал Арон и показал мне маленький клочок бумаги, – мы едем в Лондон.

– Это его адрес? – кивнув головой на бумажку, спросил я.

– Фирма, в которой он работает, – вздохнул Арон. – К большому сожалению, Рональд ничего не знает о его месте жительства.

– Адрес дома нам и не нужен, – заключил я и встал с кровати. – Тогда я иду собираться. Когда выезжаем?

– Я не уеду из Беркшира, пока не поем овсянки Мэри, – пожал плечами Арон.

– После завтрака?

– Да, будет замечательно.

Как и сказал Арон, мы поехали в Лондон сразу после завтрака. Только вот если Арон наслаждался едой, мне она казалась газетной бумагой, которую накрошили в тарелку. Я знал: Мэри, как и всегда, приготовила обалденное блюдо. Но в то утро не мог распознать его настоящего вкуса. Я не чувствовал даже любимую горьковатость кофе. Напиток казался мне обычный речной водой.

«Что за чертовщина?», – промелькнуло у меня в голове.

Набив животы, мы с Ароном сели в черное такси и отправились туда, где многое могло разрешиться. Я не был уверен, что нам удастся убедить Эдварда вернуться в Беркшир. Но надежда на это все же не покидала меня.

Мы приехали в Лондон спустя полтора часа езды на такси: водитель гнал, как проклятый, намереваясь доставить нас до места назначения в кратчайшие сроки. Это ему удалось – обычное время в пути от Беркшира до Лондона – это минимум час. Но нам ведь еще нужно было доехать до офиса Эдварда по лондонским пробкам. Мы рассчитывали, что потратим на дорогу часа два, но водитель, а-ля Даниэль²², привез нас гораздо быстрее.

– Спасибо, – я поблагодарил мужчину на английском и протянул ему деньги.

– Это вам спасибо, – улыбнулся таксис, пересчитывая наличные с чаевыми.

Когда машина уехала, мы с Ароном окинули взглядом большой тройной небоскреб, в котором работал Эдвард, думая про себя, как же нам вызволить его из этой стеклянной коробки. Уиллис Билдинг²³, а именно так именовалось огромное здание, в котором работал Феррарс, имело 28 этажей, и мы не знали – на каком именно находился Эдвард.

– А может быть так, что сегодня он вообще решил взять отгул? – сорвалось с моих губ, когда, поправляя красную футболку, я шел рядом с Ароном. В этот момент мы подходили к стеклянным дверям небоскреба. Что и говорить – одеты мы были явно не по дресс-коду работников Уиллис Билдинг. Но у Арона, хотя бы, не было такой броской красной футболки, как у меня. Он предпочитал спокойствие и минимализм во всем – перед выходом надел белую футболку и черные джинсы. Ли выглядел явно приличнее. До сих пор не понимаю, что заставило меня в тот день надеть кричащую вещь.

– Может, – откашлявшись в кулак, ответил Арон. – Но давай не будем сейчас рассуждать на эту тему, а просто зайдем и все узнаем.

– Хорошо, – словно в забытьи ответил я, начиная рассматривать невероятной красоты лондонский офис. У меня начисто пропало дыхание, когда мы с Ароном зашли внутрь.

Белоснежный кафельный пол, кожаные диванчики и кресла возле кофейных столиков, с аккуратно сложенными журналами на них. Холл на первом этаже спроектировали в классических черно-белых тонах с примесью некой прозрачности. Кофейный столик, некоторые двери, лифты, находящиеся по левую и правую сторону от главного входа – все было сделано из стекла. По центру располагался ресепшн. Его стойка была настолько высока, что сидящего за ней человека издалека я так и не разглядел. Торчала только макушка офисного работника, который отвечал за прием посетителей. По густоте волос я решил, что это молодой парень – он что-то печатал на компьютере, даже не отвлекаясь на мимо снующих людей.

Мы с Ароном попали в идеальное место с идеальными и успешными людьми. Вид каждого сотрудника так и кричал о том, как ему повезло находиться в таком потрясающем месте. И даже несмотря на их уставшие, каменные и пустые лица, я поддался этой болезни успешности и сам стал желать оказаться в этом месте в качестве рабочего персонала. У них у всех карманы лопались от денег, а дома от дорогой мебели. Они казались невероятно счастливыми людьми. Так я считал, пока мне не довелось услышать их тихую, монотонную речь, в которой не были ни искорки жизни, ни даже желания жить. Пусть я не понимал многих слов, мне стало невероятно мерзко находиться в их присутствии. По интонации я понял, что это недалекие люди, в голове которых только карьера и ничего больше. Они все походили на роботов, запрограммированных только на одно – на добывание денег. Никакая красота, никакая успешность не может сравниться с человеческой душевностью. И именно ее в этом офисе не оказалось.

– Не хотел бы я тут работать, – тихо произнес я рядом идущему Арону.

– Я тоже, – кивнул в ответ Ли.

Больше мы с ним не обмолвились и словом, понимая, какой у нас у обоих ход мыслей. Иллюзия успешности. Иллюзия счастья и независимости. Вот, что были написано на лицах работников, которые, тем не менее, гордились собой и своими должностями. Иллюзия. Лишь иллюзия. Самое страшное для человека поддаться обману, ведь в таком случае всю жизнь будешь подпитываться его гнилой энергией, свято веря, что это живая вода. Иллюзия способна уничтожать изнутри – она истощает организм, психику, делая человека уязвимым. Проходя мимо этих роботов, мне становилось плохо. А ведь многие из них, дожив до старости, будут сожалеть о потраченном времени, тошнотворно отворачиваясь от денег.

Подойдя к ресепшену, Арон окликнул работника, которым оказался юноша лет двадцати пяти. Парнишка был таким же, как и все сотрудники офиса – он встретил нас приветливой, но наигранной и искусственной улыбкой. В его глазах читалось недоумение, в то время как уголки губ доходили чуть ли не до мочек ушей. От этой мерзкой картины у меня в желудке образовался тошнотворный комок неприязни. Больше всего я ненавидел в людях фальшь. От нее выворачивало как он запаха навоза.

Я стоял рядом, пока Арон вел переговоры. В какой-то момент я решил уловить ход их разговора, но у меня ничего не вышло – никакие занятия английским с Элизой не помогли мне в освоении британского произношения. Было еще слишком рано даже просто заикаться об этом, ведь английский давался мне с большим натягом. Я понимал только банальные, повседневные слова. Например, как в тот раз с доктором Лэсли.

Вздыхая, я смотрел по сторонам, думая про себя, чем же сейчас занимается Элиза.

«Интересно, она узнала, что мы с Ароном уехали?», – спросил я у себя, искоса глядя на своего друга и юнца за ресепшеном, который хоть и был старше меня, ничем особо не выделялся. Хотя его дорогой костюм и шикарные часы на запястье явно выигрывали на фоне моей красной футболки и джинс, купленных в обычном торговом центре.

Когда я вспомнил о своем пляжном наряде, мне стало неловко. Я совсем забыл о здешнем дресс-коде. Почувствовав, что цвет моего лица становится таким же, как и футболка, я стал мысленно умолять Арона заканчивать все как можно быстрее. Мне казалось, что каждый второй работник компании смотрел на меня и смеялся над моим не презентабельным видом. Плюс ко всему, я – кореец. Моя национальность сразу бросалась в глаза. И англичане замечали меня. Они кидали косые взгляды, которые, как печати, оставались на моем лице.

– Пойдем, присядем, – обратился ко мне Арон, поблагодарив юнца за ресепшеном. – Кевин сейчас пригласит Эдварда вниз.

– Сюда? – удивился я, смотря на проходивших мимо нас людей. – Но тут слишком шумно, и я не думал, что…

– Стой, ДжонгХен, – остановил меня Арон и словом, и жестом руки. – Сейчас мы только назначим ему встречу в ближайшем кафе. Надеюсь, на конец рабочего дня у него не намечено никаких важных дел, иначе нам потребуется задержаться в Лондоне на дня два.

– Или он просто не захочет с нами разговаривать, – вздохнул я, присаживаясь в черное кожаное кресло, которое тут же приняло форму моего тела.

– И это тоже. – Серьезно ответил Арон, глядя прямо перед собой. – Но согласись, рискнуть стоит.

Я вымученно улыбнулся, но ничего не сказал.

Глава №25

Эдвард Феррарс спустился к нам ровно через пять минут. Подойдя к ресепшену, он спросил у паренька, где его ожидают гости. Тот, в свою очередь, указал на нас с Ароном, все еще сидящих в полном молчании около кофейного столика. Ни слова больше не говоря, Эдвард прямой наводкой, огибая расхаживающий по холлу персонал офиса, направился к нам. Заметив это, я толкнул Арона локтем. Ли в этот момент отрешенно листал местный журнал по продажам и сбыту.

– Кажется, это он, – тихо шикнул я, хотя на это не было никаких оснований. Я мог говорить и громко, ведь меня, кроме Арона, все равно никто бы не понял. Хотя мое взволнованное выражение лица явно было красноречивее любых слов.

Когда Эдвард подошел к кофейному столику, мы с Ароном подорвались с кресел, словно под нами взорвалась маленькая бомба.

– Добрый день, – улыбнулся молодой мужчина, окинув взглядом сначала меня, а после Арона. – Чем я могу вам помочь?

Арон тут же начал что-то отвечать по-английски, в то время как я стоял рядом, сгорая от стыда – мне никак не удавалось понять беглую речь друга.

Но пока Арон общался с Эдвардом, я рассмотрел мужчину с ног до головы и сразу отметил про себя его высокий статус несмотря на довольно молодой возраст. Его вид, выражение лица, интонация, мимика – все говорило о сильных волевых качествах. Он был тем, кто смог бы написать книгу о мотивации, о достижении поставленных целей, о создании своего бизнеса или об управлении персоналом на глобальном уровне. Экий бизнес-коуч высокого класса.

Эдвард выглядел сногсшибательно – высокий, стройный, одетый в идеально выглаженные черные брюки и белую рубашку, рукава которой закатал по локоть. Он обошелся без пиджака и галстука, что удивило меня – я долго придерживался мнения, что это детали, без которых невозможен образ делового мужчины. Но без них Феррарс младший был совершенным, с какой стороны на него не смотри.

Но больше всего меня сразила наповал его речь. Пока он разговаривал, держа свои руки в карманах брюк, ни разу не запнулся и не сказал пресловутого «Эээ». Он говорил как соловей. Я даже удивился, как такой мужчина мог быть в детстве трусом, а сейчас – неприступным обидчиком. Этот образ ему совершенно не шел.

А еще Эдвард был типичным Феррарсом: с голубыми глазами и светло—русыми волосами. Даже в его лице прослеживались северные нотки Джорджианы.

«Хоть бери и помещай на обложку глянцевого журнала как самого обворожительного мужчину вселенной», – думал я, рассматривая Эдварда. Казалось очень странным, что такой идеальный по некоторым меркам молодой человек вычеркнул из своей жизни родного отца.

– Хорошо, до встречи.

– До встречи, – улыбнулся Арон, провожая взглядом удаляющегося мужчину.

Обратив внимание на его широкую спину и уверенную походку, я тяжело вздохнул. Рядом с ним я чувствовал себя ничем не примечательной мошкой.

– Ну, вот и все, – обратился ко мне Арон, также проводив Эдварда задумчивым и слегка грустным взглядом.

– Что он сказал? – с любопытством спросил я.

– Он согласился встретиться с нами сегодня вечером и поговорить, – ответил Ли, доставая из кармана черных джинс смартфон. – К шести мы должны прийти в кафетерий напротив этого офиса. Там нас будет ждать Эдвард.

– Он сразу согласился на эту встречу?

– Да, – уверенно произнес Арон. – И, знаешь, ДжонгХен, что показалось мне странным? Когда я заговорил о Рональде, выражение лица Эдварда осталось бесстрастным, вообще никакого удивления. Такое чувство, что с ним разговаривают об отце как минимум раз в неделю. Для него моя просьба поговорить о Рональде не стала неожиданностью.

– Рональд точно не поддерживает с ним связь? – спросил я, находя удивлению Арона конкретные основания.

– Не говори ерунды, – прыснул Ли. – Если бы Рональд общался с ним, он бы сегодня утром честно мне все рассказал. Это глупость. Тут дело в чем-то другом.

Мы оба задумались. Первым подал признаки жизни Арон – он ткнул меня в бок, показывая на часы. Было без двух минут час. У нас оставалось около пяти часов на скитания по Лондону.

Знаете, раньше я и представить себе не мог, что когда-нибудь так сильно полюблю чужой город. Это было схоже с наваждением и какой-то болезнью. Гуляя с Ароном по улицам столицы Великобритании, я не был в силах сдержать порыв своих эмоций. Я никогда не видел ничего прекраснее! Вертясь в разные стороны, как юла, я показывал пальцем то в одну сторону, то в другую, не в силах поверить, что вижу это своими глазами.

Вдыхая теплый и слегка сыроватый воздух, я кое-что понял – даже по приезду домой, я еще вернусь в страну дождей и пасмурной погоды. Англия стала частью меня. И не приехать сюда во второй раз, означало навсегда оторвать от своей плоти большой кусок мяса. Я пообещал себе, что вернусь в Великобританию во что бы то ни стало. Через год, два, пять или десять лет. Неважно. Главным было только то, что страна стала мне родной сестрой и я не мог ее бросить.

– ДжонгХен, я хочу угостить тебя настоящим английским кофе, – сказал Арон, когда мы прогуливались с ним по набережной Темзы. Легкий и ласковый ветер трепал наши волосы, ноги были истоптаны и начинали болеть. Я впитывал в себя энергию Лондона как губка. Я вдыхал его запах до самых легких. Я растворялся в нем.

– О, ты серьезно? – удивился я, смотря на Биг Бен. – Сейчас пять часов – время пить чай, а не кофе.

– Поверь, иногда англичане в пять часов пьют именно кофе, – улыбнулся Арон и свернул на одну из оживленных улиц. – Сейчас я свожу тебя в одно очень уютное место, там все пропитано ароматом кофейных зерен. Это кафе – настоящий рай. И еще я считаю, что если в раю не будет кофе, то тогда в этом месте нет никакого смысла.

– И правда, – засмеялся я, – ты, как всегда, прав.

– А то, – подмигнул Арон, открывая передо мной двери волшебного места. Еще с порога я вдохнул аромат кофейных зерен, которые были сравнимы для меня с самым тонким и чарующим парфюмом. Если бы мне предложили купить одеколон с нотками пряности кофе, я бы ни за что не смог отказаться. Идея для маркетологов – продвигать кофейные духи людям, которые просто помешаны на этом напитке.

– Кстати, а какой кофе ты любишь? – спросил у меня Арон, изучая меню персикового цвета.

– Капучино, а ты?

– Капучино любят романтики и мечтатели, ты в курсе? – улыбнулся Арон, выглядывая из-под меню. – Я же предпочитаю эспрессо. Говорят, его любят сильные и целеустремленные люди.

– Никогда не слышал об этом, – заметил я.

Мы заказали кофе и стали смотреть на улицу, где вовсю кипела жизнь. Я наблюдал за людьми, понимая, что это занятие доставляет мне несказанное удовольствие. Ты сидишь, слушаешь приятную музыку из английских кинофильмов, рядом с тобой разговаривают интеллигентные англичане, и тебя до краев наполняет кофейный аромат. Прикрыв на секунду глаза, я запечатлел это воспоминание всеми органами чувств. Я слышал, как готовится кофе, я слышал англичан, я слышал биение своего сердца. Я вдыхал запах кофе. Я вновь ощутил внутри счастье.

К шести часам мы с Ароном переместились в другое кафе, напротив офиса, где работал Эдвард Феррарс. Устроившись недалеко от выхода, мы принялись ждать, постоянно глядя на дверь, когда над ней звенел колокольчик. Разные люди заходили и выходили из кафе, но Эдварда не было. Вскоре время перевалило за шесть. Циферблат, прикрепленный к навесу Уиллис Билдинга, показывал двадцать пять минуть седьмого.

– Ну и где он? – задался я вопросом, уставившись на циферблат электронных часов.

– Наверно пришлось задержаться по работе, – пожал плечами Арон. – Все-таки птица важная, дел имеет намного больше, чем способен выполнить.

– А ты не спросил у него сотовый телефон?

– Не подумал, – вздохнул Ли, вновь оборачиваясь на входную дверь, где в очередной раз брякнул колокольчик, сообщая о новом клиенте. Но увы, зашла какая-то англичанка, а не Эдвард.

– Может он нас кинул? – спросил я. – Не захотел разговаривать о замке, назначил встречу и не явился на нее. Странно, он показался мне адекватным мужчиной.

– Этот «адекватный мужчина» не хочет знать отца, ты забыл? Чисто теоретически он с легкостью мог нас надурить.

– Жалкий поступок, – просипел я, надавив подушечками пальцев на виски – голова готовилась взорваться и взлететь в космос подобно ракете. Из-за слишком насыщенного дня я вымотался как гончая собака.

Вспоминая внешность Эдварда и события послеполуденного времени, я стал замечать, что все это начинает терять для меня ценность. Казалось, все случилось не пару часов назад, а пару лет. Я не верил, что мы реально встречались и разговаривали с Эдвардом Феррарсом точно так же, как ранее не принимал существование призраков. Я сидел в кафе напротив Арона, испытывая странное чувство опустошенности. Все мои планы пошли под откос, и я никак не мог их выровнять. Анализируя поступок Эдварда, я стал понимать – почему Рональд не предпринимал никаких попыток примирения с сыном. Просто его сын – неуправляемый человек. Это рушило абсолютно все планы и цели старшего Феррарса. Всего за пару часов Эдвард возвысился в моих глазах, а потом вновь опустился на самое дно. Он стал для меня невыносимо жалок.

– Нам нет смысла тут сидеть, – я встал со стула и обратился к Арону. – Эдвард точно не придет. Уже восьмой час. Ты уверен, что у него столько неотложных дел?

– Нет, я не уверен в этом, – ответил друг и неохотно поднялся со своего места. – Почему-то я надеялся, что он соизволит прийти.

Я горько ухмыльнулся:

– Заказывай такси и поехали в Беркшир, я очень устал.

– Да, конечно, сейчас, – Арон достал из кармана свой смартфон и начал быстро набирать нужную комбинацию цифр. Уже через пару секунд такси было заказано.

Мы вышли на оживленную улицу. Народу на ней стало в разы больше: многие англичане закончили работать и спешили домой. Пока мы с Ароном жали такси, я неотрывно смотрел на дверь Уиллис Билдинга, из которой, как мне казалось, вот-вот должен выйти красивый голубоглазый Эдвард. Но, увы, офис покидали только какие-то незнакомые женщины и мужчины. Они махали друг другу, прощались, садились в такси и уезжали по домам, к своим родным и близким. У них была своя привычная и размеренная жизнь. Свои печали и радости. Свои достижения и падения. Их жизнь кипела и бурлила… Они жили.

– Садись, ДжонгХен, – открыв мне дверцу такси, устало произнес Арон. Он вымотался также, как и я, если не больше. Ли не меньше моего хотел поговорить с Эдвардом. Мы были одинаково опустошены этим днем. Никакие радостные эмоции прожитых часов прогулки не смогли скрасить разочарование вечера. Тоска съедала нас изнутри как изголодавшийся зверь.

Тяжело вздохнув, я сел в такси и сразу прикрыл глаза. И тут, как по приказу, передо мной всплыл образ Элизы. В моем представлении девушка сидела в своей комнате за фортепиано, в очередной раз осознавая, что скоро ей придется остаться в полном одиночестве. И не на год или пять лет, а навсегда.

Открыв глаза, я вновь очутился на сиденье такси, а не в своих представлениях и болезненных грезах. Мы уже выехали из Лондона и стали держать путь в Беркшир.

Мне оставалось пробыть в Англии всего пару дней. Отсчет пошел на часы и минуты, а я так и не помог Элизе Феррарс.

Глава №26

Стрелки часов показывали без четверти десять, когда мы с Ароном расплатились с таксистом у замка. В воздухе еще витала напряженность ушедшего дня. Пусть все произошедшее за последние несколько часов казалось сном, я никак не мог справиться с негативными эмоциями и забыть о подлом поступке Эдварда.

Переступив порог замка и вдохнув полной грудью сырой запах помещения, я почувствовал, как деревенеет мое тело и сознание. Я устал. Я вымотался до смерти за прошедшие сутки. Я не отдыхал ровно с прошлого вечера. Разум все еще пытался что-то обдумывать, искать пути решения проблемы Элизы и ее заточения, но мой организм кричал: «Хватит!». У меня банально закончились все внутренние ресурсы. Я напоминал апельсин, из которого только что сделали фрэш. О каких делах могла идти речь?

Я попрощался с Ароном у лестницы и поволок свое тело в комнату. Я даже отказался от ужина. Аппетит отсутствовал и, если бы я съел что-нибудь, вряд ли заснул.

Я перенасытился. Перенасытился абсолютно всем – Лондоном, общением с Ароном, восемнадцатым веком. Мне хотелось лечь и забыться крепким сном. На меня навалилась страшная апатия. Она обогатила меня усталостью и тоской, вытесняя из моих мыслей любой намек на что-то хорошее. Душа тяжелела и единственное, на что я был способен – это на внутреннюю истерику. Я сидел на кровати и бессмысленно пялился в окно. Сердце обливалось ядом несбывшихся надежд. Пока мы ждали Эдварда и гуляли по Лондону, я всерьез думал, что еще чуть-чуть и все решится. Феррарс показался мне таким интеллигентным и порядочным. В моих представлениях он не мог так гадко поступить. Нет, только не он. Как глупо получилось – я обманул сам себя. Эдвард казался джентльменом только мне. Только я один увидел в нем доброту.

Пока я сидел на кровати, меня выворачивало от тоски. Времени на спасение Элизы оставалось все меньше, а неприступных желаний все больше…

Я набрел на тупик.

Моя жизнь снова сменила вектор направления. Всего за сутки мировоззрение расширилось – я узнал историю Элизы; я познакомился с Эдвардом, увидел в нем красоту, но не заметил недалекость души; я гулял по Лондону, восхищаясь этим городом как родным. Не передать словами, как столица пленила меня. Ее улицы произвели на меня неописуемое впечатление. И после всего этого… То, чего я жаждал с особой душевной тревогой, не сбылось. Эдвард не пришел. Обманул. Этот факт ставил жирную точку в прошедшем дне. Что и говорить, завершение получилось не самым приятным.

Заставив себя раздеться перед сном, я упал на кровать и отключился. Думать о чем-либо еще не было никаких сил. Любые рассуждения приносили еще большую боль и тревогу.

Ночью я спал настолько крепко, что даже не слышал своей любимой мелодии, которую наигрывала Элиза. Не знаю – ждала она меня или нет, но, когда я проснулся утром, моя кожа покрылась мурашками от холода. Элиза приходила ко мне, пока я спал. Об этом же говорило и красное пятно на моей щеке. Девушка касалась меня. Помню, еще в детстве, когда я прикладывал к коже кубик льда, он оставлял после себя красные пятнышки. И раз я проснулся с отметиной, значит Элиза заходила. Прошло не больше пяти или десяти минут после ее ухода.

– Доброе утро, – поприветствовал меня за завтраком Арон, когда я появился в дверях столовой. Пятно на моей щеке уже исчезло, поэтому я не переживал, как выгляжу со стороны. Хотя вид у меня был еще тот. Я сел за стол весь потрепанный от усталости и без аппетита посмотрел на разложенные по тарелкам фрукты и сладости.

– Доброе утро, – ответил я, остановив безучастный взгляд на Ароне. – Что сегодня на завтрак?

– Глупый вопрос, – как-то вымученно улыбнулся Ли, доедая порцию овсянки. – Как обычно, зачем спрашивать?

Я хмыкнул. Не говорить же мне Арону, что я брякнул первое, что пришло в мою уставшую голову. В это утро мне только и хотелось, что без умолку говорить о всякой ерунде, лишь бы окружающие не поняли, что на самом деле творится у меня на душе. Мне чудилось, что, если я буду молчать и тупо поедать свой завтрак, мое состояние станет открытой книгой, которую сможет прочитать даже тот, кто только выучил алфавит. Мне казалось, что Арон поймет, как мне плохо и больно. Я боялся, что мои чувства окажутся всем ясны и понятны. Я страшился быть уязвленным, поэтому играл роль совсем несвойственную моему характеру – я перевоплотился в глупого болтуна.

– Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? – спросил Арон, покорно выслушав тот несусветный бред, что я нес на протяжении всего завтрака. Только когда принесли кофе, я умолк.

– Неплохо, – пожав плечами, ответил я и начал пить кофе большими глотками.

Странно покосившись на меня, Арон больше ничего не сказал. Видимо, понял, что выбрал не лучшее время для откровенных разговоров. Кажется, еще в нашей переписке в Интернете он как-то заметил, что умеет чувствовать настроение людей. До завтрака я считал это его умение положительной чертой. Но совсем скоро плюс превратился в минус. Арон видел меня насквозь, что не особо мне нравилось. Из-за этого атмосфера в столовой давила. Мне хотелось как можно скорее расправиться с кофе и выйти вон. Что, собственно, я и сделал. После завтрака я отправился гулять в парк. В одиночестве. Как два века тому назад Питер Паулет.

Пока я гулял по парку, меня одолевало то безумие, то неописуемая тоска. Сидя напротив фонтана, и наблюдая за брызгами воды, я не знал, как мне поступить в сложившейся ситуации. Я сердцем чувствовал, что не смогу просто так взять и уехать домой, оставляя Элизу без будущего. Внутри все съеживалось и переворачивалось, когда я представлял ее через несколько десятков лет. Все время, что Элиза прожила в обличии призрака, она не жаловалась на свою «жизнь» только по одной причине – ее знали, ее помнили, о ней думали и порой даже заботились. Двести лет она прожила, как личность, а теперь ей было суждено навсегда стать забытой. Думая обо всем этом, я все больше и больше понимал, что не просто так оказался здесь этим летом. Меня привела судьба. Что самое необычное: она дала свои корни еще в далеком прошлом, когда я впервые увидел Арона в школе и захотел с ним дружить…

В этой жизни все происходит не просто так. Даже самые незначительные моменты настоящего способны очень сильно повлиять на наше, казалось, еще такое туманное будущее. Судьба действительно существует, и не в наших интересах это опровергать.

Весь день я провел наедине с собой. Арон этому не препятствовал. Он понимал, как мне плохо, поэтому занимался своими делами – читал книги из программы второго курса Кембриджа.

Но вечером я устал от одиночества и отправился к Элизе, хотя смотреть в ее искренние и чистые глаза мне было сложно. Я чувствовал себя неловко из-за сложившейся ситуации. Пусть я рассказывал о своих планах и не давал Элизе обещаний и клятв, мне казалось, я – подвел ее. Не вернул Эдварда в Беркшир и подвел.

Поэтому пару часов мы провели за разговорами на отстраненные темы. Я рассказал Элизе о Лондоне, о его жителях и туристах, а еще упомянул вкусный кофе, который, казалось, до сих пор чувствовал на кончике языка.

Глава №27

Следующим утром Мэри оторвала от настенного календаря еще один лист. На дворе стояло утро двадцать седьмого июля. У меня оставалось ровно пять дней и одна ночь, а после все должно было измениться навсегда. Но я не знал – в лучшую или худшую сторону.

После завтрака я снова решил прогуляться по парку в одиночестве и увидел вдалеке задумчивого мистера Феррарса. Он, не спеша, огибал фонтан с юношей, смотря себе под ноги. Его руки были спрятаны в карманах брюк, а губы сложены в тонкую линию. Я решил поздороваться с ним, думая, что будет не очень красиво, если Рональд вдруг заметит, как я разворачиваюсь и ухожу в противоположную сторону. Хотя в тот момент я желал сделать именно это – свернуть и остаться в одиночестве.

