Баушка мне сказывала…

Баушка мне сказывала…

Я девчонкой-то, мил человек, ох и неуемная была, ох неуемная: вот, скажем, ночь на дворе, почивать пора – я ни в какую: ору благим матом во всю ивановскую! Мать и так и эдак – толку чуть: не иду спать и все тут. Что делать с бесстыдницей? Уж так намается со мной покойница (ныне-т упокоилась ль, матушка?..), что, бывало, руки опустит: сядет, ноги так расставит, голову свою повесит… Сердце и сейчас кровью обливается, когда упомню то, да не вернешь мать, не вернешь родимую с того света… Вот, стало, руки-то и опустит: у всех, мол, дети как дети, а эта… Скажи хошь ты ей – это она отцу, а тому завей горе веревочкой: да пошли вы к едрене матери, ни вздохнуть, ни пернуть. Пустое – мать толь и махнет рукой…

А баушка уж который сон доглядает в те поры: и то, рано укладывалась покойница, свято обычай свой блюла. Бывало, чуть затемно – она сейчас зевает во всю горла ширь, зубом своим единым посверкивает, потому уклад деревенский почитала. Правда, и вставала до свету. Вот встанет – сейчас кашу манную затеет (уж больно любила я кашу-то манную!), а то и блинки когда, оладушки, а то еще лепешки знатные пекла баушка: и по си дни слюна течет! Я-то посыпохиваю себе, один свист стоит, а у нее уж поспело все: само в рот и просится. Вот истинный крест: я девчонкою блинков по десять за присест уминала, и не морщилась. Сяду, бывало, за стол, покрытый белою простенькою скатеркою, что матушка вышила крестом, а баушка сейчас тарелочку предо мною ставит (помню, совсем махонькая любила я дохлебать до донышку супец, чтобы увидать на том на донышке цветочек или какую ягодку, а то и зверушку какую – много у нас было всяких расписных славных тарелочек!) – вот ставит, а в ту тарелочку кусочек маслица кладет: кусочек с коровий носочек – так она говаривала, потому кусочек-то добрый был. Вот, стало быть, маслице на тарелочку, а сама ножичком эдак подденет блинок да с пылу с жару на то маслице и посодит – оно толь и расплывается, довольное. Я одно знаю себе, как блинок тот с боку на бок переворачивать да в роток отправлять, в маслице обвалянный, чтоб по устам текло. Вот понаемся так, что глаз разомкнуть не разомкну, потому сон богатырский сейчас и сморит сладостный, точно и ночь не ночевала. А баушка: наелась, мол, как бык, – не знаю, как быть.

Вот к баушке-то мать и кинется, потревожит сон ее: угомони, мол, баушка (у нас все ее прозывали баушкой), волхвитку эту, нету, мол, моей моченьки, всю душу мою она вымотала. Вот и сейчас, как упомню то, волос дыбом встает, да не вернешь родимую… А волхвитке – это мне-то, кому же еще! – того и надобно: уж больно любила я сказки баушкины (и не знаю, что боле любила-то: сказки или блинки с лепешками!) – толь тем и можно было унять меня. Ну, баушка, оно конечно, спросонья-то уж больно кобенится, сердитая: мол, сами разбузыкаете девчонку, а потом баушку кличете. Да мастерица сказывать, потому чуток покуражится, а потом махнет этак рукой: ладно, мол, но то в последний раз! А я уж замерла вся – мать толь тихохонько так и окрестится.

А уж те сказки баушкины на зубок я выучила: одно да потому твердила сердечная. И про курочек про уточек помню, вот как сейчас: мол, сказывала, жили-были две сестры – мать твоя (это моя-то матушка) и сестра ейная (это тетушка Шура) – и достались им две курочки. Матерна курочка вся собою черная, толстобокая да хромая: на одну ногу припадала, что каракатица, потому под колесо нелегкая ее понесла – вот и припечатало. Уж так мать жалела свою курочку, так над нею квохтала, что сама была какою клушею. А у Шурочки желтая курочка: так ее и звали все – Шурочка, мол, желтая курочка. Там такая махонькая, там чистотка! Вот сказывает баушка, а толь я слезами изойду, потому люблю черную курочку пуще всего, потому погибла она раньше желтой соседушки: в суп пошла, ни за что ни про что сгинула… Там что убивалась мать…

А то еще сказывала баушка про то, как дедушка Алеша – то он ей дедушка, а мне и невесть уж кто, потому сколь годков-то с той поры минуло! – так тот дедушка больно бородушку имел красивую, шелковую: гребешком ее расчесывал, что девка косу. А тут несчастие: нога стала гнить у дедушки, колено самое, что ствол у худого дерева, когда оно уж неплодное: вся струпьем изошла, нога-т, как говаривала баушка, – а мы, мол: и взрослые, и дети малые, – вонищей той дышим, а не пикнем, потому почитали дедушку, а он уж и не двинется. А я слезами пуще прежнего обливаюсь, потому и дедушку жальче жалкого, и малых детушек, и баушку махонькую… А маму мою, сказывала, он на той на ноге, когда была целая, что на качельке, покачивал: до того матушка была крохотная.

Знатно баушка сказывала, все как есть перед глазами стоит: и Катюша Воронова, деревенская дурочка, и дядь Коля Гужов, что был конюхом, – все, как сейчас, упомню, потому дух захватывает! А на что оно мне: не видала и не слыхала тех людей, царство им небесное! А как живые стоят, потому слову сила большущая дадена. А тут что-то разбузыкалась я: мол, все на сто рядов переговорено – сказывай, мол, новое, а не то не усну. А баушка: да какого тебе рожна, кричит, надобно, хивря ты? А такого, кричу, что тетке Фекле сказывала. А тетка Фекла то была сестра баушкина муженька покойного, которого война скосила (то сами слова баушкины). Приходила она по обыкновению раным-рано. Как сейчас ее вижу: черный платок, платье серое, а поверх платья фартук повязан, и глаза, помню, такие черные, что вот как уголья горящие прожигают наповал (хотя и уголья-то я отродясь не видела!). Вот придет тетка Фекла – стало, какой церковный праздник на календаре (но про те праздники строго-настрого наказывали не трепать чего лишнего: времечко-то было лютое!). Придет, а я посыпохиваю, знай себе, завей горе веревочкой. Проснусь – а они куличик мне припасли, а и того пуще: яйцы красные, луковой шелухой крашеные! А сами полеживают на большущей баушкиной кровати – разговелись уж! – и вполсилы перешептываются. Я куличик-то завидела – сейчас обрадуюсь! А уж яйцы что красные, шелухой луковой пропахшие! Мне и неведомо, про что там баушка с теткой Феклою щебечут еле слышными голосками старческими – у меня одна забота: кулич умять с яйцами.

А тут пробудилась я раз что-то раньше прежнего, а сама слышу: тетка Фекла уж пришла. А на Пасху дело было, потому говорит тетка: в церкве, мол, была, куличик святила, да встренула, не догадаешь, мол, кого. Ну, баушка, известное дело, присвистнула: да кого ж, мол, Фекла Матвевна? Она ее, почитай, всю жизнь величала Феклою Матвевной, потому, сказывала, то одна-единственная ниточка в роду человеческом, что связывала ее, баушку, с Васей-покойником: а уж что любила она его, уж так любила! Вот и спрашивает баушка: да кого, мол, встренула, не томи, мол, сказывай. В эту-то пору пасхальну все, мол, чудное деется. А тетка: да, говорит, Нюрку Рядову с Ляксандром. Стоят, говорит, пред иконкою, а сами вот каким светом все светятся. Баушка и вздохнула: родимые матушки, вот, говорит, отродясь ни одной душе не завидовала – Бог миловал, – а Нюрке завидую. Да сейчас и креститься пошла: прости, мол, мене, Господи, рабу Твою грешную. И то, согласилась с нею тетка Фекла, прослезилась сердечная. И ни слова ни полслова более…

Вот про эту-то Нюрку я и заладила: сказывай, мол, а не то не засну. А мне в ту пору уж парнишка один глянулся, Митька такой: там весь маленький, беленький, ну вот что птенчик какой! Это ж сколь годков-то прошло? Сейчас небось, поди ж ты, Митрий Степанович… А и после любила, и не раз, да толь сердце-то так не замирало в груди, как тогда, в младости… Бывало, завидим друг дружку, что шальные сделаемся! Мать тоже вот, бывало, все меня на смех брала: иду, мол – это она отцу, – а наша-то верста коломенская (а и то: велика я девчонкой-то была, вот что молодка взрослая!) куры строит этому пупырышку! А отцу – слава Тебе, Господи, все едино: пупырышек или распупырышек: шары зальет – царство небесное покойничку – да и посыпохивает. Вот так она чехвостит нас с Митькою – а я ну хохотать, потому со стыда горю: мол, да дурень он, сто лет, мол, он и нужен мне. А сама пунцовенная сделаюсь, что яблоко переспелое.

Вот в раж-то я и вошла: сказывай, мол, про Нюрку с Ляксандром и все! А баушка: ну что орешь, мол, ровно сивый мерин? Понажрется, говорит, на ночь – и глотку дерет, силищи девать некуда. И то правда, грешила я девчонкой-то, чревоугодничала: на сон грядущий любила брюхо набить. А баушка ни-ни: как солнце почивать покатится, она в рот росинки не берет, потому справно закон блюла. Вот ору я, что есть моченьки, а баушка: матери в шесть часов вставать, а она, халда, разбузыкалась. А я нешто не знаю, что вставать? Потому и ору, словно оглашенная. Баушка – а куда кинешься? – и зачала сказывать: пес с тобой, мол, скажу, но то в последний раз, вот те крест истинный. А я уж и замерла: ловлю каждое словцо, ровно золотое оно.

Вот баушка так и сказывает: давно то было, сказывает, так давно, что будто и отродясь не было. Так вот в ту самую пору – аль еще того раньше – понародилось в нашем селе парней, что ровно яблок на доброй яблоне: и всё-то сочные, всё-то крупные, того и гляди полопаются. А промеж них народился самый Ляксандр золотым наливным яблочком, сказывает баушка, а мне невтерпеж: мол, не тот ли, что в церкве с Нюркой тетке Фекле встренулся? А баушка осерчала: вперед батьки в пекло сказки не лезь, мол, прикуси язычино, мол, а не то зачинай сама, не буду, мол, и вовсе сказывать, пущай, мол, тебе ведро худое сказывает. А то ведро худое мы в сенцах ставили, потому, коли ночью приспичило, так справить нужду малую: не все ж ходить до ветру-т. Вот и онемеешь, потому какой с того ведра спрос: пустое ботало – а страсть как не терпится выведать у баушки про Ляксандра про золотое наливное яблочко.

Вот понародился, примется сызнова баушка за свой нехитрый сказ – а я уж довольнешенька! – да такой славный что: матерь не налюбуется Ляксандрова: весь так светом каким и светится! А хозяйство большущее, ртов полна изба, потому сегодня он понародился – а к завтрему уж надобно выходить работать наравне с мужичинами. Вот потому к Ляксандру махонькому – а он вот что цыпленочек! – приставила бабицу застарелую: какая уж там работница, век свой выжила – пущай на старость лет позабавится, люльку с младенчиком покачивает. Сама-то, мать, бывало, прибежит чуть жива, титьку сунула сосунку – и обратно в поле, потому сенокос. Вот, стало, нянька-то старая за ребятенком и приглядывает, а сама и усни на один глазок – тот, мальчишка-то, из люльки выскочил и убился: на земь бряк! И ни одна б душа про то не проведала, потому скрыла преступница ты старая, да пришла пора: встал на ноженьки, когда уж все сроки минули, а ноженьку-то и приволакивает. Повинилась бабица, в пол челом кинулась: мол, моя вина, меня и судите, люди добрые, – а толь не вернешь времечко-т: так и фершел сказывал. Мол, так и будет ноженьку приволакивать, а мог бы летать соколом! Уж там что убивалась мать Ляксандрова, что слезьми обливалась сердечная, что свечечек в церкве ставила – все одно: как приволакивал, так и приволакивает, толь того еще пуще. А до чего хорош, пригож, румян до чего, покуда сидит, а как встанет – сердце кровью обливается: одно слово – мученик.

Вот, сказывает баушка, времечко катится: уж девки с парнями любятся, а Ляксандр один как сыч, потому которая на колченогого позарится, коли вокруг прорва парней: яблоку негде упасть. Кручинится мать: мол, видать, сынок, век тебе одному вековать, а нам с отцом твоим не дедовать. Прости ты, мол, мою душу грешную: не доглядела, мол, невесть кого к тебе приставила. А тот, душа добрая, светлая, толь улыбается пуще прежнего на радость матери, потому там такой сын: ищи по свету – не сыщешь с огнем.

А тут село соседнее полегло: там полыхало так, что вот одни головешки да чурки остались – люди и подались кто куда. И у нас стояли погорелые, а промеж ними и была, сказывает баушка, Нюрка с отцом ейным дядь Егорием. Так мы, слышь ты, сразу стали величать его горем луковым, потому пришло в дом к ему горюшко горелое. А я уж ровно в рот воды набрала: сижу как мышь, надувшись на крупу, потому страсть прознать хочется, как у Нюрки с Ляксандром все сладилось.

И так подошло, сказывает меж тем баушка, что ночь ночевать их спровадили, самых Рядовых, к родне Ляксандровой: положили их на лавку, накормили досыта – все чин-чином, все как у людей. А толь ночью Нюрка – то она сама после сказывала – и видит во сне Ляксандра, вот будто он в красенькой рубашечке. А то дело известное: так суженый приходит к девке на выданье. А и какая она девка, баушка сказывает. Невесть что, потому годами старая, а не мужняя, при отце, что хвост при псе. А до чего красивая: волос вьющий, густой, глаза раскосые, сама полная, белая, статная! Тут не стерпела я: а почему, мол, невесть что? А баушка вошла в раж: да как почему, антихрист ты? У нонешних-то людей каков закон был: коли к двадцати пяти годкам девка не плодная, а того более не мужняя жена, стало, порчь на ей лежит, почитай, сглазили. А ей, Нюрке-то, в ту пору уж годков тридцать, как есть, минуло, а то и более. Правда, согрешу, коль скажу, что застарелась она: не брало ее времечко – так Господь ссудил. И по всему видать, не дева старая. Не успела и вымолвить баушка – я сейчас тут как тут, пострел такая, потому не вытерпела: а кто, мол, такая дева старая? А баушка: ну надо же, а? Куда, мол, конь с копытом, туда и лягуша с лапой, много будешь знать – скоро состаришься. И сейчас зевнула сердечная и окрестила роток по обыкновению. Я и не мигнула – она уж посыпохивает. Куда кинешься – и я в дремь вошла: закимарила. И той же ноченькой снится мне Ляксандр не Ляксандр, Митька не Митька – а толь в красенькой рубашечке. И с той ноченьки, мил человек, про что другое уж и думать не могла, как про Ляксандра с Нюркою.

Вот вторая ночь по небу катится – я что паинька: баушка еще толь позевывает, а я уж почивать готова под ейны сказки незамысловатые. Вот легла – а мать и не нарадуется: и чем, мол, баушка дитя неразумное потчует, что оно – это я–то! – точно шелковое? А тем, родимая матушка, что и знать-то мне не положено, но до чего сладостно катится тот сказ, ну вот что золотое яблочко по блюдечку…

А баушка потягивается, позевывает пуще прежнего, потому охота ей, по всему, покуражиться чуток, потянуть за хвост времечко. Я молчок, замерла ровно истукан каменный: и то, боюсь спугнуть сказительницу… Покуражилась-покуражилась баушка, назевалась всласть, окрестила роток да и спрашивает: нешто сказывать, мол? А я: да как, мол, не сказывать? Вот сказывает: на чем, бишь, я застыла-то? А на том, что не дева старая… тьфу ты, прости Господи, эку невидаль несу, грешница, ровно нечистый за язычино тянул! И пошла сейчас молитву творить, а которую, и не упомню, милок, потому иное на уме стоит. Вытворила что там ей надобно – да и сказывает: увидала, стало, Нюрка Ляксандра во сне в красенькой рубашечке, а он-то сам, Ляксандр-то, Нюрку увидал простоволосую – то он после уж повинился матери. Вот увидал… А коли девке расплели косу – сейчас хошь под венец, потому засылай сватов. Куда кинешься: видать, сама судьба свела соколиков. Да это толь скоро сказка сказывается, потому на языке-т она сидит легче лёгкого – а дело-т не скоро деется: тут уж сто узлов завяжется…

Вот переночевали ноченьку погорельцы-т самые: Нюрка да отец ейный Егор… забыла по батюшке. А и помнила бы – все одно не величала бы: тьфу на него, Бога он не знал – не стану и сказывать. И махнула рукой баушка. А утром хозяйка – дело известное – собрала на стол хлебушко, да картофь, да сальцо с яйцами – потому своих ртов полна изба: всех кормить – без портов ходить. Те, погорелые-т, едят да нахваливают, за обе щёки закладывают: потому им что ни дай сейчас – все умнут, не поперхнутся. Понаелись, поклонились в ноги хозяевам да и пошли себе, а толь хозяин сам, Ляксандров отец, на Нюрку глядит, рожа ты бесстыжая, да и сказывает: а оставайтесь, мол, работать что поможете, где, мол, семеро ртов, там и девять прокормятся. А те и радешеньки, потому ни кола ни двора: один ремешок и есть что подпоясаться. Видит хозяйка: замыслил сам что недоброе: эвон глаз масляный! – да перечить пужается: уж больно крут! И невзлюбила она Нюрку с той самой поры: ни во что ее ставила.

Вот живут: Нюрка – первая работница: дело в руках так и спорится. А подошло, что с Ляксандром они бок о бок день деньской, да все друг на дружку поглядывают, да все краснеются, все стыдаются. Любовь-то промеж ними сейчас и пригрелась. А хозяину то неведомо: зажал Нюрку в сенцах – и давай паскудить, песий ты сын!

Вот сказывает баушка – да и осеклась сердечная, прикрыла рот ладошкою: прости, мол, мою душу грешную, Отец, в раж вошла, язычино, мол, развесила – и творит молитву сызнова, пуще прежнего большущую. Вытворила да на бок поворотилась, окрестила грешный свой роток и, не сказавшись, сейчас уж и посыпохивает. Я не солоно хлебавши в дремь вошла – а куда кинешься? Да ночью-то и привиделась мне любовь вот что комочек махонький, что промеж Нюркой с Ляксандром пригрелась каким кутеночком.

Ты видал когда любовь-то самую, мил человек? То-то и оно… Я ить как раньше-т думала: любовь, она барыня-боярыня большущая, толстобокая, что берет людей силищей богатырскою. А вышло-т иное: беззащитный комочек махонький, который ищет пристанища у добрых людей, промеж коими и тепло, и сладостно – потому люди те в миру, в согласии. И не приведи Господь спугнуть ее аль чем огорчить… Многое, ох и многое мне чрез сказ тот баушкин открылось: мне-то, головушке пустехонькой…

А толь была и третья ночь, и баушка сказывала… Про отца Ляксандрова и не молвила боле, даже имени не дала – поминай как звали, – потому Бога он не знал: неча об таком и повести вести. Сказывала лишь, разлучили их, Нюрку то есть с Ляксандром, ироды, а какие-такие ироды, пошто разлучили – ни слова ни полслова: как хошь, так и разумей. А что я тогда, дите малое, разуметь-то могла? То-то и оно, милок, потому и прикусила язычино, а ушки на макушке. Одно толь и выведала у баушки: а как же, мол, любовь-то? Любовь-то, что промеж ними пригрелась, соколиками, куда кинулась? А баушка прослезилась, отерла глаза краешком платка: а любовь, мол, разрослась уж такая большущая, что вот как далёко ни разбросала судьбина Ляксандра с Нюркою, ровно пахарь семена, она всё одно промеж ними еще пуще пышным цветом цветет. Видала ль ты, испрошает меня баушка, сад вот хошь яблошный, когда он в плоть вошел? Вот такой и любовь ихная была: сильная да нежная.

Как сказала то баушка, сейчас слезы у меня на глазах и выступили. Ну будет, мол, волхвитка эдакая… толь принялась браниться по обыкновению баушка, да не ворочается, видать, язык: колом встал, потому видит старушка-сказительница, плачу-т я всамделишно, да вот что по-бабьему, не по-девичьи… Зарядили мы в голос с ней точно две плакальщицы, запричитали причтом чудным: я, веришь ли, мил человек, и знать допрежь не ведала, как это причитывают – а тут веду что по писаному! Экие премудрости… Баушка и та окрестилась, на меня скрозь темь воззрилась глазом своим буравчиком, что вот в самую душу пройдет. Мать-покойница: да вы что разбузыкались, кричит, ночь на дворе, мне завтра в шесть часов вставать! Да баушка цыкнула: а ну цыц, я говорю! Надобно – вот и ступай себе – а у нас, мол, дело сурьёзное! А я лежу: замерла от счастья, что вот ровно причастилась, девчоночка!

Мать – почивать, а баушка и сказывает тихохонько, потому кутает в платок свой старческий голосок. Вот, сказывает, долго ли коротко, а такое подошло, что и пером не описать. Я уж – это баушка-т – любилась в ту пору с Васей-покойником и дите от него понесла уж которое: зачреватела. Да и иные наши вьюноши любились с девками: спелым яблоком под подолы закатывались. А и славное стояло времечко, и не тронется: ровно кто заснял его на карточку. Толь Нюрка и маялись с Ляксандром, да разве ж мы, довольнешеньки, про то думали? Э-эх, завей горе веревочкой! Вздохнула баушка… А такое времечко, то люди-то старые сказывали, бывает перед лишеньком. Вот оно и подошло: войной прикатилось проклятущею. И всех молодцев, как одного, пожрала-подчистила: знатно полакомилась золотыми-то наливными яблочками – и не поперхнулась. От всего села старики остались старые да дети малые… Вася-то мой, покойничек, сказывала баушка, сгинул, в земь голову сложил: матерь твою так и не увидал, не назвал по имени. Всех пожрала, утроба ты ненасытная… а там такие молодцы: надкусишь – они соком и обдадут сладостным… одни косточки ноне и остались… А толь всех да не всех: Ляксандра-то и выплюнула, потому не забрили колченогого! Уж там матерь его и не ведала, как и благодарить ту няньку старую, в ту пору уж покойную, что проглядела ребенка-то! Уж она и целовала, и миловала ту ноженьку, которую родный ты мой сынок (то она причитывала!) приволакивал, уж там столь свечей поставила – едва церкву не спалила, пустоголовая. А Ляксандр – дело известное, – как прослышал про войну проклятущую, сейчас явился да в ноги матери и кинулся: люблю, мол, Нюрку пуще жизни самой! А мать ему: да на что она тебе теперь, перезрелая, когда вокруг столь невест краше красного! А тот в крик: не обжените, мол, пойду на войну да и обвенчаюсь со смертушкой! Куда кинешься? Смирилась мать, давай Нюрке поклоны бить – та и засветилась от счастья: и мне, молвила, без Ляксандра белый свет не мил! Его единого видят очи мои, желанного! Вот уж когда девки с бабами локти-т себе кусать пошли! И я, грешница, сказывает баушка, чужому счастью позавидовала! А куда кинешься: все в голос воют по мужьям да суженым – одна Нюрка плывет что павою: там довольнешенька, там что разрумянилась! Вот ить верно люди-то старые сказывают: кому, сказывают, война, а кому и мать родна!

И обженили их, и повенчали, соколиков (да по-тихому, потому церква в ту пору уж не в чести была, страдалица, да и батюшку нашего безвинного отрядили на ту войну прямехонько в пасть смертушке)… и скудно-то было угощение, и наряды-т бедны, и лица гостей что невеселы… А ихные лики светлые светились той самой любовью, которую – вот век прожила! – толь единожды и сподобил Господь узреть! Так сказывала баушка – и лицо ее мерцало в теми ровно свечечка пасхальная…

А после, сказывала, ушли они с тощим узелком, держась за руки, в село дальнее, потому нас берегли с нашим горюшком… Так сказывала баушка, а слеза катилась по ее щеке старческой, и пощечину, и поцелуи знавшую… Вот толь одного не ведаю, послал ли Господь им дитя?..

Сказала, окрестилась и в дремь вошла, а я еще долго ворочалась с боку на бок, словно лодочка утлая, на волнах покачивалась сказа того, припоминала каждое словечко, что слетало с уст баушкиных. И той же ночью мальчик золотой мне привиделся, что Ляксандр на ноженьке своей больной тихохонько так покачивал, а утром стали мы блинками разговляться маслеными, я возьми да и шепни баушке на ушко: мол, послал. Она лишь кивнула молчком…

А толь с той самой поры, мил человек, стоит тот сказ баушкин предо мной, что лист пред травой. И с той самой поры удумала я сыскать свою любовь, вот что коренную, исконную. Удумать-то удумала, да не скоро дело-т, сказывают, делается. А в девках-то я была уж такая статная, такая белая – одно слово: наливное яблочко. И не один заглядывался, не один головушку буйную сворачивал, когда я проплывала мимо какой лебедушкой, – да все без толку. Уж и баушка, и мать, отец и тот – все в голос говаривали: и какого рожна тебе надобно? Перезреешь, мол, в девках – последний пес не позарится. Так и сошли на тот свет, покойнички…

А и я уж не чаяла сыскать счастия, да и человек один вдовый стал сватать меня: хороший человек, работящий, тверезый – а сердце не лежит все одно. Куда кинешься: хошь криком кричи! Спасибо Господу, Нюрка мне ночью и привиделась: дожди, мол, суженого, я, мол, сколь ждала… Промолвила то – и истаяла… Отказала я вдовцу тому: пущай бобылит покудова – и что ты думаешь? И трех дён не минуло, как повстречала я своего любого! И ростком не велик, и язычином не ловок – а сейчас почуяла: мой, родной! – по свету по тому самому и почуяла! И сошлись мы с ним, и обженились, и повенчались по-тихому, и любимся… А после пришло времечко разродиться мне. И вот хошь верь, хошь не верь, мил человек, тот самый мальчишечка золотой, коего Ляксандр-то покачивал, мне и привиделся. А уж когда понародилось дите – Ляксандром и окрестили его… Хошь верь, хошь не верь… Но то уж иной сказ, мил человек…

Робятёнок диковиннай

Моей мамочке Ниночке

Понародился у Анисьи робятёнок. Ну, понародился и понародился, делов-то. У нас как сказ’вают: мол, иде шестеро, там и семому место сыскать немудрёно. А толь не простой робятёнок-то, какой диковиннай. Все дети как дети, а энтот…

– ’От я дура-т иде, а, – крестилась Анисья, – надоть было ему сейчас, как на свет полез, на одну ногу наступить, д’ за другую потянуть!

– И-и, халда, типун тобе на помело, потому пусто! Креста на т’е несть. – Баушка Рязаниха ей. – Дитё ить Божие!

– То-то и оно, что Божие! А толь титьку так закусит, что хошь криком кричи! Потому закусит – и дёржит, глазом своим косурится. А глаз, слышь, ровно золотой кой!

Баушка, повитуха ты старая, сейчас к люльке: куды там золотой, брешет Анисья-т, пустое ботало! А толь глядит – и впрямь с самого чистого золота, и сверкает так, зна’шь, ин шары слепит.

– А я что сказ’ваю. – Анисья как тут. Та, повитуха-то, толь крестится: мол, свят, свят, свят!

’От Анисья титьку с-под рубахи выпростала, д’ сует сосец робятенку-т. Тот и закусил сосец-т, зачакал молоко-т матерно. Сам чакает, а туды ж, глазом своим косурится, что с самого чистого золота.

Рязаниха толь всплеснула рукой – и была такова: понесла по селу благую весть – потому трепалка ты старая! – мол, понародился у Анисьи робятенок что дикованнай, мол, глаз у его: свят, свят, свят! – с самого чистого золота, так и посверкивает!

Отец Онуфрий – не пустельга какой: там бородища, там ряса с полверсты – и тот…

– Анчутка, – грит. – Я его в купель, как человека, окунул – потому крещение принять должон кажнай, кого Отец наш Вседержитель на свет сей выпростал – а он, то ись Анисьин сын, цоп мене за перст – и дёржит, и глазом своим золотым косурится. Анчутка и есть, прости Господи, потому никого почтения к сану духовному.

– Сам ты анчутка. – Анисья ему, а он, отец-т:

– А ты помалкавай. В церкву-т совсем дорогу позабыла, песья ты дочь! Всё, гляжу, отворачиваешь! Господь-то, Он с небес кажну сошку самую мелкую узрит! От Ейного взору ишшо ни один мышь не проскакивал, Хивря ты Ивановна!

– А ты не пужай мене – пужаная, потому жана мужняя. Шустрай кой! Сам-то небось к Хведосье по ночам шастаешь, рясой своей трясешь!

– Ах ты коровье ты ботало! – И шиш Анисье кажет – а там кулачище пуда с два, кровищей так и умоешься! Анисья, знамо дело, в рожу ему плюнула – тот толь с бородищи слюну и снял. А тут ишшо Рязаниха подначивает: куды без ей!

– За перст он его цопнул! А ты перст ему в рот не ложь! – И кажет мизинный палец отцу-т самому, и похохат’вает!

– И-и, бесстужая! Бражку-т небось ставишь, люд честной поишь! И до тебе дойдет кара-т Божия, помяни мое словцо.

– Ой, не ты ль, святой отец, давече захаживал, потому унутре у тебе жгёть? – Ничего не сказал на то отец, окрестил бородищу – и был таков! А там бородища что три года не чёсана, а как станет трапезовать, отец-т, все крохи сберёт, ровно побируша кой! И как толь Хведосья пущает его, ’от сраму-то!

В другой раз – уж и солнце запуталось в еловых лапах, кады ползло на покой, – стукнул к Анисье Павлуша, Прасковеи сын, эт’ той Прасковеи, что за околицей живет, шерсть прядет д’ людям, слышь, сбывает-продает, потому шерсть знатная, там что облак какой воздушная. (А та Прасковея, что ноне брюхатая, про ей и сказ’вать нечего, потому муж ейный уж больно ревнив, того и гляди, прибьет: и то, Прасковея-т та уж сколь рогов ему понаставила, сколь детей невесть от кого понесла, святые угодники!). А Павлуша-т который – пришей кобыле хвост, потому работать нич’о не ведает: ученый, вишь ты, с книжкими по вси дни сидит, ’от стыдобушка-т иде матерна, потому девятнадцатый годок пошел соколику, а ума ровно у попадьи щедрости, так, видать, и прясть всю жизню сынку на пропитание!

А толь стукнул, Павлуша-то. Анисья в сенцы: кто, д’ на что, д’ кого рожна надоть подать? А в те поры Прохор-т, ейный муж, подался на заработок. А допрежь, как подался-то, Анисье наказ дал: мол, блюди собе, Анисьюшка (он ей всё Анисьюшкой прозывал, эт’ кады ишшо женихаться стал, удумал ластиться, потому добрая девка была Анисья-то: там что Григорий Чудинов сам сватал – не пошла, братовья Микулины – и бровь не повела, дядь Коли Гужева старшой сын, эт’ Митрей-то, – там что красавец! – ни в каку строку, а что Прохор сватов заслал – пошла, толь и присвистнула, потому лаской взял, Прошка-т). ’От, стало, так и сказ’вал: блюди, мол, собе, Анисьюшка, робятенка храни, потому мое семя, золотое, мол. А пошто золотое – рыжий он, Прохор-т, уродился у тетки Мотри: за версту, как идет, сейчас видать, кто таков, потому светится весь. А волос вьющий, густой! А как дал наказ, Прошка-т, на приступочек присел: то на дорожку дальнюю, – поцаловал робятенка а самую маковку, узалок заплечь – и почапал на все четыре стороны.

’От прошел там сколь-то верст – один Господь то и ведает – а Павлуша сейчас и стукни к Анисье-т. Та и отворила, простоволосая, потому толь в бане понапарилась: там пышет вся. Здорово, мол, живешь, соседушка, сказ’вают, что робятенок у тебе какой диковиннай. Хочу, мол, полюбопытствовать, потому имею, мол, к детям присрастие.

– Входи, коль не шутишь, чайком со мною побалуй, д’ с медком, что Проша-кормилец припас, д’ с брусницею. – А тот ин кадык своротил на ногу Анисьину, что с-под юбки разэдак белеется. ’От сели, чаек с блюдца чакают, медком д’ c брусницею закус’вают. А робятенок собе посыпохивает, потому сон на его нашел: у их, у младенцев-т, и делов толь, что спать, д’ титьку матерну сосать, д’ глотку драть, дурным голосом орать! ’От посыпохивает, а Павлуша – не будь дурень кой! – к Анисье и приладился. И толь глазами потек в тело Анисьино белое, – робятенок раззявил рот: там что криком кричит, что ножонкими сучит! Анисья с испугу юбку подобрала.