– Доброе утро, – улыбнулся я, поравнявшись с мужчиной.

– А, ДжонгХен, – Рональд словно вернулся в реальность, когда увидел перед собой мою физиономию. Он даже слегка встрепенулся от неожиданности. – Доброе утро.

– Решили прогуляться? – спросил я, не понимая, зачем.

– Да, погода сегодня на удивление прекрасная. Сидеть в кабинете совсем не хочется, вот решил подышать свежим воздухом.

– Согласен с вами, – я вновь улыбнулся, и мы пошли с мистером Феррарсом вдоль замка. – Не против, если я составлю вам компанию?

Потребовалось меньше полминуты, прежде чем желание уединиться сменилось на полностью ему противоположное.

– Что ты, ДжонгХен, – Рональд бросил на меня удивленный взгляд, который, помимо этого, наполняла глубокая печаль. – Я буду только рад, если ты прогуляешься со мной. Тем более мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

– А если точнее, то не о «чем», а о «ком»? – уточнил я.

– Да.

– Хорошо.

– ДжонгХен, я в курсе того, как сильно ты привязался к Элизе, – спустя минуту молчания, произнес Рональд. – Но, думаю, ты в курсе, что ни к чему хорошему это не приведет? Я о ваших с Ароном планах. Мой сын не тот человек, который способен прислушиваться к просьбам. Он делает только то, что считает нужным, и возвращение в Беркшир в его планы явно не входит.

– Но мы ведь его даже не успели ни о чем попросить, – вздохнул я, вспоминая недавние события. – Арон просто сказал, кто мы и откуда приехали.

– Да? Арон так тебе сказал? – удивился Рональд, но вдруг понял, что брякнул лишнее, и неуверенно продолжил: – Думаю, Эдварду хватило даже просто вашего появления.

– Да, Арон мне сказал именно так. Мы назначили встречу с Эдвардом на время после работы, но он не пришел, – недоверчиво протянул я и взглянул на мистера Феррарса. Мужчина в этот момент смотрел на замок, будто бы наслаждаясь его величием и красотой.

«Наверное, я просто мнительный, Арон и Рональд ничего от меня не скрывают. Они не могут. Нет, только не они», – подумал я и устало вздохнул.

– Сколько вы не общались с Эдвардом? – следом спросил я.

– Как отец с сыном – шестнадцать лет, – не думая ответил мистер Феррарс, словно держал на языке ответ на этот вопрос круглые сутки. Он не думал ни секунды. Ответ вылетел так же стремительно, как стрела из тетивы лука. – Это огромный срок. Я не думаю, что Эд вернется сюда через десятки лет. Тебе так не кажется?

– Да, но… – просипел я, стараясь найти оправдание недавнему поступку Эдварда. Я хотел убедить Рональда в том, что еще не все потеряно и время не играет тут никакой роли, но была проблема – я не мог убедить в этом даже себя.

– ДжонгХен, не возводи замки из песка, они недолговечны и в них невозможно жить, – сказал Рональд, твердо ступая по гравийной дорожке парка. Обойдя вдоль замка, мы уже приближались к его главным воротам. – Думай логически, не обращая внимание на орган, который отвечает за эмоции и чувствительность. В данной ситуации сердце тебе не советчик.

Я молчал, глядя себе под ноги. Ответов в моей голове на замечание Рональда не оказалось. Там гулял только ветер. Самое сокровенное находилось именно в сердце. Я старался прислушиваться именно к этому органу. Мне казалось, сердце уже давно нашло все ответы.

– Сам посуди, – тем временем продолжал говорить Рональд, – если бы ты и вернул Эдварда, разве веришь в то, что он смог бы остаться в Беркшире навсегда? До самой смерти? Я с самого начала сказал Арону, что ваш план не будет успешным, но он настаивал, и я ничего не мог сделать. Прости, что так все вышло.

– Это вы меня простите, – сказал я и пристально посмотрел на Рональда. – Но я не верю ни единому вашему слову. Я верну Эдварда, чего бы мне это не стоило. И он проживет со своей семьей столько, сколько положено, а после – это сделает и его сын. До свидания.

Попрощавшись с Рональдом, я развернулся и уверенным шагом направился в замок. Я делал вид, что знаю, как мне поступить, хотя был полностью потерян. Оставалось пару дней, за которые я должен был как-то связаться с Эдвардом и уговорить его переехать с семьей в Беркшир.

Только существовала проблема, еще более горькая, чем просто нежелание Эдварда возвращаться домой. Он не мог иметь детей, и у него не было никакой семьи. Только девушка.

В то утро Рональд знал об этом, но ничего не сказал. От меня в очередной раз утаили правду и сделали дураком. Что самое горькое – они работали на пару с Ароном.

– Арон, у тебя есть номер Эдварда? – ворвавшись в комнату друга, с порога спросил я.

– Откуда? – удивился Ли.

Арон полулежал на кровати, держа в руках роман, похожий на том «Войны и Мира» Льва Толстова. На переносицу Ли сползли очки, создавая при этом какой-то особый, писательский образ. На какой-то момент я увидел в Ароне персонажа романа. Зажмурившись, я вновь вернулся к вопросу.

– Черт, мне срочно нужно с ним связаться!

– Так, ДжонгХен, выдохни, – спокойно попросил меня Арон, закрывая книгу, предварительно заложив страницу, на которой остановился. – У нас ничего не выйдет. Все намного сложнее, чем казалось на первый взгляд. Нет смысла возвращать Эдварда.

Именно тогда Арон рассказал мне, что Феррарс младший не может иметь детей. Что я почувствовал, узнав это? Пустоту. Меня словно засасывало в яму, где не было ничего, кроме кромешной тьмы и цепляющей за душу вязкой жижи.

Я слушал рассказ Арона, который тот, якобы, услышал от Рональда пару часов назад, и в изнеможении осел на пол, не веря ни единому слову.

В голове тарабанило: «Нет. Этого не может быть. Это неправда». Слова отторжения крутились у меня в голове как юла. Я снова не верил Арону. Я снова считал его рассказ ложью. То же самое произошло и с историей Элизы. Спустя недели жизни в замке, я так и не научился слышать в словах друга правду, хотя ничего другого он мне и не давал. Я постоянно пытался повесить ярлык лжи на истину.

Я не чувствовал стыда и перед Рональдом, который меня отговаривал от идеи возвращать Эдварда в замок. Я думал, что это их с Ароном трюки. Хотя, в чем-то я оставался прав.

Как опрометчивы порой бывают человеческие мысли и рассуждения. Я до сих пор ненавижу себя за ту недалекость своего ума. Если бы можно вернуть время вспять, я бы сделал все иначе. Я бы поверил Арону, я бы поступил в этой ситуации не так, как требовало мое сердце. Прав был Рональд – нужно руководствоваться умом, а не тем, что, вдохновляясь какой-то идеей, начинает отплясывать ламбаду. Сердце – глупый орган. Я убедился в этом в очередной раз.

– Я не верю тебе, – прошептал я, глядя в пол. – Мы можем ее спасти. Мы ее не оставим…

– ДжонгХен, мне очень жаль, – только и сказал Арон. – Мне очень жаль…

Весь день двадцать седьмого июля я просидел в своей комнате, думая, что же мне предпринять. И только к вечеру понял – что именно. Охваченный безумием и трепетным чувством любви, я решился на то, что еще пару недель назад вызвало бы у меня паническую атаку. Не зная ни английского языка, ни манер, ни города, я отправился в Лондон на поиски Эдварда. На ночь глядя. Руководствуясь только своим сердцем, а не умом.

Собравшись с мыслями и силами, я покинул замок и направился к ближайшей станции, где останавливались поезда и электрички. До этого, еще находясь в замке, я скачал на телефон карту, чтобы не заблудиться. Мне нужно было тихо и незаметно добраться до Лондона. Я прекрасно знал, что если вызову такси, буду немедленно вычислен либо Ароном, либо Рональдом. Поэтому, взяв немного денег, телефон и рюкзак, я немедля покинул территорию замка и скрылся в лесу.

Мне предстояла получасовая прогулка по графству Беркшир – ближайшая станция находилась довольно далеко.

Мои наручные часы показывали 20:48. Заходя вглубь леса, я даже не обернулся на замок, который окутали сумерки.

Глава №28

Письмо в никуда

С наступлением ночи меня вьюном окутала печаль. Она сковала мое нутро, мешая привычно играть и отдаваться в распростертые объятия музыки. Я сидела перед закрытым фортепиано и глупо смотрела на свой прекрасный, но потрепанный временем инструмент. В голове в этот момент бушевала вьюга – мысли подобно маленьким снежинкам летали по кругу и никак не могли найти себе места. Время утекало сквозь пальцы, а я сидела перед музыкальным инструментом и не понимала, почему мои пальцы деревенеют, когда я хочу дотронуться до клавиш; почему моя тоска настолько сильна, что запрещает мне музицировать.

Я играла всегда: и в день своей смерти, и в дни, когда один за другим теряла семью. Сначала из жизни ушла мать, следом за ней отец, а потом, воспитав нового наследника, и мой младший брат.

Даже когда Питер уходил, я играла.

А в ту ночь не могла. Пальцы не слушались. Они стали мне словно чужими.

— Что с тобой? — спросила я у себя и посмотрела на дрожащие руки.

В этот момент фортепиано отстраненно стояло передо мной и молчало, хотя я всегда разрешала ему говорить. С помощью музыки инструмент рассказывал мои тайны и секреты. У него внутри были спрятаны все воспоминания, которые касались семьи Феррарс всех веков, начиная с конца 18-го.

Думая обо всем этом, я всегда поражалась: мне бы бежать из этой комнаты, бежать от инструмента, который напоминал мне о моих ошибках и тяжелом, почти невыносимом существовании. Но нет, фортепиано оставалось моей манией и наркотиком. Я не могла без него. Инструмент – цепи, которые привязали меня к родовому поместью.

Но в ту ночь… в ту ночь все было иначе. Инструмент, как чужую, отторгал меня. Он не позволял дотрагиваться до своих клавиш. Почему? Я так и не поняла.

Посмотрев на настенные часы, я вздохнула. Они показывали восемь минут второго. Я тут же вспомнила о ДжонгХене, который обычно приходил ко мне около часа ночи, тихо ступая по полу, чтобы никому не мешать и никого не разбудить.

Заметив его отсутствие, я начала переживать. Не было и дня, чтобы этот чудаковатый кореец не пришел ко мне в комнату для разговора. Не то чтобы я ждала ДжонгХена, но, если бы он сейчас переступил порог моей комнаты, с радостью в глазах поприветствовала. Наверное, это можно называть привычкой. Я привыкла к нему.

— Занят, – подумала я и успокоилась.

Но ДжонгХен не пришел ко мне и утром. Обычно он всегда забегал перед завтраком и желал хорошего дня. Казалось подозрительным, что он пропустил часть своего утреннего моциона.

Когда же ДжонгХен не появился и вечером, я забила тревогу. Первым, к кому я обратилась, был Арон. Я нашла его сидящим за обеденным столом. Ли безумным взглядом глядел на комод с посудой и не моргал.

— Арон, – осторожно позвала я, боясь напугать юношу. Однако, он и вовсе меня не услышал. — Арон, можно с тобой поговорить?

Молчание.

— Арон, – я во второй раз позвала его по имени, и стала подходить сбоку все ближе и ближе. Наконец, он заметил меня.

— Элиза? — удивился юноша. — Ты звала?

— Где ДжонгХен? Он давно не приходил ко мне.

— Он исчез, – сипло прохрипел Арон, поднимая на меня глаза, в которых застыл страх. — Его нет с самого утра.

— Исчез? — переспросила я, боясь, что ослышалась. — Но почему тогда ты здесь и не ищешь его?

— Я не знаю, где он, Элиза. Днем я прочесал все места, куда он мог уйти. Его нет ни на речке, ни в Виндзорском замке. Охрана покачала головой, когда я описал им ДжонгХена. Он пропал после нашего разговора о… — Арон резко замолчал и опустил голову вниз.

— О чем? — холодно спросила я. – Или о ком? Вы же говорили обо мне?

— И об Эдварде, – прошептал Арон и опустил глаза. Он впился взглядом в расписную скатерть стола, будто она – это все, что у него осталось. — Мы немного повздорили, и после этого я его не видел. Мы разговаривали о вас с Эдвардом утром, потом ДжонгХен вспылил и пошел гулять по парку. Кажется, после прогулки он зашел в свою комнату. Но как выходил оттуда, я не видел. Он обиделся на меня, и я дал ему время остыть. Я ведь знаю, какой он вспыльчивый. Но он не появился и утром. И в обед. Его нет даже сейчас, хотя уже почти девять часов вечера.

— Рональд знает?

— Нет, – замотал головой Арон. — Я не стал ему говорить. Еще чуть-чуть подожду…

— У тебя есть номер Эдварда?

— Нет.

Я на минуту задумалась, не зная, как поступить в сложившейся ситуации. У меня не было ни тени сомнения, что ДжонгХен отправился именно к Эдварду. Он больше никуда не мог уехать.

— Тебе надо было тут же ехать в Лондон, – сочувственно посмотрев на Арона, произнесла я. — Он с Эдвардом, это ясно как белый день.

— Не факт, – лицо Арона исказила гримаса боли и отчаяния. — Я только что приехал из Лондона. На ресепшене в офисе меня послали. Парень за стойкой сказал, что «сегодня мистера Феррерса ни для кого нет». А когда я заикнулся о номере телефона, меня чуть за дверь не выставили. Я не понимаю, что происходит!

— Ладно, не волнуйся, – я присела на стул рядом с Ароном. — Давай размышлять логически. Он пропал утром, так? Но, возможно, его не было в замке и ночью. Это первое. Второе – если бы он вызвал такси, мы бы это услышали. Значит, он уехал на электричке, благо они ходят круглые сутки. Что он взял с собой? Ты не заметил по вещам в комнате?

— Пропал рюкзак. Думаю, там же у него деньги и телефон, который вне зоны действия. Я звонил ему уже сотню раз, если не больше. Все остальное на месте.

— Из-за чего вы конкретно повздорили? Я и Эдвард… Что именно расстроило ДжонгХена?

— Он узнал, что Эдвард не может иметь детей. Только вот ДжонгХен не хотел этому верить. Он назвал меня лгуном, и на этом наш разговор закончился. Я не знал, как мне поступить! Я очень сильно виноват перед ним из-за этой ситуации с Эдвардом!

Я бесстрастно посмотрела на Арона и мне все стало ясно. По его глазам. По его жестам. По его мимике. По его частым вздохам. Арон сознался перед ДжонгХеном не во всем. Что-то осталось за черной ширмой. Но что именно?

Я опустила взгляд на свои руки, понимая, что опять начала причинять ДжонгХену большие проблемы. Из-за меня он уехал в Лондон на поиски Эдварда. Из-за моей немногословности и скрытности он не поверил Арону. Я же знала уже давно про ситуацию с Эдом… Господи, как он будет расстроен, узнав, что все, сказанное его другом, чистейшая правда. И почему я только не рассказала ему в ту ночь, когда мы говорили о моем прошлом? Я ведь могла… Я могла остановить его, рассказать, что было шестнадцать лет назад. Ведь Эдвард сбежал из этого замка не только из-за меня, но еще и из-за Рональда.

— Нужно что-то делать! Может, заявим в полицию? – спросил Арон и резко поднялся со стула. — Хватит сидеть.

— Нет, стой, – спокойным тоном ответила я. — Сейчас, наоборот, нужно ждать. ДжонгХен скоро вернется. Он не будет в Лондоне вечность. Он узнает правду и вернется.

— Ты слишком плохо его знаешь, – отчаялся Ли. — Во-первых, он там заблудится, а во-вторых, признать собственную ошибку глобальных размеров, ему не по силам. Он не из числа тех людей, которые с легкостью могут проглотить собственную неправоту. Даже история с тобой…

Арон замолчал и снова присел на стул. Со стороны казалось, что его силы полностью иссякли, и он устал даже просто стоять на ногах.

Исчезновение ДжонгХена из замка очень сильно сказалось на состоянии Арона. Однако, он изо всех сил старался скрыть настоящую сторону своих переживаний. Да, он говорил мне о страхе за друга, но в этот момент его душа была мне понятна намного лучше всех тех слов, что он произносил. Он чувствовал более глубокие эмоции, чем просто страх. Арона одолевало отчаяние и тревога. Они разрушали его как дом, в который запустили бомбу.

— Я знаю, что он не верил тебе, – сказала я Арону. — Ему потребовалось уничтожить себя, чтобы поверить в существование призрака. Но он справился. Он справится и сейчас. Ты просто не веришь в него. Пусть он упрямый, но он сильный. И он способен найти правду и поверить в нее. Он привык смотреть на мир своими глазами, а не чужими. Именно поэтому ему постоянно нужно иметь подтверждение.

— Твои слова красивы, но в них так мало от самого ДжонгХена, – выслушав меня, сказал Арон. — Даже если он примет свою неправоту, прежде попытается себя уничтожить в порыве отчаяния. Ты забыла, что случилось несколько недель назад?

— Он не будет этого делать, – заключила я, вспоминая необдуманное купание парня. — Он стал выше этого. Я знаю. Единственное – он не перенесет твоей лжи.

– Я не хотел портить его первый день в Лондоне.

– Зато ты испортил ему все последние дни каникул, – выдавила я и растворилась.

Оставив Арона в обеденном зале, я вернулась к себе в комнату, чтобы подумать, как найти ДжонгХена и нужно ли вообще это делать. Что-то подсказывало мне, что совсем скоро парень объявится. Он не тот, кто сбегает надолго.

Но когда я оказалась в комнате, мне стало дурно. Я осела на пол, хватаясь за горло. Мне казалось, меня душат. Почти то же самое я испытывала после бокала ядовитого вина. Но тогда я была живой и могла еще что-то чувствовать. Сейчас же, какую бы физическую боль мне не причиняли, я не могла ее испытать. Почему же, сидя на холодном полу своей комнаты, я снова почувствовала, что умираю? Разве можно умереть повторно? Я так и не нашла ответов на эти вопросы.

Мне стало легче только через пару минут. Откашлявшись, я приподнялась на ноги и посмотрела на фортепиано. И тут меня осенило.

«Все дело в ДжонгХене. Это он что-то делает. Он что-то нашел», – пронеслось в моей голове.

И только в этот момент я ощутила страх. Впервые за долгое время я была бессильна перед этими эмоциями. Они овладели моим ледяным нутром, давая понять, что я еще могу что-то испытывать.

В первый раз за двести лет, я остро почувствовала отчаяние от своей беспомощности. В замке я была заключенной, его стены держали меня как жандармы. А как бы я хотела выбраться… Как же сильно мне хотелось на волю, чтобы найти ДжонгХена там, где ему быть не позволено.

«Ты явно не в Лондоне, – думала я, глядя на парк. — Ты где-то рядом. Но где, ДжонгХен? Что ты нашел?»

Сколько мыслей было в тот момент в моей голове и сколько чувств в давно уже умершем сердце. На какой-то момент я вновь почувствовала себя живой. Только живые могут питать к кому-то особые эмоции. Эмоции, не знакомые разуму.

Пока я стояла у окна и тревожно смотрела на улицу, мысли о ДжонгХене не покидали меня. Я думала о том, что он сейчас делает, куда смотрит, с кем говорит, где бродит. Я стала переживать за него еще острее, чем в момент разговора с Ароном. Во мне родилась тревога за юношу. Я всерьез испугалась. Я стала страшиться одной только мысли, что из-за меня он снова что-нибудь натворит.

Я боялась его потерять и не хотела, чтобы он нарвался на неприятности. ДжонгХен не заслуживал боли. Он столько всего привнес со своим появлением в мое бессмысленное существование! Я стала ждать его прихода, я стала играть еще усерднее, чтобы ему понравилось мое творчество. Я становилась более «живой» с помощью его слов. Он, сам того не подозревая, очень успокаивал меня, хотя я вроде и не была сильно встревожена. Мне было с ним уютно. Мне было с ним хорошо. Я начала походить на глупую влюбленную девочку, хотя не была ни девчонкой, ни тем более влюбленной в кого-то.

ДжонгХен просто заставил меня вспомнить о том, что пусть и очень давно, но я была живым человеком. Из-за прошедшего времени я стала забывать, что и по моим жилам текла горячая кровь, а сердце колотилось как ненормальное. Я забыла о солнце, которое ласкало мою кожу, оставляя на ней красный отпечаток. Я забыла о ветре, который трепал мои волосы. Только благодаря ДжонгХену я вспомнила, что тоже дышала. Я любила вдыхать аромат цветов. Предпочтительно это были ромашки – любимые цветы моей матушки. В детстве мы часто с ней гуляли по полю, собирая их в огромные и красивые букеты. Почему я стала это забывать? Эти воспоминания – самое дорогое для меня, но почему они решили оставить меня?

Но ДжонгХен не позволил им исчезнуть. Появившись в замке и узнав мою тайну, тайну замка Беркшир, он, сам того не подозревая, начал беспощадно копошиться в моей голове. Он вытаскивал из нее все, что попадалось ему на глаза, точно так же, как я, когда двести лет назад выбирала наряд в огромном шифоньере – я открывала его высокие деревянные дверцы и начинала устраивать беспорядок, вытаскивая абсолютно все вещи и находя те, про существование которых уже давно позабыла. ДжонгХен делал с моими воспоминаниями так же. Он вытаскивал их из меня. Он показывал их мне. Он напоминал мне о моем прошлом, словно крича: «Вот оно! Это происходило с тобой! Почему ты этого совсем не помнишь?»

Он копошился во мне, постоянно что-то выискивая. И делал это явно бессознательно. Руководствуясь лишь своим любопытством, он давал мне огромный толчок. Толчок к тому, чтобы я всегда помнила, что и у меня когда-то были горячие руки. Но правда была в том, что сейчас я могла лишь замораживать. После смерти я превратилась в настоящий айсберг, который одиноко стоял посреди океана и печальным взглядом провожал корабли.

Я отошла от окна и посмотрела на свои бледные руки, понимая, что они не в силах ничем помочь. Кажется, я еще никогда не испытывала такой горечи от своего бессмысленного существования, как в тот вечер. Кем я была? Никем. Пустым звуком, отголоском прошлого. Лишь доказательством того, что два века назад происходили те или иные события. А больше… кто я? Зачем я здесь нужна? Я давно умерла, мое тело истлело, кости покрылись ядовитой плесенью, а я все равно продолжала существовать, белой дымкой живя в замке и в памяти многих людей.

Устремив взгляд на серое полотно, которое закрывало от мира картину моей семьи, я подошла к нему ближе. Руки била мелкая дрожь, когда, дотянувшись до плотной ткани правой рукой, я сбросила ее на пол и посмотрела в свои же глаза. Только нарисованные. В отличие от настоящих, в них теплилась жизнь. Я не смотрела на картину больше ста пятидесяти лет. Мне было невмоготу вспоминать о жизни, которая у меня была, и которую так безбожно отняли. Мне было всего семнадцать… Самый расцвет жизненных сил, когда в голове гуляет ветер, но, в отличие от шестнадцати лет, он уже стремится выбрать себе точное направление.

Отец. Матушка. Брат. Господи, как же давно я не глядела в их чистые, добрые лица. Волна слез нахлынула на меня, и я упала перед картиной, рыдая до хрипоты. Я хотела к семье. Я безумно хотела туда, где вот уже много лет «жили» они. Какая глупость! Больше двухсот лет я убеждала себя, что привыкла к такому существованию, и оно совсем не тяготит меня. Самообман… Это был всего лишь самообман.

— Господи, почему мне была уготована такая судьба?! За что? Я не виновна! — я закричала, водя руками по картине. Последний раз я испытывала эту колючую боль, рассказывая ДжонгХену о Питере. Но сейчас мои чувства были еще свирепее и болезненнее. Я смотрела на свою семью, понимая, что потеряла их навсегда. Никогда ранее я не испытывала такого одиночества. Моя семья – моя крепость, которой у меня не было. Одна. Я была совсем одна.

— Матушка… Брат… Отец… — протяжно звала я, сидя на полу и глядя в их лица. — Заберите меня отсюда, прошу…

Иногда мне кажется, что я могу сбежать. Но потом чувствую на щиколотках цепи и снова оседаю на пол. Мне не выбраться отсюда. Мне никогда не обрести свободу. Цепи не позволят этого сделать.

Глава №29

Я приехал в Лондон, когда часы показывали пять минут одиннадцатого, и оказался на нелюдимом вокзале. Как я потом прочитал в интернете, им оказался Чар Кросс²⁴ – богом забытое место. Он считался старым, никому ненужным вокзалом. Легче было построить новый, чем отреставрировать этот.

Вместе со мной из вагоны вышли всего несколько человек. Они сразу разбежались кто куда и оставили меня один на один с жужжащим поездом.

Я начал оглядываться по сторонам, чтобы сообразить, в какую сторону мне нужно идти, и заметил вдалеке двух англичан. Пожилые мужчина и женщина лет семидесяти медленно шли вдоль перрона, раскачивались из стороны в сторону и о чем-то беседовали – их голоса отдавались легким эхом в огромной замкнутой капсуле станции лондонского вокзала. Больше никого не осталось. Через две минуты поезд отключили от энергоснабжения и воцарилась еще более удушающая тишина, которая закладывала уши и рождала легкое ощущение тревоги. Я остался в полном одиночестве и полумраке желтых фонарей, похожих на скрюченных старушек.

Сглотнув скопившуюся во рту слюну, я побрел в сторону выхода. Спасибо пожилой паре. Никаких указателей на перроне не оказалось. Только благодаря им я смог выйти на улицу.

«Если я потеряюсь в этом городе, мне конец», – думал я, идя к выходу.

Мои шаги отдавались гулким эхом, добавляя мне и без того удушающей тревожности. Вокзал напоминал заброшенное здание, хотя по документам еще не был им. Витающая в нем тишина давила на уши и сбивала с толку. Но, уверяя себя, что все так, как должно быть, я двигался дальше. Куда? Я даже не знал.

«А теперь что? – Пронеслось в моей голове, когда я принялся строить дальнейший маршрут. – Вот, я тут, а дальше?..»

Спустившись со ступенек вокзала, я начал осматриваться в поисках остановки. На улице оказалось слишком тихо и малолюдно, словно с приходом темноты всех жителей разогнали по домам, вешая на их двери стальные замки. Я оказался на окраине города. Поезд, на котором я ехал, был каким-то особенным.

Решаясь на «побег» из Беркшира, я не сомневался, что приеду на один из центральных вокзалов Лондона, где кипит жизнь. Но из-за незнания расписания местных поездов, сел в лужу – приехал на окраину города, где не было ничего, кроме пустых улиц и звука сирен полицейских машин. И то, до меня доходило лишь их писклявое эхо.

Меня поглотил страх. Он щекотал мои нервы как пуховое перо – обнаженные пятки.

Но вспомнив, что у меня есть конкретная цель и расстраиваться по таким пустякам нет никакого смысла, я стал ждать автобус под номером шесть. Только он мог спасти меня и доставить в финансовый район Лондона, где располагался Уиллис Билдинг. Мысли о том, что же мне делать после приезда к зданию, я решил отложить на какое-то время. Подумать об этом можно было и на месте.