– Эт’ он, видать, титьку требовает! – И сейчас чтой-то большущее белое с-под рубахи выпростала – у Павлуши ин рябь в глазах! – и робятенку в рот сунула. Тот зачакал – а за им и Павлуша, что младенец кой, потому ретивое взяло: уж больно Анисья баба сладкая! ’От высосал титьку, робятенок-т, Анисья его в люльку, а сама к Павлуше, потому в раж вошла: там молоденькай, там хорошенькай, волос черный над губой пробивается! Толь коснулась Павлуши – робятенок в крик, не иначе другую титьку требовает. Выпростала – а сама раскраснелась, там что мокрущая! Д’ и Павлуша сидит, что аршин заглотил: живая, белая, там пышет вся – а взять не возьмешь, ’от ить нелегкая! А у самого унутре кипит-бурлит, ровно в тем самоваре, что Анисья ставила. Робятенок промеж тем выпростал титьку-т матерну, разрумянился, поуспокоился: а там полнущий, там что кровь с молоком! Анисья и поманила Павлушу пальчиком: глянь, мол, на робятенка, покуд’ва понаелся-понатешился. Павлуша к ему: ой, мол, какой младенец-т красавец – сейчас заагучит, эт’ Павлуша-то (потому у самого молоко ишшо на устах не просохло – а туды ж, к молодкам мужним шастает!). А робятенок цоп его за нос – и дёржит, а силища-т богатырья: девать некуда! Павлуша шары выпучил – а тот понаелся и похохатывает: так и есть, диковиннай! Насилу и вырвался, Павлуша-то, д’ в окно, потому поостыла прыть, один нос пылает что полено како.

– Ты куды, Павлуша? – хватилась Анисья-т. – Ты приходи за полночь, соколик, уж поди, уторкаем. – А тот толь рукой и махнул: мол, ступай собе. Д’ и был таков, толь его и видели. Спасибо, Никитишна, эт’ молодка-т, что вдовая, приветила его, с пылу с жару приняла до первого кочета.

Долго ишшо Павлуша по селу-т хаживал с распухлым носом-то, что питуша какой, д’ кажному сказ’вал: мол, у Анисьи с Прохором-т Семёнычем, робятенок кой диковиннай, семя золотое, мол. А сам морду отворачивал, потому мечена, да и Прохор-то, Семеныч-то, коль даст промеж глаз, кровью и умоешься. А Никитишна, разлучница ты лукавая, толь поддакивала (добрая была б женчина, нешто трепала язычином-то!): истый крест, сама, мол, видела. А и что ты видела-т, волхвитка ты, красный носочек у полюбовничка д’ темной ноченькой?..

А покуд’ва Павлуша-т по селу посверкивал, возвернулся Прохор с заработка. ’От возвернулся и сейчас к Анисье приступает приступом: мол, блюла ль собе, Анисьюшка, берегла ль дитё? А та: да как же, Проша, Прохор Семенович, не блюсти – блюла, потому жана мужняя, не какая там шалавая – Богом данная (а сама на окны Никитишны погляд’вает, потому соседушки, потому небось Павлуша у ей нонече). А робятенок жив-здоров: полнеет д’ белеет час от часу – и сейчас окрест окрестилася. Д’ толь молвила – робятенок в крик: Анисья к ему и кинулась, мол, что тако? А тот ин заходится, потому там поповырос, что на опаре прёт! И голосина, слышь, зычный, что труба ерихонская. Прохор и смекни Семенович.

– Ах ты паскудь ты блядская! – Д’ на Анисьюшку с кулаком. – Покуд’ва я на заработке спину гну, с полюбовником кувыркаешься? Покуд’ва я деньгу гребу, с чужнем милуешься, позабыла мужа свово? – И пошел мошной трясти, деньгой туды-сюды озоровать: на, бери, мол, всё – не подавися толь! – Анисья – не гляди, что битая, – пошла деньгу считать, на палец толь и поплевывает.

– Нешто эт’ всё, что наработал-то, а Прош? – А Прохор и ухом не ведет, потому робятенок поуспокоился, ножонкими подрыгивает д’ на тятьку глазом своим золотым косурится.

– Ишь ты, семя-т нашенско! – И к ему. – На-ко ’от денежку: тятька наработал эвон сколь. – Робятенок денежку цоп – и дёржит (Прошка толь и скалит зуб: мол, порода нашенска, сейчас видать!), а после в крик: там заходится – Анисья и скумекала:

– Ах ты прощелыга ты! Наработал он! А ну, сказ’вай, куды лишку схоронил? – И пошла шерстить Прошку, ровно кого ягня бессловесного. Тот язычино и прикусил, ’от Анисья и не выведала, что денежку-т Прохор Семеныч в кубышку честь по чести сложил, д’ кубышку тую схоронил в местечко тайное. А ить и Прохор не выведал, что Анисья телесами трясла пред Павлушею. ’От ить дела-т Божии…

А толь и Анисья, и Прохор, как есть, поняли: робятенок-то и впрямь диковиннай – послал Господь, – потому кажнай грешок узрит глазом своим золотым. А как поняли, сейчас такая взяла их тоска: это ж покуд’ва махонькый, толь криком кричит, а как лепетать зачнет – куды от стыда-т кинешься?..

– Слышь, Проша, я что удумала-т: можа, его к знахарю сносить? Можа, порошок какой даст? – А сама титьку выпростала д’ мимо рта сосец робятенку сует: от ить горе-т горькое! – Как чуяла, а! И что мене, дурище-т, на одну ногу ему не наступить, а за другую не потянуть было! – А Прохор ей:

– Ладно, завела одно д’ потому! Знай, ’он за титькой смотри. Завтрева сам пойду к знахарю, поставлю ему чекуш’чку д’ приволоку сюды. Д’ чтоб стол ломился от яствия! – Наказал, а сам на боковую, потому всю душу ему, Прошке-то, поповымотали. И Анисья недолго думала: пасть раззявила, покряхтела – и на полати к Прохору, потому вставать до свету, что пир какой затевать.

Сказано – сделано. Спозорань ушел Прохор Семенович – Анисья сейчас к печи. А знахарь-то сам живал-бывал у черта на рогах. Потому Анисья уж цельну пропасть понаварила-понапекла, а их – Прохора ейного д’ знахаря, пес шелудивый ему брат, – нет как нет. Анисья и засумлевалась: а ну как спросил Прошка у знахаря какое зелие д’ отсох от ей? Сидит сама не своя, спасибо, робятенок понаелся д’ поуспокоился: посыпохивает в две ноздри, толь свист стоит. ’От прошло сколь там времечка – явились все в пыли: эт’ Прохор-т со знахарем. А там что пьянущие, душеньки ин горят ихные грешные, сивушные! Анисья в крик:

– Да ты что, пёсье ты отродие? Я места собе не нахожу, а он залил шары – и завей горе веревочкой! Эт’ как он топерва ворожить-то примется, с эдакой рожей-то? – А Прохор ей:

– Цыц, мол, больно много, мол, в ворожбе ведаешь! – Анисья толь и плюнула: куды кинешься!

Сели за стол, потому не пропадать добру-т. Знахарь в три горла жрет – и не поперхнется.

’От понаелся.

– Ну, кажи робятенка-т, хозяюшка. – А сам с пьяных глаз Анисью за бока и лапает, песий ты сын.

– Да в люльке он, посыпохивает. Куды как буживать? И тобе небось проспаться надобно. Завтрева на трезвую голову ворожить и примешься. – И косурится на знахаря недоверчиво: у того харя ин трескается, от такого мало ль что станется.

– Цыц, много ты в ворожбе ведаешь. – И к люльке, а сам, слышь, на одной ноге стоит, потому, что цапель какой, шары залил. А робятенок и не спит – косурится на знахаря своим глазом золотым да, слышь ты, похохатывает (малец, а чует пьянчужку-то!). Тот, знахарь-т сам, и пошел пред им рукой махать: эт’ он ворожить зачал – Анисья с Прохором и замолкли: потому дело сурьезное, наворожит чего – ввек не отмоешься.

’От махал он махал, что анчутка какой, покуд’ва робятенок не цопнул его за руку-т: цоп – и дёржит, а силища-т богатырья, потому девать некуда, а знахарь-т что цапель какой… Анисья с Прохором рот и раззявили… И сейчас как грохот кой в сенцах: так и есть, кара пришла небесная! Анисья шары выпучила, потому душенька-т грешная! Прохор что колтун заглонул… В те поры дверь и отворилася – а на пороге… отец Онуфрий сам: при бородище д’ при рясе – всё, как и положено сану духовному. Анисья сейчас в ноги отцу и кинулась д’ челом об пол бьет:

– Прости, мол, отче, нечистый попутал. – И на знахаря кажет – тот толь и раззявил рот, потому лыка не вяжет, лапоть не плетет. А отец-то, Онуфрий-то, слышь, от Хведосьи ишёл, потому ноченьку с ей делил на перине-т пуховенной, д’ с пьяных глаз и понапутал: не в тую избу завернул. Куды кинешься? Срам и есть! Д’ завидел знахаря, сейчас смекнул, что к чему, – и напустил на собе церковный вид: на хромой кобыле не подъедешь. А Анисья не будь дурищею:

– Да ты садись к столу, отец, – грит, – отведай кушанья-т, не побрезговай. – А отец бражку завидел – толь бородищу-т и поглаж’вает.

– Оно, конечно, отведать-то отведаю, а толь грех, хозяюшка, не закусишь, не запьешь. – А сам чарку в глотку и опрокид’вает – а глотка мало что луженая, там ровно бочка бездонная. ’От брюхо поскрёб: хорошо пошла – а Прошка уж наливает другую чар’чку, и третью, и четвертую…

– Как попадьица здорова-жива, отец мой? – То Анисья шкворчит.

– А чего ей сдеется? Живёхонька. – И зачерпнул всею пятерней кушанья – да в рот: жует собе.

– А поповна, Акулина Онуфриевна?

– Целёхонька. – (А поповна-т что с лица, что с заду Хведосья Хведосьей, истый крест!) – Четвертый десяток висе – ни один пес не позарился. – И грибком закус’вает горькую.

– То порчь на ей. – Эт’ знахарь очухался, продрал шары, едва заслышал про поповну, про Акулину про Онуфриевну, песье ты отродие. – А я ведаю, как снять тую порчь.

– А ты, нехристь, помалкавай! Стану я своими божьими ушами слушать твои речи бесовские! – И запустил пятерню в кушанья.

– А ты не слушай – я Анисье скажу с Прохором. – Отец ухо-т навострил на маковке: сидит что стукан – не колыхнется. А знахарь промеж тем и сказ’вает: пущай, мол, поповна завтрева в чащу, в самую глыбь, зайдет, – эт’ кады солнце-т на небе ровно прыщ выскочит, – д’ одёжу с собе сымет, д’ нагишом по чаще-т и походит, д’ веткими-т собе по телесам похлещет. А как станет хлестать, пущай приговаривает: чур, мол, д’ расчур мене. Порчь точно рукой и сымет. – Упомнил, что ль? – Эт’ знахарь отцу, а тот морду воротит: больно надобно. – Ну, дело поповское, а толь завтрева девий день, особельнай…

– Мели, помело, начерно и набело. – А сам, отец-т, слышь, на бородищу намат’вает кажно словцо знахарево.

И что ты думаешь? Девки-т Гужевы – Устинья д’ Аксинья – сказ’вали: дядь Коля-т сам по гриб пошел, эт’ ровнешенько на другой день, как отец Онуфрий со знахарем-т пировал, Прохоров заработок пропивал. Ну, пошел и пошел: знамо дело, потому грибник. А с им и Митрей, эт’ его старшой, что к Анисье-т сватался, он самый. ’От пошли. Идут: гриб заприметят – д’ в лукошко и кладут. А тут что тако: дядь Коля за грибом – а пред им чтой-то белеется: никак баба. Огляд’вается – а Митрей, нелёгкая его возьми, идей-то поотстал – баба и есть: шарами лупает. Да полнущая, кровь с молоком!

– Лешая! – Д’ с перепугу чуть в штаны не наклал, дядь Коля-то. А лешая-т самая тоже спужалась: стыд прикрывает волосьями. Эт’ ж видано ль, всё про всё как у наших баб: и груди большущие, что тыквы перезрелые, сейчас лопнут, и живот, что опара пышная, сейчас подойдет, и лоно, и ноги – всё как у людей! Дядь Коля стоит, толь шарами лупает. А лешая-т ветку цоп – и ну хлестать собе по ляжкам, д’ ишшо по-песьи и пришепетывает: чур, мол, д’ расчур мене. Дядь Коля сейчас в чащу от греха, ин штаны не сронил. А тут Митрей как тут. Д’ завидел лешую – едва не угорел со смеху: то ж Акулька, попова дочь перезрелая. Та в чащу, ровно стрела калёная.

А вечером, сказ’вают, сам отец Онуфрий к Гужевым пожал’вал: мол, люб ты, Митрей, моей Акулине, стало, обженивайся, а я, мол, уж не поскуплюсь на приданое. Митрей репу чесать, потому дело сурьезное: эт’ на всю жизню окрутят – не выкрутишься. А дядь Коля:

– А давай я обженюсь, отец, уж больно мне по нраву пришлись телеса Акулины, больно глянулись.

– Тож’ мне сынок выискался. – И скалит зуб на дядь Колю отец-т, на блудливого: мало убить эд’кого. – Тобе сколь годов, шелудивый ты пес: обженюсь! Я т’е обженюсь по мысалам. И в церкву носу не кажешь, гляди у мене! – А Митрей:

– А ты сколь даешь приданого? – Потому всё б отцу-т свому поперек: выкормил дядь Коля на свою плешь лба здоровенного!

– А тыщу! Д’ ишшо в сундуках трешшит от вещи от всяч’ской.

– А и мне люба Акулина твоя.

– Добре, Митрей Миколаич, засылай сватов…

Но то было толь завтрева, про то покуд’ва и ведать не ведал отец, потому в три глотки жрал у Анисьи с Прохором: всё, что наработал Прохор-то, – всё поел псу под хвост!

’От жрёт, д’ сам, слышь, нахваливает, морда ты поповская: что поставишь, всё поест поедом, ровно не кормят его! Ему, отцу-т, что, завей горе веревочкой, эт’ Прохору завтрева идтить чуть свет на заработок сызнова, – а он, Онуфрий-то, поповыспится, д’ после перстом в паству потычет – ’от и вся печаль, потому ироды царя небесного!

Анисья с Прохором уж и не ведают, как его спровадить с глаз долой (что банный лист прирос к месту тыльному), спасибо, знахарь шары залил, харя ты сивушная, д’ свалился под лавку намертво: всё одним ртом менее, нахлебники проклятые. Толку от вас чуть! ’От поповырастет робятенок-то – ужо он вам задаст! И толь Анисья эвон-т что удумала – робятенок в крик, ин заходится: слава Тобе, Господи, чудны Твои дела!

– А ну, ступай отсель, святой отец, по добру по здорову, вишь, малец заходится, титьку треб’вает! Неча рясой своей трясти д’ бородищею. – А отец распоясался, совсем лик потерял:

– Титьку он треб’вает! Эка невидаль! А я бражки требоваю! – И по глотке эд’к прищёлкивавет, леший его возьми. – Так-то ты отца принимаешь, песья ты дочь? А ну, ставь бражку, не то не сыму грехи, так и будут висеть, что гроздья виноградные.

– А ты не пужай – пуж’ная! Тоже мне, отец выискался! Ты-т почище мене грешник будешь: эвон зарос – и как толь землица дёржит – не скувыркнешься! – Сказала д’ толь и плюнула. А робятенок ин заходится, эвон сучит ножонкими! Толь сосец ему в рот сунула – отец с лавки и кукукнулся, что пустой мешок. – Так тобе и надобно, рясотряс! – И похохат’вает, потому робятенок-т сосец дёржит дёсными д’ толь глазом своим золотым и косурится.

– Анчутка! – Толь перст и поднял, отец-т, Онуфрий-то, а сам и не подымется, потому телеса-т ровно у кого у борова: пудов дес’ть, коли не более! – Сама ты, Анисья, анчутка, анчутка и выродила, Хавронья ты Иван’на. – А Анисья, знай, похохат’вает: мели, мол, помело, покуд’ва тёмно, не светло. – У отца унутре жгёть, а он присосался: титьку жрёт! Антихристы! Отца известь всего хочете! – Толь вымолвил – сейчас в окны стук: кого ишшо черти несут на ночь глядя? Анисья толканула Прохора: шары-т залил, песий ты муж, поди проспись, мол, д’ глянь, кого принесла нелегкая и кого рожна надобно. Прохор раззявил спросонь пасть – а на пороге Рязаниха: ни встать, ни упасть:

– А я гляжу, у их свет горит. – И на Анисью кажет с Прохором. – Дай, думаю, сверну, на огонёк-т. – А сама бутылью сверкает с сивухою. – А тут такой гость, отец ты наш родный, благослови, милостивец! – И цалует руку Онуфрию-т, толь ишшо в ноги не кинулась, волхвитка ты! – Тот не стал больно церемонничать: бутыль у баушки цоп и дёржит, эт’ чтоб не отняли, изверги! А после отворил д’ с горла и чакает.

– Пей на здоровьечко, отец! – Повитуха ты старая! Анисья робятенка толь уторкала, ин глаза слипаются, потому цельный день, что мышь какой, шустрит: ишь, свадьбу завели, что шарманку каку! А тут ишшо Рязаниха: нет чтоб перину мять, людям спокою не дает своею сивухою. А та не унимается, хивря ты! – Что слеза чистая! – Робятенок в крик – отец ин поперхнулся:

– Врешь, ведро ты пустое, коровье ты ботало! Травишь небось люд честной энтой слезой! А ну, сказывай, кого рожна туды подмеш’ваешь, не то сама своею слезой и умоешься.

– Не пужай – пуж’ная. На кой тады сивуху-т мою жрёшь, коли попреком всю душу жгёшь? Иным боле достанется! – И бутыль из рук отцовых вырвала. Тот в крик: ровно робятенок кой, не гляди, что бородища по брюшине стелется! – Так-то отца жалуете, скареды, порождения ехиднины! Эвон у Лепшеевых надысь стоял, не вам чета, лапотники, потому порода енеральская: там что владыку потчевали. Откушай того, батюшка, откушай энтого! Там что баньку протопили жарче жаркого, там постелю постлали пуховенну! – И криком кричит, ин надрывается, потому слезу пустил, коей пужал Рязаниху-т. Известное дело, робятенок туды ж: забасил, что поп на клиросе, потому не по дням – по часам растет, что опара прет пышная – не удёржишь удержом. У Анисьи руки-т и опустились: ’от ить наказание-т иде Господнее! А Рязаниха, пес ей дери:

– И-и, потчевали его! Скормили щи вчерашние – д’ взашей выперли: мене сама Лепшеиха надысь сказ’вала.

– Как владыку! – кричал отец. – И перину взбили, что облак небесный, пуховенну: перушко с перушком! И налив’чку сливову поставили! – Спасибо, попадья в окны стукнула.

– Ах ты ирод царя небесного! Набил брюшину, залил шары – от людей совестно! А ну, ступай домой, пропастина старая! Неча тут проповеди проповедывать, потому не на клиросе! – И ташшит отца к выходу, откель толь и силы сыскалися: там кость одна, д’ кожей обтянута, потому все соки высосали, ироды! – Энтот шары зальет – и ходит грехи сымать, спокою не дает. Та в девах сидит, что колода: не сдвинется! И навязались на больную голову, супостаты окаянные! У Хведосьи небось был под хвостом, старая шлея, а ну, сказ’вай!

– Да акстись, мат’шка, нешто Хведосья фостатая? И потом что эт’ ты ходока-т сыскала курям на смех! Окромя тобе, и не ведаю иной Хведосьи-то уж почитай сорок годков! – И лапает попадью костлявую. А робятенок, слышь ты, в крик. Знамо дело, потому Акульке-то отцовой четвертый десяток и есть – а она что с лику, что с тылу Хведосья Хведосьею, истый крест! – Да ты-то ишшо, анчутка, помалкавай! – А сам, эт’ отец-то, Онуфрий-то, на жану, на попадьицу-т, эд’ким агнцем погляд’вает: рука-т у ей уж больно тяжелая, потому кость на кости! А попадьица толь хотела огреть отца-т по мысалам-то, д’ чтой-то призадумалась:

– Слышь, Анисья, что ль? А и вправду сказ’вали, робятенок-т у т’я диковиннай? – И к люльке – а он, робятенок-то, косурится на ей глазом своим золотым: понаелся – и похохатывает. – Ишь ты, а что хорош-то, пригож! Чистый ангелок! – А Прохор продрал шары спросонь:

– А я что говорю! Потому порода-т нашенска, золота! – И грудь колесом выпятил, что кочет кой! Д’ и Анисья эд’к, зна’шь, подбоченилась, потому сердце-т матерно встрепенулось что птахою. А тут ишшо Рязаниха, повитуха ты старая:

– То-то ты, подлая, на тот свет спровадить его удумала! Истый крест, мат’шка, самолично слышала, как она грозилася на одну ноженьку наступить ему, а за другую потянуть, присягну, коли надобно! – Анисья толь и махнула рукой: мели, помело, покуд’ва рот набок не свело.

– А мене ’от Господь не послал младенчика, грешнице! – И всплакнула попадья старая, ровно и не слыхала ехидну Рязаниху. Так, сказ’вали, у робятенка-т посля энтих слов сверкнула слеза, что ровно золотая звёздычка, д’ одна лишь и одинёшенька… И тут же потухла, толь ей и видели…

– Знамо дело! Потому прозывала семя мужа свово семя проклятое. – Эт’ знахарь продрал глаза, а попадьица ин словцом поперхнулась: нешто под койкой сидел злодей, знахарь-то?.. А отец:

– Да пошлет ишшо, мат’шка, какие наши годки…

– Да ты кого рожна несешь, песье ты отродие? Эвон удумал что: шестой десяток ить мене, кровушка-т не бурлит ужо унутре. Д’ и позабыла я, отец, памятовать плоть твою! – А знахарь:

– А ты слышь, что скажу-т, Попадья Иван’на. Ты поди завтрева в чащу, д’ в глыбь что в самую. Эт’ кады солнце на покой покотится, тады и ступай. Д’ сыми с собе одёжу, исподь самую, и ту сыми. Д’ после нагишом ступай по чаще-то, д’ исхлещи собе по чреслам веткими еловыми до самой до сукрови. ’От хлестать-то хлещи, а сама так и приговаривай: чур, мол, мене расчур. – А поп с попадьей голос в голос:

– Да ты что, антихресть ты! – А сами на бородищу отцову-то намат’вают кажно словцо знахарско. А тот:

– Да помни, завтрева бабий день особельнай… – И сейчас свалился под лавку, потому с пьяных глаз.

Так, сказ’вали, завтрева, эт’ кады солнушко-т на покой покатилося, – а кто сказ’вал, так девки Гужевы и сказ’вали, Устинья с Аксиньею, а толь и сказ’вали, дядь Коля, мол, сказ’вали, сейчас отец Онуфрий-то от их ушел, от Гужевых, – в чащу, потому плоть у его, у дядь Коли, пылает, ин в паху жгёть, – поостудить маненько надобно. ’От пошел, а тёмно уж на белом свете-т сделалось, потому хошь глаз коли, эт’ дядь Коле-то. ’От идет собе – а тут что тако: никак лешая! А дядь Колю-т не проведешь, потому ученый нонече: ужо я тобе, мол, Акулинушка, у той, мол, у сосенки… Ишь, удумал что скоромное, а сам портки сымать. И что ты думаешь, сейчас в чем матерь родила – царствие ей небесное, добрая была женчина – на лешую и кинулся. А как шары-т отворил – лишенько, то ж попадья старая, будь она неладная! Дядь Коля стыд рукой прикрыл кой-иде – д’ в чащу, в глыбь самую, д’ ишшо и пришепёт’вает, что баба плохая: чур, мол, мене расчур. А лешая-т самая, сказ’вают, портки-т дядь Колины, снесла к им, к Гужевым, ’от ить охальница, не гляди что попадья!

А ноченькой темною, толь отец к Хведосье навострил бородищу свою, – цоп за рясу его и дёржит, а после на полать поволокла, что мешок пустой: куды кинешься! Так, сказ’вают – эт’ баушка Рязаниха язычином трепала, повитуха ты старая, – тую ж ночь понесла попадья-т от отца Онуфрия! Но эт’ кады ишшо станется – д’ и станется ль, потому там помело пустое, коровье что ботало! А покуд’ва попадья дивом дивилась на робятенка Анисьина диковинного.

’От дивуется, потому тот что с золота, толь и сучит ножонкими, – д’ хтой-то никак в окны стуком и стучит: нешто неймется им, иродам, ночь ить на дворе! Анисья торкнула в бок Прохора – тот покуд’ва продрал шары спросонь, девки Гужевы – Устинья д’ Аксинья – как тут, там румяненные, там пышные, что булки какие с противня: так в рот и просются: не видали тятьку, мол, эт’ дядь Колю-т самого, Гужева. Сказ’вал, мол, к Аксинье с Прохором надоть зайтить, потому у их, мол, понародился робятенок диковиннай, все, мол, видали уж, я, мол, один толь и не видывал, д’ запропал идей-то пропадом со всем своим потрохом. А отец, Онуфрий-то, и навострил бородищу-т свою сивую: покуд’ва он, отец то ись, у Анисьи с Прохором лясы точит д’ харчами брюшину набивает, дядь Коля-т самый, д’ ноченьку цельную тешится с его Хведосьюшкой, д’ над им ишшо и похохатывает! Потому сама сказ’вала, Хведосья-то: мол, кады дядь Коля забобылил – царствие небесное жане его, тетке Гужихе, – мол, спускал кобеля свово к ей, к Хведосьюшке. Там, мол, что обхаж’вал ровнешенько какую королевишну: там поил, кормил, там сережки-подковки дарил с чистого золота. И толь про подковки-т помыслил отец (потому сам, слышь, четвертый десяток с ей, с Хведосьей, полюбовничал, так плат простой ситцевый не поднес, морда его поповская, а сколь жанихов отвратил, песье ты отродие: там Захар Архипыч сам сватался, опять же Василий Силыч, первый тады красавец на селе, д’ слышь ты, Семен Прохорыч, эт’ отец Прохора-т Анисьина, топерича старый хрыч, а тады лётывал что соколом, – всех отвадила: мол, никто ей не нужон, кромя Онуфрия… и пошто пущает: там бородища что помело!), – а толь и помыслил про подковки-т отец, ин мысала свело, – робятенок сейчас в крик. Анисья, знамо дело, титьку выпростала, сосец робятенку в рот сунула – отец и поуспокоился: брешет Хведосьюшка, не даривал ей подковки дядь Коля Гужев-то, потому откель у его подковки-т, у лапотника, д’ и не кормил не поил, эд’кий выкормит – жди! И зачакал губищами, ин бородища ходуном пошла.

– Слышь, Устинья-Аксинья! – Эт’ отец девкам Гужевым. – Чтой-то, мнится мне, матерь ваша – упокой Господь душеньку ейну грешную – подковки в ушах нашивала с золота. Пошто не наденете память матерну?

– Да ты что, отец? Отродясь никих подков и не нашивала, потому уши у ей были девственны, то бишь без дырочки, а нам и колечка простого не оставила, потому голы-босы – и взамуж никто не берет.

А знахарь:

– А ты слышь, что скажу-т, ступай ноне в чащу, в самую что глыбь…

А Рязаниха:

– Д’ ступай ты сам к едрене Фене, потому не дашь людям слово молвить, песье ты отродие! Эт’ которы подковы, отец? Эт’ случаем не Прасковеины? Помню, жалилась: мол, запропали подковки куды-т, баушка, не ведаешь ли? А я что, вещунья кака? Эт’ знахарь пущай ведает.

– Эт’ которая Прасковея? – То отец. – Брюхатая?

– Да ну ей, халду, про ей неча и сказ’вать. Я про ту Прасковею, что шерсть прядет, д’ по-за околицей. – Анисья толь титьку выпростала – д’ робятенку сосец мимо рта и сунула: нешто Павлуша к Хведосье хаживал? Робятенок в крик – Анисья и поуспокоилась, потому иде это видано, чтоб сосунец старицу полюбовничал.

А попадьица ин дивится:

– Эт’ кого рожна ты подковкими, отец, антересуешься? Нешто счастия лытаешь на старость лет? – А отец и в бородищу не свищет! – А толь подковки те я сама Хведосье и пожал’вала: почитай, с уха сняла. – А отец завей горе веревочкой! – Потому не след отцовой-т полюбовнице в простых сережках хаживать. – Толь молвила – сейчас робятенок в крик. Отец ин покряхтывает, а попадья: прости, мол, Господи, бес попутал, грешницу!

Подковки-т те Хведосье, мол, самолично сунула, дабы отвадить ей, мол, от тобе, отец! А сама сказала, мол, от дядь Коли то, от Гужева, мол, присох совсем. А подковки-т те снесла, мол, к Рязанихе, эт’ чтоб пошептала на их, повитуха ты, мол, старая, д’ толку чуть. И замахнулась на баушку, а та что мышь какой, потому барыш взяла за пошепт-то, д’ ноне от его один шиш – тады ж весь и вышел.

А девки Гужевы-т, Устинья д’ Аксинья, ’от халды-то: мол, тятька-т к Хведосье хаживал, а та его приваж’вала: там поила что, кормила что, там постелю мастерила пуховенную. Д’ толь больно нужна она ему, шалавая, с ейной постелею, кады у его своя есть распуховенна! А отец разошелся, что лёгкая в горшке:

– А рожна хошь? – И кажет девкам лыч. – Язычино-т пудовенный, ’от потому никто взамуж-т и не берет. А толь эт’ Хведосье он, дядь Коля-то, больно нужон, сама сказ’вала! Потому работать он мальчик, а жрать мужичок!

А попадья:

– Ты-то, гляжу, весь в прах изработался: трепать толь и знаешь боталом! И кады ж эт’ она тобе сказ’вала, уж не на той ли постеле пуховенной?

А отец:

– Кады-кады – а тады, кады сповед’валась: мол, так и так, отец, дядь Коля, мол, Гужев не нужон мене.

А попадья в раж вошла:

– Охальник ты, отец, вот тобе мой сказ. Обрядился в бородищу д’ в рясу – и охальничаешь. И как толь землица-т дёржит эд’кого грешника!

А отец:

– А то воля Господа, а не твое дело собачье. Как Отец наш Вседержитель постановил – так и вертится.

Робятенок сейчас в крик, потому язычино-т попридярживай, коли Господом-т Вседержителем поставлен людям д’ батюшком!

А девки Гужевы, Устинья д’ с Аксиньею:

– А ишшо тятька сказ’вал: мол, Хведосья с им понатешится – и пошла на отца нашёптывать, мол, бородища-т у его сивая, пропастинная, брюшина-т, точно куль стопудовый, набитая, а мошна-т пустым-пуста!

А отец осел, что пустой мешок, толь губищами-т и чакает. А попадья:

– Так тобе и надобно, полюбовничек! – И сейчас в сенцах ровно что по лбу как громыхнуло. Онуфрий-то язычино и поджал, потому пакостить пакостил, а кары небесной пужался пуще кого пуж’ного! ’От сидит, бородищей толь и потряс’вает д’ на дверь тихохонько подсматривает.

А Анисья: и кого, мол, лешего черти несут на ночь глядя – д’ Прохора в темя-т и торкнула. Тот покуд’ва раззявил пасть – дядь Коля, Гужев-т, в избу и шасть. Сейчас сивуху завидел, лыч свой поскрёб, потому унутре жгёть. А девки-то Гужевы, эт’ Устинья с Аксиньею, на тятьку что собаки какие цепные кидаются, никакого почтения: куды, мол, запропал со всем своим потрохом?

А тот:

– ’От халды-то! Потому вас никто взамуж не берет! Не даете отцу чар’чку пропустить для сугреву крови-то! – И сейчас осерчал на ей, на сивуху-то, нолил собе, сколь положено, д’ в рот и опрокид’вает. Отец Онуфрий толь и сглотнул слюну, толь и зачакал губищами. А дядь Коля уж которую опрокид’вает – и не закус’вает. ’От рот отер, присвистнул, потому зубов кот наплакал, д’ сам такую речь и ведет:

– Анисья, слышь, что ль, коль не шутишь, робятенок, сказ’вают у тобе дикованнай. Все уж видали, один я не видал. Дозволь глянуть, не то.

А Прохор:

– Анисья д’ Анисья! А я нешто пришей кобыле хвост? Семя-т мое, потому золотое!

– И то, Проша, твое, чье ж ишшо… – А сама сробела, д’ одним глазком, слышь, на робятенка и косурится: не удумал бы криком кричать, потому душенька-т ейна грешная!

Потому Прошка-т ишшо в жанихах хаживал, а она, Анисья-то, сошлась с одним цыганом. Ну, сошлась и сошлась, а толь там цыган-расцыган: там что красавец – глаз не отвесть! А толь эт’ цыган-то увидал Анисью – моя, кричит! И что ты думаешь, тую ж ночь, как криком кричал, – а он, цыган, стоял с табором в селе-т, – и окрутился с ей, с Анисьей-то: потому у их, у цыганов, такой закон. Там любил ей до полусмерти, сказ’вают, там зацалов’вал, там что замилов’вал. Мол, сказ’вали, с собою звал жизню вести вольную. А Анисья: да куды ж, мол, я, Боянушка, – потому его Бояном прозывали, цыгана-т самого! – тут, мол, уродилася, тут, мол, и кость сложу. А то, сказ’вали, слезьми обливался, потому порода у их такая, у цыганов: всё б им трепаться по свету белому, нешто несть им пристанища? ’От простился Боян с Анисьею, нагаечкой коня свово хлестнул по бокам, свистнул, – а зуб ин блестит женчугом, – д’ толь его и видели… А Анисья-т, сказ’вают, стыд прикрыла Прохором, потому взамуж пошла ровно за стену каменну.

’От дядь Коля другой раз речь завел, потому видит: не в собе она, Анисья-то:

– Слышь, Анисья, робятенка-т кажи.

А Анисья:

– Д’ на что он тобе с пьяных глаз? Дите ить малое, на кой ему твоя рожа-т сивушная?

А отец и вставил словцо д’ не в свою строку:

– И в церкву не ходишь, антихресть ты, песье отродие! – Д’ перстом и тычет в личность дядь Коле Гужеву.