Я ехал почти в пустом автобусе. Кроме меня, в нем находилась молодая парочка и мужчина около пятидесяти лет. Если первые зашли в салон только недавно, то второй ехал в нем давно. Когда я сел на остановке возле вокзала Чар Кросс, мужчина уже сидел на своем месте, глядя в окно, в котором отражалась его скучающая и морщинистая физиономия. На улице заметно потемнело – разглядывать город было невозможно, поэтому он смотрел на себя и думал, думал, думал… Интересно, о чем? О своей жене или больной матери, которой осталось жить всего пару недель? Или, быть может, у него умер кот и тогда он вспоминал, как в первый день принес его домой, и как его еще маленькая дочка радовалась котенку, как обнимала его, нежно прижимая к себе. А теперь… теперь этот мужчина ехал в автобусе, смотрел на свое осунувшееся лицо – без кота и без дочери. Первый умер, а вторая пару лет назад вышла замуж и забыла о существовании отца. А жена? Черт ее знает. Опять, наверное, где-то гуляла. А ее муж, на которого я смотрел, ехал вместе со мной в автобусе. Он всматривался в свое отражение в темном окне, словно пытаясь отыскать в лице признаки былой молодости и увидеть искорку в глазах, которую у него беспощадно забрали прожитые годы.

«Молодость сгорает дотла. И после этого ты становишься ее пеплом», – подумал я и посмотрел на свое отражение. Ничего необычного во мне не было, хотя и я нес на своих плечах удивительную историю, придумать которую мог только какой-то безумный писатель. Делаю ставку, что он пользуется псевдонимом «Жизнь».

Я вздохнул и снова начал изучать своих попутчиков.

Это моя привычка – всматриваться в лица незнакомых людей, пытаясь вообразить себе их жизни. Вот и тогда, сидя в автобусе, я пытался нафантазировать себе жизни людей, которых случайно повстречал по пути к Эдварду. Я думал: откуда и куда они едут; что произошло в их жизни за прошедшие сутки; что они делали – смеялись, плакали, расстраивались или же веселились. После этого я начал сравнивать их жизнь со своей, понимая, как все-таки далеко мы находимся друг от друга. И я не имел в виду расстояние, я думал о нечто большем – о взгляде на жизнь и на саму жизнь в целом. Мы все такие разные. У нас у всех свои истории. Иногда эти истории бывают похожи, иногда они и вовсе пересекаются. Но даже несмотря на это – они индивидуальны. Истории жизни у всех разные, как и мысли, что копошатся в наших головах как мухи. Мы все – особенность этого мира. Мы не похожи друг на друга. Мы все – разные. Я вот влюбился в призрака, а они едут с очередной вечеринки. Или с похорон кота…

Из автобуса я вышел самым последним, и водитель, мужчина преклонных лет с седой бородой и в круглых, черных очках, поехал дальше по давно установленному и изученному маршруту. У него тоже была своя собственная, ни на что не похожая жизнь. Я снова задумался. Интересно, а какой философии придерживается он? И придерживается ли вообще хоть чего-то?

Часы показывали без двух минут двенадцать, календарь – двадцать седьмое июля. Я стоял посреди большой улицы в полном одиночестве, не зная, что же мне делать дальше. Я думал о котах и вечеринках, а также о женщинах, которые не приходят домой ночевать.

«Нужно составить примерный перечень вопросов, которые при встрече задам Эдварду», – промелькнуло у меня в голове, и я тут же, уверенной походкой, направился в круглосуточный магазин, где решил купить что-то наподобие разговорника для туристов. Как оказалось, найти мини-маркет в финансовом районе Лондона оказалось той еще задачкой. Я прошел два квартала, прежде чем наткнулся на неоновую вывеску зеленого цвета местной продуктовой сети.

Купив в магазине маленький корейско-английский разговорник, сэндвич, печенье, шоколадку и воду, я стал искать лавочку. Безрезультатно. Единственным местом, где можно было присесть и переждать ночь, стал Риджентс Парк. Он находился ровно за офисным зданием и на карте в Интернете напоминал большой, круглый апельсин зеленого цвета. Не найдя альтернативного места для ночлега, я направился к нему.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я зашел в парк – отсутствие фонарей. Вместо них в землю были зарыты квадратные светодиодные лампочки, благодаря которым я понял, где заканчивается асфальтированная дорога и начинается трава.

«Веселая будет ночка», – подумал я, присаживаясь на лавочку, которая стояла не так далеко от выхода.

Мне не хотелось уходить вглубь парка и сидеть в ожидании бомжей. Если вспоминать классические европейские фильмы, то чаще всего в них показывали, что люди без места жительства выбирали именно удаленные части городских парков. Прятаться в глубине всегда выгодно – большая вероятность, что тебя не найдут. Или, как в моем случае, найдут и оставят без денег и телефона.

Ужинал я в полной тишине. Съел сэндвич и запил его водой, рефлекторно представляя, как в этот же момент Арон уплетает ростбиф за обе щеки, а потом запивает его горячим чаем с чабрецом или мятой.

Где-то вдали шумели проезжающие машины, а в нескольких метров от меня, с левой стороны, мигала сломанная лампочка. Чтобы избавиться от липкого ощущения страха, я отвернулся от нее и закрыл глаза – мне хотелось настроиться на позитивную волну и забыть о том, что я ночую в безлюдном парке чужой страны. Однако, успокоиться не удалось.

Буквально через несколько минут мне стало казаться, что за мной наблюдают. Справа от меня явно кто-то стоял, и прожигал взглядом. Я уже было хотел встать и убежать из этого парка, как вдруг меня осенило – этот «кто-то» – мраморное изваяние греческой девушки. Статуя стояла в позе контрапост – одна ее часть явно выделялось на фоне другой, а руки девушка сложила в молитве.

Сглотнув слюну, я сел прямо и впился взглядом в темные деревья. Справа от меня стояла мраморная девушка, похожая на человека, а слева – мигала лампочка, заставляя все внутренние органы скукоживаться от тревоги. Именно в эту секунду мне показалось, что мое сердце вот-вот остановится. При этом я ни капельки не сомневался в правильности своих поступков. Я бы лишился рассудка, пережидая ночь в Беркшире. Потерять разум, сидя в четырех стенах комнаты, означало капитулировать и оставить все вопросы, которые мучают меня, без ответов. Я не мог позволить себе такой роскоши, поэтому сидел в Лондоне, стараясь не обращать внимание на могильную тишину парка.

Но мое сердце в этот момент напоминало бетонный плинтус – при каждом шорохе оно стремилось скатиться по телу в пятки и пробить асфальт.

Шумел ветер. Он трепал мои волосы и ласкал кожу. Успокоившись, я стал клевать носом и вскоре заснул. Мой сон оказался чутким. Кажется, я проспал не меньше получаса и проснулся от нехватки кислорода. Хватая ртом воздух, я заметил, что ветра нет. Пропали и шорохи – надо мной не летали птицы, вдалеке не лаяли собаки, а машины у дороги не гудели.

Я сидел как в другом мире. Все вокруг меня застыло, заморозилось.

«Что за чертово время суток», – думал я, время от времени глядя на циферблат наручных часов, чтобы удостовериться – не все в этом мире застыло. Часы тикали. Медленно и размеренно, все больше приближая меня к тому, чего я так страстно желал. К разговору с Эдвардом.

Так прошла ночь. Я составлял вопросы, которые хотел задать Эдварду и грыз печенье с шоколадом, когда меня одолевал голод. Жаль, что все кофейни открывались минимум с восьми утра. Так бы я выпил еще и кофе.

С рассветом страх в моей душе стал рассасываться как синее пятно от ушиба после нанесения мази. Я даже облегченно вздохнул, когда увидел первые лучи солнца и растворяющуюся темноту, которая ночью душила меня и мешала сосредоточиться на важном деле – составлении диалога. Вновь подул ветер; птицы защебетали, проносясь над моей головой; машины вновь завелись, наполняя город какой-то особой энергией. Я вернулся в прежний мир. Я вернулся из темных дебрей своей души, куда меня случайно засосало ночью.

Вдыхая полной грудью свежий, еще не загазованный, летний и бодрящий воздух, я вновь почувствовал себя счастливым. У меня была цель. У меня был человек – пусть давно мертвый, – которого я мог защитить и спасти. Жизнь казалось удивительной штукой.

С этими мыслями я отправился к зданию Уиллис Билдинг, предвкушая разговор с Эдвардом. Я надеялся, что он окажется не таким плохим человеком, каким показался после нашей несостоявшейся встречи в кафе.

Глава №30

Эдвард Феррарс появился перед офисным зданием без трех минут восемь. Мужчина шел со стороны парковки вместе с другими сотрудниками компании. В одной руке он держал стаканчик с кофе, а в другой – черный кейс.

– Извините, – обратился к Эдварду на английском, когда он проходил через меня, – мистер Феррарс, извините!

Услышав свое имя, мужчина остановился и обернулся, смотря на меня удивленным взглядом.

– Ты кто?

– Меня зовут ДжонгХен, мы виделись с вами на днях, – взволнованно сказал я, боясь быть непонятым. В руке я сжимал блокнот, в который несколько часов назад записал все, что хотел сказать Эдварду – от банального приветствия и представления до просьбы, заставившей меня приехать из Беркшира в Лондон. Этим я решил перестраховаться, чтобы в случае внезапной амнезии не опозориться перед Феррарсом и найтись, что сказать.

– А-а-а, это вы, – вздохнул Эдвард. – Что вам нужно? Разве я не ясно объяснил вашему другу?

«Объяснил?! В каком это смысле?»

– Простите, вы имели в виду «объяснился»? – занервничал я. Мне показалось, что я не понимаю смысла слов, которые произносил Эдвард. Он говорил так бегло! У меня даже начала кружиться голова от его произношения.

– Да, именно так, – кивнул мужчина и хлебнул кофе. – Я же ему сказал, что не вернусь в замок, ведь в этом нет никакого смысла.

– Простите, – я поклонился Эдварду, трясущимися руками достал из заднего кармана джинс разговорник и принялся судорожно перелистывать его тонкие страницы. Я совершенно не понимал, о чем говорил Феррарс.

– Я никогда не вернусь в замок, – уже громче сказал Эдвард, думая, что я его плохо слышу. На этот раз я понял, о чем он.

– Почему?

– В этом нет никакого смысла. И это все знают.

– Нет смысла?

– Да, – поправив серый галстук, ответил Феррарс. – Передавайте отцу привет, а сейчас… мне нужно идти. Всего доброго.

– Стойте, – я схватил Эдварда за рукав пиджака, понимая, как странно это выглядит со стороны. – Прошу, вернитесь.

– Нет, парень, я не вернусь.

– Она ведь погибнет…

Глаза Эдварда страшно блеснули, когда я упомянул Элизу. Я не мог знать наверняка, но мне показалось – тело мужчины окаменело, когда он услышал местоимение «она». Эдвард сразу понял, о ком идет речь. Его лицо побагровело, а рот приоткрылся в гневном оскале. Феррарса перекосило от ненависти. До этого момента я и подумать не мог, что такие красивые люди бывают так омерзительны в гневе.

– Я же уже сказал нет! – Спустя пару секунд страшного молчания, гаркнул Эдвард Феррарс. Я все еще держал его за рукав, пытаясь разобрать слова, которые он гневно выплевывал мне в лицо. Получалось с трудом. – Я все объяснил вашему другу и не обязан рассказывать это во второй раз! Вам ясно, молодой человек?! Я не попугай, который получает удовольствие, когда говорит одно и то же по несколько сотен раз. И не клоун, над которым можно смеяться! Здесь вам не цирк! Проваливайте! Чтобы я вас больше не видел! Сотрите из памяти мое место работы и валите в свой Китай, или откуда вы там, уж не знаю!

Ослабив хватку, я отпустил Эдварда и посмотрел на него с сочувствием.

– Зачем я сюда приехал?.. – самому себе на корейском прошептал я, не отводя холодного взгляда от Эдварда, который в это время отряхивал пиджак в том месте, где еще пару секунд назад были мои пальцы. – Ты жалок!

Ядовито выплюнув это слово на английском, я развернулся и пошел прочь.

– Ты ничего не знаешь, сопляк! – это последнее, что я слышал от Эдварда.

Сжав руки в кулаки, я быстро перебирал ногами, шагая по улице и гоняя кислород по организму с двойной силой. Я дышал глубоко и часто, а мое лицо, кажется, стало краснеть, напоминая переспелый нектарин. Я чувствовал жар с головы до ног. Мне хотелось развернуться, догнать Эдварда и врезать ему со всей силой по его смазливому лицу. Но вот незадача – я сам не понимал, на что именно злюсь. На то, что Эдвард такой кретин или, быть может, потому что ему наплевать на родного отца?

Но вместе со злостью я понимал – этот короткий разговор с Эдвардом вразумил меня. Когда я шел, гневно смотря себе под ноги, я злился не из-за того, что на меня только что наорали и послали куда подальше. Нет, мне было наплевать на оскорбления. Первый раз в жизни я думал не о своей задетой самооценке, о другом человеке, которому не мог помочь. Я думал об Элизе. Что это, неужели любовь?

Купив кофе для успокоения нервов, я сел на лавочку у кофейни и начал прокручивать разговор с Эдвардом как кинопленку.

– Я все объяснил вашему другу, – говорил Эдвард.

– Эдвард не может иметь детей, – совсем недавно сообщил Арон.

Голоса звенели в моей голове подобно маленьким, раздражающим колокольчикам. Пазлы сошлись. Я понял все, что происходило за моей спиной; все, что скрывал от меня Арон, стараясь оградить от нежелательных известий. Но вот незадача! Из-за его добродетельного поступка я остался в проигрыше. Я стал посмешищем перед Эдвардом, который отказал нам еще тогда, в здании офиса. Я не понимал только одного, как он сказал Арону, что не может иметь детей. Разве о таких вещах рассказывают первым встречным?

Со злостью смяв пустой стаканчик из-под кофе в руке, я выбросил его в урну. А потом я потерял связь с реальным миром и провалился в черную дыру собственного разума. Я стал думать о словах и поведении Арона за последние сутки, пытаясь найти всему этому логическое объяснение. Я вновь и вновь возвращался в прошлое, чтобы понять, где еще он успел мне соврать. А потом я вспомнил об Элизе, и тоска по ней вгрызлась в мое сердце как изголодавшийся зверь. Мне казалось, мой внутренний орган с каждой минутой превращается в рваное месиво.

Я был не в силах спасти девушку от одиночества. И сидя на лавочке, когда вокруг меня шумел город, я пропал в мыслях, пытаясь найти в себе хоть какой-нибудь отголосок света. Я не терял надежды. Мне уже не во что было верить, но я продолжать это делать, руководствуясь лишь своим предчувствием, которое редко меня подводило. Я надеялся на чудо, понимая, что только оно и может помочь Элизе Феррарс остаться в «живых».

С каждым новым днем я все больше и больше походил на безумца, заточенного в свои мечты и желания. Я становился пленником. Но винить в этом было абсолютно некого. Я сам выбрал себе такую судьбу.

Поговорив с Эдвардом, я понял, что не хочу возвращаться в Беркшир. Я мог купить билет на дообеденный поезд и покинуть Лондон, словно меня и не было в городе. Только делать этого я совсем не хотел. Я понимал, что это первый и последний раз, когда я могу в одиночестве прогуляться по улицам столицы Великобритании, занимаясь любимым делом – я решил наблюдать за другими людьми. Я даже не боялся заблудиться. Мне было все равно.

Я гулял по Лондону целый день. Я пытался запомнить каждый его светофор, каждую улицу и каждый поворот. Я всматривался в лица проходящих мимо меня англичан и глазами фотографировал их, оставляя получившееся снимки на задворках памяти, чтобы всегда иметь возможность насладиться лицами, которых больше никогда не увидел бы в жизни.

Греясь на солнышке, я запоминал его тепло и ласку, а потом тут же воспроизводил в голове свой первый день в Англии. Лондон встретил меня дождем, а провожать норовил солнцем. Чтобы я вернулся? А вернусь ли я еще когда-нибудь сюда? Вопрос, на который тогда так трудно было дать точный ответ, ведь я даже не знал, что ждет меня через час, два и даже неделю и месяц.

Вскоре я зашел в кофейню, где еще несколько дней назад сидел с Ароном, и заказал капучино с ореховым сиропом. В тот момент я испытывал такую сильную тоску, что готов был потратить огромную сумму денег на кофе, лишь бы избавиться от этого склизкого опустошения. Я хотел заполнить чем-то дыру, которая образовалась в сердце. И помочь в этом мог именно кофе. Как всегда. Когда больно, грустно, тоскливо и одиноко, я пью кофе ведрами. Я нахожу спасение в этом напитке. Кто придумал его? Я хочу сказать этому человеку спасибо. Благодаря ему у меня всегда есть какая-то отдушина помимо книг.

Возвращаясь мыслями к Арону и нашему первому приезду из Беркшира в Лондон, я многое понял. Эдвард, узнав, что мы знакомы с его отцом, объяснил всю ситуацию. Без криков. Я не знаю, как он это сделал, – сказать чужому человеку о личных вещах непозволительно, – но Арон узнал. Он узнал не от Рональда. А от Эдварда. Именно тогда, в холле компании Уиллис Билдинг. А я ничего не понял. Я ведь так глуп. Арон просто не смог сразу сказать мне правду и придумал эту историю с кафе. С самого начала туда никто не должен был приходить. Врун. И эта последняя фраза Эдварда «до встречи» – что она означала? До какой, черт возьми, встречи? На протяжении всего времени это фраза была для меня спасательным кругом. Но в итоге она не помогла мне. Она меня утопила. Неужели эти слова – просьба Арона? Дополнительная порция лапши, которую я и так уже переел?

Думая обо всем этом, я погибал, не зная, что делать дальше. Элиза… Нет, Леди Элизабет. Она ведь ни в чем не была виновна. Она не могла остаться в одиночестве, но и спасти ее оказалось заданием не из простых.

Бессилие. Полное, уничтожающее бессилие. Гуляя по Лондону, и думая о ситуации, в которой мы все оказались – Элиза, я, Арон, Рональд, – я задыхался. Время наступало на горло, перекрывая мне весь кислород.

Я отправился в Беркшир, когда на Биг Бене пробило пяти часов вечера.

«Арон, наверное, уже пьет только что заваренный чай, – подумал я, горько усмехаясь. – Интересно, о чем он сейчас думает? Признал ли свою ошибку? Раскаялся ли во вранье?».

Из-за Арона я упал с небес на землю. И переломал себе все, что только можно.

Постукивание колес электрички успокаивало меня. Сидя возле окна, я на минуту прикрыл глаза, понимая, как все-таки сильно устал и измучился. Сил не было. Ни грамма. Я устал даже дышать, не то, чтобы шевелить руками или ногами. Когда я в последний раз нормально отдыхал? Когда в последний раз довольствовался крепким и долгим сном? Когда, черт возьми, моя душа чувствовала умиротворение и спокойствие? Я не помнил. Мне казалось, что это было не меньше ста лет назад.

Под постукивание колес я уснул мгновенно. Я покинул внешний мир, отправляясь очень далеко, в свое подсознание. Что мне снилось? Холод. Я запомнил лишь черную пелену и ледяное дыхание. Пелена душила и пугала меня, а холод обнимал, замораживая все внутренние органы. Зябко. Я дрожал изнутри, хотя в поезде было тепло. И этот холод… он отличался от холода Элизы. Холод внутри меня был намного свирепее. Что-то необратимое. Холод черной магии. Он жил внутри меня. Он питался мной. Он меня уничтожал. Я, пока жил в Англии, пропитался этой чертовщиной насквозь.

Я проснулся так же внезапно, как и заснул. Все мое тело было влажным и неприятным от пота. Поежившись, я выглянул в окно, пытаясь узнать местность, что мы проезжали. Только напрасно – леса и поля с кукурузой везде были одинаковые и понять – проехали мы Беркшир или нет – оказалось невозможным. Туристу, вроде меня, их не отличить.

– Мы еще не доехали до Беркшира? – спросил я по-английски у женщины в летнем, красном берете. Она сидела напротив меня и читала какую-то книгу, время от времени бросая короткие взгляды в окно. От ее персикового цвета волос мне стало очень тепло на душе. Впервые за последнее время.

После моего вопроса, незнакомка вновь посмотрела на улицу, на этот раз задержав свой взгляд намного дольше обычного.

– Через одну станцию будет Беркшир, – повернувшись ко мне, произнесла женщина и вновь уткнулась в книгу, возвращаясь в мир фантазий и грез.

Вздохнув, я вновь стал глядеть на уходящие вдаль пашни. Мир из окна поезда был совсем другим, не тем, что я видел из машины, когда только приехал в эти края. И если из машины мне хотелось поскорее выбраться, чтобы покинуть ее душный салон, то в поезде я готов был провести еще какое-то время. Час езды в вагоне показался мне минутой, если не секундой. Тогда я пришел к выводу, что часы в поездах – не мука. Часы в поездах – маленькая жизнь.

И покинув вагон, я еще долго смотрел на удаляющийся от меня состав. Он мчался к своему пункту назначения, а я все стоял на перроне, пустым взглядом наблюдая за его исчезновением. Когда поезд поглотил туман, я тяжело вздохнул. Где был мой пункт назначения? Где меня ждали? Не получив ответа на свой немой вопрос, я медленно побрел к замку. Как бы я не тянул время своего прибытия туда, вернуться мне все равно предстояло. Я не мог вторую ночь подряд ночевать на улице. Тем более и так выглядел хуже чучела. Мне нужно было как можно скорее помыться, привести себя в порядок и нормально поесть, ведь в желудке уже умирали киты.

Времени, по моим подсчетам, было около шести. В общем, начало седьмого. В воздухе уже чувствовалось умиротворение и спокойствие вечера, хотя еще даже не темнело. Тусклое солнце еще мягко ласкало кожу. Оно заходило в Англии только к девяти часам. Самое волшебное время суток, которого ждать оставалось еще не так долго.

Но вот ведь дело! До замка я так и не дошел, случайно свернув не на ту лесную тропинку. Заблудившись, я вышел на небольшое круглое поле, которое по форме напоминало школьный стадион, только вместо сетчатого ограждения его огибали со всех сторон огромные вековые деревья. Они тянулись ввысь, будто вот-вот готовясь проткнуть небо насквозь. Я оказался на заброшенном кладбище.

Вдали, на противоположной от меня части овала, стояла маленькая и, кажется, заброшенная английская часовня, а по всему периметру опушки были хаотично расставлены монументы и надгробные кирпичи. Старые и заплесневелые они рождали внутри страх и отвращения. Одни – расколотые пополам, другие – валявшиеся на земле, покрытые мхом. Кладбище было древним. На одном из первых надгробных кирпичей я увидел то ли дату рождения, то ли смерти – 1783 год. В этот момент у меня внутри все сжалось и похолодело. Я понял, что набрел на кладбище 18 века.

Набрав в легкие как можно кислорода, а после резко выдохнув его, я пошел мимо развалин, вглядываясь в надгробные плиты и пытаясь прочесть на них потертые и заплесневелые имена. Я стал ходить меж старых могил без ограждений, «вставал» на чьи-то тела из-за отсутствия тропинок, чтобы найти захоронение, которое снилось мне уже не одну ночь подряд – я искал могилу Леди Элизабет Феррарс.

В тот момент я даже забыл, что у меня сильная непереносимость кладбищ. Я чисто физически не мог находиться в местах, где лежали чьи-то останки. Но в той ситуации мной руководила конкретная цель. Она помогла мне выдержать несколько часов, которые я провел в компании мертвецов.

Глава №31

Я понял, где покоится Элиза, не сразу. Блуждая между старых могил и оглядываясь по сторонам, я вспомнил, что титулованных людей не хоронили вместе с крестьянами. «Мне нужен склеп. Она может находиться только там», – пронеслась мысль в моей голове.

Я подошел к заброшенной часовне и заметил чуть дальше от нее небольшое грязно-серое сооружение, покрытое черной плесенью и ядовито-зеленым мхом. Склеп стоял в самой гуще деревьев – они обступили его как телохранители, защищая от внешнего мира. Я нашел Элизу.

Когда я подошел к заброшенному зданию ближе, перед моими глазами начали появляться какие-то странные картинки. Они сменяли друг друга как по щелчку, словно мои глаза стали телефоном или фотоаппаратом. Щелк. Щелк. Щелк. В своих мыслях – хотя все походило на какое-то видение или галлюцинации, – я оказался в другом веке. Мое воображение рисовало необъяснимые вещи, а я шагал им навстречу, не понимая, что происходит.

Откуда? Почему? Как я мог такое представить? Время и энергетика смешались воедино, давая то, чего я и не просил. Я не хотел этого видеть, но видел – все, что происходило здесь два века тому назад. Со стороны я наблюдал, как около склепа стоят родители Элизы, а рядом с ними маленький трехлетний Гай и осунувшийся Питер. Все они плакали. Они заливались слезами. И все это время… все время, что они провели рядом с местом, где была похоронена их дочь, сестра и любимая, девушка-призрак стояла

позади них, не моргая, глядя на место, где лежало ее тело. Ее некогда живое тело.

По моей спине пробежал холодок. От представлений сделалось только хуже, и заходить в склеп расхотелось. Но только на пару секунд. Я все-таки зашел внутрь, вдыхая запах сырости и смерти. Казалось, мной руководят, как куклой – голова кружилась, сердце билось как ненормальное, но я все

равно грезил оказаться там, где лежали останки девушки, которую я любил.

Я зашел внутрь, и в мой нос ударил острый смрадный запах. Это показалось мне странным, ведь, насколько мне было известно, уже через двадцать лет от человека ничего не остается и таких зловоний он источать не может. Зажав нос пальцами, я поморщился, но все-таки продолжил идти вперед, мысленно отсчитывая шаги и слыша, как подошва обуви соприкасается с маленькими камушками, разбросанными по раздробленному и грязному полу. Раз. Два. Три. Мне потребовалось ровно двенадцать шагов, чтобы дойти до каменного гроба, рядом с которым стояла небольшая статуя слегка почерневшего ангела. Этот ангел смотрел на гроб, а по его мраморному лицу текли слезы. Присмотревшись, я разглядел в статуе ребенка, который сложил ручки в молитве за усопшего. Это было дитя. Маленькое, чистое и прекрасное дитя. Оно молилось за Элизу.

Я сглотнул, переводя взгляд на само захоронение. Каменная глыба была заляпана грязью, но в моем представлении она сияла ярче небесных звезд. И когда-то, я был уверен, гроб, и правда, блестел. Родители Элизы позаботились о теле своей дочери. Они позаботились о том, чтобы ей было хорошо. Но хорошо ли лежать в холодном месте, где бегают жуки, и образовываются личинки?

Когда я подумал о том, что тело Элизы уже давно истлело, оставляя после себя лишь пыль, осадок и плесень, мне стало плохо до тошноты – в животе что-то забулькало, кишки сцепило в тугой узел, а в голове болезненно зазвенело. Я разжал пальцами нос и неосознанно оперся рукой о гроб. Согнувшись пополам, я попытался ровно дышать, но сделал себе только хуже. У этого места была страшная и очень сильная энергетика. Тут обитало не только добро, но и темное, как трясина и склизкая дрянь, зло. Отпрянув от гроба, я часто задышать, разрешая смраду проникнуть в мой организм. И тут я почувствовал, с какой силой забилось мое сердце. Приоткрыв рот в немом ужасе, я попятился назад. Перед глазами снова начали мелькать картинки из прошлого. Только теперь они были четкие, резкие, реальные…

Я увидел перед собой высокого, крупного мужчину в черном парике. Он наворачивал круги у гроба и о чем-то размышлял. Его черные густые брови были сдвинуты к переносице, а указательный палец правой руки прижат к губе. Присмотревшись, я заметил на его темно-синем камзоле²⁵ вышивку из серебристых нитей. Из уроков истории в школе я знал, что такие дорогие вещи носили только Пэры. Передо мной ходил никто иной, как Аластор Блэк.