А тот толь поплевывает, завей горе веревочкой, потому сама Хведосья сказ’вала: отец, кады зачнет с ей полюбовничать, крест с пуза сымает, прости Господи, – д’ ишшо, сказ’вала, бородищей что мочалом каким трет тело белое! ’От баба-т иде ядреная… А сам ин облиз’вается, потому шибко соблазная, не гляди, что старица: ишшо иному мальцу пондравится! Сказ’вали, Павлуша-т, Прасковеин сын, эт’ которая шерстит, Прасковея-то, – так энтот Павлуша раз стукнул к Хведосье в окны-т, кады она почивать уж удумала. ’От и стукни, а она, как есть, в одной рубахе, простоволосая, и отвори ему окны-то, полоротому. Тот в избу и шасть, что тать. А Хведосья: кого рожна, мол, надоть. А Павлуша, сказ’вали, шары выпучил на прелести Хведосьины, язычино заглотил и стоит что стуканом, ин не колыхнется. А Хведосья – ведьма чистая! – рубаху скинула и, в чем матерь ей выродила, на Павлушу кинулась телеса-т казать. Тот, сказ’вали, еле живой ноги-т унес, д’ после, сказ’вали, три дни и три ночи с полатей на земь не сходил, в рот маковой росины не просил, Прасковея уж и отпевать у отца у Онуфрия его удумала, Павлушу-т, сынка родного: один ить он у ей. Д’ спасибо знахарю: пошептал над им, над Павлушею, по-песьи кого-т рожна: чур, мол, д’ расчур – тот сейчас с полатей и сошел, молока кринку испросил, а про Хведосью-т: эт’ в окны-т к ей стукивать – и помнить запамят’вал. А толь что отцу Онуфрию, что дядь Коле Гужеву шепчи – не шепчи – одна Хведосья и крендель сахарный, и вино терпкое, потому сама в роток просится.

А девки Гужевы – эт’ Устинья которая д’ с Аксиньею – сызнова на тятьку кидаются, приступают приступом: пошто, мол, на ночь глядя шастаешь невесть иде? Робятенка он пришел смотреть! Знаем мы, мол, твово робятенка!

А дядь Коля:

– Вырастил на свою-то голову! Глотку готовы тятьке перегрызть! Так в девких, халды, и останетесь, потому взамуж эд’ких не берут!

А знахарь:

– А я, слышь, возьму!

А дядь Коля (ин руки чешутся, потому опостылели халды, никуды от их не кинешься):

– Так ить две их у мене: Устинья д’ с Аксиньею! Нешто у вас, у знахарей, закон такой, что на двух девких зараз обжениваются?

А знахарь:

– На что мене две. У мене, мол, и брат имеется, потому в суседнем селе ворожит.

А дядь Коля:

– Эт’ в Прыганке, что ль?

А знахарь: д’ нет, мол, в Волчьей Гриве, мол.

А дядь Коля:

– Д’ куды ж я ей на край свету спроважу нешто? Выкормил-выпоил – эвон шаньга что пышная! – д’ по-за порог выставил? Можа, вам, знахарям, эд’к-то прописано, а нам, людям…

А девки Гужевы – Устинья что с Аксиньею – у тятьки словцо с уст сымают, что собакевны каки: взамуж, мол, шибко хочем, хушь в хвост, хушь в гриву. А знахарь нам эт’ уж больно глянется. А и то, знахарь-т хорош: там харя ин трескается, там рубаш’чка красная шелковая, там сапожки сафьянные.

А дядь Коля мысалы-т утер: знатно сродниться-т со знахарем, потому сам черт ему брат. Д’ ишшо, сказ’вали, сундук у его ин ломится от добра всяч’ского, а уж сколь деньжищ – там, сказ’вали невидимо!

А отец:

– Не стану венчать в церкве, – кричит, – антихреста! – Потому пред глазищами сундуки знахаревы!

А знахарь сам:

– Больно, мол, надобно. Мы и без тобе в Гриве окрутимся! – И сейчас по рукам с дядь Колей с Гужевым и ударили.

А дядь Коля:

– Слышь, – как тобе звать-величать, – а берешь-т которую? Две ить у мене девки, потому Устинья д’ с Аксиньею.

А знахарь:

– А звать мене, мол, Як’вом Митричем, а беру я, мол, меньшуху которая, потому я меньшой, мол, брат промеж нами, братовьями-знахарями.

А дядь Коля:

– А что твой брат? Каков с лица-т?

А Яков Митрич:

– А таков, мол, что матерь родная нас не различит, потому волос в волос, голос в голос у ей уродилися. Имечко, и то одно…

А дядь Коля мысалы-т утер, потому с лица-т одно, а ну как в мошне пустым-пусто?.. Д’ куды топерича кинешься…

– Забирай, черт с тобой! Устинья, мол, подь сюды! – Потому Устинья-т меньшуха-дочь. Устинья к ему, к тятьке, к дядь Коле к Гужеву, а там раскраснелась что, родимые матушки! А Рязаниха, повитуха ты старая:

– И привалило ж счастие нек’торым! А котор’му хлебать всю жизню горе горькое! Горько! – ’От крикнула, а они, Устинья-т с Як’вом Митричем, со знахарем-т, сейчам и цалуются! Аксинья-т, слышь, толь и закусила губищу до сукрови, потому меньшуха-т вперед ей выскочила. А отец Онуфрий:

– Антихристы! Без венца цалуются!

А дядь Коля:

– И-и, ты-т помалкавай, праведник!

И пошли пить-гулять, толь дым столбом. И отец пьет-гуляет, потому сивуха не разбирает, кто пред ей, и попадья, и Анисья с Прохором, потому робятенок-т уторкался д’ посыпохивает, и дядь Коля с девкими Гужевыми: Устиньей д’ Аксиньею, и баушка Рязаниха, и знахарь сам – все гуляют, все хором пьют.

’От пьют собе, завей горе веревочкой, а толь хтой-то как в окны и стукнул тихохонько…

Ну, стукнул и стукнул, Анисья сейчас Прохора и торкнула по темени – Прохор и глянул в окно, а там темь кромешная, нешто кого и высмотришь? ’От он глядел-глядел, ин шары вылупил, покуд’ва хтой-то и не скажи по-человечьему: мол, мимо ишла, дай, мол, думаю, загляну на чуток, потому, мол, пир на весь мир стоит, а я, мол, шибко до пиров охотница. А отец сейчас заслышал речи те медовые, что по мысалам мимо уст текут, ровно кол и заглотил осиновый, ин не колыхнется. А дядь Коля Гужев что вошь кой на гребешке вертится, ин зашелся весь от тех от словес от слад’стных.

А Прохор:

– Ну, заходи, коль не шуткуешь, суседушка. – Д’ какие уж тут шутки, кады отец д’ дядь Коля пропадают пропадом: до пиров она охотница! Вражина ты, разлучница! Попадья толь и сплюнула, а Прохор под белы под рученьки и содит Хведосью в аккурат промеж отцом Онуфрием и дядь Колей Гужевым – тех, слышь, сейчас что оглоблей оглоушило.

А Хведосья принарядилась, шалавая, точно девка на выданье: сережки те самые-т подковкими-т, д’ на грудях брошка пчелкою – то ишшо Захар Архипыч пожал’вал, кады сватов засылал (а Хведосья, слышь, брошку-т взяла, а Архипычу шиш, ’от баба ядреная!), на плечах шал’чка пуховенна – эт’ иного жаниха приношеньице, отца-т Прошкина, Семен Прох’рыча, ныне хрыча старого, потому пьет что питушею, бесстужие его глаза (Анисья, слышь, и на порог его не пущает, сказ’вают). ’От чар’чку откушала, Хведосьюшка-т, д’ и сызнова патоку льет мимо отцовых уст: мимо, мол, случаем ишла, д’ зайтить, мол, удумала, потому пошто не зайтить к добрым людям. И другую чар’чку откушала – а дядь Коля сейчас грибочек ей сопливенный: закуси, мол, Хведосьюшка, чем Бог, мол, послал. Потому, не ему послал-т, скареду – Прохору с Анисьею! Нахлебники чертовы! А та, Хведосья-т, закус’вает и не поперхнется – а робятенок сейчас в крик. Анисья титьку выпростала, а попадья на Хведосью что на вражину зыркнула: мимо она ишла, шалавая! Потому сейчас как отец-т с ей отполюбовничал, дядь Коля залег в постелю ишшо теплую, что в логово. Д’ толь стали миндальничать, в окны стук: дядь Коля пыл и поджал, потому спужался, что то отец возвернулся, Онуфрий-т сам. Хведосья покуд’ва плат на плечь накинула, – Прасковея как тут (эт’ та Прасковея, что шерсть шерстит по-за околицей, а про ту Прасковею, брюхатую, и сказ’вать неча, потому ну ей ко всем чертям, ей саму и мужа ейного: человеком ить был, а как под подол к Прасковее-т самой глянул – каким дурнем и сделался, одно д’ потому на уме). А толь Прасковея-т, шерститка-то, на Хведосью с порогу и кидается: иде, мол, сынка мово укрыла родного, такая-сякая и матерь твоя разэд’кая! А дядь Коля Гужев – леший его дери – возьми д’ с-под дерюжки, что Хведосья-т на его накинула, ногу свою пропастинную и выпростай. А Прасковея:

– А, вот ты иде, песий сын! – И к печи кинулась д’ и сорвала дерюжку тую. А дядь Коля и полёж’вает пред ей что огурчиком: весь пошел пупырушком, потому в чем матерь выродила, толь стыд рукой и прикрыл. Прасковея разошлась, что лёгкая в горшке, ин заходится: там гогочет точно кобылица неподкована. А дядь Коля штаны цоп д’ в окны – и был таков. А Хведосья к Прасковее и приступает приступом: коль укажу, иде Павлуша, мол, залег, не пойдешь по селу про то, что вид’вала, язычином трепать? А у той язычино-т ин чешется. Так Хведосья, сказ’вают, ей куль мучицы снесла, д’ ишшо лытку говяжую, д’ сахарцу, д’ постного маслица, д’ бутыль сивухи поставила, д’ слышь, суконца штуку: а там не сукно – чистый шелк. Д’ ишшо и словцо прибавила: мол, Павлуша-т твой, кады луна на небо проклюнется, к Анисье Прохоровой, как есть, и пожалует, мол, самолично слых’вала про ихны уговоры полюбовные. А Павлушу-т и поминай как звали у Анисьи-то, потому Павлуша нонече-т у Никитишны отлёж’вается.

Прасковея ношу-т взвалила собе не горб – а и тяжела ты, ношенька, а и жадна ты, Прасковея Михеевна! – д’ делать неча, почапала по-за околицу.

А Хведосья едва и дождала, покуд’ва луна проклюнула на небо. А кады проклюнула – сейчас принарядилась во все баское и к Анисье с Прохором: уж больно слад’стно поглядеть, как Павлушу-то матерь за космы оттаскавать кинется!

’От и третью чар’чку откушала Хведосьюшка д’ закусила грибком сопливенным – и толь тады Прасковея, – а кому ишшо-т стучать: ночь на дворе – в окны-т стукнула (потому всё мучицу, слышь, пер’сыпала в анбар д’ суконце к телесам приклад’вала).

Анисья Прошку в темечко торкнула – всё как у людей – тот раззявил пасть, а Прасковея в избу и шасть! Д’ толь дядь Колю-т увидела – не до Павлуши топерича – насилу и упокоили, потому там ин зашлась от хохоту-т: как живого, видит дядь Колю на печи без исподнего! Дядь Коля стыд-то прикрыл, а Хведосья сейчас ей и погрози перстом тихохонько: нешто помнить запамят’вала про уговор, морда ты суконная? А та, Прасковея-т, что шелковая какая сделалась, потому мучицу-т уж пер’сыпала, пер’лила маслице-т. ’От сидит за столом, как человек: пьет-гуляет д’ закус’вает: мол, мимо ишла, дай, думаю, зайду, мол, на робятенка погляжу, потому, сказ’вают, какой диковиннай, одна я толь и не вид’вала. Робятенок, дело известное, в крик, потому мимо она ишла, шерститка ты старая! Анисья сейчас за титьку хватается…

’От гуляют-пьют – всё чин-чином, всё как и положено.

И сколь уж там времечка-т пропили, один Господь и ведает, а толь за окными темь кромешная, словно и луна на покой склонила головушку…

’От пили они, и гуляли они: и отец Онуфрий пил, и дядь Коля Гужев пил, и попадья пила, и Анисья пила с Прохором, и знахарь пил, и девки пили Гужевы: Устинья пила д’ с Аксиньею, и баушка Рязаниха пила, и Хведосья пила с Прасковеею. Один робятенок не пил, посыпохивал, потому ишшо махонькый: понаелся покуд’ва д’ успокоился.

И толь поуспокоился, робятенок-то, сейчас в окны стук… Анисья Прохора в темя торкнула – тот в окны-т вгляд’вается: темь одна кромешная… А Анисья точно что чуяла:

– Кого там черт принес, а, Прошенька? – испраш’вает.

А Прохор:

– Да чтой-то чернеется, а что, и не разберу.

А Анисья отворила окны-то, ровно сам нечистый ей подначивал: Боянушко… Толь и промолвила д’ застыла что стукан какой…

А цыган, эт’ самый Боян, полюбовничек-т Анисьин, как тут! У их, у цыганов-т, нешто нюх кой особельнай: потому как иде пьет-гуляет хто, они, цыганы, за версту учуют, сейчас и сказ’ваются.

А толь увидала Бояна свово желанного Анисья-т – сейчас что лихоманка и наскочи на ей: там, сказ’вают, кровушка в жиле взыграла, потому при живом муже, при Прохоре-т при Семеныче, к цыгану на грудь кинулась – и ну зацалов’вать, ну замилов’вать! ’От халда-то, люди ить кругом! А она – завей горе веревочкой: аль забыл, мол, мене совсем, Боянушко, аль разлюбил мене совсем, Боянушко, испрашивает. А коль нет, пошто тады не кажешь лику свово, Боянушко? Так, сказ’вали, у попадьи с тех слов Анисьиных слеза с глазу сползла д’ в стакан с сивухою и капнула, потому и она, попадья, женчина…

А цыган, Боян-то сам, Анисью с груди снял: на робятенка, мол, пришел поглядеть, потому семя-т, мол, мое. А Прошка в раж вошел:

– Эт’ пошто твое-т, чёренное, кады мое, золотое, мол! – кричит д’ на цыгана и кидается.

А Боян:

– Мое, – кричит. – Потому, сказ’вали, робятенок-то всё про всё, мол, ведает, видит наскрозь, мол, кажного!

А отец:

– ’От антихристы, а? Ну чистый вертеп! – И пузо крестить кинулся.

А знахарь:

– Так пошто ж ты, святой отче, в вертепе-т сидишь? Ступай отсель на все четыре стороны!

А отец:

– И ты антихресть! Не гляди что православного обличия! – А сам на Хведосью во все очи глядит, ин облиз’вается, д’ слюну заглат’вает, потому она, Хведосья-то что удумала: сронила крошечку промеж грудей и наминает их, бесстужая, что шаньги пышные! А дядь Коля, песий ты сын, мигает глазом своим масляным: позволь, мол, подмогну, суседушка, – и тянет ручищу-т к прелестям Хведосьиным! ’От ить место срамное, прости Господи! – Пойдем отсюд’ва, мат’шка, неча нам, божьим людям, тут более делати! – Неча, како же: понаелся, что бык на шее-т Прох’ровой, – а тому спозорань сызнова на зар’боток, потому горбатиться!

А попадья:

– Ты ступай, отец, не задярживаю, а я туточко посижу чуток.

Отец язычино-то и прикусил до сукрови, потому куды кинешься…

А цыган одно д’ потому: кажи, мол, д’ кажи робятенка ему. А Прохор: рожна, мол, а не робятенка тобе, на-кося, мол, выкуси! А с тобой, мол, подлая, – эт’ Анисье-то, – опосля потолкуем с глаз на глаз. А сам на цыгана кидается, а там кулачище-то с добрый пуд д’ ишшо пухом рыжим ровнешенько оброс, что щетиною, – ну чисто лапа звериная! Получишь промеж глаз – сейчас кровушкой-т и умоешься. Д’ толь цыган-то – на то он и цыган: такова порода ихная, таков закон – не будь дурак: покуд’ва Прошка кулачищем-т размахавал, от кулачища того и отворотил личность свою – так сейчас, сказ’вали, пух тот рыжий в аккурат припечатал харю знахарю, что печатью кой. Знахарь на Прохора, Прохор в раж вошел, потому и отцу досталось, и дядь Коле Гужеву… Страсть одна! А девки-т Гужевы: Устинья-т д’ с Аксиньею – увидали, что у знахаря харя-то расплылась, что млин по сковороде, – сейчас на Прохора: убивец, мол! А тут дядь Коля ишшо поднач’вает: поддай, мол, ему, – потому девки-т: там что кровушка с молоком, силищу-т девать некуды! А отец Онуфрий-то, больно ты нужон кому, толь пузо и пер’крещивает д’ в рясу с бородищей и ушел, как есть, потому лик свой, слышь, бережет от кулачища-т от Прошкина: завтрева-т читать пастве с клироса, ’от он и морду-т и отворач’вает. А покуд’ва Прохор-т сам разошелся ровно легкая в горшке, Анисья-т что удумала, потому матерь, как ни крути: робятенок-то пошто помалк’вает, нешто посыпохивает в эд’кой-т ереси? ’От удумала д’ сейчас к люльке и кинулась – пустым-пустёхонька люлька-т, толь и покач’вается туды-сюды…

– Скрали, ироды! – А сама то на отца на Онуфрия кидается, то на попадьицу, то на знахаря, то на дядь Колю, то на девок Гужевых: Устинью д’ с Аксиньею, то на баушку Рязаниху, то на Хведосью, то на Прасковею, – на Прохора, мужа родного, и то кинулась… Все как тут – одного цыгана и несть… И осела на земь, что куль пустой, толь и выдохнула…

А Рязаниха, повитуха ты старая, нет бы доброе что сказать: так тобе и надобно, г’рит, потому грозилась робятенка-т, мол, спровидить на тот свет! А отец бородищу-т с-под рясы выпростал:

– Антихристы! – кричит в крик д’ перстом своим тычет куды не попадя, опосля драки-то…

А Анисья к знахарю: подмогни, мол, Яков Митрич, отец родной, робятенка сыскать, что хошь, мол, требовай. А у того одно на уме нонече, потому к девким Гужевым: Устинье д’ с Аксиньею – жанихом жанихается, ’от и мордуется: мало Прохор-т тобе поддал, харя ты нечистая!

А дядь Коля: а давай я, мол, подмогну, а, Анисьюшка? Взамуж за мене пойдешь тады?

А Хведосья надулась что мышь на крупу: толь приди топерича темной ноченькой…

А Анисья:

– Да ты-то сиди, толку от тебе чуть. – А сама волос на собе рвет, потому горе горькое…

А отец:

– В церкву ступай д’ челом, мол, об земь и бей, покуд’ва не простит Господь твою душеньку грешную. – Изрек, перстом ткнул – д’ за порог, потому порода у их, у отцов, такова, таков закон: наставлять заблудших овец на путь на истиннай!

А попадьица поцаловала Анисью тихохонько, пер’крестила ей: не горюй, мол, сыщется робятенок-то, потому диковиннай! – и следом за отцом. А за ей, слышь, и дядь Коля, и знахарь, и баушка Рязаниха, и девки Гужевы: Устинья д’ с Аксиньею, и Хведосья, и Прасковея…

А Прохор опрокинул чар’чку, закусил чёренным хлебышком – д’ на двор, лошедь взнуздывать: мол, хушь мое семя, хушь не мое, – а не возвернусь я без робятенка-то. Так и изрек, сказ’вали, д’ кобылу стегнул, присвистнул – и был таков, толь его и видели.

А солнушко в те поры и проснулося: пасть свою золотую раззявило…А небо сейчас титьку свою – облак белый – и выпростало…

А цыган, Боян-т, кады робятенка скрал (а тот, слышь, и не вспикнул, и не взбрыкнул – цыган и довольнёшенек: чует породу-то, не гляди что дитё малое, неразумное!), – так он сейчас, Боян самый, на коня доброго, потому цыган без коня нешто цыган – одно прозвание: порода у их такова, таков закон.

’От на коня – д’ и завихрился, толь рубашечка мелькнула алая каким ровно заревом. Уж он скакал-скакал, скакал-скакал, покуд’ва коня в мыло и не загнал доброго, а робятенку хушь бы хны, завей горе веревочкой, знай собе, посыпохивает. А толь цыган-т промеж тем и пристал к табору ихному – и сейчас к отцу (д’ не к отцу Онуфрию-т – к своёму отцу родному, потому сам он цыган, эт’ Боян-т, и отец его цыган, а како же, потому порода-т одна). А цыган-отец и сказ’вает сыну-цыгану, Бояну-т самому, по-ихнаму сказ’вает, по-цыганьему, пес толь и разберет: ну что, мол, сынку, Боянушко, привез, мол, унучка-т свому дедушку, то ись ему самому, цыгану-т старому. Потому удумал помирать на тот свет (у их, у цыганов, сказ’вают, порода такова: чуют смертушку-т, кады она ишшо толь заприметила котор’ва забрать к упокойничкам), д’ надоть ему хушь одним глазком поглядеть на унучка диковинного, потому слух о ём дошел и до цыганов. А Боян: а како же, мол, батюшко (у их, у цыганов, порода такова: что отец сказал, но не Онуфрий-отец, ихнай отец, – то ровно прописано, – не то что у наших у иродов, а ишшо православные: никого почтения к родителям!). А отец, цыган-то: ну кажи тады унучка-т. Боян и казал.

И что ты думаешь, пелену сняли с робятенка-то дикованного, – а там, под пеленой-т, унучка – не унук. Родимые матушки! Цыган-отец испужался, ин пузо крестить кинулся. А цыганка с ими стояла старая: не горюй, мол, отец, г’рит, гадать д’ плясать на ярманках ей выучим, д’ кольцы в ушах золотые нашивать, д’ грудями трясти в монистах, д’ ишшо обряжаться в юбки пышные. У их, у цыганов, девки-т обрядются в кольцы д’ с монистами, и сейчас пошли гадать по руке д’ плясать, д’ орать дурным голосом, а парни-т, цыганы, почитай что все на гитаре звякают д’ коней крадут – потому порода у их такова, таков закон – никуды не кинешься! А ишшо, сказ’вают, людям морочат головы омманами, потому уж что дошлый народишко, цыганы-т, д’ порчь наводят православным, так сказ’вают. Д’ слышь, иной православный, прости Господи, такой порчь наведет, по вси дни не отмоешься…

А толь и спраш’вает цыган-отец сына свово непутного Боянушка (эт’ ж видано ль, цыган, и не выведал, кого скрал, эт’ ж люди засмеют, то ись иные-т цыганы): а как ей звать-величать, девчонку-то, как ей, мол, прозывала сама матерь, Анисья-то? А Боян, что баран на новы ворота, и ощерился: а и знать не знаю и ведать, мол, не ведаю, потому ни раза не слыхивал. Э-эх, горе горькое отцу-т, цыгану-т: выкормил старый на свою-т голову, науке цыганьей выучил! А цыганка: а пущай, мол, и прозывается Анисьею, потому память будет о матери. Так и порешили: обрядили Анисью махонькую в платьи пестрые, прокололи уши ей д’ сережкими сдобрили что кольцами, а заместо гремушки, эт’ чтоб дитё тешилось, бубен ей в ручонку сунули, потому у их, у цыганов, детям бубенцы больно ндравятся…

А что Прохор-то, что Семеныч-то? Пустое: не догнал Прошка цыгана-т, прощелыга ты, потому у их, у цыганов, конь-т что на крыле несет, а у Прошки худая лошедь, лядащая, куды как на ей за ветром-т угонишься? ’От погоревал Прохор д’ делать неча – подался на заработок… ’От подался д’, сказ’вают, идей-то и сгинул: ни слуху, ни духу, ровно и не было на белом свете Прохора-т Семеныча…

А Анисья что: повыла чуток, поубивалася, волосья на собе подёргала, – всё как у людей, – д’ сызнова и заневестилась, потому Павлуша-т, кады прознал про горюшко ейно горькое, уж больно утешил ей, сказ’вают, Анисью, вдовицу-то: понесла от его, и семи дён не минуло, как залёг Павлуша в постелю ишшо теплую Прошкину-т… Там Никитишна что запричит’вала: мол, и ты вдовая, и я, мол, вдовая, мол, отдай ты мене за ради Христа Павлушу, дружка милого, потому жизня без его постылая, точно дерюжка чёренная. А Анисья завей горе веревочкой: и бровь не ведет, потому полюбовничает с Павлушей на все четыре стороны. Утеряла весь свой стыд – а там и стыда-т что с гулькин нос – д’ сыскавать не кинулась, ровнешенько поповырастет сызнова-т.

А опосля уж, кады пузо полезло на лоб, венцом и прикрылася, спасибо, Павлуша взял, другой бы завил горе веревочкой. Отец Онуфрий, сказ’вают, сам венчает – а куды кинешься, нешто нехристь плодить! – д’ сам в бородищу и сплев’вает, благо, там бородища, что помело, большущая, сивая, – потому эд’кий в храме-т срам Божием! И сейчас окрутилися Анисья-т с Павлушею – понародился робятенок у их, д’ не диковиннай – простой. Прасковея, эт’ та Прасковея-т, что шерсть шерстит, матерь Павлушина, а нонече свекровь Анисьина (про ту Прасковею-т, про брюхатую, и сказ’вать неча… а толь всё одно сказ’вают, разбрюхателась, Прасковея-т та, д’ робятенок вышел – хушь с заду, хушь с лица – Митрей Митреем, эт’ дядь Коли-т сын, Гужева; и что ты думаешь, сызнова понесла, а уж от котор’ва, один пес ей и ведает). Так Прасковея-т, сказ’вают, шерститка-т что, свекровушка Анисьина (другая б ноги ей, Анисье-то, до сукрови выдернула, а эта, спасибо, приветила): слава Богу, г’рит, эт’ свекровушка-т, не нужон, мол, нам диковиннай, потому от их, от диковинных, маета одна. Я ’он, мол, сына поповырастила: эд’кий красавец, мол, Павлуша-то, добрый молодец, девки по ём ин сохнут с ума (а и приврала, шерститка ты старая, потому не девицы – вдовицы всё более сохли-то), а никой, мол, не диковиннай, обнакновеннай, мол. Д’ покуд’ва не понародился ейный унук – эт’ семя-т Павлушино, что в лоне Анисьином позацвело, там понапряла-понаплела черт-те чего для младенчика-т: там и чулки, и распашонки, и одеялки пуховенны. Тот ишшо не понародился, а уж весь в шерсти, что ягня кой, толь не блеет д’ не бьет копытами. А понародился в аккурат на Онуфрия-пустынника, потому и окрестили Онуфрием. Так отец (д’ не Павлуша – Онуфрий сам), сказ’вали, кады в купель-т его окунал, робятенка-то Анисьина, ин светился весь, ровно понаелся скоромного д’ роток не утер.

Д’ толь и Акулина Онуфриевна, отцова-т дочь, окрутилась с Митреем, эт’ что сын дядь Коли-т Гужева бесстужего, – всё, как знахарь и сказ’вал. А сам знахарь д’ брат его – оба братовья-знахари – с девкими Гужевыми: Устиньей д’ с Аксиньею – окрутилися. Д’ сказ’вают, опосля, эт’ как окрутилися, сейчас и девок – а тады уж, почитай, баб на сносях, потому чреватые, – делу свому знахареву: на собак брехать – выучили. Так, сказ’вают, выучили на свою-то голову, потому за версту чуяли – эт’ Устинья д’ с Аксиньею – всяч’скую каверзу, что братовья творить удумают, Як’вы Митричи-т: хушь криком кричи! – а как ихно хвамилие, пес толь и разберет, потому и нашёптывают по-собачьему. Потому девок-т Гужевых – Устинью д’ с Аксиньею – и прозвали Митревны, а кады сумлевались, которая Митревна-т, удумали «нашу Митревну» (эт’ Устинью: наш знахарь ей за собе взял, тут’шний) д’ «тую Митревну» (эт’ Аксинью: с пришлым знахарем окрутилась, с там’шним), а пошто сумлевались: Аксинью-т к мужу родному не пущал отец, дядь Коля Гужев сам. На кой, мол, кричит, я ей выкормил-выпоил, коли на край свету с глаз долой? Не бувать тому, покуд’ва отец живой (эт’ дядь Коля-т отец, не Онуфрий: больно нужна дядь Коле Гужеву его жизня постылая!)! ’От знахарь там’шний к селу-т нашему на шею и пристал что банный лист д’, сказ’вают, хату свою продал втридор’га: там жируют по вси дни, одной живой водицы несть – привалило ж счастья некот’рым!

Д’ толь энто присказка, потому послал и попадьице Господь робятенка на старости! Подпоила отца-т, Онуфрия-т, попадья самая, д’ легла с им куды ни попадя. И что ты думаешь, сейчас и зачреватела! А кады робятенок-т на белый свет торкнулся, отдала Богу душеньку попадья-т: царствие небесное, хорошая была женчина.

А отец, Онуфрий-то, – а куды кинешься? – мысалы утер д’ к Хведосье своей: выходи, мол, за мене, Хведосьюшка, мол, люблю тобе, ин унутре жгёть, д’ мальчонка выходи, потому мат’шка – царствие ей небесное д’ мой земной поклон! – Акульку-т нашу с тобой выкормила-выпоила. Недолго гадала-думала Хведосья-то – сейчас окрутилась с Онуфрием, бородища твоя сивая, д’ села попадьей, толь и присвистнула (потому село-т у нас дальнее, Богом забытое!). Д’ толь отец с пьяных глаз, Онуфрий-то, – она сейчас на лавке постелет ему, а сама дядь Колю пущает Гужева в постелю ишшо теплую супружую, бесстужая. Потому ить жизня такова, таков закон, сказ’вают: которому что на роду и прописано.

Одна Рязаниха не у дел, повитуха ты старая…

А робятенка-т, слышь, диковинного не помянула ни одна собака словцом. Анисья – уж на что матерь родная! – и та помнить запамятовала, ровно его и не было. И толь, сказ’вают, спозорань, кады солнушко ишшо потяг’вается, лежебокое, д’ позёв’вает сладостно, у Анисьи слезинка с глазу золотая и покотится…

’От так они и жили, сказ’вают: хлеб’шко ели, водицу пили, на тот свет помирали, детей родили, – потому жизня своим колесом ишла: как ни крути, куды удумает, сейчас и поворач’вает.

А Анисья-т махонька поповыросла: что опара прет не по дням – по часам д’ с минуткими. А там что шустрая, что смушлёная: по-цыганьему-т лепетать выучилась, один пес ей и разберет. А кабы ’от хушь отец Онуфрий аль дядь Коля Гужев ей послушали, ни рожна б не уразумели, потому нешто добрый человек станет на собак брехать?.. А Анисья-т махонька гребешком пригладит свои непослушные золотые кудерьки, мигнет лукавым золотым глазком своим, тряхнет юбкими пестрыми д’ монистыми – и пошла плясать хушь ’от на ярманке, а хушь на утеху дедушку, эт’ цыгану-т старому. Тот ин не нарадуется на унученьку. А что мастерица по руке угад’вать! Там толь глянет на длань – сейчас всю жизню и сказ’вает, что по писаному!

И ’от иде толь не стоят цыганы-т, сейчас к Анисье весь люд и стекается: что крещёные, что нехристи, – потому прознали про дар ейный диковиннай. А она, Анисья-т, не погляди что махонька, там и по-басурманьему брехать выучилась, и по-нашему, по-человечьему.

’От пристали раз цыганы к одному селу дальнему, что банный лист. А с ими и Боян пристал, и отец его, и Анисья, а как без ей. Парни, цыганы-т, сейчас коней красть кинулись, толь свист стоит, потому они, цыганы-т, кады коней крадут, эд’к присвист’вают на свой лад: один конь и поймет, – девки ихные юбкими пошли трясти пестрыми д’ монистыми на ярманках, д’ ишшо людям жизню по ладошке на все лады сказ’вать – всё, как и положено у ихнай породы, у цыганов. ’От сказ’вают – и Анисья промеж ими сказ’вает: толь глянет на руку-т – сейчас речёт точно по-писаному: так-то и эд’к-то, мол, станется, в такую-то годину и сбудется.

А в те поры стоял на ярманке отец один – д’ не один, с дочерью. Но то не отец Онуфрий, что ты: нешто святые-т отцы станут мести ярманки рясами д’ трясти бородищами! – то батько Прокоп: и при ём, сказ’вают, кипит укроп, и без его кипит укроп. Так тот Прокоп сало на ярманку приволок торговать, потому хохол – и дочерь его хохлушка (’от навязалась на его, эт’ батькину-т, голову!), и жинка-покойница была хохлушкою, и унук, коли б понародился, хохлом ба был, да толь, видать, батьку-т Прокопу проще на тот свет пуститься, нежели унучка понянчить! Так они, хохлы самые, сказ’вают, одно сало кромешное и едят поедом д’ галушкими закус’вают с вареникими. Порода ихная такова, хохляцкая, таков закон. А ишшо, сказ’вают, гэкают на свой лад, по-хохляцкому: эт’ они породу свою людям кажут эдак-то. А парни ихные всё боле штанищи большущие носют, потому, сказ’вают, ножищи у их полнущие – не сушонки какие там. А девки рушники д’ венки вкруг головы с лентами д’ ишшо бусички красные: а на что – а на то, чтоб парней тех блазнить, с ножищами-т которые.

И ’от прибыл-стал отец, то ись батько-т Прокоп, д’ ровно не в свой огород: нейдёт сало с рук, хушь криком кричи, не торгуется! Д’ ишшо дочерь постылая, Параска-то: там и рушник не рушник на собе напялила, там и венок не венок с лентами-разлентами, там и бусички не бусички: краснее красного – а ни один пёс не свернет помело в ейну сторону, потому там ножищи что, там ручищи что, там мордоворот… Отец, эт’ батько-то, Прокоп-то, толь и крестит пузо, на ей глядючи: хушь бы тобе, чёрта толстомясого, цыган кой скрал с глаз моих!

’От пер’крестится – а сам салом торгует, д’ толь куды там: ни один пёс рылом не ведёт. А тут ишшо тетка одна – шельма ты рыжая! – рядком д’ мясцом приторгов’вывает: толь свист стоит. Батько к ей: так и сяк, мол, кума, нешто секрет кой зна’шь, а можа, пошепт кой али присказку, потому нейдет, мол, сало с рук, – а там сало что: белее белого, нежнее нежного – и язычином, что ровно жеребец, и прицок’вает, толь ишшо копытом не бьет. А тетка, эт’ шельма-т рыжая, мясоторговка-то: а ты, мол, ступай до Анисьи-золотка (прозвали эдак-то Анисью махоньку), пущай, мол, она тобе жизню скажет всю, как есть.

Батько-т брюхо поскреб да так и сделал, как тетка присовет’вала, шельма ты рыжая, потому куды кинешься-т? А Анисья толь глянула на того на батька, на Прокопа-т самого, сейчас всю жизню и обсказала ему и с энтого боку-припёку, и с энтого, что на коне вкруг обскакала, – тот толь за сердце и дёржится, ровно оно топерича галопом и выпрыгнет! И сейчас сало точно сгином каким и сгинуло, что корова помелом смела: ни крошечки, толь его и видели – д’ деньжища мошну лишь и тяжелит, эвон что, д’ ноша-т больно сладкая. Д’ ишшо, слышь, Параска глянулась старику кому-то. Он батьку-то, Прокопу-то: ты не мотри, мол, г’рит, Прокоп, не ведаю, как тобе по батюшку, что я старый старик. Эт’, мол, толь обличность не молодецкая – д’ после ишшо эд’кое словцо скоромное сказ’вал, что не гоже добрым людям его и слыхом слыхавать. А Прокоп толь и поплёв’вает, потому рад, песий ты сын, с рук сбыть Параску полоротую – д’ мордуется, потому чует, масть пошла: нужон, мол, ты ей со своей обличностью – ты кошель кажи. Тот и казал, старик-то, что брехал скоромное, – сейчас и обернулся добрым молодцем, потому мошна-т красит мужука пуще бородищ д’ усищ чёренных. Так у Прокопа, слышь, ин шары из глазниц поповылезли, – потому у их, у хохлов, порода такова, таков ихнай лад: чуть деньжищи завидят – сейчас что шалые какие и сделаются. А Параска кошель тот кожаный на ручище эд’к подкинула – ’от ить, силищу-т девать некуды, ей бы детей малых нянчить д’ эд’к подкид’вать: я, мол, г’рит, согласная, обженивайся, мол, благослови, г’рит, батюшко (да не тот батюшко-т, не Онуфрий, – отцу родному наказ дала, Параска-то). Батько Прокоп и пер’крестил молодых – а надулся-т что, ровно мышь какой: там толь поплёв’вает д’ в усищи, слышь, посвист’вает. Како же, спровадил дурищу постылую д’ ишшо и прикуп за ей взял. Потому у их, у хохлов, порода такова, таков закон: толь и свищут, иде б исхитриться, иде б наизнань поповывернуться.

И что удумал-т Прокоп: а удумал, как бы ему – д’ на старости-т – утолить свою страсть мужску последнюю, д’ с одною бабою. А и что за баба така? А жила одна, вдовела в ихном селе, Марина по прозванию, дюжа собою справная. Уж и чернобровая, уж и черноокая, уж и белоликая, и пышнотелая, а уж там груди-разгруди большущие, что ’от две подушки пуховенны! Потому у их, у хохлов, порода такова, таков закон: та баба аль молодка справная, у коей грудушки пышные. Так Марина-т самая, как ейный муж преставился, д’ муж-т не простой – сельский голова, не хвост кой, – так Марина та засела на полати и не кажет носу на белый свет, всё об ём убивается. А сама день ото дня толь краше д’ пышнее становится, потому палец об палец не бьет: ест да пьет, да наряды на подушких-перинах мнет. Голова-т много добра для ей припас: пей-гуляй, мол, моя Маринушка! Мужуки-т, почитай что полсела, сохнут по ей, д’ всё более, сказ’вали, по добру по ейному – а она сладко жрет-пьет, что опара какая прет, д’ глотку дерет: и на кого ты оставил, мол, мене, сокол мой! Мужуки д’ парубки в окны заглядом загляд’вают на Марину-т на пышнотелую д’ толь пускают слюну, потому не выманишь ей с-под замка пудового, что на плоть свою саморучно повесила: засела что сыч и не кажет лыч. ’От один деньжищами ей выманивал: мол, коль ляжешь со мною, Маринушка, осыплю тобе золотом – та ни в какую: мол, так, как ей муженек-покойничек золотил, никой не вызолотит. ’От другой мужскою силою ей выманивал: мол, коль ляжешь со мною, Маринушка, осыплю тобе поцалуями-милуями сладкими – та ни в какую: мол, так, как ей муженек-покойничек миловал, никой не вымилует. ’От третий ласкими ей выманивал: мол, коль ляжешь со мною, Маринушка, осыплю тобе словесами нежными – та ни в какую: мол, так, как ей муженек-покойничек славил, никой не выславит.

А Прокопу-т и выманить нечем Маринушку, потому ни деньжищ большущих, ни силушки мужской, ни словес ласковых не сыщешь, хушь сыском сыскавай. ’От и удумал пожалится Анисье-золотку: так, мол, и так, Анисьюшка, пропадаю по ей пропадом, по Марине по слакомой. Изморила, мол, мене, подлая, подмогни, мол, сладить с ей, золотко, подсоби подмять под собе белотелую. А Анисья ему: д’ не велико дело подмять под собе белое тело, д’ толь на кой она тобе, Марина-т самая, ты ’он луньше возьми за собе свою суседушку, молодушку – и ворожить не надоть, сама пойдет. Прокоп ин дивится: и всё-т про всё ведает, и про Галину вызнала, ’от ить лишенько! Так она, Галина-т самая, ноженьку приволакивает – эт’ Прокоп Анисьюшке-т. А Анисья: зато душою чистая. А Прокопу хушь в лоб, хушь по лбу: хочу Марину, мол, кричит! А сам уж и мнит, как станет наминать тело ейно белое, как войдет в плоть ейну пышную! А Анисья: не стану ворожить! А Прокоп: ах, мол, так, ну гляди, поплачешь ишшо!

А Анисья уж наперед всё про всё ведает: и как ноченькой темною Прокоп – пустой лоб! – что тать кой подкрадется к ихному табору, как Анисью-золотко высмотрит, как посодит ей в мешок, в коем сало пер торговать, как на телегу положит той мешок, как крикнет зычным голосом: н-но, родимые! – и будет таков! Всё про всё ведала, потому весь вечер ластилась то к Боянушку, то к дедушку – старому цыгану. А после пела по-цыганьему уж такую песню душевную, что, сказ’вают, цыганы рыдали ревмя, как есть, всем табором.

И ’от тряслась она в телеге, душенька бесприютная, без роду без племени, д’ тихохонько плакала…

И приставал Прокоп ко селу ко большущему, и сымал мешок с телеги, и вносил в хату, и веревки на ём развяз’вал, и винился пред Анисьюшкой за все злодеяния, потому, мол, бес попутал, Анисьюшка, его воля вела. И пошли они сейчас до Марины – эт’ Прокоп-т сам д’ с Анисьею – а обрядились-то: Прокоп надел штанищи новехоньки, д’ рубаху, что снег, белую, д’ сапожки скрипучие, д’ шапку, д’ подвязал свое тезево поясом – всё, как и положено, у хохла у доброго; а Анисье выдал наряды Параскины (на кой ей они топерича, пущай муж ейный обряжает ей!) – та, Анисья-т, подшила что д’ подделала – и явилась что какая королевишна! Прокоп ин присвистнул: ’от так краля, д’ сколь же тобе годков? Да десять, отец, минуло. А сама ин невестится пред оком Прокоповым. Ох и кровь в тобе бедовая, золотко ты манящее! И пошел от греха подалее до Марины, потому мала ишшо для любви-т Анисьюшка.

’От идут собе – а Марина сама их в окны завидела, д’ выходит на крыльцо, д’ в хату блазнит: а там такая пышная, там такая белая, что Прокоп ин язычино заглотил, до того скусная. И кто ж эт’ с тобой, Прокопушко? А сама, Марина-т, в хату пущает гостей дорогих. Глянь – а она уж стол питием-яствием стол уставила: и откель толь взялись галушки, д’ варенички, д’ со сметанкою, д’ горелочка – так в рот и просются! ’От сели за стол: Марина хозяйкою, Прокоп хозяином. А Анисья так собе: молчком д’ бочком. ’От завтрикают: Марина-т с Прокопа глаз на сводит масляных, потчует его, ровно мужа, кой возвернулся с дальнего странствия. ’От потчует, а сама всё испраш’вает: и кто эт’ с тобой, Прокопушка? А Анисья сидит молчком, на вареничек погляд’вает.

’От понаелись – Марина сейчас постелю стлать ’д подушки взбивать пуховенны. Анисья и глаз не успела отвесть от вареников – а они уж на боковую, эт’ Марина-т с Прокопом, и любятся, ’от бесстужие! Куды кинешься: вареник цоп – и в сенцы: жует, потому голоднешенька. Толь заглотила – слышит: бранится Марина, что торговка с ярманки! А ну, пшёл, мол, отсель, псина шелудивый! Анисья в светелку – сызнова любятся. ’От ить диво дивное! Прокоп-т любиться любится, д’ толь и кумекает промеж ласкими сладкими, д’ на оселедец и намат’вает: то сама любовь с им в обличности Анисьиной к Марине пожал’вала.

А Анисья то и наперед батьки, эт’ Прокопа-то, ведала, потому понаелась галушек-вареничков – д’ на печи и засопела в две ноздри: пущай, мол, дурни любятся до полусмерти. А как поповыспалась – сбирала кого там кушанья, сымала плат с головушки д’ в узалок те кушаньи и завяз’вала. Толь на Прокопа с Мариною и глянула: почивают на лаврах любви, ’от ить блаженные – д’ по-за порог и почапала, а куды, толь ей одной и ведомо. ’От сколь там верст прошла – слышит: никак, телега громыхает Прокопова. Завидел Анисью, кричит: возвернись, мол, Анисьюшка, возвернись, милая! Кого рожна тобе надобно, испрашивай! Хошь золота? А на что ей золото-т? Сама золотко! Хошь нарядов шелковых? А на что ей наряды-то? Сама обряжена природою. Хошь кушаний лакомых? А на что ей кушанья? Сама сладкая! Потому завсегда и сытая, и одетая-обутая: с ейным даром-т особельным нешто пропадешь пропадом? А хошь, сядешь родною дочерью, эт’ Анисьей, стало, Прокоповной, д’ в дому Маринином? Так тобе и окрещу пред ей: мол, то дочерь моя, принимай, Маринушка! Анисьюшка и польстилась на слова те Прокоповы, потому всё про всё на свете ведала, одного толь и не ведала, коего она роду-племени, коего семени. Потому ныло сердце сирое ночами длинными по отцу-матери. ’От и села с им в телегу, с Прокопом-то, села дочерью, как тот и сказ’вал.

’От и потекли деньки масляны: Марина с Прокопом дружка на дружку не надышутся, проедают добро, что припас голова-покойничек на свою-т голову, а при их завсегда Анисьюшка, потому сидит дочерью родною. Там в наряды Маринины пышные обряжена, там в красные бусички, в сапожки сафьянные. Там округлилась на галушких д’ варениках, эд’кая стала кралечка. ’От Марина раз и сказ’вает: пора нам, мол, Прокопушка, выдавать ей взамуж, Анисьюшку-т. А тот, эт’ Прокоп: д’ она ж ишшо дите малое, Маринушка, обожди годок-другой, куды как ей нонече-т выдавать – потому ведает, песий ты сын: коль отдадут Анисьюшку в люди – сейчас любовь ихная и истончится, и так, мол, на ниточке худой дёржится. А Марина что в раж вошла: д’ сколь тобе годков, доченька? Д’ со счету, мол, сбилась, матушка, никак тринадцатый (а сама годок и надбавила, потому удумала уйтить от Прокопа с Мариною на вси четыре стороны – а було б пять сторон, ушла б на пять, – потому опостылела ей ихная любовь приторна). А Марина: пора, мол, Прокопушко, ты толь глянь на ей: кровушка с молоком – д’ что с молоком – там со сливкими, а круглая-т, а гладкая! Да и есть у мене, мол, на примете добрый парубок, кличут Юрком, – ’от и окрутим их, пущай, мол, тешатся. И сама б окрутилась с им, д’ тобе одного, мол, люблю, мово желанного! – и пошла любиться с Прокопом, Хивря ты Иван’на! Прокоп и истаял, ин упрел, от поцалуев от Марининых, д’ и взыграло ретивое: взревновал кралю свою грудастую к Юрку-т самому. А Анисья посиж’вает д’ конхветочку сахарну и посас’вает, д’ бусичками красными и поигрывает.

А Марина отлюбилась с Прокопом д’ и сказ’вает Анисье: ты ступай, мол, во садочек, доченька, – Юрко там, мол, яблоньки-молодушки высаж’вает. Д’ окликни его: мол, Марина просит к собе пожал’вать Митревна. Анисья так и сделала: во садочек пошла, Юрка возля яблоньки заприметила д’ и окликнула окликом, каким Марина сказ’вала. Юрко толь заслышал тот голосок сладостный, что пел соловушкой, сейчас точно очнулся со сна глыбокого: дёржит яблоньку-молодушку душистую за стан ейный за тоненькай, а сам во все глаза свои карие д’ с искрой на Анисью глядит на лапушку. А и Анисья залюбовалась на статного парубка, д’ толь сердечка ейное на зашлось в груди, потому ведает: хорош Юрко, д’ не тот, не сужанай.

А Юрко содит яблоньку во землицу рыхлую, а у самого очи текут по личику д’ стану Анисьюшкину: д’ кто ты, девица, пошто тобе николи не вид’вал? А и как увидишь-то, кады Прокоп схоронил ей, дочерь свою названую, в хоромах с глаз людских – и любится с Мариною до полусмерти. Люди-т про их уж и язычином трепать намаялись, потому одно д’ потому, а толку чуть. А Анисья Юрку: не про тобе я, мол, Юрко, и не облиз’вайся. А возьми ты за собе, мол, Ганку, кузнецову дочерь, – счастье ковшом станешь хлебать, ’от помяни мое словцо. А Юрко: ишь ты, кая шустрая, а толь не на того напала, не уйдешь от венца топерича, завтрева ж, мол, зашлю сватов – и смехается в усички, что ровнешенько травушкой-молодушкой шелком по-над верхнею над губушкой стелются. И что ты думаешь, как сказ’вал, так и дело-т деется: поутру сваты в хату к Марине захаж’вали, д’ Анисьюшу-молодку сватали, д’ одаривали подаркими. А Анисья своё: возьми, мол, Ганку за собе, кузнецову дочерь! Юрко толь смехается, потому Марина подарки взяла: мол, бери ей, Юрко, любись на здоровие. У ей, у халды, топерва одно на уме-т: любится по вси дни, людям спокою не дает!

А Анисья – завей горе веревочкой – посиж’вает д’ крендельком сахарным и похруст’вает, потому всё про всё наперед на сто верст ведает: и как станут обряжать ей невестою, и как наденут на ей что ленты красные, что гранатовы бусички, что сапожки сафьянные, и как под венец поведут с Юрком, и как забранятся Марина с Прокопом во всю Ивановскую, и как улучит Анисья чуток времечка – и была такова, потому пустится в путь-дороженьку, и как сымет с собе одёжу пышную, и как обрядится в рубаху суконную д’ юбку пестрядеву, потому ишшо надысь припасла узалок с вещью скудною в местечке заветном на перепутии, и как пустются за ей цельным свадебным поездом, и как схоронится от их, от преслед’вателей, Анисья промеж людей божиих, что бродяжат по дороженькам, испраш’вают милостынь, и как разделит с ими пищь скудную и ночлег, а как посля восвояси пустится: поминай как звали – толь ей и видели, и как Юрко обольет слезьми бусички с гранату, что в пылище с собе скинула Анисьюшка, и как посля зашлет сватов к Ганке, кузнецовой дочери, и как Прокоп с Мариною оттаскают дружка дружку за космы (у Прокопа-т последние!), и как проспится Прокоп – пустёхонькай лоб – д’ на Галине и обженится…

А покуд’ва ишла собе Анисьюшка: а степь широкая, а пашеница пышная вызрела каким золотом – ох и благодать Господняя!

’От ишла д’ чтой-то и притомилась: не дёржут белые ноженьки, д’ ишшо в брюхе ин звенит, что к обедне колокол. Развязала тады свой тошший узалок Анисьюшка д’ вынула оттель пищь остатную от трапезы с людями божьими. А что и вынула-т – д’ краюху хлеба чёренного, д’ луковку горькую, д’ водицы фляжечку – ’от и вся еда. ’От поела краюху чёрственну пополам с лук’вицей д’ со слезой соленою, потому уж больно ядреная, лук’вица-т, испила водицы с фляжечки: ту фляж’чку ей дал божий человек, Макарушка, д’ ишшо и сказ’вал: мол, испьёшь той водицы, что в святых местех набрана, – сейчас в сон глыбокий и провалишься, – так и сталося: прилегла чуток во поле – сейчас и посыпохивает.

’От сколь там минуло – пробудилась Анисья со сна глыбокого, глядь – а темь кромешная уж заглонула белый свет и не поперхнулась, толь луною, что ким клыком, и оскалилась. Куда кинешься – пришлось впотьмах брести тихохонько.

Бредет Анисьюшка д’ никуды не сворач’вает, потому ведает: ноги сами выведут. Д’ спасибо, темь смилостивилась – луну дорожкою выстлала, эт’ чтоб Анисьюшка по ей ишла. И идет она, и поет тихохонько – так темь, слышь, что замерла: толь голосок летит далёко колокольчиком. Ох и славно спевает Анисьюшка, потому темь и расплакалась дождиком – ’от хватку-т свою чуток и ослабила – солнушко и просунуло свою сонную головушку промеж облаков, а после нехотя покатилось по небушку, лежебокое. И легла радуга каким жерельем на грудушку небушку! Ох и благодать Господняя!

А промеж тем ишла Анисья-песельница – вывели ей ноженьки не то к селу большущему, не то к городу. И сейчас мальчонка ей навстречь кинулся: сам в кожаном хвартуке, д’ ишшо пара сапог чрез плечь пер’кинута. А Анисья: эй, хлопец, мол, и куды эт’, мол, мене ноженьки-т вывели? А мальчонка стуканом стоит, шарами лупает. Анисья сызнова испраш’вает: иде, эт’, мол, я топерича? А он, мальчонка-т, давай брехать по-собачьему – смекнула Анисья: не разумеет малец по-нашему-т, по-человечьему-т, – куды кинешься: брехнула по-собачьему, пес ей толь и разберет. Мальчонка сейчас разобрал: я-я, кричит, а довольнёшенек! – потому у их, у немцев-то (а он немцем самым и был), порода такова, таков закон: что по-ихному, по-немецкому, сейчас «я-я» кричат, потому норов свой кажут, антихрести! А как звать, мол, величать тобе? Эт’ Анисья мальчонка испраш’вает. А тот: д’, мол, Якобом. А что, мол, Яша, работаешь? А подмастерьем, мол, у отца, потому первый сапожник в городе – и кажет на сапоги, что чрез плечь пер’кинуты, а там сапоги собе д’ сапоги, небось не с чистого золота. А эт’ у их, у немцев, порода такова, таков закон: что ихной работы – сейчас в три горла нахваливают, а православный что сробит – толь плюнут и разотрут. А что, мол, Яша, не нужна ль вам работница? Эт’ Анисья мальчонку-т, потому ведает, куды ей иттить далее д’ иде приклонить буйную головушку. А тот ин веретеном пошел: ишшо как нужна. Потому Яшка-т хушь и махонькый, а всё немец, а у их, у немцев, порода такова: ин грудь колесом покотится, коли православный на их горбатится. А пошто нужна-т? А отец, мол, старый хрыч ужо, а матерь, мол, больная слегла, который год без ног лежит, а сестра, мол, волхвитка эд’кая, взамуж пошла, д’ свез ей муж, пес б его взял, в дальнюю сторонушку, ни слуху ни духу, мол, с тех самых пор. А Анисья: д’ нешто, мол, не сыскали собе работника-т? Так они ж все жадные д’ вороватые: зазеваешься – он сапоги цоп, толь его и видели, а который, мол, и деньгу прихватит и не поперхнется. А Анисья уж всё про всё ведает: а сколь, мол, плотит твой отец работнику-т? А Яшка глаза опустил свои сивые, рыжим пухом заросшие, потому у их, у немцев, порода такова, таков закон: буде лишко из собе кой выдавит, сейчас задавится.

’От язычины-т разговоры разговаривают – а ноженьки идут к дому к сапожникову. А в дому-т что чистота стоит, родимые матушки: не чихнуть, не плюнуть, дохнуть и то пужаешься. Один дух сапожный и есть, потому сапожники. ’От самый старик-т, немец-т, отец-т, но не Прокоп, не, тот Прокоп ноне крестит пузо д’ лоб, потому на молодку-жану не нарадуется, – а тот отец, который Яшкин, который сапожник-то, – а толь завидел сына-т – и за шиворот: иде, мол, тобе черти носют, песье ты, мол, отродие, – д’ ишшо по-ихному, по-собачьему, и выругался: работа, мол, стоит, а ты шастаешь. Потому у их, у немцев, порода такова, таков закон: покуд’ва работу не сработаешь, и не дохни! Д’ ишшо приташшил с собой кую-то нищенку: корми тут всех, оглоеды проклятые, навязались на мою голову! У их, у немцев-т, сказ’вают, кажная крошечка подсчитана, потому хлеб-соль достается потом д’ кровию! Эта лежит без ног который год, та завихрилась с полюбовником, толь ей и видели! И пошел чехвостить в хвост и гриву весь бел свет, и как толь не нашла темь на небо, эт’ немец-т, отец, Клаус Иваныч по прозванию, д’ эт’ чуток по-нашему, по-человечьи, потому по-ихному, по-собачьему, добрый человек и не выг’ворит. А Яшка стоит и не пикнет, и не бзднет, потому у его, у немца, почтение к родителю, не то что у православного: наши-т, не гляди, что православные, готовы в глотку отцу пятерней влезть, коль что не по ихному норову, аль кого рожна надобно.

’От прошерстил старый Клаус весь бел свет, прокашлялся – и уж тады толь Яшка в ноженьки ему кланялся д’ и сказ’вал: мол, то не нищенка, отец, то привел, мол, работницу. А Клаус: с виду-т она неказистая, не нашего роду-племени. Потому у их, у немцев, буде девка худая, д’ бледная, д’ ни бровей у ей, ни ресниц не видать – тады добрая. А Анисья-т в тело вошла, д’ ишшо бровушка чёренна по-над глазком золотым стелется! А и что она работать-т ведает? Эт’ Клаус кряхтит. А ты спытай, мол, мене. То Анисья, д’ по-ихному, по-собачьему. Как заслышал старик речь-немечь, д’ из православных уст, сейчас ин посветлел лицом, ножкою тошшею шаркает. Потому у их таков закон: уж коли который брешет по-немецкому, хушь и православный, а всё человек. А сами-т станут сказ’вать по-нашему, по-человечьему, нарочно слова и куверкают, потому порода такова: всё на свой лад пер’ворач’вают.

’От решился Клаус спытать Анисьюшку: слова-т хороши – д’ таковски ль дела? А у ей, за что не возьмется, всё в руках спорится. Знатная работница! Эт’ Клаус-т – д’ за стол сажает Анисьюшку: родимые матушки, и иде толь эд’кое видано! – и кормит-поит ей, чем Бог послал, эт’ ихнай Бог, видать, немецкай, потому негусто на столе: щи простывшие д’ картохи постные.

’От понаелась Анисья, поклонилась Клаусу в ноженьки д’ испраш’вает: а иде, испраш’вает, мол, жана твоя болезная? Д’ иде, мол, за ширмою. Анисья туды, куды старик сказ’вал. Глядь, посыпохивает старушка махонькая, с локоток, седенькая, тихохонько так посвист’вает, а под коечкой чуни простаивают сыромятные, уж который годок порожние. Сжалось сердце у Анисьи в комок, кады чуни те завидела, села она на постелю к старушке, д’ взяла ей за руку сухоньку, д’ по головушке погладила, д’ по ноженькам, д’ запела песню старую по-цыганьему, д’ такую жалостную, что старый Клаус закряхтел, потому слеза приступила к глотке приступом.

А старушка очи отворила свои бесцветные.

– Да хто ты, девонька? – испраш’вает.

– Да хто – Анисья мене звать, ’от, нанялась к вам в работницы.

– Спой ишшо, душенька! – Та, Анисья, и заспевала, наша песельница, а кады понапелась всласть, старушка оправилась, волосики пригладила, обвязала плат вкруг головы по-ихному, по-немецкому. – Да что эт’ я лежу-т лежебокою? – Ноженьки в чуни – и почапала к печи кашеварничать. Клаус с Яшкой толь и пер’крестились, д’ не по-нашенски, по-ихному. Наш-т, православный человек, во всё пузо крестится, а у немца-т пузо махонько, грудка узенька – ’от он мордочку окрестит свою остреньку – и довольнёшенек.

А понаварила, старуха, понастряпала рожна всякого: и на Клауса с лишком достанет, и на Якова. Сели пировать – а про работу и помнить запамят’вали, потому ели-пили, песни голосили. А кады ввечеру старый Клаус проведал свою кубышку заветную, с утра ишшо тошшую, заприметил: никак, округлилась кубышечка-т, точно девка зачреватела? Руку сунул ей в брюхо – а она зычно золотом и звякнула…

Скумекал тады Клаус: то не простая нищенка, то даже не знахарка, то пришло к ему само счастие в обличности Анисьином.

И ’от зажили они: что сработают, какие там сапожки аль туфлички – всё и сбывают с рук, ин свист стоит, ин кубышка звенит!

И хозяюшка Клаусова целехонька: у печи, знай, шустрит, что молодка на выданье.

’От раз и сказ’вает Клаус Анисьюшке:

– Оставайся, мол, Аниса (потому язычино не поворач’вается по-нашему-т выг’ворить имечко православное!), не покидай ты мене на старости-т. Чую, мол, стала ты по-за порог загляд’вать. – А Анисья толь и потупилась, молчком д’ бочком, потому прав старик: истомилась ейна душенька по чужит-т углам! – Чего хошь, проси! – И сулил золота – а на что ей золото-т, и нарядов пышных – а на что ей наряды-т, и сдобных кушаньев – а на что ей те кушанья? – А хушь, окручу вас с Яшкой, толь обожди чуток, ’от в рост войдет, – всё добро вам с им достанется, кады помрем мы со старухою. – А Анисья молчком отмалчивает: Яшка-т ей что братка – кой с его муж? – А хушь, так живи, доченька, потому полюбилась ты нам, пес, мол, с им, с золотом! – И заплакал старый Клаус в три ручьи – а с им и Анисья заплакала, потому сердце-т живехонько, не сапог кой сыромятный, не туфличек!

И осталась д’ так и сказ’вала: поживу, мол, с годок, а там Яшка в сок войдет, д’ дочерь твоя возвернется с дитем – всё помощники. А дело-т, мол, и без мене сладится-сдеется – никуды, мол, не денется. А старик сам криком кричит, убивается д’ промеж собе и удумал что: а ну как дочерь-т возвернется – эт’ ж добро с ей дели, с волхвиткою, не ею нажито, больно оно надобно-т. ’От удумал д’ сейчас у Анисьи и спраш’вает: а хорошо ей, доченька, живется на дальней на сторонушке, коли помнить запамятовала про матерь-отца? Хорошо, батюшка. ’От пущай и живет собе, и не ворач’вает. Твоя воля, мол, сказ’вала. Эт’ Анисья-то. И жили далее: добра наживали д’ хлеб’шко жевали, а хлеб не простой – с маслицем.

Так и минул годок – пошел иной. Яшка поповырос, на Анисью стал загляд’вать, а кады и за бочок шшупнёт, кады и за грудушки: мол, не бойсь, Аниса, то, мол, по-братскому. А толь кровушка-т кипит не по-братскому, потому двенадцать годков Яшке минуло – пошел тринадцатый.

Я, мол, в те поры уж женихался с девкими, эт’ Клаус-то, а сам на жану погляд’вает. А тобе скуль годков, а, доченька? Да никак, пятнадцатый, отец, ин со счету сбилася. А толь не про тобе я, Яшенька, коль и люб ты мене, что брат. ’От послухай мене: как придет твое времечко – на суседушке своей и обженивайся, всю жизню добрым словом станешь поминать сестрицу, мол, Анисьюшку. А Яшка в раж вошел: эт’, кричит, которая суседушка, эт’ Агашка, что ль, сопливая? (Агашка-т то по-нашему, а как по-ихному, пес их разберет, потому не упомнишь всего-т.) А Анисья: эт’ она топерва сопливая, погоди, в сок войдет – сам по ей слюной изойдешь на нет. Яшка толь смехается, а Анисья уж и думку удумала, как пустится на все четыре стороны, потому чует: подошел ейный срок. А старый Клаус глядел-глядел – д’ и вымает с сундука туфлички уж такие ладные д’ с золотыми пряжкими: надень, мол, доченька, на счастие, потому самолично изладил тобе, на твои белые ноженьки. А Анисья: а ты отдай мене луньше те чуни сыромятные, кои под коечкой мат’шкиной столь годов маялись порожние, а туфлички пушай носют все женчины вашего роду-племени, потому сносу им несть, а вашему колену погибели. Так сказ’вала д’ туфлички и примерила. А пряж’чки так и звякнули золотом.

И толь скинула с ноги обувки чудесные д’ надела чуни сыромятные – сейчас цокот копыт и заслышала д’ промеж собе и удумала: ’от и срок мой, мол, пришел, никуды-то не кинешься. А сама покуд’ва в в узалок собрала вещь д’ пищь скудную – села и сидит-посиж’вает. Не успела в глаз мигнуть – кой-то в дверь постук’вает. Яшка замком щёлк – а на порог скок и стоит собою монголец, аль татар, аль бурятец, потому пес их разберет, бусурман, нерусей, прости Господи: шапка на ём пестрая, д’ нагайка при ём шустрая, д’ лошедь под им ржет быстрая.

Кого там черт принес, эт’ старый Клаус – а монголец брешет по-ихному, по-бусурманьему, д’ ишшо нагаечкой эд’к помах’вает, не ровён час, даст промеж глаз – сейчас кровушкой и умоешься. Потому у их, у бусурман, порода такова, таков закон: шары вылупят – и на людей добрых, ровно собаки цепные, кидаются: кого прибьют, а кого совсем убьют, потому понаплодились по белу-т по свету, ’от жизня человечья для их и тю, что звук пустой д’ во череве.

’От брешет бусурман, ин заливается, а сам, песий ты сын, на Анисью косурится. А Клаус: слышь, дочка, и чего эт’ он убивается-т, не знаешь, мол, брехать по-ихному, по-собачьему? А Анисья и сказ’вает: мол, с путя сбился д’ завихрился, занесла, мол, нелегкая. А Клаус: знаем, мол, мы ихнаю нелегкую. А кого лешего ему надобно-т? Пошто, мол, надрывается-т? Анисья-т и брехни по-собачьему бусурману-т самому: чего лытаешь, мол, добрый молодец? Тот ин зашелся: с лошеди скок – д’ об земь башкой и пошел поклоны бить, что болван кой. Потому порода ихная такова, таков закон: чуть что – сейчам бьют башкой об земь, ровно она, башка-т, с камня аль железная. И толь кады стукнул лбом, сколь там раз ему надобно, тады толь и ответствовал: ищу, мол, провожатого, пущай, мол, мене в степь выведет – а там уж, мол, по нюху сыщу, мол, родимую сторонушку. Потому у их, у нехристей, таков закон: пусти ты иного бусурманца в степь – он что рыба в воде – и не поперхнется.

’От старый Клаус и пригорюнился, и старуха с им пригорюнилась, и Яшка туды ж: стоит, пригорюнился. Поведешь, мол, энтого нехристя? Поведу, отец. Бусурманец сбрехнул по-ихному, по-собачьему, а сам на Анисью косурится. Хушь и знатная толмачка Анисьюшка-т, д’ не стала пер’сказ’вать старику со старухою д’ с Яшкою тую речь шайтанову. А и что сбрехнул монголец-то? А типун ему на язычино его, антихрестю, потому удумал окрутиться с Анисьюшкой: мол, будь моею жаною, д’ не простою – меньшою. Тьфу, страм один! А всё порода ихная, татарья: толь одну отлюбил женчину, сейчас блуд творит с другой д’ с третьей-четвертою – на то, мол, воля аллахова.