– Чертова девка! – вдруг воскликнул мужчина и со всей силы ударил кулаком по гробу. В этот момент я перестал дышать, чувствуя, как леденеет от страха все мое тело. С каждой минутой я видел Блэка все отчетливее. Белая дымка рассеивалась, перемещая меня из настоящего времени в 19 век. Опустив голову вниз, я заметил, что стою на гладком, мраморном полу. Никакой плесени, мха и разрухи.

Сглотнув, я медленно поднял голову и посмотрел на Аластора. Мужчина стоял около «ног» Элизы и сжимал в руке какую-то маленькую вещь. Он закрывал ее пальцем, поэтому я не мог разглядеть, что именно находилось в его руках, подрагивающих от гнева.

Аластор вновь начал ходить взад-вперед, скрестив руки за спиной. Что-то явно не давало ему покоя. Кажется, именно эта вещица в руках. Он то и дело сжимал ее в кулаке.

– Должен ли я помочь тебе? – процедил Аластор. – Как глупо! Хотел убить, а теперь думаю спасать!

Блэк разжал кулак перед собой и посмотрел на ладонь. На трясущихся ногах я подошел к нему. Все это время Аластор держал пузырек из толстого стекла. Его крышечка была накрепко завязана тонкой бечевкой. Если в нем находился яд, то им явно еще не успели воспользоваться.

– Ты здесь? – Послышалось у входа, и мы вместе с Аластором испуганно повернулись на голос. На пороге склепа стояла женщина в черном плаще. Из-под ее капюшона виднелись только ярко-зеленые глаза и рыжеватая прядь выбившихся из прически волос.

– Медея! Не пугай меня так! – воскликнул Аластор и положил пузырек в карман камзола. – Почему ты здесь?

– Гляжу, так и мучаешься от моего подарка, – хмыкнула ведьма и начала приближаться к Блэку. – Я пришла тебе кое-что рассказать.

– Но тебя могут найти!

– Тише, – шикнула Медея и подошла вплотную к мужчине. Я стоял рядом с ними, вслушиваясь в каждое слово. Я понимал все, что они говорили, без переводчика. – Я пришла сказать тебе, кто убийца Леди Элизабет. Я нашла его.

– Нашла?! Кто он? – встревоженно спросил Аластор. Мужчина стоял ко мне в пол-оборота, и я не мог разглядеть выражение его лица. Но я заметил, как напряглась его шея. На ней даже выступили синие вены.

– Граф Томас.

– Томас Феррарс?! – воскликнул Аластор и слегка отодвинулся от ведьмы. – Ее отец?!

– Не кричи! – шикнула женщина и сняла капюшон. Я даже ахнул. Под черной мантией скрывалась невероятной красоты огненно-рыжая девушка. На вид ей нельзя было дать больше двадцати лет – с ровной бледной кожей она напоминала выпускницу старшей школы.

– Как тут не кричать?! Меня обвиняют в зверском убийстве, мой сын собирается отречься от титула, а ты говоришь: «Не кричи». Медея, ты серьезно?!

– Аластор, мы все равно уже ничего не можем сделать. Тебя видели, когда ты возвращался от меня. У деревьев в лесу есть уши, ты знаешь это. Мы все равно пропали. Все улики против тебя. Что бы ты не говорил, но мы бессильны. Тем более кто из вас двоих славится черствым сердцем? Ты, не Томас. Граф сейчас играет плаксивого отца. На него никто не думает. Ни жена, ни сама Леди Элизабет.

– Нет, – покачал головой Аластор. – Нет, этого не может быть. Почему Томас сделал это?

– А то ты не знаешь, – ухмыльнулась ведьма.

Аластор бросил на нее гневный взгляд, но ничего не сказал.

– Прости, – извинилась Медея. – Томас нашел выгодную партию для Элизабет – сына Графа Хэмпширского. Говорят, сильный и умный молодой человек. Его отец попросил проверить девушку – не была ли она с мужчиной. Тем более про Леди Элизабет ходили разные слухи – мол она убегает из замка в отсутствие отца. Граф Томас, естественно, этому не поверил и разгневался. Почти выплюнул в лицо отцу жениха, что «моя Элизабет чиста как белая лилия». Но Граф Хэмпширский настоял на своем. В итоге к девочке пригласили разных врачей, чтобы послушать, осмотреть и сказать, сможет ли она в будущем родить Графу Хэмпширскому здорового наследника. Заодно все и проверили. Результаты оказались неутешительными. Что было потом – только Богу известно. Но Томас сдержанный. Кажется, Леди Элизабет так и не узнала, что ее отец был в курсе ее состояния. Говорят, она молила доктора промолчать о результатах осмотра. Но ты ведь знаешь, что к словам женщины никто не прислушивается? Он пообещал молчать, но как только вышел за дверь, все рассказал Графу. Томас сильно разгневался. От чуть не сгорел со стыда перед отцом жениха. Но ты ведь знаешь Феррарса, он все быстро уладил. Никто ничего не узнал об отношениях Леди Элизабет с твоим сыном.

Аластор молчал. Он достал из камзола пузырек яда и стал переворачивать его с боку на бок.

– Гаденыш, – вдруг захохотал Блэк, хватаясь за лоб. – Да он подставил меня! Он знал, что я ходил к тебе и свалил всю вину на меня! Ты слышала, когда он сообщал о смерти своей дочери, как красноречиво он намекнул, что я пришел без приглашения на его собрание, а до этого шастал где-то в лесу? Свинья! Я – Герцог, могу прихоть куда захочу и когда захочу!

– Аластор, прошу тебя, не кричи, нас могут услышать, – взмолилась Медея.

– Скажи мне, – Блэк схватил женщину за грудки, – скажи, как освободить Элизабет? Я хочу освободить ее назло этому Графу! Скажи мне, Медея, ты же ведьма! Ты знаешь, что делать!

– Есть только один способ, – прошептала женщина. – Закон любой магии: «У каждого яда есть противоядие». Точно также у каждого проклятия есть нечто, что его снимает. Девочку можно спасти. Но ее убили не моим колдовством. Тут я бессильна.

– Ты можешь узнать, у кого Томас взял проклятый яд?

– Нет. Разве ты не знаешь, что ведьмы не общаются даже с себе подобными? Группами нас легче уничтожать.

– И что мне делать? – спросил Аластор, пристально глядя на рыжеволосую ведьму.

– Искать, – вздохнула Медея. – возможно, противоядие все еще у Графа. И помни: «Самое сокровенное всегда находится на глубине».

Лица Аластора и Медеи начали расплываться. Буквально через несколько секунд я очутился в своем времени. Передо мной стоял заплесневелый гроб Элизы Феррарс, а под ногами хрустел раздробленный пол.

Я вздохнул пару раз кислый воздух, но выдохнуть обратно не смог. Мне показалось, что в меня воткнули штырь, прокрутили его внутри несколько раз, а потом вынули эту окровавленную железяку наружу вместе со всеми органами. Мне было дурно, словно я принял огромную дозу запрещенного наркотика. Голова шла кругом, живот раздулся и меня снова одолела тошнота. В склепе стоял запах проклятия и черной магии. Я больше не мог в нем находиться.

Не выдержав, я выбежал из склепа, еле передвигая ногами. Я держался за каждое дерево, пробираясь наружу, к уходящему за горизонт солнцу. Мрак, что окутывал некогда мраморное здание, стал пускать во мне корни, словно стараясь уничтожить во мне все святое. В глазах мутнело. Живот раздувало все больше и больше, но меня не рвало. В желудке была пустота.

Что со мной произошло потом, я помню смутно. Перед глазами только дымка и ничего больше. Ощущение дырявого тела. Ощущение липкости, смерти и предательства. Я даже не помню, как нашел правильную дорогу и дошел до замка. Ноги сами несли меня подальше от проклятого места.

Перед глазами все плыло, прыгало и вертелось. Мне казалось, я умираю. Что-то разрывало меня на куски, но я не мог понять, что именно.

«Ее убил отец», – не переставая, стучало молотом у меня в голове.

Глава №32

Очнулся я в своей постели. Рядом со мной сидел Арон и смотрел на меня так, словно я уже умер.

– ДжонгХен… – не своим голосом просипел мой друг и взял меня за руку. – Ты как себя чувствуешь?

– Какое сегодня число? – не отвечая на вопрос Ли, я задал свой. – Какое число, Арон?

– Число? Вроде двадцать девятое, – рассеянно ответил Арон, вертя головой в разные стороны, в надежде найти настенный календарь. Не обнаружив его, он ответил: – Да, я помню, точно двадцать девятое.

– А сколько времени? – следом спросил я, оглядывая комнату, которая утопала в свете ночника. – Сколько… Нет… Когда я вернулся?

– Вчера вечером мы с Рональдом нашли тебя у входа в замок. Ты проспал целые сутки. ДжонгХен, с тобой все хорошо? Когда мы уложили тебя в постель, твое лицо было таким бледным, словно ты его около трех часов мазал белым гримом, – Арон сжал мою руку еще сильнее. – ДжонгХен, что с тобой произошло? И что происходит до сих пор?

Я глядел в обеспокоенные глаза друга и не знал ответа на его вопрос. А потом я вдруг снова ощутил головокружение. Воздух в комнате отяжелел, словно наливаясь свинцом. Мне захотелось спать. Я прикрыл глаза и снова провалился в небытие, где царил только ужас и страх. А еще там было очень холодно.

Когда я снова открыл глаза, на улице светало – солнце пыталось пробиться через облака, согревая своим теплом покрывшуюся инеем траву. Я находился в комнате один. Рядом со мной Арона не оказалось.

Как только сознание вернулось ко мне, я резко разлепил сонные веки – наступило тридцатое число и это был предпоследний день моего пребывания в замке. На первое августа в ящике тумбочки уже лежал обратный билет в Корею.

Забыв о недомогании, усталости и изнеможении, я поднялся с кровати, на ощупь нашел тапочки, залез в них ногами и тихо поплелся в сторону двери. Приоткрыв ее, и осторожно заглянув в коридор, я никого не заметил. Было раннее утро и в замке все спали. Это сыграло мне на руку – я не хотел, чтобы меня заметили шастающим по коридору.

Постояв еще какое-то время в нерешительности, я все-таки вышел из комнаты и тихонько прикрыл за собой деревянную дверь. Она скрипнула, а после затихла.

Я шел медленно: еле передвигал ногами и вечно оборачивался по сторонам как жулик. Я не хотел попасться на глаза какой-нибудь прислуге, поэтому старался не шуметь – ступал, как мышь. Что поделать, я не доверял этим женщинам в фартучках. Не знаю почему, но они казались мне подозрительными. Может быть виной тому фильмы, в которых тихие и мирные прислуги оказывались коварными сплетницами или, хуже того, воровками, а может, дело все-таки было во мне. Сутки назад я валялся перед входом в замок и не думаю, что никто из прислуги ничего об этом не знал. Мне было стыдно смотреть им в глаза. Опозориться перед англичанами – последнее дело.

«Считают, наверно, что я сошел с ума», – подумал я, поднимаясь по лестнице.

Но когда я оказался на третьем этаже, весь страх словно испарился. Сначала я перешел с тихого шага на быстрый, а уже через пару пролетов летел в комнату Элизы на всех порах, вспоминая, что несколько недель назад делал точно так же. После сильного недомогания я бежал к Элизе как скаковая лошадь, желания поскорее увидеть ее лицо и услышать мелодичный голос. Меня охватило чувство дежавю.

– Элиза, ты тут?! – влетая в комнату, где одиноко стояло фортепиано, прокричал я.

Комната оказалась пустой.

Набрав в легкие как можно больше воздуха, я зашел в помещение. Мне сразу бросился в глаза открытый клап фортепиано. Элиза никогда не оставляла свой инструмент в таком состоянии. Она всегда закрывала клавиши, потому что так приучила ее делать мать. Она сама рассказывала мне это. «Тогда почему сейчас все нараспашку?..», – не понял я.

Я оглядел комнату и заметил валявшееся в углу серое полотно – то самое, что закрывало картину семьи Феррарс. Почему-то в этот момент она показалась мне еще более печальной, чем в первый раз, когда мне показал ее Арон.

Джорджиана Феррарс, Гай Феррарс, Элизабет Феррарс и, самое главное, Томас Феррарс. Заглянув в глаза Графу, я сжал руки в кулаки. Как же сильно мне хотелось ударить его. Посмотреть в его живые глаза и со всей силы проехать кулаком по лицу, которое на картине лоснилось от счастья и гордости. Раньше этот мужчина казался мне великим человеком, который воспитал такую прекрасную дочь. Теперь же я видел в нем монстра, который ее уничтожил. Он ничем не отличался от своего отца, который испортил жизнь Джорджианы Феррарс, с малых лет заставляя Графа Йоркширского держать девочку на привязи как собаку, лишь бы не испортить репутацию будущего супруга.

– Неужели женская честь была для вас дороже женской души? – сквозь зубы процедил я, багровая от гнева. Еще чуть-чуть и я бы сорвал картину и растоптал ногами физиономию Графа. Меня останавливали только Джорджиана, Элизабет и маленький Гай. Три светловолосых ангела оберегали одного черного демона.

Я посмотрел на Джорджиану. Ах, какая же это была прекрасная женщина. Ее миловидные черты лица, теплая улыбка, говорили о ней очень многое – не было женщины добрее и милосерднее, но вместе с тем – несчастнее. Глаза Графини рассказывали о ее жизни абсолютно все – я видел в них тюрьму и глубокую печаль. Гай. Про него нигде ничего не было написано, но маленький мальчик уже тогда выглядел как настоящий наследник – с серьезным взглядом, но в отличие от отца – с голубыми и добрыми глазами. Ему хотелось сказать спасибо. Ведь именно Гай – отец первого наследника, который вырос у Элизы на руках. И, конечно же, сама Элиза. Глаза, наполненные любовью и счастьем. Ее можно было назвать самым счастливым человеком на земле. Она обладала всем, о чем только можно мечтать – она любила и была любима в ответ. Если бы не ее отец, кто знает, может быть Аластор остыл и дал согласие на брак с дочерью Графа Беркширского. Почему-то после встречи с Блэком, мне стало казаться, что он не такой плохой человек, как о нем говорили. Просто определенная политическая должность оставила на его сердце печать – он во всем искал выгоду. Даже в своем сыне он видел еще более привилегированное место в Королевском дворце. Это не смертный грех. Это всего лишь человеческая жадность.

Постепенно злость покинула меня. Вместо этого я задумался и ощутил всеми фибрами души одиночество, которое столько лет испытывала Элиза. Она убивала в себе тоску и отчаяние. Она запрограммировала себя на бесчувственность. Она смирилась со своей ролью наставника, но ее неприкаянная душа рвалась на свободу. И тогда я понял, что несколько дней назад совершил большую ошибку. Я поставил себе неверную цель. Не новый наследник нужен был Элизе, нет. Девушка нуждалась в свободе.

– Как же мне найти противоядие? – глядя в голубые глаза девушки, спросил я. Нарисованная картина мне ничего не ответила. Она все также висела на серой, облупленной от сырости стене и не давала мне никаких подсказок. А потом я вспоминал слова ведьмы перед тем, как вернулся в наш век. Кажется, Медея сказала:

– Самое сокровенное спрятано на глубине.

Интересно, что она имела в виду? Какую глубину? Глубину реки? Глубину замка? Вырытую яму в лесу? Чью-то могилу? Что, Медея? Какая глубина?

Я просидел в комнате Элизы около часа, но так и не дождался девушку. Где она все это время находилась, я мог лишь догадываться.

Глава №33

Когда я медленно шел по коридору в столовую, мне на встречу попалась Мэри. Увидев меня, она начала причитать и размахивать руками. Я же глядел на нее, ничего не испытывая – ни желания понять ее слов, ни желания поскорее уйти. Я стоял как кукла, наблюдая за жестами морщинистых, женских рук.

– Я голоден, – прошептал я по-английски, и женщина еще больше заохала.

Уже через пару минут я сидел за большим столом, а передо мной стояли всевозможные закуски. Я ел так, словно не питался уже больше месяца. Мной одолел волчий голод, и я не собирался ему препятствовать. Я съел и попробовал почти все, что приготовила Мэри: овсяную кашу с фруктами, яичницу, тушеные кабачки с помидорами и зеленью, тосты, апельсиновый сок, бекон, сыр, кофе с молоком и заварными пирожными. Но я не мог наесться. Все, что я ел, куда-то проваливалось, и, кажется, точно не ко мне в желудок. В тот момент я напоминал пылесос, который решил избавить замок от всех припасов.

Выйдя из-за стола спустя какое-то время, я наткнулся на сонного Арона. Мой друг шел ко мне, сладко зевая.

– ДжонгХен! – улыбнулся Ли, глядя на меня. Потом он сконфузился и неуверенно продолжил: – Выглядишь намного лучше.

– Серьезно? – удивленно спросил я. На разборки с Ароном у меня не было сил, поэтому временно я решил объявить перемирие. В любом случае, друг хотел сделать как лучше.

Арон кивнул головой.

– Ты уже поел? – следом спросил он.

– Да, только что.

– Хорошо, тогда встретимся позже.

Я уже хотел было спросить у Арона не видел ли он Элизу, но передумал. Я еще не пришел в себя, чтобы адекватно обсуждать с другом историю, которая со мной приключилась – сам толком ее еще не переварил. Но я был несказанно благодарен Арону – он ничего у меня не спрашивал.

Пожелав Ли приятного аппетита, я пошел к себе. Но когда поднялся на второй этаж, понял, что идти в комнату совсем не хочу. Вместо этого я поднялся выше.

Я отворил высокую дверь библиотеки и прошел внутрь. В хранилище старинных книг никого не было. Вдохнув сыроватый запах помещения, я вспомнил ночь, когда впервые тут очутился. Я не мог заснуть, и Арон показал мне мир, который с первых секунд поразил меня своей красотой и богатством.

Потом я вспомнил другой день, другую ситуацию.

Воспоминания обняли меня как старого друга. Я прикрыл глаза, но вместо привычной темноты увидел Арона, который бегал между книжных рядов, выискивая определенные книги. Он искал легенды и сказания о проклятии, которое забрало жизнь человека. Он искал доказательства. Как странно… тогда я еще ничего не знал, ничему не верил. Я был глупцом. Вспоминая себя три недели назад, я поражался, как сильно меня изменило время, проведенное в замке. Что там год! Недели, месяцы могут сделать с человеком очень многое. Они могут перекроить его до неузнаваемости.

Как и Арон когда-то, я стал бродить между рядов, касался пальцами книг. Как сильно мне хотелось тут все прочесть! Я прошел первый ряд, второй, третий, на пятом мной овладела тоска, ведь я понял, что прощаюсь. Прощаюсь с книгами, с этим помещением, с тем, что услышал и узнал здесь, хотя понимал – это не конец, а начало. Нужно только нащупать правильный путь, чтобы пойти по нему.

Неожиданно мне очень захотелось вновь посмотреть на книги, которые показывал Арон. Те, что были написаны о проклятии. Я примерно помнил откуда их доставал Ли, поэтому потратил на поиски меньше получаса. Они были на английском, но я все равно решил пролистать пару страниц в надежде за что-нибудь зацепиться. Да или хотя бы осознанно подержать в руках литературу, которую написал Питер Паулет под псевдонимом Олеандр. В тот момент мне было необходимо прикоснуться к его мыслям. Они могли дать подсказку. Хотя в это верилось с трудом. Если судить по сказанию Питера, он ненавидел своего отца и не хотел его слушать. Вся история была пропитана ненавистью к Герцогу.

Взяв в руки толстую книгу Питера «Проклятие английского рода», я сел за деревянный стол и открыл ее первые страницы. Там были какие-то старинные изображения и маленькие надписи к ним.

На первой картинке иллюстратор нарисовал Элизу, на второй – ее семью, следом самого автора и его отца. Когда я взглянул на Аластора, меня прошиб холодный пот. Если еще пару минут назад я сомневался, правда ли видел Блэка в склепе, то взглянув на его изображение, – перестал. С пожелтевшей страницы книги на меня смотрел человек, который буквально сутки назад держал ведьму за грудки, выпытывая у нее противоядие для Элизы. Это не сон. Я правда был в 19 веке.

Сжав пару раз руки в кулаки, чтобы разогнать застывшую кровь, я перелистнул страницу назад. Мне хотелось получше разглядеть Питера. В отличие от его отца, Маркиза я не видел вообще. Только у склепа и то – в туманной дымке. Даже когда мы обсуждали его с Элизой, я не имел ни малейшего представления о его внешнем виде. В голове остались только смутные воспоминания описаний. И то, Питер создавал их сам. Верить в красоту человека с его же слов – сомнительное дело.

Но со страницы книги на меня смотрел приятный юноша. Описывая свой облик, он не наврал. Рассматривая Питера, я понял, почему Элиза влюбилась в него. Этот парень походил на грациозную лань. В нем было все – мужество, власть, но вместе с ними нежность и страсть.

В груди больно зажгло, когда я понял, что начинаю ревновать Элизу к Питеру сильнее прежнего. Если раньше я считал Маркиза обычным человеком, то тогда, смотря в его пронзительные карие глаза, понимал, как сильно заблуждался. Питер был особенным. Черты его лица невероятно притягивали. Он появился на свет, чтобы разбивать девичьи сердца. Только вот если Питер и мог жениться на любой, ему нужна была только одна – та, что отдала за него свою жизнь.

Я перелистывал книгу около получаса. К сожалению, я не понимал, что написано на ее страницах. Я почти все пропускал, но продолжал поиски. Мне казалось, если будет что-то важное, я обязательно почувствую это. Но в книге меня остановило только одно слово. The rescue. Спасение. Что оно означало в данном контексте, я не имел ни малейшего представления. Но это слово подарило мне идею, за которую я уцепился как за спасательный круг. Спасение Элизы реально. Еще несколько недель назад, когда девушка говорила, что ее проклятие на веки вечные, она ошибалась. Даже ведьма сказала, что есть нерушимый закон: «Раз есть яд, то имеется и противоядие».

И тогда, сидя в библиотеке, я поставил себе, казалось, совсем недостижимую цель – спасти Элизу Феррарс. Но в одиночку я бы не справился. Арон был мне необходим. Несмотря на легкую обиду, которая все еще жила у меня в душе, я понимал – без друга я ничего не смогу сделать.

– Арон, у тебя есть время для разговора? – я поймал друга в коридоре на втором этаже.

– Да, но у тебя его пока нет, – нерешительно сказал Ли. – Рональд просил зайти к нему. У него для тебя что-то есть.

В этот момент Арон выглядел очень странно. Казалось, он только что открыл дверь в комнату Синей Бороды.

– Хорошо, поговорим позже. Ты будешь в комнате?

– Да, – кивнул головой друг, не глядя на меня.

***

– Вы меня звали? – заглянув в кабинет Рональда, спросил я.

Мужчина стоял у окна, сложив руки за спиной. Когда он услышал мой голос, то развернулся и попытался приветливо улыбнуться. Но сделать этого у него не получилось. Серьезный вид никак не хотел уступать место теплой улыбке.

– Да, садись.

Я прошел в кабинет и сел на кожаный диван, который стоял у правой стены. Посередине, как и в обычных кабинетах подобного типа, было большое трехстворчатое окно, а рядом стоял дубовый письменный стол. На нем царила идеальная чистота. Листочек к листочку, ни соринки и ни пылинки. Все письменные принадлежности разложены точно там, где им самое место. Ни один карандаш не лежал на столе – все в специальных контейнерах.

– Это касается Эдварда? – устроившись на диване, спросил я.

– И его тоже. Я хотел тебе кое-что рассказать и попросить прощения.

– Попросить прощения? – удивленно переспросил я, не понимая, куда клонит мужчина.

– Может, для начала выпьем кофе?

Я молчал, глядя на Рональда. Что ж, если он так хочет…

– Хорошо, давайте.

Подойдя к столу, Рональд поднял трубку внутреннего телефона, нажал на кнопку, а после, как я понял, попросил Мэри принести напитки. Я наблюдал за мужчиной и пытался прочитать или хотя бы примерно понять, какие мысли блуждали в его голове. Что он хотел мне рассказать? Или он хотел меня обвинить за мой проступок, ведь я уехал в Лондон, никому ничего не сказав. В Англии, если можно так сказать, именно он был в ответе за меня. Если бы со мной что-то случилось, отвечал перед моей мамой только Рональд.

После того, как мистер Феррарс попросил кофе, он сел рядом со мной на кожаный диван, смотря прямо перед собой, на небольшой книжный шкаф с какими-то папками и документами. Я же, осмотревшись в помещении, уставился на узорчатый ковер у себя под ногами.

– Кофе, – сообщила Мэри, появившись в дверном проеме. Поставив поднос с маленьким кофейным чайничком и двумя чашками на столик возле дивана, она уже собиралась разлить напиток, но Рональд жестом руки попросил не делать этого. Кивнув головой, женщина удалилась, очень тихо прикрывая за собой массивную дверь.

– Итак, ДжонгХен, – приподнимая чайничек над пустой чашкой, начал Рональд, – для начала мне нужно задать тебе пару вопросов. Принесла ли тебе успех поездка в Лондон?

Тон в голосе Рональда показался мне странным. Он произносил слова так, словно пару дней назад мы с ним условились, что я съезжу в Лондон и что-то сделаю для него. Глупо смотря на струю горячего кофе, я и не знал, что ответить.

– Сливки? – приподнимая сервиз, уточнил мистер Феррарс. Буквально за пару минут его тревога сменилась титаническим спокойствием. Я не понимал, что происходит.

– Нет, спасибо, – захрипел я, после чего стал тихонько кашлять, чтобы придать своему голосу привычное звучание. – Я пью без сливок.

– Как знаешь, а я вот люблю слегка подбелить черный кофе, – засмеявшись, Рональд добавил к себе в чашку немного белой жидкости. Я молчал, наблюдая, как черная консистенция вступает в борьбу с белой, находя в этом что-то необыкновенное. Добро и зло смешивались у меня на глазах, становясь чем-то неделимым.

– Так что насчет Лондона? – снова спросил Рональд и пригубил кофе.

– Ничего особенного, – неуверенно начал я, даже не представляя, что еще можно сказать.

– Ты был у Эдварда? Что он тебе сказал?

– Что он уже все объяснил Арону и не собирается отчитываться еще и передо мной, человеком которого видит второй раз в жизни.

– Ты сердишься на Арона за то, что он не рассказал тебе все сразу?

– В тот день, когда мы вдвоем приехали к Эдварду на работу?

– Да.

– Еще недавно я думал, что ненавижу его за это, но сейчас… – я замолчал, пытаясь прислушаться к своему сердцу и узнать, что же все-таки испытываю к своему другу из-за всей этой лжи. – Сейчас я не знаю, что и сказать. Я не зол на него, просто в душе остался какой-то неприятный и липкий осадок. Зачем он соврал? Для чего это было ему нужно?

– Это нужно было мне, ДжонгХен, – ровным тоном сказал мистер Феррарс, глядя на мою нетронутую чашку с кофе.

– В каком это смысле?

– Начнем по порядку? – посмотрев на меня в ожидании ответа, спросил Рональд.

– Как вам будет угодно, – я взял чашку с кофе и сделал большой глоток.