’От взяла свой тошший узалок Анисьюшка и ничего более, почеломкалась с домочадцами, в седло к бусурманцу скок – и завихрилась, толь ей и видели. А пылища стояла столбом, д’ слеза в глазу старого Клауса…

’От скачет Анисья с бусурманцем д’ всё путь-дорожку ему указ’вает: и день скачет, и два, и три дни – на четвертый степь завидели широкую, спешились – Анисьюшка узалок в руку и почапала. Бусурманец за ей: ты куды, мол, девонька, от мене, мол, не денешься топерича. И взмолилась Анисьюшка, хушь и всё наперед батьки ведала: отпусти ты мене, добрый молодец, ступай, мол, своею дорогою. А тот, татар-то: сам аллах, мол, завел мене в дальнюю сторону, чтоб сыскать, мол, жану златокудрую-златоглазую, а я, мол, раб воли аллаховой, а ты, мол, в моей воли нонече. Потому у их, у бусурман, порода такова, таков закон: женчина пред мужем что шелками стелется, вечерять сядут – ей, что собаку шелудивую, из хаты вон, дабы блюла место свое, наперед мужа не лезла в пекло-то. А на иного православного жана-т, что та собака, в три горла глотку дерет, потому никого почтения к мужу-т к родному, Богом данному! А уж коли испросит кой православный бражки испить – и в бородищу вцепится, с ей станется.

’От хушь возьми баушку Рязаниху: мужа-т родного на тот свет спровадила со всем его потрохом и не поперхнулась, сгинул ни за что ни про что покойничек. А пошто спровадила-т? А испросил бражки глоток с похмелия покойничек-т, а что звать-величать Васильем Микитичем, ’от и испросил он: дай, мол, мене похмелиться, матушка, унутре черти ровно костры жгут, – потому пил покойничек, царствие ему небесное, почитай, не знал роздыху, потому с такой жаной редкый муж не запьет, – а толь испросил чуток всего, одну капельку, – не дала, злыдня ты ехидная – ’от он, Василей Митрич-то, на тот свет за бражкой и отправился, покойничек: там, сказ’вают, всем подают, потому бочка сивушная такая большущая, ин бездонная, на небесех-т.

А толь бусурманец-то, татар-то, что Анисью увозом увез, и сказ’вает: пес с тобой, мол, вольному воля, а толь откушай со мной хлеб-соль напослед, потому негоже с пустым брюхом-т иттить. Вольному-т воля, а Анисья-т всё про всё наперед ведала, ’от и села на дерюжку с монгольцем на посконную, д’ надломила с им хлебы, как и положено попутчикам. А и потчевал ей Али – то его прозваще, нехристя, – лепешкими плоскими, что у девки лядащей черево, д’ поил ей молоком кислым с-под кобылы – кумысом по-ихному, по-бусурманьему, прозывается. У Анисьюшки толь по мысалам и текло. Потому порода у их такова, таков закон: христиане-т добрые хлеб жуют, а нехристи – лепешки пресные, христиане-т молоко с-под коровы чакают, а нехристи с-под кобылы всё более, ’от чакают, а сами ишшо и нахваливают, а там кислятина, прости Господи, д’ больно в нос-т шибанет, особливо православному-т.

’От понаелись, понапились – Анисья что пьянюжка шатается, потому тот кумыс пуще бражки берет за душу. Шаталась-шаталась Анисьюшка, д’ и прилегла чуток на дерюжку тую посконную, д’ сейчас и посыпохивает. А татарцу того и надобно: связал ей по рукам-ногам, чрез седло пер’кинул, что поклажу каку, свистнул посвистом, хлестнул лошедь по бокам нагаечкой – и был таков, толь его и видели.

И уж сколь там скоком скакал монголец-то, Али-т самый по прозванию, пес его знает: ’от сам-т скочет д’ всё на поклажу заветную косурится, ин зубы стиснул, прикусил язычино до сукрови, потому страсть как хочется отведать тела белого. А толь не отведаешь, покуд’ва отец – д’ не старый Клаус-отец – отец татарца-т самого, Али, что увозом увез Анисьюшку, а как звать-величать того отца – а Абдулой Абдулычем: эт’ что по-нашему, что по-ихному, по-татарьему, – всё одно, потому обдуть кого эт’ мы мастера, православные-т, потому имечко-т бусурманье ласкает ухо православное, – ’от, а толь покуд’ва отец-т, Абдула-т, аль иной кой бусурманин-отец, не накажет сыну обжениваться – тот и с места не двинется, эт’ сын, потому порода у их, у монгольцев, такова, таков закон: перво-наперво воля аллахова, чередом отцова, а уж напослед сыновняя. Эх, православные… Тьфу на вас…

’От сколь там они по степи мотались-трепались, эт’ Анисья-т д’ с Али-бусурманцем, с монгольцем-то, а толь пристали к стану татарьему д’ сейчас, как пристали, спешились. Очнулась Анисья в хате неведомой: ни стекла тобе, ни трубы, ни печи – толь всё дерюжкими устелено. Потому порода ихная, бусурманская, такова, таков закон: избу-т не срубят, что люди добрые, православные, юрту поставят – д’ ютятся в ей всем гуртом, д’ ишшо нахваливают. ’От очнулась Анисья – что тако: в штаны обряжена д’ чёренной дерюжкой обмотана со всем своим потрохом. А эт’ всё порода ихная, бусурманья: девки д’ бабы у их носют всё боле штанцы мужицкие, а обличность ихная под дерюжкой сокрытая, буде кой позарится. Д’ больно надобно-т!

А толь Анисьюшка сымала с собе штанцы те срамные бусурманские д’ дерюжку черенну, что паранжой по-ихному прозывается, д’ вымала тошший свой узалок, а в ём сухарики белые д’ водица чистая – и вечеряла, и поминала старого Клауса, и старушку его, и Яшу-сынка, и горько плакала. Потому устала скиталица, потому чужая сторонушка – и она всем чужа, что чужень, Анисьюшка-т!

И обрядили ей сызнова в наряды бусурманьи, и повели под белы под рученьки пред очи Абдулы Абдулыча, отца Али, эт’ монгольца-т самого, кой увез увозом Анисью-т, потому удумал окрутиться с ей. А толь не видют очи-т более у Абдулы у старого, потому отходит на тот свет со всем своим потрохом. А Али, эт’ монголец-то: дозволь, мол, батюшка, обжениться мене – а Абдула, эт’ отец-то: почитай, уж покойничек, на тот свет ходок – а заслышал речи те худые, скоромные, криком кричит: ах ты песий ты выродок, выкормил тобе, мол, выпоил на свою-т голову, нашел времечко кобелиться, мол, кады отец, мол, на смертном одре, д’ ишшо что удумал, люди добрые: приволок неправоверную! – и носом повел: нешто чует что, шельма ты рыжая. Потому у их, у бусурманцев, таков закон: окромя ихного бога, бусурманьего, мол, и несть на всем белом свете Бога истинного, православного.

И прогнал отец сына взашей, и не поперхнулся: эт’ Абдула-т отец – сынка свово родного, Али-т самого, коего, кады тот был махонькый, эд’к посодит попкой на длань д’ в бородищу смехается, – д’ ишшо грозился проклясть со всем его потрохом и со всем его выводком: а и було у Али пять сынов и пять дочерей – волос в волос, голос в голос отец, но не Абдула отец, а сам Али, – а толь, кричит, Абдула-т Абдулыч, проклянёт, мол, сынка Али д’ не просто Али – Али Абдулыча, коль тот не оставит замыслы свои греховные, и кажет ему лыч, хушь и тот свет уж в глазах стоит. С тем и ушел Али, а толь удумал-т что, экую страсть: ’от отойдет отец, аллах ему судья, – тады и окрутится, мол, с Анисьею!

А покуд’ва укрыл свою зазнобушку от гнева отцовского у старца одного, старе поповой собаки старого, д’ попа-т не Онуфрия, пес его самого дери, тот, Онуфрий-то, собак не больно-т жаловал, потому, окромя своей Хведосьи, хвост ей под подол, никого не ластил, не баловал. Поп-т тот всё боле для присказки. А и что за старец-то – д’ пристал в лихие дни к стану ихному, татарьему, что лист банный к месту причинному, шаманец один: кой-то черт принес. Ну пристал и пристал, а толь и дожил до волосу преклонного у их, у монгольцев-то: сцелял народ – всё бусурман, и ни единого православного, потому православный луньше бражки и не ведает иного снадобья, – д’ пес его знает, кого рожна ишшо творил-шаманил собе. Уж и обженили его, как человека, на бусурманке одной – а на кой, один шайтан разберет, потому обличность-то дерюжкою черенной обмотана, – и дети у их пошли – а всё глядел по-шаманьему, потому порода ихная, волхвитская, такова, таков закон: шамана-т, сказ’вают, ворожба д’ ведовство подкармливают.

’От чуть завидел тот волхв Анисьюшку, хушь та и дерюжкой чёренной обмотана, что какая куклица: ах ты волхвитка, сейчас и кричит, д’ в раж вошел, машет ей, ин трясуном изошел весь, мало по землице не катается, потому у их, у шаманцев-т, порода такова, таков закон: уж коль кудесить пошли, так наизнань и поповывернутся, ровнешенько черт их крутит, д’ что пса на веревочке шелудивого. А толь и кричит шаманец-т далее: то, мол, ишшо чище мене знахарка, хушь и харя ейная сокрытая, – ’от крикнул, д’ в ноженьки белые Анисьюшке и кинулся, д’ забился об земь, что в падучей ровнешенько, аль ’от что лихомань его взяла за душу, а и есть ль у шаманца-т душа, один пес и ведает…

Как заслышал те речи Али шаманские, сердце его богатырское словно стрелой прошило-прожгло каленою, д’ стрелою страсти к златокудрой Анисьюшке.

А волхв своё, свои поет лулы: оставайся, мол, девынька, выучу, мол, тобе мастерству шаманьему, коего и ты, мол, не ведаешь (больно ей надобно то мастерство: по землице кататься д’ волосья на собе рвать!), потому чую, ’от помру скорешенько, смертушка-т моя уж в путь пустилась за мной д’ идей-то завихрилась, – а ремесло-т передать некому, мои-т, анчутки, мол, к нашему-т делу шаманьему не приспособлены.

А Анисья: а что, мол, отец твой, Али ты Абдулыч, совсем плох аль мордуется? А Али Абдулыч потер свой лыч: д’ не ровен час, мол, окочурится – потому удумал, песий ты выкормыш, окрутиться с Анисьюшкой, кады Абдула старый преставится. А шаманец: совсем плох, волхвитка ты, уж на что я кудесник – и то не сцелил, потому кажному отмерен свой срок, лишку-т не выкроишь.

А Анисья: а ты сведи, мол, мене, Али, мол, Абдулыч, к ему, к отцу свому, д’ толь гляди, ему про то не сказ’вай. А тот, Али-т, посмурнел челом: а ну как сцелит Анисья отца старого – тады, мол, не видать ему никады ей д’ своею жаной. Толь удумал – Анисья и возьми его за руку – посветлел челом Али, повел ей к отцу, д’ кады привел, ни слова ни полслова не сказ’вал.

’От Анисья сидит собе тихохонько д’ во весь свой глаз золотой и глядит на Абдулу старого, свет-Абдулыча. А тот уж испустить удумал последний дух – д’ чтой-то призадумался, д’ испраш’вает: хто эт’, мол, здесь? А Анисья: д’, мол, прислужница. А Абдула: а подь, мол, сюды, коль не шутишь, мол, посиди возля мене самый чуть. Анисья села, а Абдула: возьми, мол, мене за руку – взяла. А поцалуй, мол, мене в маковку – и поцаловала, что дите малое.

И сорвал с очей дерюжку чёренну Абдула свет-Абдулыч, что жизню пред им застили, а после сорвал тую дерюжку и с Анисьиной головушки – д’ ин не ослеп сызнова от волос д’ глаз ейных золота. Эт’ на тобе удумал мой Али-т обжениваться? А сам глядит на Анисью, что на солнушко. На мене, мол, Абдула, мол, Абдулыч. Любишь его? Не люблю… Тады воля твоя… И запела Анисья песню старую цыганью, д’ так запела, что заплакал старый Абдула Абдулыч в три ручьи. А Али-т, сказ’вают, и три дни провыл, д’ всё слезьми кровывыми, д’ всё убивался по Анисьюшке. Д’ толь уразумел: то сама жизня пристала к стану ихному в обличности Анисьином.

И поднаялся Абдула с одра со смертного Абдулыч-т, и затеял пир промеж бусурманцами, а их тьма, видимо-невидимо: сам сел во главе стола (д’ толь у их, у татарцев-то, порода такова, таков закон: заместо столов, что люди-т спокон веков ставют добрые, православные, дерюжку кинут на земь, ноги подожмут под собе – и трапез’вают, довольнешеньки, д’ всею пятернею запускают в плов – то ихное, бусурманье, кушанье), – а толь сел Абдула, д’ содит возля собе Анисьюшку, д’ дерюжку срывает с ей чёренну – бусурманцы ин язычином цокнули, бусурманки ин прикусили язычино тот до сукрови. ’От содит Абдула Анисьюшку-т, д’ сам и сказ’вает: коли един волосок золотой упадет с ейной головушки – изрежу, мол, на ремни, – потому у их, у монгольцев, расправа-т скорая: сёдлы д’ сбрую всяч’скую конскую с людей злыденных сейчас и изладят, буде кой поперек прет народу что татарьего.

Уж и кормит он ей, старый Абдула д’ Анисьюшку, уж и поит он ей, уж и речь об ей ведет сладосту д’ в ноженьки белые кидается своей спасительнице.

– Чего хушь, испраш’вай. Хушь золота? – А на что ей золото-т? Сама золота. – Хушь нарядов пышных? – А на что ей наряды те бусурманьи, нешто добрым людям, православным-т, в их кажешь нос? – Хушь кушаньев слакомых? – А на что ей те кушаньи-т? И мотает своей золотой головушкой Анисьюшка: не надобно, мол. – А хушь, выбирай собе мужа промеж моих сынов д’ с им и окручивайся. У мене их, мол, семеро, один краше другого: коль не люб Али, ’он Мехмет, и Ахмет, и Муслим, и Алим. – И нарек кажного ихным бусурманьим имечком, давай аллах памяти. А Анисья толь головенокой помат’вает. – А не хушь, пес и ими, с сынами-то, живи так, доченька, вольною птицею, толь не покидай ты мене до поры до времени. – И цаловал ей, Анисьюшку-т, в самую что маковку, и кады цаловал, покатилась слеза по щеке его старческой чистая.

А шаманец туды ж, шельма ты рыжий, не в свою строку словцо вставляет вострое д’ клинышком: мол, покуд’ва не помру на тот свет, не завихрись, мол, никуды волхвиткою, потому ремесло, мол, шаманье д’ оставить не н’ кого.

И зажила Анисьюшка вольною птицею промеж бусурманцами, потому наперед ведала: ’от минет ей шешнадцать годков, пустится в путь-дорожку, ишшо покуд’ва теменну, потому что ни кудесила – одно д’ потому: темь глыбокая опосля шешнадцати…

И шаманец ей сказ’вал: мол, опосля шешнадцати и помнить забудешь ведовство – д’ толь оно тобе и надобно, потому встренешь, мол, чудо-расчудо чудесное, а кое, не сказ’вал. Д’ всё одно выучил ей ремеслу шаманьему: не пропадать ж добру, не пустить ж псу под хвост шелудивому.

’От живет Анисья, что сыр в масле катается промеж бусурманцами, потому Абдул самый, эт’ Абдулыч-то, сейчас как с одра встал со смертного – почитает ей топерича что родною дочерью, содит возля собе трапез’вать, д’ ишшо, слышь, с ей совет’вается, аллах ему судья. А сыны его: эт’ что Ахмет, д’ Мехмет, д’ Муслим, д’ Алим, д’ Мурад, д’ Булат – ровнешенько братовья: толь прикажи что Анисьюшка – сейчас сполнять и кидаются.

Одному толь Али больно-т нужна сестрица Анисьюшка, потому нужна жана златокудрая д’ златоглазая, потому ин семя в ём кипит, кады глянет на ей, на свою желанную.

И что удумал-т Али, монголец-то: ’от сравняется шешнадцать Анисьюшке, покинет она бусурманий стан – он сейчас следом за ей кинется д’ в степи и снасильничает, потому не удёржит его топерича ни сам аллах, ни отец Абдул Абдулыч – а посля, как снасильничает, станет что пес служить своей полюбовнице.

А Анисья всё про всё уж наперед батьки ведала, потому загодя к побегу готовилась опасному, а покуд’ва не сбежала – училась ремеслу шаманьему до поры до времечка.

А времечко-т всё котится…

Д’, сказ’вают, что Анисья-т жила промеж бусурманцами-т, ни едину душу не пустили на ремни д’ на сбрую конскую…

’От намат’вает на косу золотую науку шаманскую, д’ ишшо отец, эт’ сам Абдул-то Абдулыч, выучил ей скакать поскоком д’ на лошеди, а братовья: эт’ Ахмет, д’ Мехмет, д’ Муслим, д’ Алим, д’ Мурад, д’ Булат – тетиву спускать с лука упругую д’ пускать стрелу каленую в цель заветную, а жены ихные, бусурманские, братовьев-т: эт’ Ахмета, д’ Мехмета, д’ Муслима, д’ Алима, д’ Мурада, д’ Булата – плов варивать, д’ лепешки печь, д’ кумыс сбраживать, – один Али ничему не выучил Анисьюшку, потому толь любви плотской и мог выучить, д’ больно-т надобно (а ишшо жены его, монгольца-т, Али, кой не выучил Анисью делу-т доброму бусурманьему, туды ж, никой науке не выучили, потому готовы были вцепиться в золотые волосы д’ глаза золотые выколоть).

А толь и подходит срок Анисьюшке: не ровён час, шешнадцать стукнет годков, д’ что в лоб что по лбу Али-т самому, потому точно дурень кой сделался: не ест, не спит – одно знает: под’счит’вает, сколь дён до рождения Анисьина осталося.

А и оставался один толь денёк единственный, и шепнул шаманец ей, Анисьюшке, на ушко, по-ихному-т, по-шаманьему, один пес и разберет, а и шепнул: мол, кады кинешься в путь-дорожку дальнюю, зачну, мол, его, татарца-т, Али-т, задярживать, так гляди, мол, не запамят’вай: удержу-т мово хватит толь на часок, потому скачи, что пуля шальна, что стрела каленая, а опосля лошедь отпусти от собе д’ иди всё пешая, сколь достанет силушки, доченька. ’От сказ’вает, а сам слезьми обливается, эт’ шаманец-то, потому полюбилась ему Анисьюшка, потому пришла к ему нонече смертушка д’ согласилась обождать чуток, покуд’ва дева златокудрая-златоглазая не завихрится какой волхвиткою, а и обождет всего-т часок времечка…

И пришел ейный срок, эт’ Анисье-т, и простилась она тады со всеми с домочадцами, татарцами-т: и с отцом, Абдулой что Абдулычем, и с сынами его, братовьями ейными: и с Ахметом, и с Мехметом, и с Муслимом, и с Алимом, и с Мурадом, и с Булатом, – с Али и то простилась, а куды кинешься, не запамят’вала и отца-шаманца старого, в маковку его чмокнула…

А после узалок тошший д’ по-за пазуху, лошедь шуструю пришпорила – и завихрилась, толь ей и видели, толь пылища стояла три дни столбом пыльная д’ слеза в глазу Абдулы что Абдулыча чистая…

И летела Анисья шальною пулею, и летела стрелою каленою, а спроси ты ей: куды летела-то, – и знать не ведала… ’От летит, а сама не отдышится, а и лошедь под ей спотыкается, бьем копытом ретивая. Тады отпустила ей Анисьюшка, эт’ лошедь-то добрую, хушь и бусурманскую, на все четыре стороны, а сама пешая и кинулась, что було силушки…

’От идет собе Анисьюшка, что былинка на ветру шатается, потому уж ночь, почитай, разночь, на дворе, а у ей и росинки маковой в роту не было. Идет, горемыкая. Так и ишла, покуд’ва с ноженек с белых не сбилася. А как сбилася, очи продрала, глядит: село. Не, промеж собе думку и думает, эт’ Анисьюшка-т, в селе-т боязно на постой становиться, потому, можа, погоня за ей гонится лютая. ’От, думает, погоди, сверну по-за околицу, – там ужо и повечерю, и на ночлег прильну. Сейчас поразмыслила – а сама бредет, горемыкая, еле живехонька, потому ноженьки в пух посбивала белые. И толь кады завернула по-за околицу, д’ на небо звездное глянула: а и благодать-то, Господи! – д’ кады приложилась ушком ко сырой ко земле-матушке: тишь, ни стука, ни звука, ни копыт бусурманьих топота, ни мирского лопота, – тады толь чуток и поуспокоилась.

И сымала платок с головушки, и стлала его на муравашку, и с котомки вымала пищу нехитрую, что надысь припасла на дорожку на дольнюю: чуть лепеш’чки, д’ яичушко, д’ кумысцу глоток. И толь надломила лепеш’чку, д’ надкусила яичушко, д’ пригубила кумысец, что своими рученьками белыми ставила, – сейчас как цокот кой и послышался… И застучало сердечко девичье допрежь конских копыт д’ с подковкими… И свету белого со страху не взвидела: то скачет погибель ейная… А сама очи зажмурила д’ приложила рученьку ко груди попридержать сердечко ретивое. Д’ толь что такое: грудушки налились ровно спелые яблуки – и кады поповыросли-т? На коленки глянула: Царица Небесная, круглые д’ гладкие! И что деется-т с нашей девицей?.. Али ворожба то кая дивная? Али чудной наговор?..

И явился пред ей во всей красе молодец неведомый: мчал во весь дух, д’ чтой-то замешкал, д’ на перепутье стал: и не шелохнется, потому заприметил Анисьюшку, хушь и темень кромешная на свет на белый дерюжку свою чёренную накинула… А та стоит, Анисьюшка-т, ровно березынька белая, а по лицу слеза течет что соком чистая… ’От спешился, самый молодец-т, а конь под им чёренный точно ноченька, д’ во всю ноздрю ишшо фыркает, д’ копытом об земь бьет: нет узды на его! А и молодец сам собою весь черенный: волос вьющий, густой, что крыло вороново, глаз раскосый, масляный, что спелое гранатово зернушко, бровушка что дугою какой выгнута стелется…

Анисьюшка не шелохнется, ровнешенько заворожённая: ничегошеньки про молодца-т не ведает! А и куды сронила дар-т свой особельнай, полоротая? Толь глядит на его на красу мужску, толь сердечко ретивое попридярживает… И как цаловал-миловал – словца не молвила, и как сымал с ей рубаху суконную, и как повалил на травушку муравую…

А луна лукавая пос’ребрила его головушку ровно проседью, д’ сверкнуло словно молонья колечко бручальное, обожгло сердечко девичье пуще кумысца того, что своими рученьками ставила… И заплакала Анисьюшка слезьми горючими, потому чует: сыскала желанного – а и потеряла в одночасие…

Тот цаловал ей на прощание д’ так и сказывал – а уста что сахарные, а голос дрожал что колокольчиком: ты прости, мол, мене, душенька, не в собе я был, кады входил в тобе, ровно нашла нелёгкая! Не ищи ты мене, грешника, потому ждет мене верная жёнушка безвинная. Коли сможешь, запамят’вай… И пришпорил коня свово чёренного…

– Как величать тобе, сокол мой? – Толь и молвила Анисьюшка. – Как окрестить дитя, коли на свет божий понародится-явится?

А тот пустил словцо камешком по ветру – оно в степь и кануло – да и завихрился в темень кромешную, толь его и видели… А Анисьюшка на травушку муравую кинулась что каким спелым яблуком д’ всю ноченьку и провыла, горемыкая… А как солнушко покатилось по небу, пошла к ручейку, обмыла личико опухшее – д’ не признала свово отраженьица, ровно не она то – другая кака Анисьюшка…

И ишла сызнова, а куды кинешься, покуд’ва ноженьки ей белые не поповывели в местечко тихое. А как поповывели, сейчас и повалилася с ноженек-т самых, что куклица тряпичная. Очнулась – а над ей кой-то склоняется: кожа смуглая, волос вьющий, черенный д’ с проседью, бородушка вострая – и глаза текут семитские на красу золотую ейную, что Анисьину, так и капают.

– Ты глянь-ко, Давидко, очнулась золотая деушка. – И другой над ей склоняется… уж там такой красоты неописанной, что ин поперхнулась, эт’ Анисьюшка-т, ин очи сомкнула: эд’кое чудо-расчудо чудесное. – Пущай поспит ишшо чуток. – И заслышала Анисьюшка: зашаркал кой-то по полу тихохонько. И провалилась в глыбь сна глыбокого Анисьюшка, и посыпохивает, и привиделся ей Давидко, что красы неописанной, и другой, у коего глаза текут – и очнулась она счастливая. Глядит, хата вся, как есть, часами поувешена: и тобе большущие, и махонькые – и всё тикают, часики-т: тик-так, эд’к да растак, а которые и бом-бом сказ’вают. И сидит в уголку фигурка еле приметная, и работу неспешную работает.

– Иде эт’ я? – испраш’вает Анисья тихохонько.

– А в дому у часовых дел мастера, у Абрама Мосеича. – Голосок до ей доносится – и сейчас вослед за голосом фигура пред ей, пред Анисьей, является с лицом благообразным д’ с глазами семитскими, что текут елеем на красу золотоглазую-златокудрую. А толь глядит на его Анисьюшка, на Абрама-т на Мосеича: ни пейсов при ём, ни ермолки кой, хушь самой худой, не наблюдается, – потому у их, у жидов-т, порода такова, таков закон: парни-т д’ мужуки ихные носют ермолки вкруг главы, а с-под ермолки-т и поповыставят свои пейсики, что ’от в ступе пестики, д’ ишшо, сказ’вают, плоть мужску обрез’вают, потому больно большущая. А толь и послух’вает Анисьюшка: гладко говорит Абрам Мосеич, д’ по-нашему, по-православному, и язычино-т не куверкает. Потому у их, у жидов-т, порода такова ихная, семитская: все звуки православные на свой лад пер’ворач’вают, заместо «русские» сказ’вают «гусские», потому православный для его, для нехристя, ровнешенько гусак – не человек.

’От глядела Анисьюшка на Абрама на Мосеича благообразного, ’от слухала речи его слад’стные д’ диву и давалася: и что эт’ у т’я, Абрам, мол, Мосеич, и пейс не торчит с-под ермолки, а и ермолки самой как несть, и язычино, ты, мол, не куверкаешь? Толь про плоть не испраш’вала, потому сама уж вкусила от плоти той мужской – ин стыдобилась топерича. А Абрам Мосеич: а на что мене тот пейс, на что ермолка та? Я хушь в ермолке, хушь в треуголке – а всё Абрам, всё Мосеич. А язычино, мол, не куверкаю, потому живу, мол, всю жизню промеж православными: все мы люди, все от отца д’ от матери.

– Ох и любы мене словеса твои, Абрам Мосеич! – А Абрам Мосеич-т толь в бороденку и смехается. – А что эт’ мене во сне чудо-расчудо кое явилось чудесное? – И сказ’вает Абраму-т сон про Давидку: и как окликнул его сам Абрам, и как лицо его, эт’ Давидкино-т, над ей склонилось распрекрасное. – Сказ’вают, на новом месте-т жаних невесте во сне является! – А Абрам толь в бороденку и смехается сызнова. – Д’ толь нонече-т я отневестилась. – И заплакала Анисьюшка златокудрая-златоглазая, и обсказала Абраму-т Мосеичу всю жизню свою, что по-писаному. Про ведовство толь и не сказ’вала, потому ведовство-т словно в Лету кануло, и вернется ли?..

А Абрам:

– Эх ты глупая! Д’ у тобе вся жизня впереди тикает, ’от помяни мое словцо-т! А толь я тобе топерича никуды-т не пущу от собе, покуд’ва не разбрюхатишься, а там гляди сама: воля вольная. – И цалует ей в маковку, и слеза стоит в глазу масляном. И толь коснулся до ей Абрам Мосеич – сейчас чует Анисьюшка: взыграла в ей кровь, что кобыла ретивая. И вымает из уха сережки золотые подковкими, и в руку Абраму и заталк’вает силою. Потому у их, у жидов-т, у семитцев-то, таков закон: деньга пред ихным носом – а и нос породистый! – завсегда блестит что звездою небесною, ’от толь кой семитец завидит золото – сейчас с одра встанет смертного, буде лежит, д’ в пляс плясать и кинется, д’ языком ишшо прищелкивать!

А Абрам: д’ на что они мене, сережки-т те, нешто я девка на выданье? Покраснела Анисья до корня свово золотого волоса, а толь всё не верует.

– Можа, тобе нужна работница? Я шустрая, потому не толь волос д’ глаза – и руки у мене золотые, мол, и голова смышленая. – Потому порода ихная, семитская, такова, таков закон: всё, что ни есть вкруг диковинного, всё к собе гребут – д’ опосля промеж собе, нехристей, и похваляются: мол, у мене-т то-то и то-то есть, а у тобе ни рожна, на-кося, мол, выкуси – д’ и приврут чуток, на три короба, с их станется, д’ ишшо работать, горбатиться страсть как не жалуют, – всё сыск’вают местечка теплого!

А Абрам:

– Ишь смышленая! Д’ не нужна мене работница – а нужна мене дочерь родимая! – Потому промеж ими, жидовцами, таков закон: пущай, мол, православной крови текеть поменее – а ихной, семитьей, да все поболее; а иные, жидовцы-то, ишшо и подмешивают свою кровушку, д’ в жилы православные. ’От сказ’вал так, Абрам-то самый, Мосеич-то, а сам уткнул свой нос в ейны золотые волосы – и как толь не прошил наскрозь шилом своим головушку-т Анисьину, – д’ и плачет в три ручьи, там убивается, ровно девка на выданье. Потому их, жидовцев-то, мацой не корми – дозволь толь принять на собе страдание: закон ихнай таков, порода такова. А толь поверила Анисья ему, и прижала к груди своей его головушку.

Тут и дверь отворилася – и ровно само солнушко золотою колесницею в Абрамов дом котится, а и правит тою колесницею… Давидко, кой во сне Анисье привиделся! Ахнула Анисьюшка – а Абрам:

– ’От и сестра тобе, Давидко, сыскалась – почеломкайтесь. – Давидко и склонился над ей, и поцаловал ей поцалуем сладостным в самую маковку. А сердце ин зашлось в груди Анисьиной: и что это деется, люди добрые! Не нужон ей ить братец Давидко-т, а нужон… но об том и сама ишшо нич’ошеньки-т не ведала, ин удумать пужалася, потому робятенок во чреве брыкается, потому нечистая грешница, потому сронила дар что во чистом во поле…

И зажила Анисьюшка промеж Абрамом Мосеичем да Давидкою что сыр в масле родная, и кажнай день засыпала с улыбкою на устах, и кажну ноченьку тёменну пробуждалась от горьких от слез, и чрево ейное с робятенком не по дням – по часам росло, коими дом Абрамов, увешан-то, и сама она перла-т что опара пышная: ’от-’от подойдет – хушь в печь засаж’вай д’ выпекай, такая сдобная…

А что и ревмя-т ревет, на стены-т кидается? Так ведовство-т с тех самых пор, как спознала любовь Анисьюшка-т, как рукой сняло: и поворожил ба, д’ не идёт ворожба! И на что я топерва годная, думала она думку промеж собе, д’ ишшо с пузом, что глядит ровно в поднебесье! И стыдливо очи прятала потухшие, потому ведовство-т ушло, кады любовь надкусила Анисьюшка, д’ свято место пустёхонько нешто быва’т – ’от боль и пришла большущая! Там такая боль! ’От иной раз, истый крест, скрутит унутре, Царица Небесная, хушь криком кричи! А и крикнешь – толку чуть. ’От скрутить скрутит – а она, эт’ Анисья-т, и кручинится, потому грех ить на ей, чует, д’ толь терпежу несть – и взмолится: не могу, мол, Отец, нету силушек моих, не спыт’вай, мол, ты мене более! И ’от раз спохватилась: прости, Господи, слабая я, ох и слабая, не могу муку вынести, прости, мол, Ты мене, на что, мол, я Тобе, такая дочь! Далече, мол, я от Тобе, от Твоей благости, дальше самого далёкого! Спужалась боли, что Ты послал, Господи! И как ровно отпустило маненько, продохнула Анисьюшка! А Давидко, Абрама-т сын Мосеича, стоял тады под дверьми стоймя, подслушивал. Потому у их, у семитцев, порода такова, таков закон: ухо приложат к двери – да и всё про всё вывед’вают, чище самого знахаря. А толь Давидко-то, как выведал, сейчас и покраснел до корня волос, а там волос что шапка добрая: чёреннай, вьющий, густой, раскудрявеннай! И пошто так жизня складается, Господи, пошёптывал промеж собе. Эх, Давидка ты, Абрама ты сын, потому толь Господь един и ведает, что и на что делает…

А толь дело-т складается, словно кто его складает дланью невидимой. ’От работу какую там работают: то Абрам сам Мосеич, д’ Давидко, сын его, д’ Анисьюшка им подмогою – Давидко так на Анисью и погляд’вает своим глазом чёренным, потому и понапутает что, потому и часы нейдут: времечко-т ин остановится! А то не времечко – то око Давидкино и позастынет на губушках душистых, что Анисьюшка облиз’вает язычком своим влажно-розовым, д’ на прядках, что золотыми волнами стекают ко груди, с-под косынки выпростались, д’ на грудушках, что в тисках рубахи задыхаются, большущие, д’ на чреве, что округлилось, эвон вздымается, ровно опара подошла, пышет пышичем, д’ на лоне заветном, что сокрыто юбкими-подъюбкими пестрыми, д’ на белых на ноженьках, что обуты в чуни сыромятные… А Абрам Мосеич и слова не вымолвит, толь в бородку смехается, д’ сейчас и изладит работу Давидкину – часики и затикают: стрелочка к стрелочке, минуточка к минуточке.

А Анисья-т заприметит взгляд тот масляный – да сама ин залюбуется на красу Давидкину. А и есть на что залюбоваться-то! Абрам, и тот сказ’вал: уж на что я красавец, Анисьюшка, ’от иду, бывалоче, по местечку – так девки в окны и пялятся, а иная, которая шустрая, пуговку, а то и две, отворит на грудях… Эх, ушло времечко… А сам на Анисью туды ж, косурится! Так Давидко, слышь, ишшо пуще мене красавец! Потому у их, у жидовцев, порода такова: пред им православный что пигмей – одну свою личность красят кто словцом, а кто и денежку к словцу присовокупит, д’ ишшо на зуб ту денежку испробует. И смехается в бороденку Абрам, и работу работает неспешную. Анисья и раскраснеет вся, что солнушко закатное, а сама промеж делов на очи Давидкины глянет – ин обожглась, на ноги стройные – ин душит ей кто, за шею хватается. А Абрам работу неспешную работает, д’ толь в бороденку смехается тихохонько. А Анисья: ’от, мол, будет счастие той, которую назовет своей жаной, эт’ Давидко-то. И очи опускает стыдливые, а Давидко и понапутает сызнова – часики и не тикают, толь сердечко стучит ретивое своим кулаком. И что это деется?..

А Абрам: ну ладно, мол, поработали и будет, потому вечерять пора. Сбери-ка, мол, доченька, – эт’ он Анисьюшке, – на стол, а ты, сынок, подмогни, не то. Так там Давидка со всех ног кинется на подмогу Анисьюшке. А та млинки сымает с огня горячущие – а сама ин млеет, угольками очей Давидкиных подрумяненная. ’От сядут трапезовать – у Давидки млин комом, потому Анисья сама, своею рученькой белою, тот млин свернула кувертиком, умаслила – и подала Давидке, что ровно кое послание полюбовное. А Абрам уминает млинок за млинком, Мосеич-т: экая, мол, хозяюшка! – д’ в бороденку толь и смехается.

А тут раз посередь ночи чтой-то проснулась Анисья, слышит, голоса промеж собе пер’шептываются: то Абрам с Давидкою за перегородкою.

– Так любишь? – Один голос испраш’вает.

– Люблю, отец, несть моченьки, как люблю! – Другой голос сказ’вает.

– Эх, сынок, сынок, бедовая ты головушка, и что мене делать с тобой…

– Покуд’ва не обженюсь на ей, и жизня не жизня – одна маета!

– Так любишь?

– Ох и люблю!

– Ну, тады обженивайся…

А Анисья не утерпела д’ в постеле и завертелась каким волчком – голоса сейчас и поутихли: тишь да благодать Господняя…

А она, Анисья-то, промеж собе думку такую и удумала: эт’ на кой же он обженится, ’от ить счастливая! – а сама уткнулась во чрево лицом, слезьми обливается.

– Анисьюшка, доченька, что с тобой? – То Абрам подошел в однем исподнем к Анисьюшке. – Нешто сон дурной привиделся?

– Сон! – И пуще прежнего заходится. А Давидко не поднял и головушки: как лежал, так и лежит собе!

– Ну спи, спи, доченька! – Абрам поцаловал Мосеич Анисьюшку в маковку и зашаркал к полатям сны досматривать.

’От с той самой поры Анисья и отводила очи стыдливые от красы Давидкиной. А коль глянет случаем в его сторону – так и обожгёть ей, так сердце и ноет что во грудушке! А Давидко стал глядеть, что пужанай, что птенец глядит, ’от едва на свет поповылупится. Анисья промеж собе и удумала: эт’ он небось стыдобится, потому на мене-т подсматривал, а топерва ’от обженится! А сама губу закусит до сукрови. И что эт’ деется…

Сколь там дён минуло – Анисья вещь свою скудную собрала темною ноченькой, в узалок завязала, поклонилась дому, что приютил ейну душеньку заблудшую, и почапала на все четыре стороны, не простившись ни с Абрамом, ни с Давидкою (на его и единожды не глянула), потому нарочно такое времечко выгадала, кады они сладостно посыпохивали в четыре ноздри д’ под стук часов-минуточек.

’От идет собе – а слезы так и котятся, так и плюхают в пыль дорожную. А толь слышит: бежит кто – оглянулась: Давидко! А за им Абрам. Анисья толь глянула – и сызнова в темь почапала, а сама задыхается, сейчас упадет упадом.

– Вернись, доченька! Прости, коль что не то! – То Абрам, а Давидко стоит: опустил голову и не шелохнется.

– Д’ на что я вам? – Последние силы собрала Анисьюшка, вымолвила. – На сносях ить я. Не ровен час, робятенок понародится, а Давидко жану молодую в дом введёт… – И пошатнулась, словно былиночка…

’От тады Давидко, люди добрые сказ’вают, пред ей на колени и кинулся в самую что пыль-распыль: вернись, мол, никого я не введу!

– А како же, я сама, мол, слых’вала: мол, обжениваешься?..

– Да тобе почудилось, доченька… – И взяли Абрам Мосеич с Давидкою узалок у Анисьи тошшенький, а саму ей под руки – и пошли домой, потому ночь на дворе: почивать пора д’ сны догляд’вать покойные…

А заутро захворал Давидко, заполыхал сполохом. Абрам за лекарем – а Анисьюшка прижалась к Давидушкину телу, что жгло пышичем, и зацалов’вала, и замилов’вала, и орошала слезьми свово ненаглядного, потому пришла к ей любовь такая глыбокая, что не вычерпать до дна, сколь не вычерпывай… И цаловала, и миловала, и молила Господа, покуд’ва не явился Абрам Мосеич, д’ не один – с лекарем. Абрам ему, лекарю-т: отходит, мол, сынок, сказ’вает, что хошь, мол, проси, толь сцели, с того свету вызволи. А лекарь пошшупал руку Давидкину, на Анисьюшку глянул: у той глаза что колодцы золота бездонные! – и смехается в бороденку тошшую: не отойдет, мол, медком его д’ с молоком потчуйте! – а деньгу взял, не побрезгал, у Абрама-т Мосеича – д’ и был таков.

И выкормила-выпоила Анисья Давидку, что дитё малое, и выходила: ’от сядет утречком к ему на постелю – и защебечут, что голубки, Анисья-т д’ с Давидкою. Абрам работу работает неспешную, а сам на их любуется: не до смеху нонече.

И окреп Давидко, и ишшо пуще красавец сделался. И так Анисьюшке сказ’вал: мол, Анисьюшка, моя душенька, люба ты моему сердцу, будь моею жаной, а робятенка, кады понародится, нареку своим – и не попрекну, мол, не единожды: ни слова ни полслова не услышишь от мене постылого – а коли попрекну, мол, гореть мене, мол, в аду пламенном.

А та схватилась за головушку, очи стыдливо потупила: куды, мол, мене, Давидушко, и слухать не стану более – и не слухала…

И взмолился тады Давидко: Анисьюшка, мол, зорюшка ты моя ясная, золотистая ты моя яблонька, ’от гляну на тобе, ’от голос заслышу твой – сердце унутре так, мол, и мается, что кой маятник. Полюбил я тобе, Анисьюшка, потому будь моею жаной – и отец ить неспроста прозвал тобе доченькой.

А она, Анисья-то, опустила очи стыдливые: да что ты, Давидушка, нешто не сыщешь ты чистой деушки-душеньки? Чреватая ить я, д’ не от тобе, грех на мене! И прикрывает пузо ладошкою. И тады в другой раз взмолился Давидка: моя ты желанная, ’от помыслю о тобе – и что загорюсь, потому бурлит, мол, во мне кровушка, словно восходит унутре солнушко небесное! Будь моею, несть мене жизни без тобе! Потому у их, у семитцев, таков закон: уж коли кой жидовец удумал что, будь, мол, по-моему, кричит, – а и выходит по-ихнаму, порода такова. А Анисья толь очи и потупила стыдливые, а сама что зорюшка эвон разрумянилась, что какая спелая яблонька. И как в третий раз взмолился Давидко: люблю, мол, тобе одну! – заплакала: и я люблю тобе, желанный мой! – и вздохнула всею грудушкой, и в очи его масляны глянула! А там очи: чёренные, что вишни спелые, кады они истекают соком сладостным, пьянящим пуще вина пьяного! А там что губушки: алые, что наливные яблуки, кады они ’от-’от поповызрели – сейчас и упадут с деревца! А там что руки длинные д’ гибкие, ’от что ветви у той самой у яблоньки! А там что грудь широкая, точно чёренным шелковым волосом прошитая! А там…

И обнял свою любушку Давидушка, и сияло лицо его, ровно то лицо маслицем, что кой блин, понамазали! И лобызал ей, блазную, но не тронул мужской силою, потому ’от робятенок понародится, тады и сыграем свадебку! А Абрам смахнул слезу Мосеич и сказ’вает, потому стоял недалече, подгляд’вал: а там что за свадебку! Там нич’ошеньки не пожалею, мол, потому жаню сына родного, потому сбирал копеечку к копеечке д’ складал в копилочку!

И стоял Давидко на коленях подля Анисьюшки, и держал ей за руку за белую, и пот со лба своей любушки высокого утирал тряпицею мяконькой, и шептал слова ей шелковые, что своей лапушке, и очи его словно елеем каким сочились на ейны что грудушки пышные, на ейны что волосы златокудрые, на ейно что лоно заветное, потому не входил туды не единожды…

И понародился у Анисьи робятёнок, д’ не простой – диковиннай…

В людях

Девчонка у нас была. Матерь-то у ей померла – царствие небесное, потому хорошая была женчина, работу знала! – так она, девчонка самая, и осталась сирая. Вот померла матерь-то, а отец, старое ты коромысло, пустился во все тяжкие: там чудит, там мудрит – совсем стыд потерял. При живой-то жене человеком был, струну знал, а тут что шлея под хвост укусила: как есть, с цепи сорвался, и сказывать нечего, потому запропал, сгином сгинул.

А матерь его, тетка Митревна, там такая халда: она и живую-то невестку не жаловала – а тут мёртвая: поди ж ты! И чего толь девчонка-т сирая не прознала про матерь свою: и что неряха-то она, и что окрутила ейного сынка родного, и что варить да парить неумеха была (а там такая стряпунья, что ты!) – с три коробу наплела, лапотница, что б ей пусто было на том свете. А девчонка что, девчонка и слова молвить пужается, потому забрала дом в свои руки бабка Митревна, как бы на улицу взашей не вытолкала, вот оно как подошло! Да ишшо подучивает унучку-то: мол, отец твой почитай что из золота, мол, ноги ему мыть да воду пить должна за то, что кормит-поит да за ворота не гонит. Да уж, там накормил-напоил: по вси дни и сидела голодная, да валенки подшитые матерны донашивала, покуда не удумала что старая Митревна. А удумала она такого рожна: неча, мол, всяких прикармливать (это родную-то унучку, ох и хивря ты!), пущай, мол, в люди идет работать, я, мол, с издетства работала в людях, у меня, мол, не было тятьки-кормильца доброго. Сказано-сделано: сейчас проведала, кому нужна работница – а девчонку ту матерь-покойница выучила всяческому рукомеслу бабьему, про то знала вражина старая, – проведала, да и спровадила, не мигнув глазком (а коли и мигнула б, то ни одна псина б не приметила, потому оплыл глазок-то что жирком). Отец, правда, сказ’вают, пустил слезу, да и то с устатку, похмельную.

И было ей, девчончишке нашей, в те поры шешнадцать годков: не дитя, не баба ладная. А спровадили ей к старику одному старому, сказ’вали, ученому, в дальнее село. Взяла девчонка матерну карточку, иконку махонькую, завязала в узелок, поклонилась могилке родительницы, да и отправилась пешая в дальние края лытать не то счастия, не то погибели.

Вот идет, а сама слезу да сопли жует, потому горек хлебышек на чужбине, сказ’вают: бабка хошь и вражина, тятька хошь и пьянчутка, а все свои, потому кровные. А там что? Кто встренет ей, кто приголубит? То-то…

Идет, убивается – и толь ветер поглаживает ей по бедовой по головушке. А в животе такая слякоть – и сказывать нечего…

Вот притомилась, присела на кочечку, достала матерну карточку, да и причитывать: и на что, мол, ты оставила мене, родная, можа, кликнешь к себе? На том свете, сказ’вают, уж так сладко, матушка… Да ничего и не выведала – пошла себе, сердечная. А уж темь спустилась с небес на земь, а уж ветер такой неласковый: эвон наподдал подзатыльников, эвон отхлестал по ягодичкам. А куды кинешься: степь голимая во все четыре стороны. Да делать нечего: знай, идет себе, со страху посвистывает…

Вот сколь там верст прошла – чтой-то вдале чернеется. Душа и скакнула у нашей странницы под самую под пяточку: оттуда и разбойник не вынет, душеньку-т. Покрестилась, помолилась, зажмурилась – да и почапала прямиком на душегубца: уж коль сложить головушку выпало в степи, так пущай хошь от руки человечьей, всё сладостней. Вот чуть тащится, а самой мнится, как вымает чудище большущий нож, да и окрещивает ей с головы до той до пяточки, где душенька безвинная притаилась тихохонько. Толь и охнула девчончишка, а он, душегубник, как тут: здравствуй, де’ть, девица. Чьих, мол, будешь? Случаем не Бурковых? Бурковых. Чай, з’мерзла, ясная? Как не з’мерзнуть – з’мерзла, отец мой. Погоди, я обогрею т’я. И шубейку ей на плечь накид’вает. Та, девица, и затрясись, что лист на голом на деревце: не губи, мол, отец, у мене и взять-то, мол, нечего. Да ты не бойсь, красная! Бориско я, племяш Як’ва Яклича. (Эт’ того старца-т самого, ученого.) Подослан, мол, дяденькой встренуть т’я, да заплутал чуть в степи, нелегкая попутала: потому, вишь, метелица.

Слово за слово – а толь свистнул Бориско свово коня, да так, зна’шь, свистнул: там в три посвиста, во как! – наша-т девица со страху в сугроб и присела.

– Да ты не бойсь, ясная. Сивко, он добрый конь. – А тот, Сивко-т, комонь-неугомон, уж и ржёт, уж и морду воротит: почуял, скотина такой, дух девичий. – Ишь, шельма рыжий, глянулась ты, знать, ему! – И сейчас на Сивка девчонку, Бориско-т, да сам, что вихрь, запрыг’вает: но-о-о! – толь их и видели!

Вот едут себе, Сивко, что шалый, брыкается.

– Ты не стыдайсь, ясная, обойми меня, всё справней, – потому лихо поскачем: чем чёртушко не шутит – а ну как скувыркнешься?

Та и обняла, глуподурая. Вот с той поры, сказ’вают, искра промеж ими и прожгла…

Уж как доехали, и не упомнили, потому ровно в жару-пламени плавали: не гляди, что морозко скалил зубы свои вострые.

Вот чегой-то чернеется: то дом на окраине самого ученого, дяденьки Борискина, Як’ва Як’лича. Тпру, неладная т’я возьми – и Сивко встал что кол вкопанный.

Сам хозяин в воротах: бородища черная, косматая, глаза жгут точно уголья. Лучиной своей тычет в очи нашей девчине – та и прижмись к Бориску со страху лютого. Тот, космач, толь и зыркнул волчиною.

– Привез? Ступайте в дом. – И ни слова ни полслова более.

Наша-т еле живехонька: в сенцах тулупчик скинула, сымает свою худую шалочку…

– Ах ты зорюшка ты ясная! В теми-т я тебя как след не выведал! Краса ты ненаглядная! – И сейчас кидается к девчонке, Бориско-то! ’От дурень-т иде! – Зацаловал бы, истый крест!

А сам-то что хорош! Там бел, румян, там бородушка шелковая, что травушка-молодушка муравая, пробивается, там глаз черный масляный, а на щеке ямочка… Наша и ахнула: ой, запропала ейна головушка…

А уж что уста его сахарные… Родимая матушка…

– Ну-ко, повернись, девица! – То Яков Яковлич откудь ни возьмись. – Спра-а-авная… А ты чего столбом стоишь? Слюни-т утри! – Бориска и след простыл. А Яков Як’лич нашу-т охаживает, да огляд’вает, да брюхо-т, слышь, поглаж’вает. – Хм, не того ждал… Ведаешь, кто я, девица?

– Да как же, отец мой, ведаю. Ученый, сказ’вали.

– Так-то оно так… А что еще сказ’вали?.. Да ты не бойсь меня, девынька: как тебе, бишь, по батюшке?

– Так Серафима Саввишна…

– А я, стало, Яков Яковлич… – А сам сейчас живьем сожрет, до того глянулась ему Симушка. – Ты не смотри, что я старик, Серафима Саввишна, – сердце, зна’шь, как ишшо пышет: дай руку-то… – Та ручонку протяг’вает, а тот, не гляди, что ученый, схватил белу рученьку да к сердцу самому и приставил: бум-бум, бум-бум – так и заходится…

– Да ты что, старый ты лыч! Силы небесные! – Яков Яковлич и прикусил удила: принесла нелегкая…

– Принесла, г’рю, нелегкая! Слышь, что ль? Мавра Як’левна!

– Да уж почитай седьмой десяток как землицу-т топчу – и всё величать Мавра Як’левна. А ты-то ’от, погляжу, пустился в тяжкие: и имя, и звание в самую что преисподь сронил, пес ты шелудивый. Покойница ишшо не простыла в сырой в земле – а ты сейчас срамничать. Тьфу, не глядели б глаза. – Сказала старуха и сгинула.

– А ну, постой, язык пустой. «Поко-о-ойница»! Ты покойницу не ворочай, червоточина! То-то ты ей чуть глотку не выгрызла, покуд’ва она ишшо была тепленькая, Аринушка моя, душа тишайшая! Больно уж ты почитала ей, шары твои бесстыжие, и кады она в девках невестилась, и кады венцом прикрыла стыд, и кады понесла Микитушку…

– И-и-и! Да не ты ль, старая ты кочерга, ей в гроб загнал своим пустым семенем, а сына родного спровадил на все четыре стороны, потому правду рёк?.. – Не договорила сердечная – запустил Яков Яковлич всею пятернею-клешнею, да в космы Мавры Як’левны. Та криком кричит. «Убивают!» – кричит, брыком брыкается.

Всполошилась тут наша Симушка: мол, и что это, люди добрые, деется? Бориска свово кличет – тот нейдет: запропал не то.

Долго ли коротко, нарисовался в дверях старичок весь собою махонький, весь седенький: позевывает, да знай, роток окрещивает.

– Что за шум, а драки нет? А, шурин? А, Яшка—шуряшка?

– Да ты что, рожа ты! «Нет»! Жену родную убивают на тот свет, а ему все нет! Шутки шуткуешь? Антихресть! – И Мавра Як’левна, вырвавшись из клешней Як’ва Як’лича, хрясь – и пошла крестить старичка затрещинами. – Я т’е пошуткую, побрехло, я т’е дурь-то с башки поповыбью, пустое ботало! Кровью умоешься! Выучились на собак брехать!

Разбузыкалась старуха, разошлась, ровнешенько легкая в горшке. А кулачищи-т одни точно у дюжего мужука, святые угодники! Пропал муженек ни за что ни про что…

Пан, д’ не пропал: не на того напала! Ты не гляди, что махонькый, не гляди, что седенькый, – ка-а-ак извернулся старичок, д’ ка-а-ак даст Мавре промеж глаз – у той толь искра и посыпалась: так, зна’шь, и села. А уж как села – в три ручьи и загундела трубою рихонской, губищи расквасила: нешто рехнулась на старости-т?

– Ну будет! Закатилась что яблуко с гнильцой, д’ в подпол! Будет! Блюди себя! – И Яков Яковлич толканул Мавру в бок-кривобок.– А зна-а-тно ты, Василей, расписал ей в лоб: ин звезда горит! – А Мавра морду воротит, стыдается: и то, глазок заплыл, косурится… – Хорош зять: ни дать, ни взять! – А тот, старичок-от, задом пошел вилять, что шелудивый пес, – Яков Як’лич супонится. – Полно, ступайте с глаз долой, супостаты. И чтоб ни видать, ни слыхать. Чтоб цыц мне… На полати – и заглохните!

– Э-э-э! Выживают со свету с белого! – запричит’вала Мавра Як’левна. – Эт’ он нарочно, охальник, девчонку выписал: чуяло мое сердце, ой, чуяло-а-а… – А Симушка и дрожит что осинушка… – А толь дом эт’ ишшо дед’шко Чухарёв – спаси, Господь, его душеньку грешну! – ставил и отписал его родным своим детушкам и унукам: стало, Як’ву Як’личу, Мавре Як’левне, Онисиму Як’личу, ноне покойничку, Миките Як’личу и Борису Онисимычу. Вот и выкуси, а то ишь, что удумал, эку невидаль: взял дом под себя – и царствует! Потому не жадствуй: место знай!

– Да ты что, песья ты морда, а? Вот ить нахлебники проклятые, а? Да кто кормит-поит-то вас, а? В три горла денно и нощно жрут, а толку чуть: и перст о перст не бьют! А ну, цыц, я г’рю, онемейте, изверги! – Мавра и потупилась.

– Я т’е цыцну! Пашу на него что пашечка, ночей не сплю: всё Яков Яковлич да Яков Яковлич! Да пропади ты пропадом, старый ты лыч! Кормит он, како же, выкормил!

– А ну, ступай подобру-поздорову отселева: мало нешто тумаков-то отведала – так я поддам!

– А ты луньше, шурин-мурин, долю за дом отдай – тады и уйдем собе тихохонько. – Старичок, ишь ты, ввернул словцо вострое что гвоздок, д’ в жилу Як’ву Як’личу. Тому толь моча в голову стукнула – спасибо Бориско выручил: втиснулся – и стоит столбом, очей не сводит с Симушки. А Симушка та, слышь, ровно багряная рябинушка.

– Ой, Борюшко! – всполошилась старая. – Да что эт’ мы удумали-т? Ночь на дворе – почивать пора! Разбудили, поди, тобе, сокол мой, горлатые? Ты уж прости, не серчай, милок. Пойдем, постелю тобе постелю пуховенну: эт’ чтоб сны сладкие прилетали невесомым облачком к мому Борюшку! – И загляд’вает племяшу в самые зрачки своей звездой.

– Что эт’ с тобой, тет’шка? – А сам Симушку ласкает глазом масляным – та толь и пышет жаром девичьим, подходит, что пирог в печи, сдобный, лакомый, – сейчас, гляди, корочкой золотистою покроется!

– А с тобой что, племянничек? На рожон прёшь? Я г’рю, разбузыкался? А ну, слюни-т утри бесстыжие: не про тебя девка, заруби на носу. И всех касается! – Яков Яковлич зыркнул на зятька на Василея – тот, что мышь какой, сейчас и сделался: тишь, да нижь, да божий прыщ. – А ты, Мавра, слышь, отопри комнатку Микиткину д’ постели Серафиме Саввишне…

– Да как это, братец, Яков Яковлич? А ну как прибудет Микитушка – ему и головушку приклонить уголка несть?..

– Я кому г’рю, а? Я т’е… Да, гляди, попышней-посправней постели: перинушку там, одеялку пуховую – сам проверю. – И перстом грозит. – Да вечерять что собери пожирней: чай, уморилась в пути-т, а, Серафима Саввишна?

– Уморилась, отец мой… – Мавра опустила голову и зашаркала безропотно: а куды кинешься?

– А с тобой, девица, потолкуем завтрева, на кой ты гораздая. А ноне всё, ступай, почивать пора. – И зевает во всю пасть, вот она где, напасть!

– Фимка, аль как там тобе, за мной ступай. – И Мавра большущей связкой ключей звякнула.

– Серафима я, тет’шка, а матушка прозывала Симушкой…

– Да какая я тобе тет’шка, хивря ты пришлая? – И закусила губищу, Мавра-т, Як’левна-т. – «Симушка»… И мене, було времечко, Маврушею тятенька величал, что с того? – А сама, слышь, слезою мутною закапала. – А Вася-т, кады выхаживал, и то вовсе Маврушкой… А ноне-т никому не нужная… – Симушка и приголубила горемычную. А та ишшо и брыкаться удумала. – Ладно, нечего: лишка сбрехнула я. Не иначе сам некошный подначивал, спаси Господи! Ночуй себе, Серафима Саввишна! – И отворила дверь заветную. – Постеля завсегда ждет свежа-пуховенна: а ну как возвернется Микитушка… – И почапала старая, д’ сейчас и воротилась с калачами-булкими, а Симушка уж посыпохивает: сама свернулась тем калачиком под одеялкой пуховенной. – И не поуж’нала… Слышь, Саввишна, ты загадай на суж’ного, слышь?.. Ну спи себе… – Толь и молвила Мавра Як’левна, д’ сгином и сгинула…

Вот посыпохивает наша Симушка, и мнится ей: дверь тихохонько отворяется, и входит ктой-то чёренный… никак Борисушко? Он… И отлегло… И сейчас кровушка бурная бросилась к сердечку девичьему: до чего ж слад’стно… Вот глядит он, сокол, на ей глазом своим масляным, а после будто платье скид’вает и под одеялку пуховенну в чем мат’шка выродила прыг’вает, да к Симушке прилаж’вается.

– Ты не бойсь, моя ясная, не трону тобе – так толь поглажу чуть тело белое, потому нету моей моченьки! – И ласкает, ласкает. – Моя ластонька…

И снится Симушке, шепчет она Борисушку свому неуемному на ушко:

– Грех, мол, это, Борисушко! А ну как Господь про то проведает д’ поразит какою проказою? Бабы сказ’вали: была у нас одна деушка…

– Полно, полно, душенька! Мало ль дел у Господа на небе-т? – И мнет, мнет тело белое, и целует устами сахарными, да так, что тает, млеет Симушка… и ишшо глыбже в сон сладостный проваливается…

А как утречко прикатилось розовым яблучком – продрала очи наша сердечная с первым кочетом. Что такое: постеля всклокочена, точно плясал по ей сам чертушко, кренделя выпис’вал! Силы небесные! А на блюдечке толь крошечки от калачика с булкими: так и есть, угащивался сам некошный, чтоб ему пусто було, вот ить лишенько!

Подскочила Симушка, точно шмель ей ужалил в тело белое, дошку худую на плечики накинула, повязала шал’чку на головушку, ноженьки в пимы – и пустилась во всю прыть до церквы, потому душа жаждет споведаться.

А батюшка Федосей завидел ей д’ крошечки с бородищи и смёл.

– Эт’ что за пташ’чка раннешня? Никак, у Чухарёвых стоишь?

– У их, отец мой… – А сама пужнем пужается: так и есть, проведал Господь про дела-т про бесовские ! И зажмурилась, кары небесной дожидаючи.

– Стало, тебе давече Яков хватился Яковлич?

– Стало, так, отец…

– Ну-ну… – И покряхтывает. – А что привело тебе в божий храм, душа грешная?

– Споведаться б, отец…

– Сказ’вай. Господь, он милостивец. – Симушка и обсказала всё про всё: и про сон сладостный, и про пляски бесовские, и про Борисушка…

– А ты не согрешила ль с им ноченькой, дочь моя? – И грозит перстом: вот ить страстушки!

– Что ты, батюшко! – Та толь в ноги и кидается.

– Ну будет, будет, отпускаю тобе. – Да помни: который в мыслех согрешил, тот, стало, нарушил Господни заповеди. Потому ступай и не греши более. – И окрестил ей, как и положено.

– Помолись, отче, за упокой души моей матушки, рабы божией Марьюшки. – И руку цаловала белую.

Вот из церквы выбежала Симушка – а сама слезьми обливается: родимая, мол, ты моя мамушка, и на что ты мене, мол, покинула. Еле и добрела до Чухарёва дома-т чёренного: потому ноги нейдут, заплетаются. А те, хозяева-т самые: Яков Яковлич, сестрица Мавра Як’левна, Василей-зятёк да племяш Борисушко – за столом сидят: завтрикают, уминают Маврино варево.

– И где шастает? Уж и простыло всё. – И воротит морду сама повариха-т, Мавра-т, Як’левна-т. Да толь и Яков Яковлич – не на того напала – не лыком каким шит: сейчас ложку большущую, половник то бишь, из щец поповытащил – д’ ка-а-ак даст старухе промеж глаз – та кровью и умылась, страдалица!

– Потому вперед батька в пекло не лезь! А ты не стесняйсь, Серафима Саввишна, – (а там не то что застесняешься – жизню б сберечь!), – раздели, деск’ть, с нами трапезу. – И ведет Симушку за белу рученьку, семя твое пусто, на место почетное аккурат возля своей особы: там, сказ’вают, сама Аринушка-покойница кушала. – Щец похлебай д’ пирожком закуси, д’ сказ’вай, куды черти тобе носили спозорань? – И похохатывает в бородищу чёренну.

– Так в церкву, отец-милостивец, помянула матушку… – А сама на Борисушка зыркнула – тот, родимый, и поперхнулся.

– А, к пропивцу к энтому, к Федосею? Что ж, дело важное. – И сызнова похохат’вает, ин бородища ходит каким ходуном. – Про мене, чай, выспрашивал?

– Да нет, отец мой, всё более про мои грехи… – И прожигает наскрозь Борисушка. Тот и закашлялся, сердечный, потому знай, щи наяривает: хороши, наваристы. Постаралась Мавра-т, Як’левна-т.

– Да какие твои грехи, Серафима Саввишна? – пытает Яков Яковлич, не унимается: ишь ты, кой сурьезный сделался!

– А уж про то Господь ведает, отец мой! – И в третий раз на Бориска зрачком стрельнула. Тот ин заходится: квохчет кочетом – Яков Яковлич и не мигнул.

– Ну, дело хозяйское: не мне тебе споведовать – на то Федосей поставлен – я спытаю тобе, на что ты годная. Ну, сказ’вай, кухарничать знаешь, чай?

– Как же, отец мой, не знать…

– Вот и ладно, Серафима Саввишна. Сядем вечерять нонече, кады темь найдёт, так ты млинков подай: больно уж млинки я люблю, д’ масляны, д’ со сметанкою!

– Можа, чин им дать, отец?

– Это как это? – И в бородищу смехается.

– Да как: мясцом д’ яичушком начинить брюшко, а то и творогом которые…

– Воля твоя! – Яков Яковлич ин светится. – Слышь, Серафима Саввишна, а ты складно сказ’ваешь! – А Мавра сподтишка подзуж’вает: не та, деск’ть, хозяйка, котора говорит, а та, котора щи варит. – А Яков Яковлич и в ус не дует. – Читать-писать знаешь, чай?

– Как не знать, отец мой, – обучена…

– А ну, ступай за мной. – И хватает Симушку за рученьку за белую, и тащит в хоромы свои за семью печатями. А Мавра: чуяло, мол, мое сердце, ой, чуяло. Эт’ он нарочно, мол, девчонку выписал. Помяни, мое слово, мол, Борюшко, без порток, мол, супостат пустит по миру… – А Яков Яковлич и бородищей не ведет, потому, слышь, Симушку в кабинет свой ученый ведет, ключ в скважину вставляет д’ дверь заветну отпирает… Симушка что зачарованна кака стоит, ин чело склонила девичье: с порога на ей глядит потрет большущий Чухарёв своим глазом чёренным – то сам ученый Яков Яковлич, от ить страстушки…

– А ну-тко… – и Яков Яковлич, старый ты лыч, сейчас тычет Симушке в личность бумажкими писчими. – Прочтешь мои каракульки? – А наша-т столбом стоит вкопана: в кипу кних ученых взором вперилась, в колбочки-стекляшки мудреные д’ в трубу большущую, родимые матушки! А Яков Яковлич видит то – да толь в бородищу и смехается: а и что не смехаться-то, кады пташ’чка желторотая самолично в силки запархива’т! Опомнилась наша Симушка, ровно встала спросонья с подушки пуховенной, а Яков Яковлич, Чухарёв-то:

– Глянется, мол?

– А то! – И глазищами лупает лапушка на Як’ва на Як’лича.

– Станешь мне помощницей, а, Серафима Саввишна?

– Стану, отец мой, вот истый крест!

– Тады разбирай каракульки д’ пер’пис’вай набело. – Симушка и глянула в писульки заковыристы, а там всё про звезды д’ про иные тела небесные. – То труды мои давешни, Серафима Саввишна, про законы про вселенные. – Гладко сказ’вает про тела-т небесные, а сам слюной исходит, антихресть такой, на тело белое любуется.

Так у их дело-т и сладилось: с утреца, как пробудится Симушка с первым кочетом, сейчас в кабинет – толь ей и видели – и пер’пис’вает каракульки Як’ва Як’лича, что ночами долгими бобыльими мараны про тел небесных коловращение: и пишут, и пишут, изверги, сладу с ими нет! Пер’пис’вает – да листочек к листочку и склад’вает. Яков Яковлич толь и покряхтывает. Вот сложит сколь там листков – вечерять пора: так она сейчас млинков изладит, аль оладьев, аль шанешек. Яков Яковлич толь бородищу поглаж’вает.