Глава №34

– ДжонгХен, я пользовался тобой в своих целях, – наконец произнес Рональд, поднимая на меня голубые глаза. Этот взгляд… Точно такой же был у брата Элизы на картине. Почему-то только тогда, сидя рядом с Рональдом, я нашел между ним и Гаем невероятное сходство. Это был почти один и тот же человек, только первый – маленький мальчик, а второй – взрослый мужчина. Рональд приходился очень дальним внуком Гаю Феррарсу и имел с ним невероятное сходство. Брат Элизы смотрел на меня из голубых глаз Рональда, моля спасти свою сестру. Я думал не о том, о чем следовало. Я стал размышлять о юноше, который продолжил родство и о его жизни. Когда он женился? Когда родился племянник Элизы – первый наследник?

– Что вы имели в виду, когда сказали, что пользовались мной? – я подумал, что не расслышал Рональда. Мысли в голове грохотали как на стройке – они оглушали все внешние звуки. Думая о Гае, я не успел зацепиться за нить разговора.

– То и значит, ДжонгХен. С самого начала и до этой минуты, – мужчина сцепил пальцы рук в крепкий замок. – Возможно, ты меня не простишь за мое немногословие и обман. Я ведь это и Арону рассказал только пару дней назад. Он воспринял все в штыки, поэтому от тебя я тем более не жду понимания и прощения. Просто выслушай меня. Рассказ будет долгим, и начну я издалека.

Всю кутерьму я заварил в день, когда Арон пришел ко мне в кабинет с просьбой принять в замке своего друга – тебя. Он знал, что из-за Элизы мы не принимаем гостей, поэтому несколько дней уговаривал меня дать разрешение на твой приезд. Я всячески отпирался, пока ко мне в голову не пришла гениальная, как мне тогда показалось, идея. Я дал согласие и сам стал всячески радоваться твоему приезду. Даже не зная тебя лично, понял – ты мне поможешь. В чем? В разгадке одной очень маленькой тайны. Тайна эта заключалась в существовании второго наследника замка Беркшир. Возможно, думал я тогда, не только у Эдварда есть право обладать замком.

Рональд вздохнул и отпил немного кофе. Его руки слегка подрагивали, но выражение лица оставалось спокойным и непоколебимым.

– Пожалуй, стоит рассказать о моем юношестве.

Все началось тридцать один год назад. Я учился на первом курсе в Оксфордском университете на финансовом факультете и совсем не думал о будущем. Я чувствовал легкость, совсем не понимая, что жизнь – это не только гулянки с друзьями и красивые девушки. Я не подходил под описание бунтаря, но жизнь 1986 года обещала стать не той, к чему я привык, пока жил в замке с родителями – глядя на своих сверстников, которые недолюбливали всех и вся, мечтая выбраться из маленьких городов в Лондон или вообще за границу, я тоже заразился идеей мнимой свободы. Я знал свою участь, но первый год в университете сделал свое дело – прошлое казалось сном. Родной замок – соседскими хоромами. Так всегда бывает, когда покидаешь дом. Кажется, что его не существует. По крайней мере, так я думал про Беркшир в университете. Я жил настоящим. У меня была прекрасная комната, веселый сосед немец. Да я даже думать забыл о замке и о том, что в нем живет призрак. Когда друзья по Оксфорду спрашивали меня о легенде замка Беркшир, я постоянно отшучивался. И только во время сильных запойных гулянок рассказывал удивительные истории про семью. Всем нравилось – ребята считали меня фантазером, пророчили мне будущее писателя, а не преемника семейного дела.

Как раз на одной из таких студенческих вечеринок я познакомился с матерью Эдварда. Лорен училась на четвертом курсе и писала дипломную работу по банковскому делу. Она была своеобразной девушкой – училась всегда на «отлично», мечтала о хорошей карьере, но при этом любила выпивать на студенческих посиделках. Откуда она черпала силы на учебу – никто не знал. Но всех ребят из университета это устраивало – они любили сидеть в компании Лорен. Та всегда смешила их и развлекала, ничего не требуя взамен. У нее не было даже парня. Она не собиралась заводить семью, поэтому избегала серьезных отношений, а на мимолетные интрижки у нее не оставалось времени. Подруг ей всегда хватало.

Я познакомился с ней на своей первой вечеринке осенью 1986 года. Когда я пришел в комнату к друзьям, она танцевала, а ее кудрявые волосы развевались в разные стороны как букет сирени на ветру. Тогда я сказал себе: «Она будет моей». Лорен сразу восхитила меня, хотя была старше на три года.

Слово я сдержал. Уже через месяц мы встречались. Лорен ответила мне взаимностью, предупредив, что это только до конца учебного года – потом ее ждала работа и она не хотела обременять себя отношениями со студентом. Я согласился на это условие. Гордость переполняла меня – я встречался с самой неприступной девушкой в университете.

В девятнадцать лет я жил настоящим, меня совсем не волновало и не беспокоило будущее. Я был даже рад такому предложению со стороны девушки. Встречаться без обязательств – мечта многих молодых парней.

Но все пошло не по плану. Лорен забеременела от меня перед защитой дипломного проекта. До сих пор помню ее растерянное выражение лица, когда она сообщала мне эту новость. У нее явно не было в планах рожать в двадцать два года от девятнадцатилетнего студента первого курса. Ее ждала блестящая карьера, о каком вообще ребенке шла речь? Поэтому мы решили, что Лорен лучше сделать аборт. Она не могла оставить ребенка даже своим родителям – они любили выпить, поэтому за будущее малыша в ответе могли быть только мы, его мама и папа.

До сих пор помню, как скрупулезно собирал деньги на аборт. Я отказывал себе почти во всем – просить у отца я не мог, это был бы нонсенс. Но когда мы приехали в Лондон, и гинеколог провел обследование, оказалось, что у Лорен есть риск после аборта заболеть раком шейки матки. Перед нами встал выбор – либо сохранить ребенка и жизнь Лорен, либо убить обоих – первого сразу, вторую постепенно.

Тогда я сделал Лорен предложение выйти за меня. Другого выхода не было – мы поженились в тайне ото всех. Когда мой отец узнал об этом, его лицо исказилось в таком гневе… Но он был умным мужчиной и понимал, что, если родится мальчик, – можно не переживать за наследника. Так уж повелось из прошлого, что для Феррарсов самое главное – это дети. Мы всегда вставали себе на горло ради детей. Терпели все, лишь бы у замка Беркшир был хозяин.

Но мы с отцом не учли маленькую деталь – Лорен. Она наотрез отказывалась жить в Беркшире вдали от столицы. А когда узнала про мой родовой долг, взбесилась и поставила условие – либо мы живем в Лондоне и тогда она согласится, чтобы в будущем Эдвард выступил наследником, либо она подает на развод и забирает ребенка себе. На тот момент мы уже знали, что у нас родится мальчик. А я был так молод… Мне не хотелось ничего решать, не хотелось быть перед кем-то обязанным. Даже перед собственным отцом. Меня с детства смущала вся эта история с рождением мальчиков. Уже тогда я ненавидел это чертово чувство долга, которое камнем тянуло меня на дно. С детства мне капали на мозг: «Ты должен быть умным и смелым. Ты – наследник замка. Ты должен жениться на понимающей женщине, чтобы она родила для тебя сына». Я постоянно был кому-то что-то должен. А быть должником – самое отвратительное чувство. С ним не живешь, а лишь существуешь. И когда Лорен забеременела от меня мальчиком, мне стало легче дышать. Казалось, ну вот, я наконец-то выполнил свой долг. Теперь я свободен. Понятно дело, когда Лорен поставила условие «либо-либо», я чисто психологически не мог отказаться от нее и от сына. Если бы мы разошлись, это означало только одно – снова косые взгляды отца, его бесконечные вопросы: «Ну, познакомился с кем-нибудь? Если нет, мы найдем тебе подходящую девушку». Я не мог снова вернуться к этому. Не мог. Поэтому собрал вещи и уехал из Беркшира в Лондон. Наперекор отцу и всей семье. Но перед отъездом я пообещал ему, что обязательно вернусь с сыном.

– Не нравится мне все это, Рональд, – сказал он мне тогда.

Я не понял, о чем это он. Только когда не мог найти с Эдвардом общий язык, догадался. Все наследники, кроме моего сына, общались с Элизой с самых первых дней. И только Эд должен был родиться за пределами Беркшира – там, где призраков не существовало.

Когда он родился, мне было двадцать, а Лорен двадцать три. Сказать, какими мы были родителями? Никудышными. Я не видел, как мой сын делал первые шаги, не знал, каким было его первое слово. Я пропадал в Оксфорде, наслаждался студенческой жизнью, отправлял деньги Лорен в Лондон, но не видел сына. А потом я уехал в Китай на стажировку на пару месяцев. Моя жена в это время сидела дома и не работала. Ее мечты о карьере рухнули. Был только Эдвард и вино, которое она пила сначала по одному бокалу в день, чтобы отдохнуть, а потом по одной бутылке, чтобы забыться. Когда я закончил университет и прошел стажировку, в Лондоне меня встретил трехлетний сын и жена-алкоголичка, которая прятала спирт за туалетным бачком. О каком счастье могла идти речь? Мне было двадцать три года, а моя жизнь грозилась превратиться в сущий ад.

Но долг был долгом. Я устроился на работу, пытаясь заработать хоть какие-то деньги. Эдвард уже начал ходить в садик, но Лорен так и не начала работать. После рождения сына она стала какой-то другой. Вся мудрость, которая жила в ней, испарилась. Ее все устраивало в нашей супружеской жизни – я приносил зарплату и время от времени занимался сыном. Второе получалось так себе – я просто отводил и забирал его из садика. Все. Так прошло еще три года, а потом случилось то, о чем я боюсь даже вспоминать.

В тот вечер я пришел с работы домой чуть позже – Лорен обещала забрать Эдварда из садика, поэтому я вздохнул и почти ощутил вкус свободы. Жена очень редко давала мне отдохнуть. Но тогда я пожалел, что не сходил за Эдвардом сам. Когда я вернулся домой, он лежал под столом кверху животом и плакал. Его спина была вся в крови. Лорен в это время сидела на стуле с ремнем. Он себя как-то не так повел и разозлил ее. Лорен много выпила и не понимала, что творит. Это было не впервой – как-то раз она не уследила и чуть не утопила нашего сына в ванной. Я простил ей это, но не забыл. И вечер 1993 года стал решающим. У меня внутри что-то щелкнуло, и я понял – так больше продолжаться не может. Уже на следующее утро в суде лежало заявление на расторжение брака и на лишение Лорен родительских прав. Насилие в семье с угрозой смерти – не пустяки. Развод тянулся очень долго – почти полтора года. Но я выиграл дело, Эдварда передали мне на полное попечение, а Лорен лишили родительских прав.

Казалось, все встает на свои места. Но осталась проблема – Эдвард ничего не знал об Элизе. Когда он еще был совсем маленьким, я очень часто читал ему мистические истории про добрых призраков, но это никак не повлияло на его мировоззрение. Призраки – это ненормально. Призраков в обычной жизни не существует.

В 1995 году, после смерти моего отца, мы переехали в замок. Полгода после суда я пытался настроить Эдварда на встречу с «необычной девушкой», но у меня так ничего и не вышло. Когда Эд познакомился с Элизой, мне показалось, через него пропустили ток. Он заорал и спрятался в своей комнате. Ни я, ни Мэри не могли достучаться до него три дня. Он закрылся и не высовывался. И когда это произошло, я вспомнил предсмертные слова отца. Он сказал:

– Во что бы то ни стало, Рональд, найди с сыном общий язык, он должен проникнуться Элизой и остаться здесь до самой смерти. Сейчас молодежь слишком свободная. Не позволь Эдварду вольностей. Никогда не забывай: Фераррсы не знают свободы. Замок Беркшир – это наша судьба. От него нельзя отказаться.

Я подвел своего отца. А моя мать тогда уже была немного не в себе. Ну, знаешь, это старческое. Поэтому на ее помощь я не рассчитывал. Она жила в доме престарелых и купалась в бассейне. Ей не было дела ни до меня, ни до замка. Все жены Феррарсов терпеть не могли Элизу. Поэтому, когда их мужья умирали, те уезжали из этого места. Я поддерживал с мамой связь до самой ее смерти, но когда приглашал в замок, она сначала громко хохотала, а потом говорила:

– Дай мне пожить, черт возьми.

Ни одна жена Феррарс нормально не жила. Поэтому не получив помощь от матери, я сам пытался воспитать Эдварда. Но этого у меня не получилось. Сын ненавидел меня и хотел сбежать. Что он и сделал, когда ему исполнилось четырнадцать лет. Он нашел у меня в кабинете адрес Лорен и ночью отправился к ней. Как ему удалось преодолеть расстояние от Беркшира до Лондона – загадка. А потом я начал пытаться вернуть Эдварда назад. Оказалось – бесполезно. Снова был суд. Но в этот раз Лорен признали матерью. Она не пила, работала. Я вообще ее не узнал, когда мы встретились с ней в начале 2000-х. Это была не моя бывшая жена, а чужая женщина, которая злилась на меня так сильно, что готова была убить. За что? За то, что отнял у нее Эдварда и привез его в замок. За то, что хотел сделать из него наследника и обречь жизнь на страдания. Как бы там ни было, Лорен переживала за сына. Не удивлюсь, если это она помогла Эдварду сбежать.

Я пытался получить расположение Эдварда одиннадцать лет. Сначала встречал после школы, потом после университета. Звонил несколько раз в неделю, предлагал встречи. Но он посылал меня. А потом, в 2012, когда Эдварду было двадцать пять лет, я узнал, что он бесплоден. Эдвард сам мне об этом рассказал. Приехал в замок и начал кричать, возмущаться, требовать объяснений. Он обвинял наш род в черной магии. В этом он видел причину своей болезни. Он считал, что во всем виноват я – разозлился, что он ушел, и навел порчу. Что поделать, у него с детства была шаткая психика. Он рос не в обычной семье. С этим уже ничего нельзя было поделать, поэтому я смирился с его чрезмерной эмоциональностью. Но тот факт, что мой сын по каким-то причинам не мог иметь детей – перечеркивал весь род Феррарсов. Я очень сильно испугался, ведь даже несмотря на нашу ссору с Эдвардом, у меня была надежда, что он вернется. Тогда же, после его истерики, я потерял абсолютно все. Я даже думал об искусственном оплодотворении. Мне нужен был ребенок, но… это бы мало чем помогло. И тогда я кое о чем вспомнил.

– Понимаешь, тут такое дело, ДжонгХен, – Рональд слегка ухмыльнулся, смотря на ковер, – у меня были подозрения, что во время развода Лорен была беременна. За несколько недель до суда в нас что-то щелкнуло, и мы снова стали близки. Всего на одну ночь, но… Во время суда у Лорен живота еще не было видно, симптомов тоже, но я нашел квитанцию от гинеколога. Она оплатила счет за узи плода. Не найди я случайно этот клочок бумаги, все осталось бы в тайне. К слову, только эта квитанция и навела меня на мысли о беременности Лорен. Но в тот период жизни все так запуталось, мне было не до этой новости. Я хотел сбежать как можно скорее и начать с Эдвардом новую жизнь.

Но квитанцию я забрал с собой. Она валялась сначала у меня в кейсе, потом я переложил ее в ящик стола и завалил ненужной документацией. И когда у меня возникли серьезные проблемы с Эдвардом, я не нашел выхода лучше, как перевернуть весь Лондон, чтобы найти гинеколога моей бывшей жены. Им оказался тот, кто наблюдал за ее беременностью Эдвардом. Мужчина был хороший, да и меня уважал очень сильно. Отыскав его, я попросил ответить всего лишь на один вопрос: «Лорен была беременна вторым ребенком?». Сначала гинеколог не хотел ничего говорить из-за конфиденциальности информации, но вскоре сдался под тяжестью денег и моего авторитета. «Да, – сказал он, глядя в амбулаторный документ. – Когда я последний раз обследовал Лорен, у нее была шестая неделя». Почти все встало на свои места, жизнь подарила мне надежду – у меня есть еще сын или дочь. В тот момент я готов был принять не только мальчика, но и девочку. Уж лучше нарушить традицию и оставить замок с наследницей, чем позволить ему превратиться в руины. Но была проблема. Я не знал – оставила ли Лорен ребенка. К тому гинекологу она больше не обращалась. Когда я ушел от нее с Эдвардом, она могла причинить малышу все что угодно. Хотя аборт я не рассматривал из-за ее риска заболеть раком. В общем, моя голова шла кругом.

Ответа на свои вопросы я не знал до сегодняшнего дня. Эдвард все это время был моим ключом, но я не мог к нему подобраться и обо всем расспросить. Даже когда ездил к нему на работу, он молчал. Он не отвечал на мои вопросы о брате или сестре. Он сохранял холодное выражение лица, а после уходил, не оглядываясь. Он издевался надо мной, показывая свою обиду. Эдвард злился на меня из-за своего детства, а также из-за «порчи». Его бросила любимая девушка, узнав, что он не может иметь детей. Он ненавидел меня. Он ненавидел весь наш род.

И вот именно в этот момент Арон попросил разрешения пригласить своего добрейшего друга к нам в гости. Пусть идея появилась в моей голове не сразу, но, все-таки поселившись там, она сделала свое дело. Я решил, что именно ты разузнаешь всю правду. И когда я увидел тебя в первый раз, все мои сомнения на этот счет разом отпали. Ты – золото, о котором я мечтал все долгих пять лет. Только посмотрев в твои чистые и искренние глаза, я понял твою хрупкую душу.

Арон очень сильно переживал как и до твоего приезда, так и после него. Он боялся, что ты узнаешь о призраке замка и всячески хотел скрыть от тебя эту историю. Он даже говорил с Элизой, чтобы она не играла на фортепиано, не гуляла по замку. Я же в это время очень сильно надеялся на вашу встречу с ней. Мое внутреннее чутье подсказывало, что она заинтересует тебя. И когда в один прекрасный день ко мне в кабинет ворвался встревоженный Арон, бегло говоря о том, что его любимый друг, ДжонгХен, случайно отыскал комнату с фортепиано и всю ночь напролет слушал музыку Элизы, ей Богу, я был переполнен чувством радости до краев! Мой план начал работать! Тогда-то я понял, что все идет хорошо. Я попросил Арона все тебе рассказать. Я видел в его глазах недоумение, испуг, но он кивнул головой и быстро покинул мою комнату. Он не знал, что мной руководило, но и допытываться было не в его положении. А потом твое необдуманное купание в ледяной воде и шоковое состояние… После этого я насторожился, но, даже несмотря на это, не переставал радоваться тому, что мой гениальный план очень быстро начал осуществляться. Подумать только!

Как-то раз я даже поймал себя на такой интересной мысли, что руковожу тобой. Ты был мне понятен как открытая книга. Я все читал по твоему лицу, я знал о тебе абсолютно все. Я знал, что ты полюбил Элизу, и мне оставалось только ждать – ждать времени, когда ты захочешь вернуть замку наследника. Ты слишком сильно привязался к Элизе, чтобы оставить ее в одиночестве – я это прекрасно понимал. Я был твоим наблюдателем, твоей тенью.

И вот настал день «Х». Арон пришел за рабочим адресом Эдварда. У меня внутри все клокотало, когда я писал на маленьком листе бумаги до боли знакомые буквы. И когда вы уехали в Лондон, я молился всем богам, чтобы Эдвард что-нибудь вам рассказал. Мне нужна была зацепка. Мне нужна была ниточка, которая бы привела меня к правде. Но, не вышло. По приезду домой Арон мне все рассказал. Он был ошеломлен и напуган. Эдвард сказал ему только о своем положении, но даже не заикнулся о брате или сестре. Да и зачем ему было рассказывать о существовании того, кого они с матерью так яро скрывали? Я вообще поразился, что Эд сказал о бесплодии. Видимо его уже все так сильно достали с этим замком, поэтому он перестал стесняться своей болезни. На этот счет я ничего не могу сказать, я не знаю, что руководило им в тот момент.

После вашего приезда Арон ходил сам не свой и вскоре рассказал, что соврал тебе. Переживая, он молчал о подлинном разговоре с Эдвардом. А потом мы с тобой случайно встретились на прогулке. И меня тоже начала грызть совесть – я собственноручно стал разрушать свой план. Я говорил тебе о глупости таких намерений, о том, чтобы ты отпустил ситуацию. Мое сердце обливалось кровью, но я понимал – ты страдаешь напрасно и только по моей вине. Я никогда еще не чувствовал себя так ужасно. В те минуты я ненавидел себя. Я понял, что стал безумцем из-за замка и его дальнейшей судьбы. Так уж повелось – из поколения в поколение… И что получилось на этот раз? Я разрушил эту цепочку.

В тот же день, когда вы с Ароном приехали из Лондона, я рассказал ему о своем плане. Он был так потрясен и возмущен, что у меня не осталось и тени сомнения, что он не оставит новость Эдварда в тайне. Я знал, что он все расскажет. Знал и то, что это уничтожит тебя. Именно поэтому, когда мы встретились на улице, я пытался тебя поддержать. Может быть, со стороны это выглядело не так, но я пытался… Пытался изо всех сил.

А потом, после разговора с Ароном, ты разозлился на него и на меня, и поехал в Лондон искать доказательства. Я ничего об этом не знал. Меня ввели в курс дела только недавно, когда ты распластался на лестницах перед дверью. Я был ошеломлен твоей твердостью духа и желанием помочь Элизе и этому замку. Я чуть ли не плакал, когда разглядел подлинную привязанность к ней с твоей стороны. Так уж получилось, что ты оказался не первым, кто хотел мне помочь, но стал единственным, кто делал это без мысли о вознаграждении. Ты был чист как родниковая вода. Я же был грязным. Я пользовался твоими чувствами в угоду себе. И пока ты приходил в себя, я твердо решил во всем сознаться, пока этого за меня не сделал Арон. Моя душа не настолько гнилая, чтобы не чувствовать такую вину перед тобой, ДжонгХен. Поверь мне.

Но я уже было хотел поинтересоваться у Мэри о твоем самочувствии, как на мой телефон пришло оповещение от Эдварда. Он оставил мне голосовое сообщение, в котором говорилось о немедленной встрече. Даже не раздумывая, я вызвал такси и уже через два часа был у дверей Уиллис Билдинга. Сидя в кафе, Эдвард рассказал мне всю правду. К сожалению, у Лорен больше не было от меня детей. В доказательство Эдвард принес документы об аборте. Лорен была безработная, жила на какое-то мизерное пособие, любила выпить. Жить или умереть – ей было все равно. Но удача осталась на стороне моей бывшей жены – рак обошел ее стороной. Поэтому теперь я точно знаю, что, кроме Эдварда, у меня никого нет. И в этом твоя заслуга, ДжонгХен. Ты мне очень помог. Пусть я не получил желаемого, мои душевные терзания прекратились.

Закончив свой рассказ, Рональд замолчал, не сводя тяжелого взгляда со своих рук.

– ДжонгХен, я от всей души прошу у тебя прощения. Если бы не ты, то я бы так и жил в надежде отыскать второго ребенка. Эдвард бы ничего не рассказал. Ты как-то повлиял на него. Ты, ДжонгХен, почти спас Элизу. Жаль только, что не получилось. И вряд ли получится.

Я смотрел на Рональда и молчал, не зная, что в такой ситуации следует говорить. Я был поражен планами мистера Феррарса до глубины души.

– ДжонгХен…

– Все это время вы все глубоко заблуждались, – холодно процедил я, вставая с дивана. Ноги были ватными. Мне пришлось какое-то время постоять на одном месте, чтобы вспомнить, каково это – ходить. Тело было словно чужим. Оно не слушалось меня.

– ДжонгХен, прости…

– Все это время вы перекладывали вещи с места на место, думая, что так вы спасаете ее от одиночества. Ха! Да не нужен Элизе никакой наследник! – бросил я, направляясь к двери. Мне хотелось побыть одному, чтобы собраться с мыслями и переварить в голове все, что я услышал за прошедший час. Находиться в присутствии Рональда я уже больше не мог. Как можно доверять людям, даже если самые милосердные готовы скормить тебя львам, если это будет в их интересах?

Выйдя из кабинета Рональда, я встал как вкопанный и стал спокойно дышать. За час разговора с мистером Феррарсом в замке ничего не изменилось. Все было как всегда – на кухне повара готовили еду, Мэри раздавала поручения прислуге, садовники стригли кусты, а Арон сидел в своей комнате, читая книгу. Ни у кого ничего не изменилось. Время не остановилось, оно продолжало неумолимо пробиваться в будущее. И только я, одиноко смотрящий в пустоту, навсегда разочаровался в людях.

Зато после разговора с мистером Феррарсом, многое прояснилось – я решительно настроился на спасение Элизы. В одиночку. Ни Арону, ни Рональду я больше не доверял.

– Арон, ты занят? – приоткрыв дверь в комнату друга, я заглянул внутрь. Ли стоял, прислонившись к косяку окна, и смотрел на хвойные деревья за окном, которые медленно покачивались от ветра.

– А? – обернулся Арон и посмотрел на меня потерянным взглядом. Никогда прежде мне еще не доводилось видеть его таким. Он был похож на человека, который за пару часов лишился чего-то очень дорогого. На какой-то момент у меня внутри начал разгораться пожар от негодования.

«Какого черта он строит из себя страдальца, когда вся тяжелая доля легла на мои плечи?!», – мысленно взревел я.

– Ты занят? – я повторил свой вопрос, пытаясь унять злобу.

«Он хотел как лучше», – я пытался успокоиться.

Думаю, Арон видел мое состояние, поэтому-то и молчал, боясь произнести даже слово. Он знал, что я вспыльчивый, а тут еще эта история с Рональдом. Ли понимал, что я могу закатить истерику. Но вот странность – делать этого мне совсем не хотелось. Когда я покинул кабинет мистера Феррарса, единственное, на что я оставался способен, так это на тихую злобу. Что-то вязкое сидело внутри меня и не собиралось показываться наружу. Я был в обиде, но делал вид, что все в порядке. Слишком много потрясений за несколько суток. Если бы при каждой новости я кричал, ругался, пытался докопаться до сути, меня бы разорвало. Поэтому я стал придерживаться другой тактики – сидеть тихо и смирно, чтобы не вызывать подозрений. Я хотел ввести в заблуждение Арона, чтобы он снова начал мне доверять. Чувствовал: после необдуманной поездки в Лондон, я потерял расположение друга. А слежка и опекунство в тот момент мне бы только мешали.

Но несмотря на это, предательство друга я проглотил как несколько головок чеснока.

– Я хочу с тобой поговорить, – более мягко произнес я и слегка улыбнулся. Улыбка получилась вымученной, но все же искренней. В это раз я смог усыпить своего внутреннего монстра и начал играть по правилам Рональда – быть милым и учтивым, держа в голове совсем иные, менее благородные, цели.

– А, да, кончено, – Арон словно вышел из ступора и отошел от окна.

– Не хочешь подышать свежим воздухом? Погода сегодня очень хорошая – светит солнце.

– Пошли, – Арон улыбнулся, а я вдруг почувствовал, что у меня внутри стало теплее на несколько градусов. Как бы там ни было, я больше не держал на него лютого зла. Да, не доверял. Да, мне хотелось ударить его по макушке. Но вместе с этим я не мог представить себе, что сейчас, в эту самую минуту, лишусь дорого человека. Это выходило за все рамки.

Тем более, мысленно успокаивал я себя, Арон скрывал правду не просто так. Он переживал за меня как никто другой и пытался спасти от неприятных новостей. Если бы он сказал все сразу, я бы не поехал в Лондон во второй раз; я бы не встретился с Эдвардом; я бы не наткнулся на склеп и мне бы не привиделись события прошлого. Я до сих пор не понимал, как так произошло, что я оказался в 18 веке, но думать об этом не было ни времени, ни сил. Но это было. Я чувствовал. Я знал.

Странная штука – судьба. Неужели она и правда существует? Всего одно слово и жизнь может развернуться на все сто восемьдесят градусов. И в моей жизни решающее слово было за Ароном, которое он решил не произносить. Это – точка невозврата. Ли изменил не только мою судьбу, он запустил серьезный механизм, который начал влиять на всех обитателей замка Беркшир. В особенности – на Элизу.

Когда мы с Ароном вышли на улицу, я его крепко обнял, пытаясь вложить в эти объятия все свои чувства. Столько всего было у меня на душе – не передать. Боль, благодарность, воспоминания недавнего отчаяния, страх и любовь, такая невероятная и непостижимая. Арон ничего не сказал, только обнял меня еще крепче. Он даже не сказал «прости», потому что и так знал, что нашему раздору пришел конец. Его объятия и тихие похлопывания по спине передали его чувства лучше любых слов. Мой друг. Мой самый любимый и верный друг. Я любил его всем своим сердцем.

Это было тридцатое июля. День, которого я боялся, уже наступал мне на пятки. День моего отъезда в Корею.

– Арон, прости, что я так внезапно сорвался и уехал в Лондон, – сказал я, глядя себе под ноги. Мы не спеша брели по лесу, наслаждаясь спокойствием и тишиной. – Сам не понимаю, что на меня нашло. Меня будто подменили. Это была навязчивая идея – если не сейчас, то никогда.

– Не ты должен извиняться, – хмыкнул Ли, поднимая глаза к небу. Посмотрев на друга, я грустно улыбнулся, понимая, что он имеет в виду.

Странно – как бы мы не хотели избежать этого момента с извинениями, ничего не вышло. Гуляя уже около тридцати минут, мы говорили на совершенно разные темы – о погоде, о жизни в других городах, о своих мечтах и планах на будущее, старательно избегая слова «прости». И дело было даже не в том, что мы не хотели извиняться. Нам просто было слишком болезненно вспоминать все, что мы причинили друг другу – переживания, тревогу, злость. Все это оставило в наших душах большой след… Но я сдался первым – я хотел выговориться. Душа болела, и я больше не мог это терпеть. Даже горло жгло от недосказанности. Хотя я все равно не сказал другу всего, о чем думал последнее время.

– Прости меня за Рональда, – тяжело вздохнув, сказал Арон. – Я не думал, что он способен на это.

– Люди ведут себя безрассудно, когда дело касается того, чего они хотят всем сердцем. Рональда тоже можно понять – он отчаялся.

– Это было некрасиво с его стороны. Когда он мне все рассказал, я был в шоке. Как?! Как он мог такое сделать?! Даже сейчас, вспоминая это, мне становится гадко и мерзко. Я не смогу смотреть на него, разговаривать с ним, жить у него в замке. Я буду постоянно вспоминать его подлость по отношению к тебе…

– Арон, перестань, – я улыбнулся и похлопал друга по плечу. Арон говорил на эмоциях и явно не намеревался идти собирать вещи и покупать билеты в Лос-Анджелес. Пустую болтовню я не любил, поэтому прервал друга на полуслове. – Все это произошло из-за меня. Если бы я не захотел, ничего бы не случилось, и план Рональда умер, не сделав даже вздоха. Не Рональд мной руководил, а я сам собой управлял. Это был только мой выбор и ничей больше. Не вини Рональда. Да, неприятно получилось. Я готов был разнести его кабинет в щепки, когда он мне рассказал о своем плане. Но что бы это дало? Ничего. Мы бы только поссорились. Как бы там ни было, мистер Феррарс хороший мужчина. Это видно по нему. Просто он устал. Устал бороться за замок и за Элизу.

– Все равно прости, – Арон неловко улыбнулся. – Кофе за мой счет?

– Не обязательно, – я приобнял друга за плечи. – Все в прошлом.

Я ссылался на прошлое, хотя впереди меня ждало сложное будущее. Я врал Арону, гуляя с ним по лесу в Беркшире. Я просил у него прощения, а после вновь лгал. В моей голове уже дозревал план, и он явно не пришелся Арону по душе, если бы я о нем рассказал. Да что там, даже Рональд стал бы меня отговаривать. Тогда мне казалось, что я стою на распутье двух дорог – одна вела направо и обещала обычную жизнь, но с камнем на сердце. Другая же вела налево, к пропасти, которую, разбежавшись, я мог с легкостью перепрыгнуть. Но один маленький промах – и меня ожидало истребление. Я собирался играть даже не с огнем, а с самой смертью. Кто кого? В такой игре не бывает двух победителей. Но, прекрасно понимая это, я сделал шаг навстречу к пропасти, даже не догадываясь, какие твари водятся в тех местах.

Вернувшись в замок, я сказал Арону, что хочу заранее собрать вещи. Мне нужно было остаться в одиночестве, чтобы подготовиться к ночной вылазке из замка, а Ли всюду таскался за мной, будто боясь моего очередного необдуманного отъезда. Все-таки интуиция у Арона работала на все сто, а то и двести процентов. Он явно что-то подозревал.

– Не рано? – удивился Ли, сидя у меня в комнате на заправленной кровати. – Завтра у тебя есть целый день, успеешь еще.

– Ты же знаешь, я люблю все делать заранее. Завтра лучше отдохнем.

– А, ну да, ты прав.

Арон встал с кровати и нехотя направился к выходу.

– Тогда увидимся за ужином, – бросил друг, скрываясь за дверью.

– Да, за ужином, – повторил я, сидя в кресле у окна. Часы на стене пробили пять часов. У меня оставалось не так много времени. И ужинать я не собирался.

Встав с кресла, я подошел к тумбочке и достал из верхнего ящика маленький клочок пожелтевшей бумаги. Утром я вырвал из книги Питера иллюстрацию его резиденции с примерной картой Беркшира. Спасибо Маркизу. Он очень кропотливо поработал над биографическим романом. Без карты я бы ничего не нашел.

«Самое сокровенное спрятано на глубине», – промелькнуло у меня в голове.

– Какая же это глубина? – прошептал я, глядя на парк из окна. Ответ на этот вопрос так и не озарил меня.

Глава №35

Я вышел из замка в начале седьмого. Перед этим я написал Арону небольшую записку, чтобы он не переживал. После этого я зашел в комнату к Элизе. Девушки по-прежнему не было. Куда она пропала, я не знал. Но времени на ее поиски не оставалось, поэтому, с тоской посмотрев на фортепиано, я развернулся и быстрым шагом пошел прочь.

Как показывала карта на вырванном листе книги, заброшенная резиденция семьи Паулет – замок Болтон – находилась за железной дорогой. Чтобы сориентироваться, мне потребовалось не так много времени – гигантские размеры замка были лучшими путеводителями. Но особенно – центральный купол. Я заметил сооружение, даже не успев дойти до железнодорожной станции. Оставалось только пересечь железную дорогу и пройти несколько километров прямо.

«Удивительно, почему я не заметил замок, когда вернулся из Лондона», – подумал я, переходя через рельсы и ступая на почерневшие шпалы. Казалось, они вот-вот превратятся в труху у меня под ногами.

Со всех сторон меня окутывала тишина и легкая туманная дымка. Смешиваясь, они пробирались под футболку, щекотали мне спину и нервы. Идти к заброшенному имению, не понимая, что вообще хочешь в нем найти – жутковатое и сомнительное дело. Однако, мне, как и в необдуманной поездке в Лондон, в тот момент так не казалось. Я чувствовал, как мои внутренности скручиваются в спираль, но делал вид, что со мной все хорошо. Даже ветер стих, когда я оказался на другой стороне Беркшира. В тот вечер абсолютно все наводило на меня лютый ужас.

Когда я оказался на другой стороне железной дороги, я вдруг почувствовал, что мне сдавливает горло. Ощущения были похожи на те, что я испытывал несколькими днями ранее в склепе. Или когда-то во сне. Я точно не мог понять, почему так ясно помню, что меня душили. Казалось, кто-то встал мне на горло, с хрустом переламывая его на две части.

Схватившись за шею, я начал глубоко дышать. Я почувствовал улучшение только через пару минут. Глубоко вдохнув сырой воздух, я буквально почувствовал, как он осел у меня в легких. Это было похоже на осадок в чайнике после кипячения жесткой воды. Поморщившись, я выдохнул его, чтобы избавиться от неприятных ощущений, и тут же двинулся к резиденции Герцога.

Кто-то явно не хотел, чтобы я ходил к Паулетам. Я ощущал это кожей.

«Либо это ты сам себе все придумываешь, чтобы развернуться и пойти назад», – хмыкнул я, пробираясь через лесные заросли.

Не знаю, сколько прошло времени, я не засекал, но мне показалось, я шел не менее двух часов. Еще издалека я прикинул, что замок находится совсем близко – протяни руку и дотронешься до его каменных заплесневелых стен, ощущая их шершавость и сырость. На деле – я шел и шел, не видя заросшей тропинке конца. На улице уже начало смеркаться, поэтому к концу пути я достал телефон и включил фонарик, чтобы видеть, куда я вообще встаю. Я не доверял лесу и его умиротворенной тишине. В нем могли быть капканы – вырытые ямы или, чего хуже, бездонные пропасти, через которые я и так проходил мысленно почти каждый день. Упасть сейчас, почти достигнув цели, в мои планы не входило. Лес напоминал мне саму смерть.

Когда я добрался до замка, сумерки стали гуще. Если бы не величественный купол замка Болтон, я бы точно заблудился. Никакая карта бы не помогала. Моим ориентиром и маяком выступал только купол. Куда бы я не свернул, он выглядывал из-под деревьев и зазывал к себе. Так я и добрался до пункта назначения. Благодаря куполу это оказалось проще простого.

– Так вот ты какой, – прошептал я, леденея от ужаса. Передо мной стоял замок Герцога. Его обнимали густые сумерки, а сверху на купол опускалась легкая туманная дымка. Задержись я хотя бы на пятнадцать минут, все пропало – туман бы спрятал от меня замок, хороня его в ночной тишине.

Сделав шаг навстречу двухэтажному строению, я почувствовал легкое головокружение. То ли дело было в чрезмерной влажности и духоте, то ли я вновь оказался в проклятом месте. То же самое произошло в склепе – после недомогания я перенесся в 18 век.

Но около замка все было иначе. Я покрылся легкой испариной, но при этом стоял на мокрой траве в настоящем времени. При этом меня накрыла новая волна страха – глядя на заброшенный замок, который принадлежал одному из самых великих Герцогов Англии, я почувствовал неприятное покалывание на кончиках пальцев. В этот момент я понял – обратного пути нет. Единственное, куда я мог пойти – так это вперед, к чудовищу, которое дремало в темных комнатах заброшенного помещения.

Замок Болтон трудно было сравнивать с Беркширским. Если второй спроектировали в стиле неоготики, то первый, если мне не изменяла память, был архитектурой неоклассицизма. Широкое двухэтажное здание с большим куполом посередине и вытянутыми, узкими окнами походило на Букингемский дворец. Только вот Болтон никто не посещал уже несколько столетий в отличие от дворца. Как я понял из рассказа Элизы, Аластор убил себя через несколько месяцев после происшествия, а Питер отказался от титула уже во время похорон, что перечеркнуло весь род Паулет. Замок Герцога пустовал с конца 18 века. Перекупить его было невозможно – он принадлежал Пэру, – поэтому стал заброшенным.

Сглотнув слюну, я взял себя в руки и направился в сторону входа, даже не зная, что конкретно ищу. В тот момент я надеялся только на удачу и помощь Герцога. Мне казалось, он не оставит меня одного и обязательно поможет.

Двери замка оказались распахнуты настежь. Когда я переступил порог, меня поглотила темнота и запах сырости. На полу валялись гнилые листья, какой-то мусор и куски мрамора. Я находился ровно посередине большого коридора – по левую и правую сторону от меня вглубь уходили два тоннеля, дремлющие в мертвой тишине. Пройдя чуть вперед и налево, я навел фонариком на стены и с ужасом отшатнулся – в некоторых местах ползали личинки, пробегали тараканы и, радуясь наживе в паутине, обедали пауки. Замок кишел разными тварями как закопанный гроб с умершим человеком.

«Что ж, ты сам этого захотел», – подумал я и не спеша побрел к парадной лестнице, которая вела на второй этаж. Я помнил еще из перевода Арона, что именно там находились жилые комнаты и кабинет Аластора.

Я поднимался по разрушенной лестнице и оглядывался по сторонам. Под моими ногами хрустел раздробленный пол, ветки и осколки черного стекла. Я задрал голову наверх и увидел темное, как смола, небо – купол был разрушен, моим путеводителем все это время выступал железный каркас. При этом – крыша осталась цела. Мне показалось это удивительным. Ведь обычно крыша, это именно то, что разрушается у таких зданий в первую очередь.

Маленький луч фонарика освещал только малую часть замка, но этого оказалось достаточно, чтобы понять, каким богатым был Аластор. Но вот незадача: его имение явно обокрали – стены пустовали без картин. Я увидел лишь воткнутые заржавевшие гвозди. Они торчали из стен как замороженные червяки. Зрелище оказалось не из приятных. При этом в некоторых местах я снова заметил белых личинок. В замке стояла могильная тишина, я даже слышал, как эти твари склизко елозили по обветшалой стене. С улицы не доносилось ни пения птиц, ни завываний ветра. Звуки создавал только я и живность, которая обитала в замке.

Поднявшись на второй этаж, я пошел в сторону кабинета Аластора. Если мне не изменяла память, он находился в западном крыле почти в самом конце коридора.

Потребовалось несколько минут, прежде чем я дошел до старой дубовой двери. Взяв в ладони ржавую круглую ручку, я дернул дверь сначала на себя, потом от себя, но она не поддалась. Сложно было сказать – она заперта на ключ или просто отсырела. Я дернул еще раз, уже сильнее. Ничего. Ее все-таки заперли. Понадеявшись, что замОк разрушился, я со всей силы начал ломиться в дверь. Ничего. Прошло два столетия, а механизм был как новый – не вломиться.

– Твою ж, – выругался я и начал светить фонариком в разные стороны, даже не зная, что пытаюсь найти. Ключ? Нет, было бы безумием искать его в коридоре.

И тут меня осенило. Если Аластор что-то оставил в кабинете для Питера, ключ должен был лежать в спальне сына. Так больше вероятности, что тот его заметит.

Была только одна проблема – на этаже располагалось больше сотни комнат. Чтобы найти спальню Питера, мне пришлось бы облазить каждую. Это казалось безумием. Я понятия не имел, в каком крыле замка жил Питер и как вообще выглядели его апартаменты.

Стиснув зубы, я сильнее сжал телефон в руке и стал направлять луч фонаря на все двери вблизи кабинета Аластора. Примерно на пятой я заметил, что наверху есть серебряные буквенные вставки. На первых трех дверях я увидел высеченную большую буква «H.», потом появились «C.» и снова «H.». И только в конце восточного крыла я увидел две буквы: «A.P.».

– Аластор Паулет, – прошептал я, чувствуя, как по коже начинают бегать мурашки. Если логика меня не подводила, на серебряных бляшках были высечены инициалы Герцога и названия комнат. Комнаты для гостей, приемные и, наконец, покои семьи.

Наведя лучом фонаря на следующую дверь, я чуть не крикнул. Инициалы Питера больно резанули меня по коже до самого мяса. Ни секунды не думая, я схватился за ручку двери, над которой было высечено «P.P.», и распахнул ее.

Комната была в еще более ужасном состоянии, чем коридор. Кроме мусора и раздробленного камня в ней ничего не оказалось – ни мебели, ни картин. Здесь все сгнило и превратилось в одно большое месиво.

«И как прикажете искать ключ?», – мысленно возмутился я.

Я набрел на тупик. Что делать дальше – я не имел ни малейшего понятия. Из всех возможных вариантов проникновения, я мог лишь выбить дверь. И то, надежда, что в кабинете что-то есть, угасала внутри меня как свеча, которая достигла дна плоского подсвечника. Даже если Аластор оставил Питеру зацепки, я не мог гарантировать, что они уцелели и не подверглись гниению.

Я вернулся к кабинету и со всей дури ударил по двери кулаком.

«Идиот, ты ее не откроешь», – шикнул я сам на себя.

Отчаявшись, я медленно пошел к лестнице. Я понятия не имел, что мне делать дальше. Когда я шел к Герцогу, мне казалось, именно здесь я найду ответ хотя бы на один из сотни вопросов. Все было потеряно.

Но не успел я пройти и двух метров, как за моей спиной раздался глухой щелчок. Я остановился, цепенея от ужаса. В этот момент мое сердце сделало сальто, упало и превратилось в непонятную жижу от соприкосновения с ледяным полом. Сглотнув слюну, и сжав руки в кулаки, я медленно начал поворачивать голову назад. Со стороны все осталось прежним – дверь была заперта.

«Нет, тебе почудилось», – подумал я, ощущая, как от страха у меня одеревенели ноги.

Я также медленно, никуда не спеша, отвернулся от двери и сделал еще один шаг вперед. И тут раздался второй щелчок. Видимо, кабинет был заперт на два оборота.

Сделав пару глубоких вдохов, я подошел к двери и дрожащей от страха рукой повернул круглую ручку и потянул ее от себя. Скрипя, деревянная дверь начала медленно открываться. Когда она открылась до конца, я заорал от ужаса. Передо мной кто-то стоял – невысокого роста и худощавого телосложения. Из-за темноты я не мог различить черты лица незнакомца.

Глава №36

– ДжонгХен, убавь звук!

– Арон?! – перестав кричать, удивился я. Уверяю, от моих воплей в некоторых частях замка обвалилась часть стены.

– Да не ори ты, – шикнул друг, схватил меня за рукав футболки и затянул в кабинет.

– Что… что ты здесь делаешь? – заикаясь, спросил я. От страха у меня одеревенели не только ноги, но и язык. Я даже не сразу понял, что оказался в кабинете Аластора.

– Тебя жду.

– В смысле?

– Собрал чемодан? – задал встречный вопрос Арон. Прикусив язык, я посмотрел в сторону и заметил большой книжный шкаф. Он был пустым. – Вот и я знаю, что нет.

– Но как ты узнал, что это я? Тут, за дверью? Может… может я не собирался идти в этот замок. Откуда тебе было знать? Или ты снова что-то от меня скрыл? – я снова перевел взгляд на Арона. Пусть я плохо различал черты его лица, мне было необходимо смотреть прямо на него.

– Успокойся, ДжонгХен, – просипел Арон. – Ничего я от тебя не скрывал. Когда ты сказал, что тебе нужно собрать чемодан, я не поверил этому и пошел искать Элизу. Она могла что-то знать. Я нашел девушку в библиотеке. Элиза сказала мне, что ты достал книгу Питера и вырвал из нее какую-то страницу. Я проверил – в биографии не оказалось только карты. И да, ДжонгХен, кто еще будет ругаться на корейском в Беркшире? Пусть ты шикал очень тихо, звуки и интонацию я еще умею различать.

– Но зачем ты закрылся?

– В целях самозащиты. А то мало ли. Я тут сижу, а ты в это время за обе щеки наворачиваешь жаркое Мэри. Жутко тут. Не могут понять почему, но колени немного дрожат.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как мое сердцебиение приходит в норму.

– Нашел здесь что-нибудь? – спросил я, оглядывая кабинет. Фонарик на телефоне выключился, поэтому я включил его снова.

– Ты долго добирался, я почти все здесь обшарил, – вздохнул Арон и вместе со мной еще раз оглядел большой кабинет. Удивительно, он сохранился лучше, чем спальня Питера. У окна стоял дубовый стол, с металлической отделкой, в углу высокий сейф с настежь распахнутой дверкой. Разрушились только стулья, диван и другая мебель. Хотя книжный шкаф был почти как новенький.

– И?

– Я нашел письмо Аластора, который он адресовал Питеру. Там, в сейфе, – кивнув головой на металлическую бандуру, спокойным тоном сказал Арон. – У меня для тебе шокирующие новости, ДжонгХен.

– Какие?

– Элизу убил не Аластор Блэк, а…

– Томас Феррарс, – закончил я за друга. Как жаль, в тот момент мне больше всего на свете хотелось увидеть выражение его лица.

«Что, неприятно узнавать новости не первым?», – мысленно съязвил я.

– Откуда ты знаешь?! – воскликнул Арон.

– Долгая история, – вздохнул я, понимая, что не готов описать все, что произошло со мной несколько дней назад. Но, кажется, Ли не нужен был мой рассказ, он все понял без слов.

– Ты узнал в тот вечер, когда вернулся из Лондона?

Я молча кивнул головой.

– Хорошо. Не хочешь, не говори. Наведи сюда свой фонарик, я прочитаю тебе письмо. Готовься к худшему. Питер Паулет оказался отменным фантазером. Не вся его книга – правда.

Питер, сын, я знаю, какого ты обо мне мнения, но прошу – не верь гадким слухам, которые распространяются про меня по всей Англии. Я не убивал Леди Элизабет Феррарс. Даже если хотел, не посмел бы этого сделать. Истинный убийца – это Граф Томас, ее отец. Об этом мне рассказала моя знакомая, имя которой останется в тайне. Поверь мне, сын, это не я проклял девушку. Спроси себя сам: «Зачем мне брать на себя такой тяжкий грех?».

Все полгода, пока ты жил в логове сатаны, я искал для Элизабет противоядие. Во время поисков я узнал, у кого Томас купил проклятый яд. На границе с Хэмпширом живет вдова по имени Руна. Обычная женщина, крестьянка. Никто не знает, что она потомственная ведьма, дальняя родственница известной Алисы Кителер²⁶. О ее силе знал лишь Томас. Откуда – я так и не понял. Возможно, случайное знакомство, которое вылилось в нечто большее. Но сейчас я хочу рассказать тебе не об этом, Питер.

Вчера я был у этой ведьмы вместе со своей знакомой. Мы пробрались к ней ночью и, угрожая инквизицией²⁷, выяснили всю правду. Все, что тебе нужно знать – Леди Элизабет можно спасти от проклятия. Я получил от Руны яд, который доведет дело до конца. Да, Питер, ты правильно понимаешь – спасти девушку не удастся. К сожалению, ни одна магия не способна воскресить человека, тело которого уже подверглось гниению. Но сейчас ты можешь освободить Элизабет от проклятия. Она больше не будет пленницей своего замка.

А теперь, Питер, слушай меня внимательно. Яд, который я получил от Руны, спрятан за склепом Леди Элизабет. Если смотреть на склеп со входа, то с правой стороны ты увидишь небольшую насыпь из булыжников и мелких камней. Со стороны они выглядят не очень примечательно, такие всегда остаются после стройки и реставрации зданий. Просто так их никто не будет трогать. Тебе нужно то, что зарыто внизу под этими камнями. Копай до тех пор, пока не найдешь пузырек из толстого стекла, замотанный в белый платок. В пузырьке – яд. Когда Леди Элизабет его выпьет, проклятие рассеется. Другими способами ее не спасти. Даже достав другой яд, ничего не получится. У Руны особенная магия. С ней, как оказалось, не так просто совладать. И берегись Графа Томаса. Кажется, он понял, чем я занимаюсь, и хочет меня убить. Это пока только мои догадки, но сегодня, когда я ездил в Уэльс, за мной следили. Питер, если со мной что-то случится, беги. Пожалуйста, спаси Леди Элизабет и беги. Иначе, он убьет и тебя.

Твой отец, Герцог Болтон Аластор Паулет.

P.S. Проклятый яд – это специальный заказ Графа. Томас сделал так, чтобы Леди Элизабет стала пленницей родного дома. Это урок, который отец преподал дочери. «Больше не сбежишь», – вот, какой посыл был у того яда. Будь осторожен, сынок. Томас – страшный человек.

Арон закончил переводить и сложил листок пополам. В кабинете стало непривычно тихо.

– Письмо распечатал ты? – спокойно спросил я.

– Да. Питер ничего не читал.

Я медленно закрыл глаза, сдерживая внутренний крик, который по своей мощи напоминал турбину самолета. Еще чуть-чуть, и я бы снова заорал. Только на этот раз – от отчаяния. Если бы Питер не отвернулся от отца, а пришел в замок и поговорил с ним, Элиза давно была бы спасена.

– Получается, Аластор не самоубийца. Его убили, – прошептал я. – Иначе бы он сам спас Элизу. Он просто не успел.

– Скорее всего. Тем более он писал, что заметил «хвост», когда ездил в Уэльс. Видимо, кому-то не понравилось, что Герцог ковыряется в причине смерти Элизы.

– Не «кому-то», а Томасу Феррарсу.

– Ну, или так.

Я молчал, глядя на письменный стол. Если пузырек сохранился, мы с Ароном могли снять проклятие.

– Что будем делать? – спросил Арон, прерывая ход моих мыслей. – Я ничего не понимаю. Я даже не знаю, где находится склеп с останками Элизы.

– Зато я знаю. Идем.

Я резко развернулся к двери и пошел прочь из кабинета Аластора, мысленно говоря хозяину замка спасибо. Герцог меня на подвел. Я заранее знал – он обязательно поможет.

Но когда я вышел за порог, дверь за мной внезапно с грохотом захлопнулась. Арон остался внутри кабинета.

– Арон! – закричал я, припадая к закрытой двери. – Арон, зачем ты закрыл дверь?

– ДжонгХен, это не я, – услышал я глухой стон друга. – ДжонгХен, что произошло? Я не могу открыть дверь.

Я схватился за круглую ручку и толкнул ее от себя. Она не поддавалась, как бы я не дергал.

– Дверь заперта! – Крикнул я в замочную скважину. – Арон, попробуй повернуть ключом, как в прошлый раз.

– Не получается, его заклинило.

– Что б тебя, – я схватился за голову, глядя по сторонам. Нужно было чем-то выбить дверь, но вот чем? – Арон, жди меня, я сейчас что-нибудь придумаю и освобожу тебя.

– Хорошо, только давай быстрее, мне не по себе. Здесь неуютно.

– Постараюсь, – уже себе под нос сказал я, уверенно шагая по длинному коридору и освещая себе путь лучом фонаря. Но с каждым новом шагом смелость покидала меня. Она растворялась как туман, оставляя после себя лишь чувство страха и какое-то непонятное и липкое беспокойство.

Когда я спустился на первый этаж и стал искать любую тяжелую арматуру, услышал позади себя какие-то странные звуки. Как будто кто-то скоблил по стене кирпичом или чем-то острым. Я тут же развернулся и посветил фонариком на стену.

– Проваливай, – прочитал я корявые английские буквы. Они были похоже на змей, которые выбрались из своего логова. Я поежился и сделал шаг назад.

«Что за чертовщина», – промелькнуло у меня в голове и тут я услышал громкий крик. Я не мог разобрать – кричит женщина или мужчина. Эхо вопля, как мячик, спрыгнуло со второго этажа и пропало в темном коридоре первого.

– Арон! – завопил я и со всей силы побежал к другу на второй этаж. По пути я заметил старый канделябр и схватил его с собой, надеясь, что именно им проломлю деревянную дверь.

Но когда я поднялся на второй этаж, не заметил ничего странного. Коридор дремал в ночной тишине. Казалось, никаких криков и вовсе не было.

– Арон, это ты сейчас кричал? – громко спросил я, когда подошел к двери.

– Нет, ты сдурел что ли? Мне что, делать больше нечего? Предлагаешь вопить в ожидании тебя? – оскалился друг. – Где ты ходишь? Я весь продрог! Тут становится холодно.

– Но кто-то кричал, – не унимался я, сильнее сжимая в руке канделябр. – А еще там, внизу, кто-то написал слово «Проваливай».

– Да хулиганы какие-нибудь баловались, – грозно просипел друг. – Ты нашел, чем выломать дверь?