А как ноченька подкрадется бедовая – всё одно д’ потому деется: Чухарёвы в три горла позёв’вают – почивать сбираются: кажный на свою сторону сворач’вает – а и Симушка сейчас зевает: уморилась сердечная – роток окрещ’вает, задувает свечечку – и в сон проваливается: а и сон всё тот ж… Вот посыпохивает сном тем сладостным – отворяется дверь еле слышная, на пороге ктой-то чернеется: то Борисушко… И дух захват’вает, потому так подошло, что день деньской не видит Симушка свово сокола: всё за делами д’ за заботами… Чуть забудется – а он уж зацалов’вает ей поцалуями сахарными, ин изнывает тело белое! Цаловать-то цалует – да в сам корень не трогает…

Поперву-т Симушка к отцу Федосею: чуть засветло – сейчас и кидается сповед’ваться. А тот одно твердит: уж не согрешила ль ты, мать моя? Гляди, мол, в подоле принесешь – ввек не отмоешься. Она и не стала ходить: так-то оно сладостней…

Сколь уж там ночей минуло – и не перечесть, а толь и явился Борисушко чернее черного. И уж так цаловал тело белое устами сахарными, уж так в очи девичьи с поволокою загляд’вал глазом масляным… А после шептал на ушко речи шелковые д’ медовые:

– Симушка, моя кровинушка, дозволь хошь разок войду в плоть твою девичью, потому нету боле моей моченьки: пропадаю я… – И трясется что осиною. А наша-т и сама изнывает: уж так жгет унутре огнь пламеньем – а толь грех, он и во сне грех, потому зубы стиснула:

– Смирись, мол, Борюшко, сирая я, мол, деушка. А и кто защитит мене, коль понесу, чреватая? – И отворач’вается…

А наутро вскочила с первым кочетом – и к отцу, к Федосею: отпусти, мол, грехи, батюшко, так и жгут, мол, унутре, что в геенне огненной! А отец что – отец, знай, своё: мол, согрешила, мать моя, – никуды топерь не кинешься. Д’ наказал молитву творить до посинения.

Той каракульки Як’ва Як’лича разбирать – а она причит’вает: мол, прости, Господи, душу грешную – и челом об пол бьет. Яков Яковлич на ту пору и случился д’ не таков: не стал чикаться:

– Уж не чеканукнулась ль ты, мать моя, а, Серафима Саввишна? А то, я гляжу, зачастила ты к Федосею! – Как отрезал! И хватает нашу грешницу за грудки д’ в церкву и тащит к самому батюшку.

А тот откушал, по всему, д’ крошечки с бородищи и отрях’вает. Завидел Як’ва Яклича с Симушкой – и дивуется:

– Эт’ кто эт’, мол, к нам пожаловал? Нешто сам ученый Яков Яковлич? Эт’ ж где эт’, мол, видано, люди добрые? – И разводит руками, и трясет головой.

– Ну будет июродить-то. Ты сказ’вай лучше, пошто девчонку подучиваешь, пошто с панталыку сбиваешь? Аль неймется? Мало тобе Аринушки?

– Эк’ горяч! Поостынь! – И перстом сына блудна окрещ’вает. – Помни, где стоишь! Эт’ ты у собе, в доме Чухаревом, глотку дери, а здесь как-никак божий храм! С чем пожал’вал, сказ’вай: некода мне с тобой лясы точить – дела зовут вышние.

– Ишь ты, вышние… А толь я г’рю, оставь Серафиму Саввишну, а не то… – И сжал кулак Яков Яковлич.

– Не пужай – пужаный! А толь у нас с ей своя стезя! И не суй свой нос в божий промусел! – Яков Яковлич в бородищу и смехается. – Смейся, смейся покуд’ва. Смотрю я, совсем ты о душе-т позабыл за своими телами-т небесными… – Изрек Федосей – и скрылся, толь его и видели. А Яков Яковлич постоял-постоял, помялся с ноги на ногу – и пошел не солоно хлебавши, что кой неприкаянный: резанули не то словеса-т Федосьевы по совести…

С той поры, сказ’вали, и не тронул Симушку: мол, споведаться споведуйся хошь отцу Федосею, хошь черту рыжему – д’ дело разумей. Так и поставили промеж собой: с первым кочетом пробудится – и сейчас в церкву, к отцу, а после каракульки пер’пис’вает черным по белому д’ лист к листу и склад’вает: стоп’чка-т уж большущая! – всё чин чином, всё как у людей. Д’ блинками, ватрушкими умаслива’т, кады вечерять подойдет времечко… А там и ноченька, и сон сладостный… А с утреца верёвочка вьется сызнова…

Так они и жили покуд’ва…

Вот живут. Сели раз завтрикать. Все, Чухаревы-т, как люди завтрикают, – один Яков Яковлич мордуется: что эт’, мол, понаварила – кус в рот нейдет – и тычет Мавре Як’левне. Пущай, мол, Серафима Саввишна домовничит топерича – и сдобрил свою реченьку перчёным словцом. А Мавра:

– Эт’ ты нарочно, мол, девчонку выписал, – криком кричит. – Сживают, мол, со свету, люди добрые. По миру пустит, мол, супостат, потому дом под собе подмял! Ты долю, мол, отдай законную – уйдем, мол, толь нас и видели, гори, мол, всё синим пламеньем. – Да Василей, как про долю-т песнь завела Мавра Як’левна, туды ж: сидит поддак’вает.

Яков Яковлич не стал рядиться да чикаться: сгреб персты в кулак – всю пятерницу как есть – и – на-кося, выкуси! – лыч казал д’ присовокупил словцо вострое что шестым перстом!

– Антихресть! – толь и молвила Мавра Як’левна, д’ прикусила губищу, д’ ширинку скинула латанну-перелатанну, что старе поповой собаки, д’ швырнула Серафиме Саввишне: домовничь, мол, экая, мол, какая девчонка шустрая…

А Яков Яковлич что – Яков Яковлич не стал рядиться да чикаться: скрутил ширинку ту – д’ ка-а-ак накинет на шею Мавре Як’левне, что кобыле хомут, ка-а-ак стянет телеса верёвкими – та, Мавра-т, сказ’вают, ин побелела, ин бельмы выкатила.

– И ключ неси от сундука от Арин’шкина, шельма ты рыжая. – А та и отдышаться не отдышится, потому чует: пришла ейна смертушка, к самому горлу подступила подступом – а всё своё твердит, поперечное:

– Да ты что, Яков Яковлич, режешь без ножа? Опомнись, братец: то ж Арин’шкино приданое! Ты ж сам наказал стеречь! Родимые матушки! – И на Симушку зыркает! – Э-эх, видела б покойница… – И заходится кашлем, потому придушил, душегубец, как есть, и не поперхнулся! А Чухаревы, слышь, сидят, что мыши каки, и не шелохнутся: тяжела рука у Як’ва-т у Як’лича. Одна Симушка дрожит ровно осинушка.

– Врешь, Маврушка! Ты покойницу не трожь, рожа твоя сивая! Не твое, мол, дело собачье! И на кой, мол, ляд сдалось ей приданое во сырой во земле, кады тело белое уж который год как сгрызли червы и не поперхнулись? Неси, мол, ключ, кому г’рю! – Та и понесла, Мавра-т, безропотно, потому куды кинешься?

А Яков Яковлич, как ключ увидал, что чумной кой сделался: сейчас к сундуку заветному – и пошел шерстить приданое, лист к листу сложено в стоп’чки. Вот вымает что, оглядом огляд’вает – и Симушке подкид’вает: а там что полушубочек не полушубочек, там шалочка не шалочка. А и туфлички лаковы, и чулочки гладкие, носи не хочу, – чего толь не напасла Арин’шка, царствие небесное! Да сымай, кричит, Яков-то, Яковлич, ремки старые – рядись, мол, в обновы шелковые, Серафима Саввишна! Разошелся, что легкая в горшке. А Мавра закусила губищу – а сама волчиною на Симушку выгляд’вает.

– Ишь ты, образина старая, нешто на свои телеса натянуть удумала наряды Арин’шкины? – А та толь ширинкою и утирается, потому звезда-т во лбе горит…

А Симушка отродясь и нарядов эт’ких не вид’вала: стоит что глуподурая, глазищами лупает. Глуподурая-т, она глуподурая, а всё одно: женчина… Вот понабрала тряпиц из сундука – да в свою комнатку и завихрилась. Уж сколь там времени минуло, а толь явилась не запылилась пред очами Як’ва Як’лича д’ всей Чухарёвой челяди. Борисушко, слышь, кость большущую, сказ’вали, едва не заглотил – еле и отходили молодца! Василей ровно на кол сел, а Яков Яковлич толь и вымолвил тихохонько:

– Ишь ты, ишшо краше, мол, Арин’шки…

Симушка краской и залилась, что неб’шко розовым заревом, закатное. А Яков Яковлич – толь его и видели – сейчас в комнатку ейную: схватил ремки, что с себе скинула – д’ в печь: гори они синим пламеньем. Симушка-т, сказ’вают, и не опечалилась: до того пришлись ей наряды Арин’шкины.

– На-ко ’от, владей, твое добро! – И влагает, Яков-то, Яковлич, ключ в ейну ладошку влажную. Д’ Василью с Бориском наказ’вает: – Снесите, мол, сундук в покои к Серафиме Саввишне. – Д’ Мавре подмиг’вает: – Что, мол, Сундукевна ты старая, профукала свое приданое? – И в бородищу свищет-смехается. – Д’, слышь, обед не подавай ноне, кулёма ты, – пущай, мол, Серафима Саввишна понаварит борща: да картох кроши поболее – да ишшо кулеша: уж больно уважаю я кулеш – да киселя овсяного… Понаваришь, не то?..

– Понаварю, отец мой, будь покоен: персты обсосёшь, – осмелела Симушка. А тот, Яков-то, Яковлич:

– Да я не толь персты – всю пятерницу, как есть, коль утешишь, в рот возьму.

– А как же каракульки?

– Не простынут – не щи! Какие твои годы – успеется. Без трапезы-т, на пустое брюхо, много ль наперепис’ваешь? – Симушка толь и пшикнула, довольнёшенька. Борис’шко, сказ’вают, надулся что мышь на крупу.

Вот понаварила – д’ понесла: поднос, что с яствием, слышь, весь собой сребряный, ширинка на пышных на бёдр’шках шелковая, платьишко Арин’шкино в обтяж’чку крыжавчато – грудушки ин колышутся: ишь, отростила, не гляди, что шешнадцать годков! По колидору так, зна’шь, идет, д’ в зеркала толь и погляд’вает: а и хороша-а-а-а, истая королевишна! Случился Василей ей: куды, мол, путь дёржишь, девынька, а не поднесть ли кушанья – а сам изловчился д’ за грудушку цоп – и шшупает, ин слюной изошел, чтоб тобе пусто було. А наша-т королевишна – поднос ему под нос – толь и куражится, толь и посмеивается: да нужон, мол, ты мене, пупырушек. Тот, Василей-то, стерпел, а куды кинешься, д’ губищу закусил себе тихохонько, не солоно хлебавши-то: поглядим, мол, ишшо, который кому нужон…

А Симушка толь на плешь ему и поплёв’вает: завей горе веревочкой! Вошла, слышь, в горницу, д’ что госпожа. А Яков Яковлич завидел тело белое д’ пышное, ин носом повёл, потому чует: дух шибко сладостный, терпежу несть.

– Ну, потчуй, что ль, Серафима Саввишна. – Д’ потирает ладошкими, д’ в бородищу смехается. Симушка сейчас и пошла потчевать: а там борщ не борщ, там кулеш не кулеш, там кисель не кисель! Яков Яковлич что с цепи сорвался: в три горла жрет – и не поперхнется. А и Борисушко жрет, ин за ушком трешшит, а и Василей наяривает. Одна Мавра мордуется: корку сосет черствую. Соси, дурища, – Симушки и дела несть: сама понаелась так, что платьишко Арин’шкино по шву трешшит.

Вот поели все кушанья, Чухаревы-то, – Мавра, слышь, толь слюной и изошла – а Яков Яковлич:

– Сведи мене, мол, Серафима Саввишна, – сказ’вает, – в опочивальню: потому чтой-то сон сморил слад’стный опосля эт’кого обеда царского. Ну уж уважила! – И цалует рученьки ейны белые, и кланяется в ноженьки. Та и повела: плывет что павушкой. А Мавра сподтишка змеищей какой и пошип’вает:

– Ишь, мол, титьки свои распустила, бесстыжая! – Так Борисушко, сказ’вают, едва на Як’ва Як’лича не кинулся, толь кулачищи и сжал до сукрови! ’От они где, страстушки-т!

Яков Яковлич, как до опочивальни-т добрел, не стал, слышь, рядиться да чикаться: на постелю, что мешок пустой, шмякнулся – д’ манит эд’к перстом Симушку. Та и задышала что: груд’шки толь ходуном каким и ходют туды-сюды, пышные: и кады округлилась девка? Что щепка пришла! Ох и чудны дела твои, Господи! Так Яков-то Яковлич:

– Не стану я, мол, – г’рит, – рядиться да чикаться. Дюжа справная ты, Серафима Саввишна, больно ладная! Я уж грешным делом подум’вал: плоть моя немощна. Ан нет: увидал тобе – и встала плоть на дыбы ретивая, что у кого у вьюноша! И не обуздать, потому блазнит пламеньем! – А сам смолит своим глазом чёренным, хошь прикуривай, до душеньки до Симушкиной добирается. – Вдохнула силу ты в мене мужску, Серафима Саввишна, моя ты любушка! – А сам говорит да меж тем пугвички на платьишке Арин’шкином расстег’вает, словно ослобождает тело белое из оков стальных. Та толь и застонала бессильная, потому такими усыпал поцалуями полюбовничек, что и темной ноченькой не мнились во сне тем слад’стном!

– Любишь мене, моя гулюшка? – А та толь склонила головушку к ему на плечо безмолвная. – На-ко ’от колечко, моя желанная. – И сымает большущий перстень с пальца мизинного, и надевает его на пальчик Симушкин. Та толь кольцо завидела – сейчас заулыбалась и ну лобызать свово любезного. – Озолочу с ног до головы, моя зазнобушка, на руках всю жизню носить стану, моя звездочка ясная! – И елозит бородищею густой, щетинистой по белым по нежным по грудушкам, и до лона до девичьего добирается. И толь скинул с ей одежды тесные, что сковали прелести пышные, толь взревел что лютый зверь, завидев красу девственну – заскрыпела дверь тихохонько, и нарисовался Василей, сам собою махонькый д’ седенькый…

– Ох! – Толь и выдохнул, толь и прикрылся стыдливо ручонкою. А Яков Яковлич:

– Задавлю, собака! – кричит. И кидается на Василья – тот еле живехонькый и вырвался. Сам еле живехонькый, а туды ж, свое поет:

– У зятька твово, Яков Яковлич, око вмиг станет невидящим, коль долю за дом отдашь! – А Яков Яковлич:

– Дулю тобе, а не долю, песий ты сын! – И кажет лыч зятьку. Тот толь посмеивается.

– Дело хозяйское… Какать хошь… А как я к отцу Федосею навед’юсь, а, Яков Яковлич? Д’ обскажу ему, кой ты блуд творишь на старости-т? – И что мышка в щель: толь его и видели.

– А ну стой, песий сын! – И за грудки зятька, Яков-то Яковлич, – не на того напал! – и запер дверь на семь замков. – Я т’е наведаюсь! – А сам вымает большущий нож – Симушка толь и зажмурилась, под одеялку толь и забилася! – И коль слово, коль полслова вымолвишь, – пеняй на себе. – И ножом тем у виска у Васильева посверкивает. – А про Серафиму Саввишну болтать пустишься – помело твое пустое оттяпаю! Уразумел?

– Как же, Яков Яковлич, уразумел…

– То-то. И заруби собе на носу – а не то я сделаю зарубочку: Жана она мене! Слышь, не то?

– Хороша жана у шурина, д’ толь невенчанна!

– Видит Бог, не хотел я рук марать, да придется, видать! – Глядь, а Яков Яковлич уж и тычет ножом в глотку зятька Василея.

– Постой, шурин, шуткую я! – А сам хорош, кровищей умывается: в три ручьи по брюху текёть!

– Стало, и не вид’вал нич’о, и не слых’вал, и про долю за дом запам’товал?

– Роток на замок, д’ запер зятёк! – И толь покряхт’вает! – Да уж чтоб намертво, Яков Яковлич, залепил денежкой! – И что пес шелудивый в глаза Як’ву Як’личу загляд’вает. Тот толь и плюнул:

– Рожа ты сивая! Нахлебники проклятые! И навязались на мою голову! На, подавись! – И достает из мошны бумажку засаленну, д’ на рот поганый Васильев налеплива’т. – Да Мавру подошли чрез полчасика: пущай кровищу вымоет! Срам один!

Василей покланялся в ножки кормильцу и сгинул себе, А Яков Яковлич сейчас к Симушке:

– Топерва нас, мол, толь смертушка и разлучит, потому наша любовь на кровушке замешана…

Изрек – и сейчас, сказ’вают, на небе-т кабудьто что надтреснуло…

А та, Симушка-т что, ни живехонька ни мертвехонька: стыд прикрыла – и точно мышь кака к себе в комнатку шмыгнула. Мат’шка, причит’вает, и пошто ты мене, мол, покинула, несмышленую… Там ревмя ревет, заливается, там лбом об пол бьет. Бить-то бьет, да сама промеж тем на перстенек погляд’вает, д’ думку каку и подум’вает, а подум’вает небось Серафима-т Саввишна хозяйкою сесть что в доме Чухаревом-то: Яков Яковлич не гляди что старик – сла-а-адкий полюбовничек… И сглотнула слюну… А Борисушко? А что Борисушко-т? Ни кола ни двора, д’ без штанов сидит на шее у Як’ва у Як’лича. И потом Борис’шко-т сонный полюбовничек – тады как Яков Яковлич явственный… И зарделась краскою, что поспелое яблучко. И сейчас дверь скрыпнула: Василей, принесла его нелегкая. Д’, слышь, шея-т что тряпицею кой замотана: сам черт его не берет! – Слышь, Серафима, что ль, Саввишна, можа, и у нас с тобой чего получится, а, жана невенчанна? – А сам, Василей-то, изловчился, шельма ты рыжий, д’ ухватился за грудушки за пышные – шшупает, того и гляди, живьем сожрет: а ты не кажи, шалава ты, кому ни попадя! – Я мужичина-т хоть куды! – Симушка толь зевнула, д’ рукой махнула, д’ перстеньком сверкнула: ступай, мол, собе, и без тобе, мол, тошнехонько, мельтешишь, мол, тут без толку. – А перстенёчек тот, промеж нами будь сказано, с Арин’шки снят, кады она была ишшо тепленька… – А Симушка, ишь, в раж вошла:

– Не пужай, мол, – пуж’ная. Улепёт’вай, мол, восвоясь, Василей… как там тобе по батюшку… А не то покличу Як’ва Як’лича…

– Я-т улепётаю, с мене станется. – А сам на стан на Симушкин любуется, ин трясун взял, до того телом белым хо’ца полак’миться: ишь, губу раскатал! – Да вот как бы тобе не улепётать отсель, Серафима Саввишна. А по батюшку я Василей Кузьмич… – Сказал – и сгинул, толь его и видели…

Повечеряли молчком, Чухаревы-то, точно из-за угла мешком пужаные, – и тую ж ночь почивает Симушка, да чтой-то сон нейдет: уж она маялась-перемаялась, толь под утречко и уторкалась – и сейчас явился Борис’шко, ишшо чернее самого черного!

– Сказ’вают, сошлась ты с дяд’шкой! Его любишь топерича! А как же я, Симушка?

– Да ты что, Борюшко? – И сейчас смекнула, откель смрадом-т несёт. – Нешто поверил, мол, сказкам Васильевым? Отказала я ему: склонял он к блуду мене – ’от и мстит топерь. – Говорит, а сама и не поймет, спросонная, кого любит более тело ейно белое, Бориска аль Як’ва Як’лича. И просыпаться б не просыпалась ввек от сна того слад’стного, и взамуж за Як’ва Як’лича страсть как хочется, а особливо сесть хозяюшкой в доме-т, в Чухаревом-то! А сама, бедовая, в объятья Борискины в жаркие, что в пропастину каку, проваливается: пропадать, так пропадом! А тот зацалов’вает в усмерть тело белое д’ на ушко и нашепт’вает:

– А ты докажи, что не творишь блуд с дяд’шкой – дозволь в плоть войти хошь разок! – А Симушка, кумушка ты шустрая, промеж себя так и кумекает: а каб и дозволить, мол, то ж во сне! Я Як’ву Як’личу, мол, в явь дать полак’миться д’ понесть от его – тады, мол, уж никуды не денется! И до того ей стало слад’стно, что, сказ’вают, ин разверзлись хляби небесные…

И толь раскрыла ворота Симушка, что ведут в лоно заветное, – дверь тихохонько и скрыпнула…

– ’От они иде, голубчики! – И застило бел свет пред Симушкой: сейчас очнулась от сна от слад’стного… Борис’шко… живехонькый… Грешница, страшная грешница… И Мавра голосит Як’левна… И Яков Яковлич в однем исподнем, в руке свечечка подраг’вает…

– Пригрел на груди змеюку подколодную! – А сам слезьми обливается! А Василей, слышь, стоит, что в воду глядит. – Проваливай, – кричит в крик, – чтоб глаза мои тобе не видели! Василей, завтрева ж свези ей восвоясь, пущай, мол, Митревна покуражится! – А сам ревмя ревет – и не стыдается, бедовая ты головушка, эк’ убивается, по бородище толь в три ручьи и текёть, д’ воском на земь льет, потому свечечка в руке ин отпляс’вает. – А ты, песий ты сын, ступай за мной! – И Борис’шка взашей выталк’вает. – Выкормил, выпоил на свою-т голову…

И осталась Симушка одна-одинешенька, и всю ноченьку-т не сомкнула очей: всё, слышь, плакала, всё, слышь, жалилась покойной что матушке на судьбу проклятую. Чует, пришла ейна смертушка: уж Митревна-т не станет рядиться да чикаться…

Под утро уж явился Борис’шко. Явился – д’ в ноженьки Симушке кинулся.

– Прости, прости, мол, моя ясная, чрез мене, мол, гонит тобе дяденька! – И цалует, цалует, что на веки вечные прощается! Уж он цаловал ей – зацалов’вал, уж миловал – замилов’вал. Всё одно сидит, что неживая, Симушка, толь на перстенек и погляд’вает. – Не молчи толь, хошь словцо вымолви, моя любая, сердце ж кровушкой обливается!

– А я ить что удумала, Борюшко: мол, во сне мы с тобой любимся… – А тот толь головушкой и покач’вает:

– В ниверститет мене дяденька сватает, на дольнюю сторонушку.

– Чай, не вернёсси уж, ученый-то?

– А ты станешь ждать, моя ненаглядная?

– Э-эх, бедовенный, нешто я ведаю, что со мной станется завтрева? – И опустила очи свои – звезд’чки лучистые.

– Всё одно моя ты, Симушка, всё одно окрутимся… – С тем и простились Серафима Саввишна с Борисом с Онисимычем.

А после и Василей явился Кузьмич: толь двер’чка и скрыпнула.

– Сбирайся, мол, Саввишна, жана невенчанна, потому Сивко уж запряжён – брыкается. – А сам, слышь, и не кажет глаз, старый пустозвон, побрехло ты, коровье ты ботало! – Д’ не с пустыми руками спровадил т’я Яков Яковлич: эвон сколь добра пожаловал, потому руки цаловать должна белые милостивцу… и везет же нек’торым… – Д’ тычет Симушке в личность дошку новешеньку, д’ платьи шелковые, д’ конхветку сладеньку, д’ монетку златеньку – д’ пес его зна’т, чего толь не понакладено в сундуки пудовые. Повеселела наша Симушка, а сама на перстенек и погляд’вает.

– Мне б проститься с Як’вом Як’личем, почеломкаться, рученьку б белую поцаловать милостивцу! – Ишь, льстивица лукавая, чары свои женские так и распуска’т, так и ластится хошь к псу шелудивому, толь бы мужеска полу был!

– Больно нужна ты топерва Якову Яковличу! – И шепотком: – Занемог он, Саввишна, изошел мужскою немощью…

– Так я вмиг излечу, что корова помелом, слижу! – А сама, шельма ты рыжая, нешто затосковала по полюбовничку сладкому, ин заныло тело белое! И который слаще – Яковка-ягодка аль Бориско-барбариско – и не ведает…

– Ладно, ступай себе. Слышь, не то, Сивко ржет, надрывается.

Обрядилась Серафима Саввишна во всё новешенько, да что с иголочки, села в саночки-салазочки… Д’ на путь-дороженьку окрест и окрестилася, д’ на дом на Чухарев и обернулася… А в окошечке, д’ за занавесочкой, чтой-то чернеется: Яков Яковлич?.. Сердечко и заныло девичье… Д’ сказ’вали, в небесех словно молонья кака и вспыхнула: молонья, д’ середь зимы, святые угодники! И что деется? Никак светопреставление?..

– Н-но, п’шёл! – Василей присвистнул Кузьмич – и заскрыпели салазки полозьями…

Вот едут себе. А ей, нашей Симушке, так, зна’шь, в память и врезалось лицо Як’ва Як’лича за занавесочкой… А и Борис’шкины жгут словеса-т, что прошептал на ушко: мол, окрутимся…

– Любишь его? – А она, Симушка-т, голов’шкой толь и покач’вает: любить-то любит, да пойди выведай, которого… – Тпру, прибыли… – И Сивко стал, что кол вкопанный.

Старая Митревна-т на крыльцо выскочила и уж костерить пошла унучку нерадивую д’ сейчас язычино и прикусила, потому глядит, шары свои вылупила: уборы на Симушке уж больно пышные-богатые и добра-т видимо-невидимо… Д’ Василей Кузьмич и шепни ей на ушко словцо заветное, д’ сдобри ладошку бумажкой денежной… Она, Митревна, сказ’вали, и растаяла:

– Ой, проходите, мол, в горницу, дорогие гостьюшки. Чем Господь послал, попотчую, мол. – И сейчас стол яствием уставила – и уж так умаслила Василья Кузьмича, что тот за столом носом клевать и пошел… Она, Митревна-т, и пустилась пытать Симушку да так ничего и не выпытала…

Вот сколь там времени минуло:

– Слышь, Симша, что ль? Отец-то почил твой, царствие небесное: сгорел от сивушки-то от проклятой! – И залилась безутешная, старая Митревна, душу людям добрым травить пустилась во все тяжкие. Так голосила, что Василей продрал глаза, а Симушка как сидела, так и сидит, шары свои вылупила, ни слова ни полслова ни молвила: мол, туды ему, пьянчутке, и дорожка-путь… Так Митревна, сказ’вают толь и помотала головенкою д’ язычино-т попридержала свой сызнова, потому уж больно перстенек Симушкин посверкивал…

А Василей меж тем прощеваться стал: не поминай, мол, лихом, Саввишна, не забижай, мол, Саввишну Митревна – А Симушка не стерпела, сейчас ему в ноженьки и кинулась: поклонись, мол, Василей Кузьмич, от мене Як’ву Як’личу – а после что вихорь какой и сгинула, толь ей и видели.

Вот сидит в чулане, что мышь кака, да слезьми и плачет-обливается…

А как ноченька спустилась с небес украдкая, так она и завыла в голос, что было сил: ни Борисушка-т, ни Як’ва Як’лича под бочком – одна-одинешенька, вдова вдовой…

А меж тем времечко-т идет: ему что, ни гореть, ни вдоветь – знай, катись собе тихохонько… А меж тем живут Симушка с Митревной, д’ хлеб’шко жуют сладенький, что Яков Яковлич жаловал – дай Бог ему здравия и долгих лет, – д’ денежку псу под хвост выбрас’вают: что сыр в масле покат’ваются.

Наша-т, Симушка-т, сказ’вают, всё весточку ждала от полюбовничка, д’ не дождав, удумала сама к ему наведаться д’ в ноженьки и кинуться: так и так, мол, отец мой, бери, мол, мене, как есть, потому изнывает тело белое. До того дошло – наняла конюха деревенского, дядь Колю Гужева: свези, мол, мене, дядь Коля, в дальнее в село, к дому к Чухареву, д’ про то никому не сказ’вай. А дядь Коля ей: хм, г’рит, ноне-т молчать накладно, хозяюшка, – а сам, пустомесло ты чертово, перстами и пощелкива’т: мол, подмасли ладош’чку червончиком. Та, Серафима-то, – а куды кинешься? – и подмаслила, сказ’вают, д’ всё одно распустил трепло свое старое: деск’ть, толь прибыли к дому-т, к Чухареву-т, так она, Симша самая, сейчас, что псина кака шелудивая, и прильнула к окошку заветному, а там чтой-то и чернеется – далёко було, потому не видал, – с тем, слышь, и отчалили, несолоно нахлебавшие…

(Ты-т не нахлебался, скотина такой: в три горла пил-жрал на шиши Сим’шкины – и не поперхнулся…)

Прознала про то Митревна:

– Чтой-то не едет, мол, твой, – сказ’вает. – Куды, мол, кинешься, кады ден’жки проешь проедом? А, Симша, тобе, что ль, г’рю? – А сама к сивушке, слышь, и приклад’вается. И то, попивать стала старая. – Ты работать что думаешь? Аль так: пришей кобыле хвост? – А Серафима и бров’шкой не ведет, толь, слышь, тихохонько подливает сивушку баушке. А та жрет – в раж вошла, – и закусила бы, да Серафима-т всё добро под замок – и заперла, д’ ключик схоронила в место заветное: соси, мол, лапу, Митревна, д’ поминай, оглобля ты старая, как морила голодом унучку родную…

Та, Митревна-т, что удумала: зальет шары свои бесстыжие – и пошла побирушею по миру: подайте, мол, люди добрые, хлебца-сольцы, Серафима, мол, Саввишна уж больно лютая, не испросишь, мол, ни крошечки. Ну, они, люди-т, всякие: кто хлебца даст, а кто и промеж глаз, потому помнят, что творила Митревна над Симушкой: поделом, мол, тобе, старая…

А та не унимается: у ей, у Серафимы-т, у Саввишны, одна ноне забота-то: платьи, мол, с сундука толь и меняет с кольцыми д’ с серьгими. У ей толь польт одних, мол, две, д’ ишшо шубейка уж что собою пышная, д’ сапожки со скрыпом красные, д’ плат, слышь, пуховенный, д’ ишшо… И-и, злыдня ты завидущая, чтоб у тебе глаза на лоб поповылезли…

А они и поповылезли: попей-ко столь! Дядь Коля Гужев, что конюхом: уж на что, г’рит, я, г’рит, попил, сокол, так то, мол, толь присказка. Зашел, г’рит, к им давече: к Серафиме, то бишь Саввишне, с Митревной. Так она, Саввишна-т самая, и подливает ей, это Митревне-т, с утра, а первачок ядреный, аж глаз жгёть: живут ж нек’т’рые, а ишшо жалится, пропитуша ты старая, на Саввишну… А тетка Гужиха слушала-слушала: и-и, г’рит, пропастина ты, толь и зна’шь, мол, что шары залить, старый ты кизяк, д’ звякать одно д’ потому. Аль не видал, что Митревна-т синяком посверкивает, потому кулак у Саввишны: ’от халда-т иде – что кувалда кувалдою…

’От судили-рядили люди-т добрые – д’ так ни рожна и не вырядили…

А Шур’чка одна была: блаженная что (ей и прозвали все, мол, Шур’чка-дур’чка). Так эта самая Шур’чка и пошла к Саввишне. ’От пришла: пошто, мол, забижаешь старушку, Симушка, она ить и так виновная, за то, мол, Господь уж покарал ей – забрал сынка на тот свет, пошто, мол, вмеш’ваешь себя в Божий промусел. А Саввиша что? А что Саввишна? Кой разговор с дур’чкой? От ворот поворот – ’от и весь разговор… Толь, сказ’вали, на миг сверкнула слеза на глазу у Симушки – то сама Шур’чка кабудьто узрила…

А баушка меж тем Митревна чтой-то стала больно хворобая, того и гляди, к праотцам на тот свет пустится (туды ей и дорожка-путь, прости Господи). Шур’чка как тут: дозволь, мол, Симушка, призреть болезную. А Саввишна: да пёс, мол, с тобой, ходи за старой колодою, отскребай, мол, говны от ей, больно надобно – а сама, слышь, морду воротит белую. Шур’чка и ходит блаженная: там что моет ей, что скребёт, родимые мамушки! А чего не скрести, кады в три горла жрёт от добра Саввишны, ин мурло трескается!

И денно и нощно у постеле Митревны Шур’чка-дур’чка – а тут, сказ’вали, чтой-то закимарила да ровно скрозь сон и слышит голос Симушкин: отдавай, мол, бумаги на дом, куды запрятала, паскудь ты старая, не то, мол, задавлю своей рукою белою. А Митревна ей: дави, мол, молодка, сама, гляди, задавишься…

Очнулась Шур’чка – а Саввишна стоит над Митревной – та толь шары и вып’чила… Еле и отходила старую: та всё грозилась казать рожна кого-то Симушке… Эт’ родной унучке, ирод ты старая: выпоила ей Серафима на свою-то голову. А дом, хивря ты, нешто в могилу попрёшь?..