– Да, минуту, сейчас все сделаю, – я замахнулся и ударил канделябром в дверь, в это же время успокаивая себя, что крики мне померещились. От первого удара появилась маленькая трещина. Что ж, это лучше, чем ничего. – Арон, отойти от двери. Кажется, у меня получается.

Я замахнулся еще, но на этот раз вместо канделябра ударил по двери собственным кулаком. Предмет в моей руке исчез.

– Что за черт? – прошептал я, не понимая, что произошло. Я даже боли не почувствовал от соприкосновения с дубовой дверью.

– Это ищешь? – послышался мужской голос сзади. Я сглотнул, не смея повернуться на звук. Мои колени затряслись от холода, и я почувствовал, будто мое тело проткнуло невидимой сосулькой. Мне стянуло все внутренние органы. – Мальчи-и-ик.

Я стал медленно поворачивать голову на звук, цепенея то ли от ужаса, то ли от холода. Голос доносился как из преисподней, охлаждая меня до костей.

А потом меня накрыла темнота. Я больше не различал ни звуков, ни чего-либо еще. Мне казалось, я умер.

Глава №37

Не знаю, сколько прошло времени, но очнулся я с болью в голове не в коридоре, а в комнате Питера. С трудом разлепив глаза, я почувствовал режущую боль в виске и сразу приложил к нему пальцы. Они вмиг стали мокрыми.

«Кровь», – подумал я и попытался встать, но ноги не слушались. До сих пор помню это чувство вязкой прострации и амнезии. Сидя на холодном и грязном полу, я очень долго не мог вспомнить, где нахожусь, как сюда попал и кого видел, когда повернул голову на голос. Голос…

– Очнулся? – послышался все тот же голос откуда-то сбоку. – Чего ты такой хилый-то? Не думал я, что ты свалишься. Я же просто хотел с тобой поговорить.

– Вы напугали меня, Аластор, – просипел я и медленно повернул голову влево – Герцог сидел на какой-то железяке и пристально смотрел на меня. Мужчину почти не было видно – в отличие от Элизы, он оказался полностью прозрачным. Лишь слабые очертания лица, будто мужчина был сотворен из тумана. И только струйка крови, которая сочилась из его рта, напоминала сок спелой вишни.

– Предпочитаю «Ваша Светлость», – сказал мужчина и встал. Он начал подходить ко мне все ближе и ближе, и каждый его шаг отзывался в моих висках страшной болью. Мне захотелось закричать, остановить его, но я не мог даже пискнуть.

– Вы напугали меня, Ваша Светлость, – повторил я, поднимая на мужчину глаза. Голова все еще шла кругом, но я уже мог здраво мыслить. – Что с Ароном? Почему вы его заперли?

– Я хотел поговорить с тобой наедине. Твой друг в порядке, он сидит в моем кабинете и ждет, когда ты придешь ему на помощь. Можешь не переживать, он не кажется трусливым.

– В отличие от меня?

– Зачем ты это говоришь? – удивился Аластор.

– Ну, по вашему тону мне показалось, что вы это имеете в виду.

– Никогда никому не приписывай свои мысли и рассуждения, мальчик. Иначе всю жизнь проживешь в догадках, которые сожрут тебя до костей. И все это будет совершенно напрасно.

Я прикусил язык и отвернулся к окну.

– Вы сказали, что хотели поговорить со мной. О чем?

– Так уж вышло, что именно ты вызвался спасать Элизабет. Думаешь, справишься без моей помощи? – Аластор ухмыльнулся и сел передо мной на стул, которого раньше здесь точно не было. Он появился будто из пыли.

– Нет, не думаю, – сказал я и поморщился от холода. – Но почему вы здесь? Почему вы не умерли? Точнее, вы умерли, но в таком… таком…

– Потому что, когда люди умирают насильственной смертью, они не могут уйти из этого мира, не отомстив. Они ждут, когда их убийцы получат наказание. И если те его избегают, душа остается жить, надеясь, что вот-вот придет некто, кто разгадает тайный загвор. Ты не знаешь, мальчик, но мир живых полон призраков. Призраков, которые пытаются попасть на тот свет, но у них ничего не выходит. Двести лет назад меня неоправданно убили из-за Леди Элизабет, и я не могу успокоиться, пока мое имя не будет очищено от клеветы.

Герцог замолчал и посмотрел на свои призрачные руки. Потом он ухмыльнулся и перевел грозный взгляд на меня.

– Ты ведь понял, как ее спасти? – спросил Аластор. – Ты должен ее спасти, понимаешь? Ее и меня.

– Да, мой друг перевел ваше письмо. Мы сейчас же отправимся на поиски яда, – сказал я, чувствуя, как от холода застывают ноги. Аластор напоминал не айсберг, он был настоящей Антарктидой вместе взятой.

– Это хорошо, – задумчиво произнес Аластор и погладил бороду, которая обрамляла его острые скулы.

– Можно задать вам вопрос? – осторожно спросил я. Аластор кивнул головой, и я продолжил: – Почему вы не встретились со своим сыном и не рассказали ему про яд? Почему написали письмо, но не сделали так, чтобы он его прочел? Тогда бы Элизабет удалось спасти уже тогда!

– За ним следили. Я почти каждый день сидел возле реки и ждал Питера. Я знал, что он гуляет и не проводит все свое время рядом с Элизабет. Но когда он появлялся, я видел, как за ним следуют два стражника. Они следили за сыном по приказу Графа. Кажется, Питер об этом даже не знал. Он слишком сильно был убит горем и превратился в куклу, которой легко управлять – он ничего не чувствовал и ничего не замечал. Проклятие Элизабет сильно сказалось на нем. А Графу это было на руку – он знал, что я пытаюсь найти Руну, чтобы выведать у нее противоядие. Если бы после этого я встретился с сыном и все ему рассказал, Томасу пришел бы конец во всех смыслах. Уж я бы об этом позаботился. Но Граф не мог этого позволить, поэтому и держал моего сына у себя как собачку на привязи. Уверен, он его ненавидел, но вместе с тем не мог выгнать. Подонок!

Аластор замолчал и с силой сжал руки в кулаки. Уверен, если бы у него были вены, они бы непременно раздулись от гнева, который переполнял призрака до краев. Герцог казался очень разъяренным, хотя прошло больше двухсот лет с тех трагичных событий. Его эмоции были свежи, как если бы все случилось несколько дней назад.

– А потом Томас приказал убить меня. Я сидел в кабинете спиной к двери и не слышал, как кто-то вошел. Меня ударили по голове, а потом повесили в этой комнате, на люстре. Глупая смерть, согласись?

Я неуверенно кивнул головой и посмотрел на шею Герцога. Ее окольцовывал синяк как ядовитая кобра.

– Я ответил на твой вопрос? – спросил Аластор.

– Более чем, – вздохнул я. – Вы знали, что Питер стал писателем? Он написал биографию Элизабет. В ней он…

Я замолчал, не зная, как рассказать страшную правду.

– Он выставил вас настоящим злодеем. Написал, что вы убили двух Графов, чтобы стать еще ближе к Королю. Это правда?

– Правда, – ухмыльнулся Аластор. – Эта та правда, которая сыграла на руку Томасу. Никто ведь не разбирался – почему я их убил. Те два Графа замышляли войну против Короля. Они собирали армию, чтобы напасть на Георга и взять его в плен. Я узнал об этом, нашел доказательства и приказал своим стражникам убить их. Все. Питер об этом не знал. Видимо, Томас позаботился и проинформировал его. Но не до конца. Причина убийства осталась в тайне.

Герцог замолчал и снова начал рассматривать свои руки. В мужчине больше не осталось гнева. Буквально за секунду жаркое чувство мщения превратилось в ледяную тоску.

– Получается, Питер написал книгу, где выставил меня врагом народа? – горько ухмыльнулся он. – Вот и расти детей. Вкладываешься в них, а они берут и пишут про тебя какой-то вздор! Писака! Все сделал так, чтобы сюжет казался насыщеннее! Что там еще было? Давай, рассказывай. Мне интересно.

– Ну, больше ничего такого, – замялся я. – Единственное, к чему у меня есть вопрос, так это к вашему разговору, когда Питер пришел просить руки Элизабет. Вы были настроены очень агрессивно.

– А-а-а, да, – Герцог засмеялся. – Между мной и Питером не получилось адекватного разговора. Так или иначе, при жизни я был скверным типом. Да и не хотел, чтобы Питер связывался с Феррарсами. Томас никогда мне не нравился. Что-нибудь еще хочешь спросить? Давай, я сегодня добрый.

– Нет, теперь мне все стало понятно, – под нос пробубнил я.

– Тогда хорошо, – мужчина улыбнулся и встал со стула. – Ну, а теперь иди к своему другу. Прости, что запер его. Но мне нужно было поговорить с тобой наедине. Видишь, как мы с тобой хорошо поболтали. Теперь ты не считаешь меня злодеем.

– Вы даже не знаете, как меня зовут, – вдруг сказал я. В тот момент я почувствовал странную опустошенность в душе. Будто бы я должен был представиться Аластору. Зачем? Не могу понять до сих пор.

– Не нужно, это лишнее. Просто спаси наконец Элизабет и освободи нас обоих. В отличие от молодой Леди, я двести лет провел в одиночестве. Не поверишь, как мне хреново. Ну, иди. Не медли.

– Спасибо, Ваша Светлость.

– Прощай, мальчик.

Когда Герцог растворился в ночном тумане, я еще долго стоял в комнате Питера, не в силах понять – почему я чувствую такую пустоту. Все складывалось как нельзя лучше, я уже почти спас Элизу, но что-то не давно мне покоя. Я не ощущал себя победителем в этой истории. Скорее, наоборот – я напоминал проигравшего. Или того, кто пришел на концерт любимого исполнителя, опоздав на несколько дней.

– Где ты был все это время? Дверь… она внезапно открылась. Видимо, дело в старом механизме, – Арон встретил меня у парадной лестницы и внимательно стал рассматривать. – Ты ударился? Почему ты в таком виде, словно вылез из ямы? У тебя даже кровь на виске еще свежая.

– Если расскажу, не поверишь, – вздохнул я.

– Поверю.

– Пошли к склепу Элизы. По дороге все расскажу.

Мы добрались до склепа, когда часы на телефоне показывали двенадцатый час. Оказалось, я совсем забыл, как вышел на кладбище, поэтому мы с Ароном сбились с пути, свернув не в ту сторону. Искать поле, освещая себе путь фонариком, оказалось не лучшим решением. Но пока мы шли, я рассказал Арону о своем разговоре с признаком Аластора. Друг даже не удивился. Он лишь ухмыльнулся и сказал, что этого следовало ожидать – Герцог слишком сильно желал спасти Элизу и очистить свое имя. Он не мог покинуть мир живых, не выполнив свое предназначение, пусть и через руки другого человека.

А потом склеп, покрытый плесенью, сам нас нашел. Непонятно как, но мы вышли именно к нему, а не как я в прошлый раз – со стороны старого кладбища.

– Я никогда здесь не был, – прошептал Арон, подходя к склепу. – Как-то раз спрашивал у Элизы – где она похоронена, но она перевела наш разговор на другую тему. Я так и не узнал, где ее останки.

– Кстати, а кто тебе рассказал о ней? О том, что она призрак? – мы подошли к сооружению, и я прикоснулся к нему теплой рукой. Камень оказался ледяным и неприятным на ощупь – шершавая поверхность даже оставила маленькие отпечатки у меня на руке.

– Мне смешно об этом вспоминать, – хохотнул Арон, не разделяя моего желания дотронуться до склепа рукой. Ли стоял чуть поодаль от меня и от здания. – Это произошло через неделю после моего переезда, тогда я уже познакомился с Элизой, но ничего о ней не знал – кто она, почему здесь живет и зачем каждый день надевает маскарадный костюм. Я очень сильно стеснялся, поэтому не решался спросить о ней ни Рональда, ни Мэри. Но как-то раз мы сидели с Рональдом в его кабинете и разговаривали о моих планах на будущее. Я собирался поступать в Кембридж и без знания некоторых исторических вещей, меня туда бы не приняли. Пробелы в знаниях можно было заполнить учебниками и книгами, но Рональд предложил свою помощь. Тогда у него освободилось время, и он без проблем мог натянуть меня по истории Англии. Но наше первое занятие прошло не так, как я рассчитывал. Он прочитал мне книгу Питера. Сначала я удивился такой необычной истории, а потом вспомнил про странную девушку Элизу, которая постоянно сидела в заброшенной комнате и играла на фортепиано. Тогда я все понял. Но до этого я был таким же наивным, как и ты. Думал, что она актриса. Другого объяснения ее наряду я просто не находил.

– И что потом? – я стал водить фонариком по траве в поиске разбросанных камней. Вряд ли спустя двести лет камни лежали так, как их уложил Герцог.

– Сначала был очень сильно шокирован, а потом принял эту информацию как должное. Тем более я еще с детства читал разные мистические рассказы. Думаю, я давно был готов к чему-то подобному. Только вот история Элизы отличается от романов, которыми я зачитывался. Любовь ничто для Элизы. Ее невозможно освободить ото сна ни с помощью поцелуя, ни с помощью жертвы, – прошептал Арон. Когда он замолчал, над нами, гаркая, пролетело две вороны. – Это не роман, где любовь всегда побеждает зло и чары. Это жизнь, где живут неприкаянные души, сладостно желающие своего освобождения.

Не найдя подходящих слов для ответа на монолог Арона, я лишь вздохнул и продолжил поиски.

– Ну, видишь что-нибудь? – спросил Арон.

– Нет, ничего. Ни одного камня. Они не выдержали срока в двести лет и точно либо ушли под землю, либо их сточил дождь. Надо было узнать у Аластора…

И тут я почувствовал сильное головокружение. Меня затошнило и, закрыв глаза, я схватился за голову. И снова над головой раздалось карканье ворон.

– Арон, мне не хорошо, – просипел я, но ничего не услышал в ответ. – Арон…

Вокруг все завертелось, как если бы меня посадили в шар для боулинга и кинули им в кегли. Я схватился за рядом стоящее дерево и начал дышать. Часто и глубоко. Через какое-то время мне стало легче, и я с большим усилием открыл тяжелые веки. Вокруг все по-прежнему кружилось, но уже замедляло ход – шар для боулинга достиг финиша. При этом я четко слышал шуршание недалеко от склепа. Кажется, ближе ко входу. Кто-то стучал камешками друг об дружку. Звук был похож на то, если бы строили пирамидку.

– ДжонгХен, что с тобой? – услышал я перепуганный голос Арона. Он стоял передо мной и тряс меня за плечи.

– Это здесь, – прошептал я, указывая пальцем на место, где еще пару секунд назад слышал звуки. – Он закопал яд тут.

– Откуда… откуда ты знаешь? – заикаясь, спросил Арон. Он все еще держал меня за плечи. Я чувствовал, как друга бьет сильная дрожь. – ДжонгХен, что произошло? Ты вдруг стал сам не свой. Даже твои глаза…

– Что?

– Они были такими, как если бы ты лишился рассудка. Не знаю, как это описать. Они были пустые, но очень внимательные. Ты за чем-то наблюдал, но это выглядело как-то… как будто ты сумасшедший.

Я сглотнул и схватился руками за лицо. Протерев его ладонями, я снова посмотрел на Арона. Тот не отводил от меня пристального взгляда – даже несмотря на кромешную темноту, я видел в его глазах испуг.

– С этим местом что-то не так, – прошептал я. – не понимаю почему, но, когда я сюда прихожу, меня относит в прошлое. Это похоже на видение, но все выглядит очень реалистично. Когда я впервые здесь оказался, то увидел Аластора и ведьму, к которой он ходил за ядом для Элизы. Тогда я и узнал, что не Герцог убил Элизу, а ее собственный отец, который после этого свалил всю вину на другого. Томасу было удобнее всего повесить вину на Аластора. Он не был настолько злым и коварным.

– Но и добрые дела за ним не стояли, – задумчиво произнес Арон. – При этом, судя по его письму, Аластор не был исчадием ада.

– Именно. После разговора с ним я в этом только удостоверился.

– Одного не могу понять. Аластор – Герцог, а Томас всего лишь Граф. Почему Граф так помыкал тем, кто выше его по должности? Ты не спросил об этом Блэка?

– Нет, но я тоже думал об этом. Мне кажется, все дело в репутации. Аластор был скрытный, его боялись придворные, сын… А Томаса любили. Элиза точно его любила. Феррарс не был глупым, он все продумал и обезопасил себя.

Я вздохнул и посмотрел на Арона:

– Почему люди так жестоки? Для чего это им?

– Я не знаю, – вздохнул Ли. – Наверное, есть причины.

– Их нет, – я замотал головой в разные стороны. – Никаких причин нет. У зла не может быть оправданий.

– В любом случае, то, что с тобой произошло в день приезда из Лондона и сейчас, это какой-то дар. Не знаю, способен ли Аластор на это, но, мне кажется, это он нам помогает.

Арон отвернулся от меня и посмотрел на место, на которое я указал несколько минут назад.

– Как будем копать? У нас нет никаких инструментов.

– Придется руками.

– Может найдем что-нибудь? Хотя бы острый камень.

– Если повредим пузырек, все пропадет. Нельзя так рисковать.

Арон тяжело вздохнул, сел на колени, впился ногтями в землю и начал делать ямку. Я последовал его примеру.

«Самое ценное спрятано на глубине», – вспомнил я и ухмыльнулся.

Мы искали с Ароном заветный пузырек несколько часов. Но ничего не могли найти. В какой-то момент я даже начал отчаиваться, что видение, которое недавно настигло меня, обман подсознания из-за усталости. Но закусывая губы до крови, не обращая внимание на свои грязные руки после соприкосновения с землей, я все рыл и рыл, до последнего веря, что еще чуть-чуть и доберусь до заветного пузырька. Победа была так близко – протяни руку и схвати. Это сводило с ума. Я не мог отступиться. Не мог сдаться и сказать Арону, – который уже не разделял моего энтузиазма и странно на меня поглядывал, – что сдаюсь. Но я чувствовал себя так паршиво. Казалось, еще чуть-чуть и я просто упаду без сознания на холодную траву и умру. Потрясения, которое сыпались на меня в последнее время как дары Небес, забрали все силы.

– ДжонгХен, отдохни, на тебе лица нет, – с тревогой в голосе произнес Арон. Было около четырех часов утра. Лес дремал в густом тумане, обнимая вместе с деревьями и нас с Ароном.

– Нет, лучше ты отдохни, я не могу все бросить.

– Я не говорю тебе бросать. Я прошу отдохнуть.

Проигнорировав слова Арона, я продолжил выгребать из ямы землю.

– Как хочешь, – вздохнул Ли и поднялся с колен.

– Стой, – воскликнул я, чувствуя в руках, кроме мягкой и холодной земли, что-то еще. – Кажется, я нашел.

Арон тут же подошел ко мне и указательным пальцем правой руки, как опытный археолог кисточкой, стал медленно убирать с моей ладони лишнюю землю. Когда он закончил, я не мог поверить своим глазами – я держал в руках маленький пузырек из толстого стекла с лазурной жидкостью.

– Это он, – вдохнул я, чувствуя, как тяжелеет мое тело. Достигнув того, чего желал, я полностью обессилел. Перед глазами все поплыло от усталости, но я вскочил с колен и обнял Арона. – Это он!

Ли молчал, глупо смотря на нашу находку. Мне кажется, он не верил, что видит ее, даже больше, чем я.

– И что теперь? – спросил Арон, когда мы уже почти дошли до замка Беркшир – измазанные в земле и мокрые от росы и тумана. Я сжимал в руке пузырек с ядом и уверенно шел к Элизе, даже не думая о своем внешнем виде.

– Мы дадим ей выпить его, и она станет свободной. А вместе с ней и Герцог. Все закончится.

– ДжонгХен, стой, – вдруг сказал Арон и остановился. Я прошел дальше него, поэтому мне пришлось развернуться. Ли стоял и смотрел в землю.

– Что? – спросил я, чувствуя, как покрывается мурашками тело. Я уже боялся любых слов со стороны Арона как смерти.

– Перед этим нам надо поговорить с Рональдом. Мы не можем без его ведома…

– Это все, что ты хотел сказать? – спросил я, и Арон кивнул головой. – Конечно, мы все ему расскажем. Прямо сейчас. Мы не в праве делать что-то без его ведома.

Улыбнувшись, я подошел к Арону и похлопал его по плечу.

– Хорошо, – Ли улыбнулся мне в ответ и кивнул головой, – пошли.

Глава №38

Мы пошли к мистеру Феррарсу, как только привели себя в порядок и сходили в душ. Рональд в это время уже не спал и сидел за рабочим столом, подписывая рабочую документацию. Когда мы с Ароном зашли в его кабинет, я держал пузырек с лазурным противоядием у себя в правой руке. Отпускать его не хотелось ни на секунду.

Дословно пересказывать наш разговор с Рональдом я не вижу смысла. Одно могу сказать, после той неспешной беседы, полной раскаяния и скупых мужских слез, я до конца простил хозяина замка. Мы долго разговаривали, просили друг у друга прощения и радовались, что Элиза наконец-то станет свободной.

И вот ведь странность. Я несколько дней грезил о ее освобождении, но, когда держал в руке стеклянный пузырек, начал паниковать. Сердце сделало пару ритмичных ударов, а после сдавленно прошептало: «Если ты отдаешь ей яд, то никогда больше не увидишь. Вылей его, тогда ты приедешь в замок через несколько лет и снова окажешься в компании Элизы и ее мелодий». И тогда я вспомнил слова Рональда, которые он мне сказал во время нашей прогулки по парку несколько дней назад:

– Слушай мозг, сердце – глупый орган.

Что ж, мистер Феррарс был прав. И в тот день, тридцать первого июля, я впервые прислушался к своему разуму, который сказал, что все я делаю правильно.

«Отпусти, не твое», – думал я, чувствуя в ладони будто настоящий кусочек Грааля. Мне сложно было отпускать эту историю, но иначе поступить я просто не мог.

«Надеюсь, мне это зачтется в карму», – думал я, обнимая Рональда.

А потом я мысленно оказался рядом с Элизой. Я протягивал ей противоядие, целовал холодные руки, а она… она благодарила меня. Искренне и очень щедро. Так, как может только Элиза – без лжи и притворства. Что и говорить, из всей нашей компании праведной оставалась только она. За мной, Рональдом и Ароном числилось слишком много вранья. Никто из нас не был ангелом.

Но я до последнего оттягивал наш с Элизой последний разговор. Я не мог заставить себя прийти к ней, протянуть пузырек и все рассказать про Томаса. Что-то постоянно останавливало меня. Мучаясь от сомнений, я даже собрал сумку и чемодан.

– Элиза, можно к тебе? – заглянув в комнату девушки, осторожно спросил я. Наручные часы показывали почти два часа дня.

– Да, конечно, – вымученно улыбнулась девушка. Она сидела на банкетке. Клап фортепиано был закрыт. Руки Элизы – опущены вниз.

– С тобой все хорошо? Ты неважно выглядишь, – подойдя к ней, сказал я. – Я не видел тебя несколько суток. Где ты пропадала?

– Все нормально, ДжонгХен, – Элиза попыталась улыбнуться, но у нее ничего не вышло – казалось, ее лицо застыло подобно цементу. – Садись.

Я сел на банкетку в пол-оборота, чтобы видеть Элизу. И в этот момент, посмотрев на руки девушки, которые она сложила на коленях, я испытал острое желание взять их в ладони и согреть своим теплом.

– Не ври, – попросил я и нежно прикоснулся к ледяной руке Элизы. Мне хотелось поморщиться от неприятных ледяных иголок, которые пронзили мою ладонь, но я сдержался и лишь слабо улыбнулся, глядя на мраморное лицо девушки. – У меня для тебя кое-что есть.

Девушка вопросительно посмотрела на меня, но ничего не спросила. А потом я раскрыл правую ладонь, на которой лежал пузырек из толстого стекла.

– Что это? – не поняла Элиза, и взяла пузырек в руки. – Что это, ДжонгХен?

– Противоядие. Это тебе. От меня и от Арона.

Если бы Элиза была живой; если бы она могла что-то чувствовать, а не воспроизводить эмоции по памяти, я бы подумал – она меня любит. Когда я вручил ей в руки противоядие, ее голубые глаза стали сиять как все звезды на небе вместе взятые. Но это длилось не больше десяти секунд. На смену удивлению и счастью пришло недоверие и страх.

– Ты серьезно? – спросила Элиза и поднялась с банкетки. Она смотрела на меня сверху вниз взглядом, полным безумия. – Нет, этого не может быть. Это шутка такая? Ты тут что, голубую краску развел? Ты решил мне отомстить за мое не многословие? Это из-за Рональда, да? ДжонгХен? Почему ты молчишь?

Я замотал головой и тоже поднялся. Подойдя к девушке вплотную, я взял ее руки вместе с пузырьком в свои ладони и крепко их сжал.

– Он был закопан рядом с твоим склепом. Томас… – начал было я, но осекся.

– Что? Ты про моего отца? – Удивленно спросила Элиза. – Что он сделал?

«Убил тебя», – подумал я, но вместо этого сказал совсем другое. Мысленно прося прощения у Аластора за ложь, я тихо прошептал:

– Томас нашел ведьму, ядом которой тебя убили, и отнял у нее противоядие.

С минуту Элиза пристально смотрела в мои глаза. В тот момент я никак не мог понять ее реакцию. Девушка не плакала, не смеялась. Она просто смотрела на меня, ожидая еще каких-нибудь слов.

– Ты дурак, Со ДжонгХен! – выкрикнула Элиза и вырвала свои руки из моих ладоней. Я даже на секунду испугался, что по неосторожности она уронит пузырек, и он разобьется. Но все обошлось. Девушка держала противоядие также крепко, как альпинист веревку. – Я все знаю. Не надо разыгрывать передо мной спектакль. Давай хоть сейчас не будем друг другу врать. Пожалуйста, ДжонгХен…

Элиза отошла к окну. Когда на ее кожу попали лучи послеобеденного солнца, девушка засветилась. Я впервые стал свидетелем такой красоты. Обычно мы встречались всегда ночью, в темноте, а тут… Элизу обняло солнце и превратило девушку в настоящий бриллиант. Миллионы звездочек покрыли открытые участки ее тела и лица, создавая невероятное световое представление – они все переливались по-разному. Некоторые звездочки были маленькими, другие чуть побольше. Я сразу вспоминал Аластора и его прозрачность. Оба – призраки, но с совершенно разных планет.

«Неужели она такая, потому что проклята?», – подумал я, завороженно рассматривая кожу Элизы.

– Я все знаю, – вывела меня из своих мыслей девушка. Она повернулась ко мне лицом, отошла от окна к стене, где был тенек, и сразу перестала переливаться. – Зачем ты соврал?

– Не хотел тебя расстраивать, – вздохнул я и снова попытался приблизиться к Элизе. Однако, она меня остановила.

– Нет, присядь, – сказала девушка. – Присядь на стул.

Я послушался и сел на стул, который стоял у фортепиано. После этого Элиза села на банкетку и поставила пузырек с противоядием на закрытый клап.

– Вечером, когда тебя нашли у входа в замок, со мной что-то произошло, – начала рассказывать девушка, глядя на пузырек с противоядием. – До сих пор не могу понять, что это было. Сначала я почувствовала сильное удушение, будто меня пытались повторно убить. Оно быстро прошло, но через какое-то время начались новые приступы, которые сопровождались видениями. Я видела, как мой отец идет по лесу, как он откупоривает бутылку с вином, как капает туда какую-то черную жидкость… Не понимаю, почему я не видела всего этого двести лет. Такое со мной впервые, ДжонгХен. Может, это ложь? Интересно, призракам могут сниться сны?

– Нет, – я замотал головой, – тебе это не приснилось.

И я рассказал все, что со мной произошло за несколько суток.

Я говорил долго, монотонно, боясь пропустить все важные детали. Я описал все события, которые приключились со мной в склепе, замке Болтон и снова в склепе. Элиза слушала, не перебивая. Она не заплакала, не впала в истерику, когда я рассказал ей про нашу беседу с Аластором. Ни один мускул не дрогнул на ее бледном лице. Она все вытерпела как воин. Воин, который пережил тысячи сражений и не мог пасть в своем последнем бою. Когда я закончил рассказывать, единственное, что сказала Элиза, так это «спасибо». Она произнесла слово на английском, благодаря не только меня, но и, я уверен, Аластора.

А потом Элиза взяла в руки пузырек с противоядием, повертела в руке, открыла клап фортепиано и, поставив стекляшку на подставку для нот, начала неспешно играть незнакомую мне мелодию. Это была самая трагическая соната из всех, которые я слышал в исполнении Элизы. Не говоря мне ни слова, девушка пыталась отдать всю боль инструменту, чтобы запечатлеть в нем горькую правду – очередную историю Леди Элизабет Феррарс. Только не для того, чтобы помнить, а для того, чтобы забыть навсегда.

Первые несколько часов я просто сидел и слушал мелодии, а потом пересел к Элизе на банкетку и, без лишних слов, мы сыграли с ней в дуэте.

Я играл с ошибками, паузами, погрешностями, но все же играл. Пока мои пальцы рождали мелодию, которая была значимой не только в жизни Элизабет и Питера, но и в моей собственной, девушка ничего не говорила, а только пыталась подстроиться под мой неспешный ритм. В это время я пропускал через себя боль, отчаяние, страсть. Я чувствовал, а может лишь только представлял, какая непостижимая любовь была между Элизабет и Питером.

«Не твое, отпусти», – мелькало у меня в голове раз за разом.

Пока мои пальцы касались клавиш, перед глазами мелькали разные события прошлого. Я словно стал тайным наблюдателем двух жизней – первая встреча влюбленных, их прогулки, неловкие касания рук, розовеющие щеки Элизабет, ее неловкая улыбка и глаза, в которых хотелось раствориться или утонуть. Я вдавливал клавиши до самого пика, а по моим щекам текли слезы. Слишком много всего я испытал за месяц, чтобы оставаться спокойным. Мне было плохо. Мы было больно. Мое нутро разрывала тоска, а картинки с прошлым не переставали мелькать перед глазами – я видел, как Питер обнимает Элизабет, как гладит ее волосы, как вдыхает их запах, как целует в макушку. И что самое странное, я понимал – это не игры моего воображения. Все, что я видел, когда-то было реальным. Кто мне рассказал? Инструмент и сама мелодия – в них была заточена душа и воспоминания Элизабет, которые необъяснимым образом стали моими видениями. Теперь я понял, что со мной было в склепе – мне помогал не только Аластор, но и Элиза приложила к этому немало усилий. Как, я не имел ни малейшего понятия. Элиза – тоже. Но между нами точно что-то произошло. Три энергии слились воедино и сломали титановую стену времени.

Когда я закончил играть, мои руки обессилили, безжизненно свисая вниз. По щекам все еще текли слезы, капая на джинсы. Тогда мне казалось, что моя душа вот-вот разорвется от боли ко всем чертям. В тот момент я пытался пройти какое-то очищение. Я отдал фортепиано свою историю, чтобы в будущем отпустить ее. Отпустить навсегда. Но я сильно ошибался. Я не музыкант, чтобы общаться с инструментами. Я – писатель. И единственное исцеление я мог получить, только рассказав все на листе бумаги. Жаль, но это я понял не сразу, а спустя несколько десятков лет, когда написал свой первый роман.

Мы закончили играть, и Элиза встала с банкетки. Она подошла к окну и выглянула на улицу. Солнце уже заходило за горизонт, и небо превратилось в картину художника. Розовые и голубые мазки создавали невероятный красоты английский пейзаж.

Я тоже встал и направился к девушке. От нее веяло холодом, который уже давно стал моими вечным спутником и любовью. Тогда я дал себе обещание, что навсегда запомню эту свежесть – свежесть зимы. Бодрящая, пробирающая до всех органов и костей. Это как нырнуть в ледяной водоем. Это как плавать в реке, в которой невероятно холодно.

И тогда, пока я стоял рядом с Элизой, понял, почему три недели назад полез в воду. До этого я не переносил морозы, и только после встречи с ледяной водой, стал относиться к ним проще. Только после купания я мог находиться в компании Элизы, не трясясь как в морозильной камере. Все случилось не просто так.

– Я люблю тебя, – вдруг прошептал я. Сделал я это как можно тише, чтобы слова не утратили всю свою силу, значимость и хрупкость. Мне казалось, те чувства, о которых я говорил, должны были произноситься еле слышно, так, чтобы никто, кроме Элизы, о них не узнал. Ни стены, ни, тем более, фортепиано.

И тут я закрыл глаза. Я испугался взгляда Элизы и спрятался, как трус, в кусты.

Постепенно мне становилось все холоднее и холоднее, словно в комнате включили кондиционер на самый холодный режим. А потом я ощутил легкое покалывание на своем лбу – чувство, будто кто-то приложил кусочек льда к горячей коже.

Элиза поцеловала меня в лоб, как ребенка, жаждущего материнской любви и поддержки. В этот момент по моей щеке скатилась одинокая слеза. Наверное, именно в тот момент я почувствовал, что слезы могут сжигать кожу подобно кислоте.

– Возьми, – тишину нарушил слегка дрогнувший голос Элизы.

Я открыл глаза. Мне не сразу удалось вернуться в реальность, поскольку все это время я находился где-то в другом месте, там, где не было времени, где все застыло, приобретая какую-то особую форму.

– Это мне? – спросил я, смотря вещь в ладони девушки. Элиза держала карманные часы на тонкой цепочке. Золотые часы с резьбой.

– Да. Их мне подарила моя матушка на шестнадцатилетние. Они не ходят, но… – Элиза посмотрела на предмет в своей руке и слегка улыбнулась. – Это тебе мой подарок. На память. Обо мне и моем замке.

Вот оно – застывшее время в ее руках. Вот, где я постоянно пропадал.

Я протянул руку, и Элиза вложила в мою ладонь холодные, золотые часы.

– Может, все-таки оставишь их у себя? Это же память о твоей маме.

Элиза, улыбнувшись, замотала головой.

– Ты забыл? Они мне теперь не нужны.

– А, ну да, – засмеялся я, рассматривая подарок. Часы стоили космических денег.

– Думаю, их можно починить, – предположила девушка.

– Ну уж нет, – я замотал головой. – Вдруг потеряю или на меня нападут воры. Лучше будут лежать дома такие, какие есть.

– Как знаешь, – улыбнулась Элиза. – Они твои. Делай с ними, что душе угодно.

Я улыбнулся и обнял Элизу, чувствуя, как в мое тело вонзают сосульки. Когда мы отпрянули друг от друга, я заметил на своей футболке тонкий слой инея.

– Хочешь, сыграю что-нибудь еще? – нарушила неловкое молчание Элиза.

– Хочу.

– Тогда садись, исполню что-нибудь повеселее.

– Нет, не надо веселого, – сказал я. – Играй то, что хочешь. Играй грустные мелодии. Я хочу насладиться ими в последний раз.

– Хорошо, – смущаясь, тихо произнесла Элиза.

Мы просидели в комнате весь вечер и всю ночь. Элиза играла, а я сидел рядом, не понимая, как благодарить девушку за все, что она для меня сделала.

Что я мог сказать? Спасибо? Сказать «спасибо» можно за оказанную услугу, но не за чувства, которые вызвал у тебя человек. Нельзя просто сказать «спасибо» за доброту, симпатию, дружбу и любовь. Но что тогда говорить? Неужели ничего?

Я сидел рядом с Элизой, перебирая в голове тысячи слов благодарностей, не имея ни малейшего понятия, что сказать. Мне хотелось осыпать ее поцелуями, обнять, сжать в своих руках. Мне хотелось пропитаться ее холодом до костей. Но я сидел, и слушал ее мелодии, понимая, что это намного лучше всех нелепых проявлений своих чувств.

А потом, когда Элиза закончила играть и взяла меня за руку, я основательно потерял всякий счет минутам и часам. Мы сидели у фортепиано, глядели друг другу в глаза и безмолвно прощались. Мы также просили друг у друга прощения и в душе обливались горькими слезами. Время шло, а мы не могли его остановить или попросить еще немного подождать, не лететь так быстро, не спешить. Тик-так. Тик-так. Казалось, у меня в душе тикал какой-то механизм. Он приближал меня к расставанию, которого я страшился все последнее время…

Все когда-нибудь заканчивается. Как плохое, так и хорошее. Это неизменное правило жизни. После лета наступает осень, а после осени зима. И в этом нет ничего ужасного. Главное помнить, что все можно повторить. И если не нам, то нашим детям. Когда что-то умирает, вместе с этим рождается что-то новое. Или кто-то.

«Давай снова встретимся в следующей жизни», – думал я, глядя на Элизу.

В этот момент я благодарил судьбу за невероятный подарок, которая она мне так внезапно преподнесла. Я полюбил. Подарок мне от судьбы – это любовь.

«Еще пару минут, и я больше ее никогда не увижу», – раз за разом проносилось в моей голове.

– Спасибо тебе, – все-таки прошептал я. Мои слова растворились в воздухе, их впитали стены.

– Когда ты уезжаешь? – спросила Элиза.

– Сразу после завтрака. В девять.

– Сейчас уже почти семь.

– Я знаю. Но, пожалуйста, не напоминай о времени. Давай подойдем к окну.

Помню, в одну из бессонных ночей в замке, я поклялся себе, что встречу в этом месте один из их самых незабываемых рассветов в своей жизни. Я сдержал обещание. Стоя бок о бок с Элизой, я смотрел, как просыпается солнце. Оно ласкало поля, реки, озера. Оно окутывало легким сиянием двор замка и сам замок. В тот момент мы с Элизой были вечностью или ее малой частью. Даже расставаясь со своей первой любовью, я успокаивал себя, мысленно повторяя раз за разом, что мы еще встретимся и будем стоять вот так всю ночь, смотря на рассвет и чувствуя в наших душах легкую тяжесть. Тяжесть пройденного времени и тоски. Но мы не поймем их причины.

– Мы обязательно еще встретимся, – сказал я, глядя на солнце.

На мое предположение Элиза ничего не сказала. Но, думаю, она улыбалась. Интересно, о чем она в тот момент думала? О том, как исчезнет? Или, наверное, называла меня психом или влюбленным мальчишкой. А может говорила, что любит меня. Любит как брата. Но мне было достаточно и таких чувств.

– Уже пора.

– Сколько времени?

– Почти восемь. Тебя наверняка ищет Арон. Да и Мэри накрыла на стол.

– Мэри. Опять, наверное, сварила овсянку. Знаешь, она варит потрясающую овсянку.

– Правда?

– Да. Когда я только приехал к вам, и Арон сказал, что мы весь месяц будем есть на завтрак овсянку, я был очень огорчен. Но потом распробовал блюдо и проникся к нему особой любовью, – засмеялся я, глядя на розоватое небо.

– Тебе, правда, уже пора. Время…

– Еще немного.

– Нет, ДжонгХен. Опоздаешь.

– Я не могу…

– ДжонгХен.

– Я попрошу Арон взять мне еду с собой.

– Нет, иди, ДжонгХен…

Помню, как обнимал Элизу в последний раз, стараясь запомнить ее холод; пытаясь наполнить ее запахом свои легкие. Она пахла утром. Холодным английским утром. Она была настоящей росой.

– Элиза, сыграй мне мою любимую мелодию.

Ни слова не говоря, девушка села на банкетку и снова заиграла.

Элиза играла так, как умела только она – проникаясь каждым звуком, морща лоб, закрывая глаза и очень легко надавливая подушечками пальцев на клавиши. Сначала на белые, потом черные, потом и на те, и на другие. И так без остановки. Она склонялась к инструменту, словно молясь. Но она, и правда, молилась. Это была ее личная молитва ко времени.

Я стоял уже почти у двери, наблюдая за Элизой и за ее мистической игрой. Картинки из недалекого прошлого тут же замелькали у меня перед глазами. Я вспомнил, как первый раз услышал эту мелодию; как очарованный бежал по коридорам, желая отыскать комнату, в которой сидела пианистка. Вспоминал, как первый раз увидел Элизу, поражаясь ее неземной красотой и чудаковатому наряду. Вспомнил, как не верил легенде. Вспомнил холод речной воды. Я словно вновь в ней оказался.

За короткий месяц случилось слишком многое. Я не мог стереть это из своей памяти. До сих пор не могу. Элиза Феррарс осталась во мне навсегда, ровно, как и месяц, который я провел в Беркшире.

Элиза играла, а я пятился назад, к двери. Я видел ее последние секунды. Я пытался запомнить ее образ на всю жизнь: ее спина, ее тонкие пальцы рук, ее красота…

Еще один шаг назад. И еще. И еще. Элиза была все дальше от меня. Расстояние увеличивалось. Сердце билось как ненормальное. Душа обливалась ядом. И в тот момент я понял, как же сложно было Питеру покидать эту девушку. А потом меня вдруг осенило – они ведь прощались точно так же. Элиза играла, а Питер уходил.

«Прощай», – подумал я.

Нащупав за своей спиной дверь, я открыл ее и переступил порог. Музыка ласкала слух и буравила душу. Я навсегда запомнил тот момент своей жизни – Элиза, играющая на фортепиано, и ее белоснежные волосы, спадающие на хрупкие плечи…

И когда я бежал с лестницы, сжимая руки в кулаки, в моей душе все еще звучала та мелодия. Она стала вечным спутником моей жизни. Она стала незыблемой частью меня.

Эпилог

Элиза выпила противоядие на следующий день после моего отъезда. Об этом мне рассказал Арон. Перед этим она передала моему другу маленький конвертик. Оказывается, Элиза делала маленькие заметки в своем ежедневнике. Это были короткие высказывания, наблюдения. Письмо, которое мне передал Арон, девушка написала обо мне, поэтому я включил ее мысли в эту историю.

Потом Элиза попрощалась с Рональдом, с прислугами и, когда все спали, откупорила маленький пузырек с лазурной жидкостью и выпила его содержимое до последней капли. Со слов Арона, в нем ничего не осталось. Ни слезинки.

Элиза испарилась навсегда, унося с собой все плохое и хорошее. Она освободила не только себя, но и всех жителей замка Беркшир. Особенно – Рональда. Но он долго не мог прийти в себя и часами сидел в комнате с фортепиано. Девушка была для него как мать и, лишившись ее, он потерял и свое личное сокровище. Несмотря на тяжесть наследования, мистер Феррарс любил Элизу. Любил так, как и остальные его предшественники – преданно и ничего не ожидания в ответ. Казалось, он жил ради нее.

Рональд умер десять лет назад. Ему было 72. Причина – сердечная недостаточность.

Он завещал имение Арону, чтобы тот его продал, а на вырученные деньги отреставрировал склеп Элизабет и вложил остатки в детскую музыкальную школу в Рединге. На похороны мистера Феррарса я не приехал, всем занимался Арон. На тот момент он жил в Лос-Анджелесе со своей женой и дочерью-подростком. Он покинул их на год, чтобы похоронить Рональда и уладить все необходимые дела. Дом он продавал пять лет. Покупать имение никто не хотел – оно стоило баснословных денег. Но в один прекрасный день Арону в США позвонил риэлтор – он сообщил, что одна молодая пара решила купить замок. Так у таинственного имения появились новые хозяева.

К слову, мы снова дружили с Ароном на расстоянии. Он очень редко приезжал в Корею, а я почти не бывал в США. Ли успешно закончил исторический факультет Кембриджа, но, когда вернулся домой, подался в криминальную журналистику. Видимо, что-то в нем щелкнуло летом 2017 года, и он решил описывать события, брать интервью, чтобы просвещать общественность. Что ж, из него вышел замечательный журналист. Самое главное – он больше не врет даже в благих целях. «Правда и ничего кроме правды», – девиз журналиста-корреспондента Арона Ли.

А я после колледжа поступил в Сеульский университет на кафедру английского языка. «Никакой экономики!», – решил я. Мама была против, но все-таки мне уступила. А потом я познакомился со своей будущей женой Тессой. Она училась по обмену в нашем вузе. Розовощекая коренная англичанка, с зелеными глазами и волосами цвета спелого ореха, она всегда щурилась, когда смотрела на солнце. Мы познакомились с ней в книжном магазине около вуза. Это произошло случайно, но уже тогда я знал, что все было предопределено с самого начала. Девушка хотела почитать что-то про родную страну на чужом языке. Ее выбор пал на роман «Большие надежды» Чарльза Диккенса. Я подумал – это знак, и до сих пор не меняю своего мнения.

При этом я не забыл об Элизе и ее мелодиях. Воспоминания о ней таились в моей душе больше тридцати лет как маленькие кубики льда. Девушка всегда была со мной. Но очень глубоко. Там, куда не могли забраться ни Тесса, ни наши дети – Райан и Луиза.

Кстати, часы, которые подарила мне Элиза, два года назад снова стали рабочими. Я как раз заканчивал свой очередной роман, как вдруг из тумбочки послышались какие-то звуки. Выдвинув ящик, я взял в руки золотые часы. Минутная и секундная стрелки двигались. Механизм ожил. Почему? Как так произошло? Не знаю. Я никогда не отдавал их в мастерскую. Это было настоящее чудо. Думаю, все дело в душе Элизы. Может, она переродилась?

И теперь, когда я дописываю эту историю, мысленно проглатывая пилюлю от болезненных воспоминаний, мне хочется сказать лишь одно. Призраки существуют. Они живут среди нас. Неприкаянные души невинно убитых людей блуждают в этом мире, надеясь, что кто-то из живых прольет истинный свет на их трагические смерти.

Но с того лета я больше не вижу призраков и не путешествую во времени. Все ушло вместе с Аластором и Элизой. Единственное – остались воспоминания. Они – татуировки на моем израненном сердце.

Конец.

Послесловие автора

Я хочу выразить огромную благодарность всем, кто поддерживал меня на протяжении написания «Мелодии тумана». Спасибо Дарон. Летом 2016 года ты вселила в меня надежду. После этого я поверила, что смогу написать про Англию. И ты до сих пор помогаешь мне и веришь в меня. Спасибо Дарье Герт, которая этим же летом прочитала первую главу романа и сказала не отступать. Спасибо Регине за веру и поддержку. Из моих казанских друзей только ты знала, что я пишу. Спасибо Виктории. Ты – мой учитель, никогда не забывай об этом. Я очень дорожу тобой. Спасибо Альфие – моей читательнице. Мы толком не знакомы, но твоя поддержка держит меня на плаву уже несколько лет. Спасибо Алине, Анне и Ярославе. Вы со мной так долго, что об этом даже страшно подумать. Спасибо всем, кто читал «Мелодию тумана», когда я писала эту историю, а теперь перечитали ее в переработанном виде. Вы – моя сила. Спасибо Татьяне Конновой. Ты очень выручила меня, нарисовав карту Беркшира. Твоя помощь бесценна.

Спасибо родителям, которые тоже прочитали эту историю и, надеюсь, не разочаровались во мне.

Несмотря ни на что, я очень старалась. Спасибо, что помогли мне с именами героев

и консультировали, когда я натыкалась на бетонную стену в своей голове.

И спасибо форуму «Таврида». Я публикую свой роман благодаря ему.

Мне было девятнадцать лет, когда я написала «Мелодию тумана». Сейчас мне двадцать два, но я до сих пор болею этим романом. Он – мое прошлое, настоящее и будущее. Если, читая его, в вас что-то щелкнуло, прошу, не молчите. Я рада любому отзыву. Как положительному, так и отрицательному, ведь самое главное для автора – это вызвать эмоцию. Если вы дочитали до конца, я верю, что у меня все-таки получилось это сделать. Писать можете в Инстаграм: @tanyavan97. Я буду всем очень рада.

Надеюсь, вы не проигнорировали мой совет, который я дала в начале романа, и послушали мелодию Людовико Эйнауди. Если нет, то пора исправить эту страшную ошибку. «Nuvole bianche» – это мелодия, которую дуэтом играли главные герои. Послушав ее, вы еще раз сможете прочувствовать историю Леди Элизабет Феррарс и Маркиза Питера Паулета.

Если бы я могла, обязательно сказала Людовико Эйнауди большое спасибо. С помощью его мелодий роман стал таким, каким вы сейчас его видите. Черновик я писала под композиции Людовико. Он вдохнул в мою работу жизнь.

Еще раз всем большое спасибо. Я благодарна каждому, кто прочитал «Мелодию тумана». Надеюсь, мы с вами еще встретимся.

С Любовью, Татьяна Ван.

Август 2019 г.

Автор обложки Татьяна Коннова. Специально для «Мелодии тумана».

Примечания

1

Международный аэропорт Инчхон находится в 70 км от города Сеул, столицы Южной Кореи. Крупнейший аэропорт в регионе. – здесь и далее примеч. авт.

Вернуться

Вернуться

2

A-Level – двухгодичная учебная программа, которая предусмотрена британской системой образования и ведет к получению аттестата о полном среднем образовании.

Вернуться

3

Учебный год в школах, колледжах и университетах Южной Кореи разбит на два семестра – с марта по июнь и с сентября по декабрь. В промежутки у учеников каникулы и сдача экзаменов.

Вернуться

4

Эрих Мария Ремарк (1898-1970) – немецкий писатель XX века. Представитель «потерянного поколения». В романе «Мелодия тумана» главный герой имеет в виду слова Ремарка из «Триумфальной арки»: «Кто ничего не ждет, никогда не будет разочарован. Вот хорошее правило жизни. Тогда все, что придет потом, покажется вам приятной неожиданностью».

Вернуться

5

Граф (эрл) и Графиня (использовались с 800-1000 годов). Графы – члены английского дворянства, которые раньше владели и управляли собственными землями – графствами, разбирали судебные дела в провинциальных судах по поручению Короля, собирали штрафы и налоги с местного населения. По иерархии: Король и Королева, Герцог и Герцогиня, Маркиз и Маркиза, Граф и Графиня.

Вернуться

6

«Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона» – цикл советских телефильмов 1979–1986 годов режиссёра Игоря Масленникова, экранизация произведений Артура Конан Дойла о Шерлоке Холмсе.

Вернуться

7

Чарльз Диккенс (1812-1850 гг.) – английский писатель, романист и очеркист. Классик мировой литературы, один из крупнейших прозаиков XIX века. Творчество Диккенса относят к вершинам реализма, но в его романах отразились и сентиментальное, и сказочное начало. Роман «Большие надежды» впервые был издан в 1860 году и стал одним из самых популярных произведений писателя.

Вернуться

8

Карлос Руис Сафон (род. 1964 г.) – самый издаваемый из современных испанских авторов. Его литературная карьера началась в 1993 году вместе с публикацией серии мистических книг для подростков.

Вернуться

9

Банкетка – предмет мебели. Продолговатая лавка с мягким сиденьем и без спинки.

Вернуться

10

Вольфганг Амадей Моцарт (1756-1791 гг.) – Австрийский композитор и музыкант-виртуоз. Один из самых популярных классических композиторов, Моцарт оказал большое влияние на мировую музыкальную культуру. По свидетельству современников, Моцарт обладал феноменальным музыкальным слухом, памятью и способностью к импровизации. Самый молодой член Болонской филармонической академии за всю её историю, а также самый молодой кавалер ордена Золотой шпоры.

Вернуться

11

Герцог и Герцогиня (начали присваивать это звание в 1337 году). Герцог (слово происходит от латинского «вождь) – это дворянский английский титул самого высокого ранга после Короля и Королевы. Обычно Герцоги управляют Герцогством. Герцоги составляют второй разряд принцев после принцев королевской семьи.

Вернуться

12

Виндзорский замок – резиденция британских монархов в городе Виндзор, графство Беркшир, Англия. На протяжении более 900 лет замок являет собой незыблемый символ монархии, возвышаясь на холме в долине реки Темзы.

Вернуться

13

Маркиз и Маркиза (впервые были присвоены в 1385 году). Маркиз – дворянский титул англичан, находящийся между Герцогом и Графом.

Вернуться

14

Девон – графство в Англии.

Вернуться

15

Отбойный молоток – ударно-механический ручной инструмент, который предназначен для разрыхления и раскалывания твердых материалов: асфальта, бетонных плит и т.д.

Вернуться

16

Франц Кафка (1883-1924) – немецкоязычный писатель, философ, широко признаваемый как одна из ключевых фигур литературы XX века. Главный герой приводит в пример цитату из дневниковых записей писателя.

Вернуться

17

Георг III (1738-1820) – Король Великобритании и курфюрст Ганновера с 25 октября 1760 года, из Ганноверской династии. Долгое правление Георга III ознаменовано революционными событиями в мире: отделением от британской короны американских колоний и образованием США, Великой французской революцией и Наполеоновскими войнами.

Вернуться

18

New College – один из составляющих колледжей Оксфордского университета в Соединенном Королевстве. Основан в 1379 году Уильям Уайкхем. Полное название: «Колледж Святой Марии Винчестера в Оксфорде». Однако, в 1386 году стало использоваться название «Новый колледж», чтобы отличить его от более старого колледжа Святой Марии, теперь известного как Oriel College.

Вернуться

19

Бодлианская библиотека в Оксфорде – старейшая библиотека в Европе. Библиотека имени Томаса Бодли располагается в пяти масштабных корпусах и имеет множество филиалов и отделений. По величине библиотека им. Томаса Бодли уступает лишь Британскому книгохранилищу.

Вернуться

20

Клап (клавиатурная крышка) – откидная крышка, закрывающая клавиатуру.

Вернуться

21

Пэры – члены высшего дворянства, пользующиеся особыми политическими привилегиями. Герцоги, маркизы, графы, виконты и т.д.

Вернуться

22

Даниэль – персонаж французского приключенческого кинофильма «Такси». Кинорежиссер Люк Бессон.

Вернуться

23

Здание Уиллис – это небоскреб в Лондоне, названный в честь основного арендатора, Willis Group. Он расположен на Лайм-стрит в финансовом районе города Лондон недалеко от парка Риджентс.

Вернуться

24

Чар Кросс – выдуманный вокзал. В Лондоне такого не существует.

Вернуться

25

Камзол (фр. camisole – кофта) – мужская одежда, сшитая в талию, длиной до колен, иногда без рукавов, надевался под кафтан. Появился во Франции в 1-й половине XVII века.

Вернуться

26

Дама Алиса Кителер (англ. Dame Alice Kyteler, род. 1280 г. – ум. после 1325 г.) – первая в Ирландии ведьма, осуждённая за колдовство, ведовство и наведение порчи (XIV век).

Вернуться

27

Святая инквизиция – общее название ряда учреждений Римско-католической церкви, предназначенных для борьбы с ересью. От лат. inquīsītiō, в юридическом смысле – «розыски», «расследование», «исследование». В конце XV века Западную Европу захлестнула всеобщая истерия, спровоцированная святой инквизицией, которой в дальнейшем дали название «охота на ведьм». Она будоражила европейские страны на протяжении трёх веков, вплоть до середины XVII века, унеся, по оценкам современных историков, более пятидесяти тысяч жизней. Этот период, ознаменованный пытками и массовыми убийствами, можно назвать «веком инквизиции». Начало охоты на ведьм.

Вернуться