А Шур’чка: можа, послать за батюшком, покуд’ва ишшо тепленька? А куды кинешься? И чтой-то ровно кольнуло в грудь белую – то блаженная сказ’вала: спохватилась Саввишна – и сейчас к дядь Коле к Гужеву: свези, мол, дядь Коля, мене в тоё село самое, да к отцу Федосею. Сколь хошь проси – не поскуплюсь, толь людям не сказ’вай. Дядь Коля не изверг кой: запрёг кобылу – толь их и видели. Д’ после уж, как три дни отпил-отгулял, и сказ’вал: свез, мол, ей чин-чинарем – так она поперву-т к дому чёренному и кинулась: там пристала к окну, что банный лист, что псина шелудивая… Д’ тёмно було – не разобрал ни рожна… Эт’ после уж к отцу к Федосею пожал’вали: так, мол, и так, отпусти, мол, отец, грехи рабы Божией Митревны. А тот, отец: отчего не отпустить – отпущу, мол, на то и приставлен к людям Господом. Поехали – а он: пошто, мол, не спраш’ваешь, Серафима Саввишна, про Чухарев про дом? Та ин побелела, истый крест: а на кой, мол, и спрашивать, кады позабыли, мол, мене его хозяева? А сама, слышь, в дрожь вошла. Ну гляди, отец ей, дело хозяйское.

’От приехали – отец Федосей сейчас к Митревне: почитал там что над ей, пошептал – а после всю челядь за дверь и выставил: уж и что он с ей делал, один Господь и ведал, – а толь ожила Митревна, как есть, ин ноги с постели свесила. Ну, отца под белы рученьки – и за стол, и потчевать: откушай, мол, отче, чем Бог послал, – тот откушал, от добра-т от Симушкина, не стал кобениться, там толь свист стоял. Откушал, роток отер, крош’чки с бороды смел: ну, прощевайте, мол, мир дому сему – а сам воззрился на Серафиму Саввишну. Та что аршин заглонула: ни слова ни полслова не молвится. Отец видел то, поклонился ей – и к дядь Коле: тот уж кобылу запрёг.

Так, сказ’вали, как отъехал отец, Саввишна-т заперлась в своей светелке и три дни выла в голос что оглашенная, людям спокою не давала: како же, понажрутся в три горла – и бузят, ироды Царя Небесного, креста на их несть!

А толь проходит всё – ’от и слёзы поповысохли…

А как поповысохли – сейчас скинула с себе Саввишна наряды пышные, кольцы-серьги богатые в сундук попрятала – обрядилась в каку-то отымалку чёренну: что неживая сидит, в одну точку глядит, ни слова ни полслова.

Митревна ей:

– Ты б хошь покушала, Симушка: Шур’чка, мол, понаварила щец… – Пустое: и с места не двинулась. Митревна с Шур’чкой добро ейно в три горла жрут – а ей и дела несть, потому что потухлая какая, Серафима-т, Саввишна-т.

’От день сидит, и другой сидит, и третий досиж’вает… А тут чтой-то на небесех ровно надтреснуло – Саввишна толь и сверкнула, словно молонья, своими глазищами – да сейчас и застыла сызнова. Митревна с Шур’чкой пер’крестились:

– Никак светопреставление! Прости Господи! – И вечерять сбирают на стол, шибкие, потому подошел пирог рыбишный: сам в рот так и просится, златокорым пышичем. И толь уминать зачали – сейчас в окош’чко ктой-то кабудьто постук’вает: как на стол пирог – так гость на порог. Митревна – за дверь и что сгином сгинула: несть как несть. Шур’чка уж который кусочек заглат’вает – нейдет хозяюшка, ’от ить страстушки. На Саввишну глянула – та посыпохивает. Куды кинешься? Пер’крестилась блаженная – и за Митревной в темь, что в омут головой, канула.

А Саввишна меж тем который сон уж догляд’вает, сымает с его сладкую пеночку. И мнится: врывается в горницу Митревна, за ей Шур’чка-дур’чка – и в крик кричат:

– Там твой, мол, приехал – сватает! – Саввишна очнулась: на лбе испарина, ин вся упрелая. А Митревна с Шур’чкой и стоят пред ей: – Там твой приехал – сватает… – Заметалась по избе Саввишна: не ведает, в кой угол кинуться! Приехал, Господи!.. И за дверь выскочила, что ошпаренная, толь и присвистнула. И сейчас молонья яркая небо перерезала – глядит Саввишна: чтой-то чернеется…

– Бориско?.. Яков Яковлич!!! – И кинулась к любому!

– Серафимушка, краса ненаглядная! – И цалует ей!

– Яшенька…

– Симушка…

– Любый мой…

– Моя кровинушка… Пойдешь за мене взамуж, Симушка?

– Пойду, Яшенька! – И сцепились наши полюбовнички в единый клубочек – не распутаешь. И накрыла их темень кромешная… И любились так сладко, стыд презрев, почитай до самого до первого кочета. И Митревна с Шур’чкой носу свово не высунули – так и уснули в неведеньи, чего там у их сладилось…

А и сладилось: тую ж ночь понесла Симушка младенчика чернокудрого с глазами-угольями…

А утречком те дерюжки, что Симушка с собе скинула пред соитием, Яков Яковлич в печь: гори они синим пламеньем…

И сидели Яков Яковлич, Серафима Саввишна да Митревна с Шур’чкой, и сватался Яков Яковлич чин чином, все, как у людей, к своей зазнобушке:

– Человек я сурьезный, баушка Митревна, тверезый, зажиточный, ученый человек, уважаемый. Не прощелыжил, не паскудил, потому закон блюл. Прижил сынка Микиту от жаны моей покойной Аринушки – ныне вдовею уж который годок… – И погладил бородушку, и сверкнул очами на Симушку. Та глаз не сводит со свово желанного, кажно словцо его смакует, а округлилась что, налилась соком, разрумянилась, точно поспелое яблучко! – ’От полюбил Серафиму Саввишну – прошу ейной руки. – А Митревна:

– Да я что, отец мой милостивец, нешто поперек? Коли люб ты ей – забирай, обженивайся! – А сама довольнешенька: како же, сядет в доме хозяюшкой полною!

– Люб я тобе, Симушка?

– Ой ли, Яшенька? Ишшо спрашиваешь! Уж так люб, так люб… – И зарделась что закатным яблучком.

– Тады сбирайся, моя любушка! – А Шур’чка блаженная ин прослезилась: больно уж Симушка счастливая, а кой ей возьмет, дур’чку?..

’От собралась Симушка, присели на дорожку дальнюю…

– Ну, поехали…

– Обожди, Яша, – спохватилась Саввишна. – А дом? Дом-т на ей записан: нешто я брошу добро? – И Митревне: – А ну, давай бумаги на дом, старая! – А та упирается, на Шур’чку косурится.

– Да пес с ей, моя любушка! Всё добро тобе подпишу! Будешь в елее купаться, откуш’вать с золота! – Так сказал – д’ толь их и видели…

Как до дома Чухарева доехали, тот самый пес и ведает, потому любились всю дорожку до полусмерти, а дождь не щадил наших полюбовничков – лупил по ихному телу по белому..

– Ну здравствуй, хозяюшка! – Тпру, приехали – и Сивко стал что кол вкопанный. Василей в пояс кланяется Саввишне, Мавра хлебом-солью ей привеча’т. Та, слышь, с дрожек сошла что королевиша, на нерадивых сродственничков и не глянула.

– Что эт’, Яша, ты кабудьто сказ’вал, что в доме отныне ни единой душеньки?

– Обожди, Симушка, окрутимся – долю им ихну выделю и распущу на все четыре стороны…

– Эт’ каку-таку долю, Яшенька?

– Д’ за дом за Чухарев, моя ясноокая, не то с живого не слезут, ироды. Я уж и Бориска, и Микит’шку с ниверситету выписал: пущай позавидуют мому счастию! – И в уста сочные впивается, и на ладошку содит груд’шку белую, что каку горлинку.

– Обожди, Яшенька, а мы случаем с носом не останемся?

– Не останемся, моя любушка! – И милует ту горлинку. – Накопил я добра на сто лет вперед! – И хохочет в чёренну бороду.

Повеселела Саввишна:

– Пущай, мол, тоёй долей подавятся! – И любится с Як’вом Як’личем и денно, и нощно. До того долюбились – часы большущие ишшо самого Чухарева дед’шки стали что кол вкопанный – и не двинутся… а можа, пришло и ихно времечко…

Любиться-то они любятся, собачьи псы, а пошто не окрутятся-т? Так отец Федосей больно крут: не стану, г’рит, венчать в храме, мол, Божием, потому блуд творят, потеряли стыд. Уж Яков Яковлич Чухарев и так и сяк отца умасливал – а толь тот что черствый сухарь: и на зуб не возьмешь. У Саввишны ’он пузо округлилось ровно наливное яблуко – отцу что кол на голове теши: завей горе веревочкой, не стану, мол, окручивать, и весь сказ. А тут ишшо Борис’шко свалился на голову, что то яблуко: ну здравствуй, мол, тет’шка… Тет’шка… Хорошо племяш… А сама, Саввишна-т, оком смакует шелкову бород’шку, шельма ты рыжая… Нешто запям’товал, как цаловал-миловал тело белое, ин ел поедом?.. А топерва тет’шка?..

Взяло ей зло: эт’ что эт’ деется, люди добрые? То проходу не давал, песий ты сын, а ноне морду отворач’вает белую?.. И ишшо пуще с Як’вом Як’личем любится, жана, ишь, невенчанна…

Так Бориско что удумал: зажал тет’шку в темном углу, сказ’вают, – у той ин пузо на лоб полезло, – и прожег ей глазом своим угольем: всё одно, мол, будешь моей. Повеселела Саввишна: знай, мол, свое место, вперед батьки в пекло не лезь – и к Як’ву Як’личу пуще прежнего ластится.

Тот ин озверел: забросил тела свои небесные – бес ему в бороду – одно ноне толь тело и обслед’вает своими что струментами учеными.

Так Бориско что удумал, песий ты хвост: к отцу Федосею в ноги кинулся. Окрути, мол, мене, отец, с Симушкой, потому люблю ей до усмерти. Крепко призадумался отец, поскреб бороду – и к Як’ву Як’личу: явился всей своей особою. ’От явился, окрест пер’крестился.

– Ну, г’рит, твоя взяла, Яков Яковлич. Обвенчаю, мол, тобе с Серафимой Саввишной! – И принял на свою голову дела ихны грешные. – Но толь как обженишься, слово, мол, дай оставить свое чернокнижие. – Тот дал: куды кинешься?..

Так Бориско что удумал, песий ты выкормыш: тую ж ночь, кады дяд’шка с тет’шкой уж сладко посыпохивали, прокрался в кабинет самого Як’ва Як’лича и сейчас пошел шерстить странички заветные, Сим’шкиной рученькой пер’писанные, в стоп’чку лист к листу сложённые, – толь пылища и стала столбом вкопанным, потому давненько, слышь, не касался к делам небесным своею дланью ученою Яков Яковлич… ’От шерстит, Бориско-то, а сам промеж себя думку и думает: и чем, мол, взял дяд’шка Сим’шку, чем подмял под собе эдаку королевишну пышную… Уж он шерстил-шерстил, всё сыскивал словцо заветное, коим присушил Симушку Яков Яковлич, д’ ни рожна и не выискал, потому премудрость ученая не кажному дадена… Толь с досады и саданул кулаком Бориско-то: всё одно, мол, будет моя, эт’Серафима-то. А кулак-т пудовенный – потрет Чухарев так и рухнул об пол главой вдребезги…

А сам Чухарев, Яков Яковлич, пир сбирает горой на весь мир: пущай, мол, люди добрые завид’ют эд’кому счастию. Напою, мол, накормлю что мал-мала, что стар-стара до усмерти: гуляй, мол, честной народ, пей-ешь за здравие Як’ва Як’лича с молодою жаной Серафимой Саввишной!

Да помнил и слово свое: подманил к собе перстом Мавру Як’левну с Васильем Кузьмичом да Борис’шка… Так, мол, и так, сродственнички, проздравьте, мол, мене, потому сочетаюсь законным браком, мол, с моей что зазнобушкой Серафимой Саввишной! А сам ин светится: ’от ить что любовь с людями-т творит. По сему, мол, случаю, долю кажному за дом Чухарев жалую: сочтите, мол, копеечка к копеечке. И три стоп’чки – ден’жка к ден’жке – вымает с сундука. Эт’ Мавре Як’левне, сестрице, с муженьком ейным Васильем, эт’ племяшу Борисушку… А Василей: а эт’, мол, чья доля, зятёк? Никак, песий ты сын, на чужо добро рот раззявил? А эт’, мол, Микиткина доля, сынка родного: того и гляди, явится. Не обделил ли чем? Не обделил, отец: наша доля – твоя воля. И в ноженьки кланяются Як’ву Як’личу, челядинцы-то. Ну, стало, как справим пирком д’ за свадебку, – ослобоните дом Чухарев на все четыре стороны: буду стоять в ём с моей жаной да с потомствием – и по пузу, слышь, поглаж’вает Саввишну. И то, отец…

И настал день венчания, и обрядились молодые в наряды пышные-богатые краше самого красного, и застыли в церкве под оком отца Федосея, и Мавра плакала, и Василей брюшко поглаживал, и Бориско закусил губу до сукрови…

А Яков Яковлич не сводит глаз с Серафимы Саввишны: моя, мол, моя, жана моя любая! Там так пялился, что выпала свечечка из рук его… Мавра толь и ахнула: святые угодники! Так Бориско что удумал: подхватил ту свечечку и дёржит, песий ты выродок. Всё одно, мол, будешь моя – еле и отташшили от невесты от Чухаревой-то. А та промеж собе и подум’вает: это ж топерва можно и Борис’шком полак’миться, потому выведать страсть как не терпится, что слаще, семя младое аль мошна богатая…

И толь прикрыла очи, жана венчана, как чтой-то кабудьто рухнуло – и сейчас шум-гам поднялся в храме Божием… Очнулась Чухарева жана – глядь, а супруг ейный уж посинел…

Покуд’ва люд кинулся выносить с церквы покойника, подкосились ноженьки у младой вдовы: чует, как оседает тело белое, ровно пустой мешок… Д’ спасибо, подхватили ей руки сильные…

– Яше… Борюшко?.. – И повеселела вдова. – О Господи, чёренный-т какой! – И пужается.

– Эт’ с тоски, Симушка! – И кидается к своей лебёдушке!

– Ты ученым-то станешь, Борюшко? – А тот поглаживает чёренну бородушку да прожигает взглядом вдовушку: а глаза что уголья, вот ей-боженьки!

– Любая моя, да мне и наука без тебя не сладка. Вот, дай, обженимся…

– Да как же обженимся? – А тот смакует уста ее сахарны, на тело белое облиз’вается!

– Нету моей моченьки…

– Погоди, неугомон: церква ить, грех это… – А тот срывает платье белое, ин страстью заходится, ин бельмы закат’вает…

– Моя, моя, Симушка… – И выдохнула белая лебедушка, и поплыла девчонка наша по волнам по огненным: куды-то выплывет?..

Сказка

Сельцо-т у нас ма-а-ахонько: там тако крохотно, что ’от кабы вся Расея как есть караваем была – и стал бы тот каравай какой там богатырь аль великан уплетать, сольцой – како же – присыпать, ртище свой открывать, то наше сельцо ему, почитай, ровно крошечка промеж зубьев и попало б: и скусу никакого – одно пустомесло. Толь и сплюнул бы, да толь мысалы отер: потому дрянь сельцо. Так мало что крохотно, то полбеды, – беда-т, что далёко от миру расейского сеяно: самый что край свету и есть, с боку припека. Потому спроси хошь ’от у дедушка Екима: хто, мол, дедушко ноне царит – он сейчас и перекрестится, д’ усмехнется собе в бородищу, засумлевается: «А пес его знает, лежебокого? Кто б ни царь – мы-т свой промусел справно блюдем: хлебушко сеем-жнем – мир-от и стоит покудова». Вот и весь сказ. Старый дед’шко: на ладан дышит.

Так они и жили. Жали, д’ уминали, топали, д’ за обе щёки лопали, потому не было печали. А тут накося-выкуси: напасть – разевай поширше пасть.

Полюбился одной доброй девице один добрый молодец. Оно конечно, на то она и девка есть, чтоб любиться да приплодом плодиться. А два брата они были: волос в волос, голос в голос, нос в нос – и рад бы, а не разбери Христос, который куды врос. Вот, стало, ей-то полюбиться полюбился, а вот она ему не то чтобы нет, а не знамо что про что.

А в деревне той ворожея была: ворожила. Вот и пошла к ей девица: приворожи, мол, старица, страсть как полюбился-глянется, мол, милок. Та, старуха-т, дала ей снадобье не снадобье: пес толь и разберет, какую-такую важность. Вот дает, а сама промеж тем и сказывает: ты, мол, сказ’вает, спеки хлебы пеклеванны, да туды и подмешай зелье-то. Станет молодец хлебы те есть – пойдет носом клевать, потому сонный сделается, ну, а после-т навек пристанет, что банный лист. А что, старушка, молодка-то наша испрошает, как ему хлебы-т те приподнесть, каким боком припека? А таким, мол: напросись к обеду; сейчас только хлебы поспели – и ступай. Да примется, милок-т который, суп хлебать, ты сейчас, дескать, хлебы вымай, да с пылу с жару и подавай, о как.

Ну, молодка-т знатная была пекарша, уж така знатная, что краше и несть, и не выскажешь. Потому неча и пустое брехать – помело распускать.

А тут, поди ж ты, тетка Кудыкина, самая мать того молодца, кой полюбился нашей девице, ей и встренулась. Да как встренулась – сейчас и на обед зовет: так, мол, и так, позабыла совсем суседушку, а ить мы с твоим батькою никак кумовья, всё не чужни каки. Та, молодка, к обеду и вызвалась: само ить и вьётся-деется.

Вот замес поставила, да сама пужнем пужается: страшно, это ж ить бесовское дело затеяла, нечистое. Да куды кинешься: и опара уж прет. Пропадать, так пропаднем: мужней – не то чужней. Вот что там положено в тесто подсыпала (пёс их разберет, ворожей тех), хлебы – в печь долой, да сама-т что в раж вошла! А хлебы-т тем временем разрумянились пуще крали на выданье: там пышут что, там в рот так и просятся, неуёмные.

Тут такое подошло: стучит кулачком в дверь заветную, а сердечко так колотуном и колотится, что тот кулак. Отворила сама Кудыкина-мать, к столу приглашает гостьюшку. А там стол от яствий как есть ломится: и яблуко не покотится – а коли покотится, то которому в роток! А за столом хозяин, Кудыкин-отец, да сыны Кудыкины: пёс разберет, который кто (а и пёс тут же под лавкою: всё чин чином, всё, как у добрых людей – потому кому на полати, а кому и под лавкой век гавкай: всяк себе сверчок!). Матерь толь и крутится, ровно веретено какая, толь и успевает яствия подносить да облиз’ваться, потому сыны Кудыкины – там два таких дюжих лба: что ни подсыпь – все пожрут, схрумкают. От миски не отрываются, один свист стоит, д’ за ушами трещит: на молодку и не глянули, все пужаются, что которому меньше достанется. Да и отец не отстает: конечно, не то, что в младости-сладости… уж откушивал, неча сказать, понатешился! Вот трапезничают, стало.

Ну, наша-т промежду тем минутку улучила, кады тетка щи на стол тащила, – сейчас хлебы вымает, да милка свово и приманивает. А тот толь рот раззявил – а братец почитай что из глотки у его хлебы вырвал и давай в три горла жрать, наяривать. В миг умял – поминай как звали, псу толь крошечки и досталися. Пекарша-т шары и выпучила: это что же, люди добрые, деется! Вот ить бесовский промысел, не иначе как! Да не вернёшь хлебов, потому сожрал брат-злодей, пеклеванные. Сожрал – и сейчас носом заклевал (и пёс за им с рылом своим, гляди ж ты: куды конь с копытом, туды и лягуша с лапой!) – всё, как ворожея сказывала… рожа ты нечистая, и куды втравила честную девицу…

Попрощалась она вмиг с теткой Кудыкиной – тётка и слова не молвила, ровно аршину отведала, – и сейчас что ветром за околицу и выбежала, и не присвистнула.

Только с той поры куды ни пойдет – молодец (но не тот, что люб, – другой, здоровый лоб) за ей скётся, да и пёс не отстает, что малый дитёныш, лижется да повизгивает! Это ж страм один: и на люди не покажешься, о как! Что делать – к ворожее кинулась: так, мол, и так. Ты что, мол, кочерёжка ты старая, приворожила, д’ не того: не мыло, мол, а шило. А ну, деск’ть, отвораживай обратно! А та жрёт себе в три горла: млин за млином наминает, на творожник рот разевает – и не мигнёт, мало что ноне мясопуст…

Постой-ко… Эт, сказ’вают, тоже ’от одна хивря, мордоворот, приворожила… на свою выю. Эт Кобыляева, что ль? Э-э, то-то что, вот у людей було: Крысятина – не чета кой-то там, что оторви да брось, не-е, – учительша, детям учила по-басурманьему брехать (слышь, эвон куды наука-т скакнула: от горшка два вершка, а уже по-ихнаму лулы складает, что собака на ветер лает!). Все честь по чести, все как пропис’вают.

А тут поди ж ты, как нелёгкая ей возьми. Чухарёв у их такой стоял, дядь Митрей, на гармонии грал спра-а-авно: где пирком свадебка, где помин покойницкий – он сейчас меха этак растянет важно: чин-чинарём, не млина ком. Вот и растянул… А там прощелыжник, прости Господи, клейма прижечь негде, потому весь исколотай! Там пропойца что лютай, там старе поповой собаки… родимые мамушки! Да пропади ты совсем пропадом, пёс бы тя драл – о что за человек!

А толь что дурень какая сделалась учительша, точно лишенько ей подшелушивает. Ей бы китрадки, висе, блюсти, да детям учить, а она, халдюга, шаль с кистями (то ей ишшо с баушки-покойницы сняли) напялит на телеса и скётся за им, за Чухарёвым-то, по свадьбам-похоронам. А тому хошь с кистями, хошь без кистей – все одно: шары залил и пошел тискать свою гармонию за меха, о как.

Опять же зачнёт выкликать детишек по списку-то, учительша, даром что прописанный: там понаврет, хивря ты, мало что с три короба. А потому все ей Чухарёв видится, харя ты немытая! Вот, положим, прописано «Павлов» (эт’ Шурка, Павловой Стюры пасынок, шельма рыжий), а она, ехидная, вывернет наизнань «Хавловым». Ну, это так, разве что для присказку. Один мальчонка-т перевернутый, даром что не лыком шит, возьми да отцу и скажи: мол, учительша, меня окрестила давече (да и шепнул на ушко словцо уж тако крепкое!). Тот отец в раж и вошел: да ты что, дескать, рожа ты учительская, басурманская!.. Спасибо, дядь Коле, сторожу, разнял, что ты (та ему после, учительша-т, шепотком, д’ припасла полушечку – так гудел на всё село!)…

А толь пропала вся как есть учительша… Вот сопит себе: как-никак, а ночь на дворе, добрые люди-т почивают, – да пустое всё, потому сон нейдёт, отворачивает. Ну, тётка-т ейная, Устинья-т самая Саввишна (ох и славные шанюшки ставит: ставить-то она ставит, да толь недолго оне и стоят!): чтой-то, слышит, и не всхрапнёт, и не присвистнет племянничка (а там племянничка: мало вон в те ворота не пройдёт!). Сейчас и заподозрила, ведьма ты старая: не спишь, мол, бес тебе ворочает, болезная? Та к ей и кинулась: мол, то не бес, тётушка, сама, мол, знаешь того беса лютого. Да ты что, халда ты, в твои ль дета и при такой ль туше-то про то пришепётывать? Пристыдила по перво число, Устинья Саввишна, пристыдила сердечная. Хотела, дескыть, опару нонече ставить – лыч тобе, выкуси! А той-то всё мало, толь и понатешилась. Да ишшо что удумала: чулочки-т с сундука (то ейно приданое) тяпнула, д’ на ляжку и пошла натягивать – тётка толь и сплюнула: ’от ить черт толстомясая, ин трескается! А та ей: тётушка, а тётушка, как, мол, ты-то с дядь Васильем окрутилася? Да ты что, силушка ты нечистая? Окрутилася! То бес крутит, а мы с покойничком – царствие небесное – в церкву хаживали, как люди-то добрые делают, да службу что целую выстояли, халда ты! А как, мол, тётушка, у вас все сладилось? Да как сладилось, шары твои бесстыжие, – сватался он ко мне, Васятка-т, сватов засылал к тяте с мамою, подаркими одаривал… Тут всплакнула сердечная, потому там такие сапожки сафьянные: все собою красные, а уж что шаль – вот, ей-богу, лишенько… Ох, Вася-а-а, и на кой покинул ты мене, покойничек, уж который годок вдовствую-у-у… И что не жилось тобе со мною, с твоею вдовою-у-у… И завыла, и завыла тётушка – тощий голосок, – потому не сладок, сказ’вают, вдовий что кусок.

Ничего на то не сказала Крысятина: шалочку накинула – и за околицу, поминай как звали. А звали ей не абы как – Василисою свет-Егоровной. Василиса-т она Василисою, да куды уж там до премудрости: связалась чёрт с антихристью. И отец ить, Егорий-т Микитович, и матерь ейная Палагея Саввишна – нонече-т на том свете, потому покойники! – всё люди почтенные, не лыком каким шитые. Разве что Егорий-т сам Микитович кады и пропустит другую стопочку – так то ж с устаточку. Да вот и Палагея Саввишна кады мигнёт дядь Коле Гужеву (то конюх на селе стоял-был: сла-а-авный, сапожки кирзовы, рубашечка красная, в зубах цигарочка), а то, бывало, и поднесёт стопочку, так то по-суседски, не извергь какая: сама ить наливочку-т ставила. Отвёл Господь – не видели покойники, по кой тропочке пустилась во все тяжкие дочерь ихная толстомясая, Василисушка. Так ей сам тятя прозывал, покойничек, кады тяпнет лишнего: Василисушка, деск’ть, детушка, неси, мол, сивушку батюшке, потому душа у мене горит что сушонка нонече. ’От ровно стих складал. Ох и славные были Егорий Микитович да жена его покойная, Палагея что Саввишна, ох и дюжие. Бывало, сама-т, Палагея-т Саввишна, ‘от дядь Коля Гужев явится – а она вся принарядится, вечерять соберёт – любо-дорого, и не налюбуешься. Дядь Коля-т шары свои выпучит, усы толь и покручивает. Эх, знала б покойница, что с Василисушкой станется. Так она прозывала ей: дядь Коля, мол, заявится, Василисушка, – ты дверь-то запри, да отца не пущай, шары его сивушные. Ни за что голубки сгинули. И в кого уродилася, Василиса-т? Халда халдою. Шаль с кистями на телеса – и за околицу. А что удумала-т: старушка одна была-жила старая, сто лет в обед, а в ужин и того более, что карлу какую скривило-скособочило, потому зналась с нечистью: чегой-то там нашёптывала. Вот к ей и кинулась Крысятина, Василиса Егоровна. Уж что она там с ей делала, один пес разберёт, а толь с той поры Чухарёв ровно скрозь земь провалился провальнем: ни слуху, ни духу сивушного. Запропал, стало, пропадом, а сам к Василисе ночами являться и повадился – брыком брыкает, рыком рыкает: ты пошто, мол, сгубила мене, доброго молодца, пошто пришепётывала, хивря ты? Вот явится – и баскалычится, глазком масляным подмиг’вает. Та, Крысятина-т, ни жива ни мертва: оно известно, потому с того света хаживает, сапожки сафьянные, рубашечка красная. Три дни минуло – она с ума и лишилася: лепечет по-бусурманьему: чур-чур-чур!

Э-эх, знавали мы: одна ‘от тоже так ‘от залепетала – и от кого? Что кол осиновый, мужичина-т: ни дому, ни чину. Там пупырушек пупырушком – и того пуще. Распетушился, плешивец ты вшивый. Вошел во плоть что в мешок шило. А она пред им, шельма рыжая, в раж вошла, точно шелком мельтешила. Так ей же и облапошил, д’ ишшо с душонки пальтишонку, что сподтишка сшила, прихватил своей клешней – та вдогонку толь и пшикнула.

А Чухарёва-т харю, сказ’вают, видали не дале как давеча под чужней личиною: чи-и-инно так гармонью за меха наяривал, эвон что.

Ну, эт’ так, разве для присказку. Покаместь пустомесло-т мелется, иной поспеет замес поставить, а иной-который, глядишь ты, пен’чку уж сымает с молока, д’ мысалы утирает, потому по усам текло, а в рот не что попало.

У нас, правда, було: одна хавронья на собак брехала, так у ей девчонка без пригляду вмиг – и бездонну бочку облюбовала: кто эт’ там, в глыби, лыбится – прыг-скок, лбом об донцо бом. Вся как есть под водицу ушла – кончиком ноги толь за край бочки и зацепилася. А та, брехунья-т, и не хватилася: больно складные лулы. Девчонка-т хлебнула лиха – д’ неча делать: каким-то боком выкарабкалась на свет Божий. ‘От выкарабкалась – к матери и кинулась. Та толь и рыкнула: где, де’ть, ленточку посеяла тласную? Сама, мол, матерь-то, не доедала не допивала до донышку, чтоб дочери, д’ на г’лову ленточку присобачить баскую! А то, что девчонку всю скособочило, что скётся, буньто из-за угла мешком пужаная, то ей, побрехле, и невдомёк.

Ну, д’ эт’ так, к словцу лишко пристало.

А наша-т добрая девица промеж тем мешкать не стала. Замес сызнова, д’ на зелье замешала, потому нешто втуне схоронила щепоть снадобья, что шептунья-т дала старая? Како же! Там такие взошли шаньги пышные, там хлебы пеклеванные! Вот с печи, с самого пекла, вынула – и к Кудыкиным, пытать другой раз счастия. Потому не хлебом единым.

’От к воротам своротила, а навстречу ей сама ворожея прет: там что принаряжена, там приукрашена! И чуни-т на ей справные, ровнешенько у королевишны, и бусички баские. Наша-т и скособочилась: не иначе что удумала, старая, эвон как разбузыкалась! И точно в омут с головой глядела девица: ворожея-т сейчас шасть в ворота, толь ей и видели, д’ не с пустой мошной, с гостинцами знатными. Наша-т покуд’ва рот раззявила – Кудыкины-лбы уж жрут хлебы ворожеины, жрут, да нахваливают. Та-т, вражина старая, на молодку и лыбится, трясет брюшиною: мол, ей масть любиться с хлопцами! Куды кинешься – пошла восвоясь, авось родная выведет.

’От идет, а сама слезьми обливается, горемычная: профукала суж’ного, не присушишь нонече. ’От убиваться убивается, а за ей, что хвостик, пес с-под лавки кудыкинской увивается: почуял хлебный дух, како же. Наша-т девица и скорми ему с руки девичьей пышки пышные, нешто пропадать добру? Тот сшавал и не мигнул, морда ты песья, шелудивая: ишь, увивается, точно щекочет его само лишенько.

Девица за околицу – пес ей преслед’вает. На кулички, к реченьке, во лесок – пес за ей: скок-поскок! ’От ить принесла нелегкая! Смилостивилась девица, по шерстке погладила: один ты, мол, у мене остался, Отяпушка, – тот ин завыл по-петушьему. Д’ к иве притулилася, слезьми льет на воду горючими – вода пузырем и топорщится: ишь, что удумала! А пес глядел-глядел, д’ и гавкает по-человечьему: не кручинься, де’ть, девица, там такой пристанет молодец, что и пером не выпишешь. Гавкнул – и сгинул, ровно скрозь земь ушел. Наша-т толь рукой и махнула: выучились, мол, на собак брехать. ’От махнула, да до дому и поплелась, потому на брюхе-т шелк, а в брюхе-т щелк. Стряпает день до вечера, а самой вечерять нечего. ’От щец понаварила, понаелась – и что телка помелом смела: а пес с ими, с Кудыкиными, пущай жрут ворожеино, больно надобно! Перину взбила в пух – и сейчас посыпохивает: такой сон сморил сладостный, потому утро, сказ’вают, мудреней вечера.

’От она где начинает виться, сказочка!

Утром – что такое? – сама стучится Кудыкина: пусти, мол, суседушка. Да пес с тобой, чтоб т’е пусто було, та ей ответствует, что с цепу сорвалась. Тетка Кудыкина толь и попятилась: нешто цепень т’я тяпнула, пошто неласкова, была давече тишей воды, девица? А та ей, лахудра: сказ’вай, тетка, кого рожна надобно, неко’да мне с тобой лясы вытачивать. Куды кинешься – сказ’вает: сгинул, мол, пес Отяпка, и след простыл, не видала ли? А та, хивря: д’ нешто я за псом приставлена – и хохочет, халда ты, мелкой выбесью рассыпается. Ничего на то не ответила тетка Кудыкина, лишь рукою махнула: де’ть, бесстыжая, – и поплелась, горемыкая.

И толь за порог ступила – сейчас пред ей, пред нашей девицей – назовем ей хошь Татьяницей, – явился дородный, добрый молодец. Там такой красавец писанай: что волос вьющий, густой, что тело полное, белое, что румянь во всю щеку, что глаз масляный! Поглядела на него Татьяница – и, что в омут с головой, влюбилася! А уж он весь собою мягкий-ласковый, что шелком вьется вкруг стана девичьего. Та и распоясалась!

’От стал шастать по ночам, полюбовничек-т, с первым петухом улепетывать. Люди, известно, пошли трепать язычинами, а той один черт: завей горе веревочкой, ходит что вошь в коросте! Ишь, королевишна! Дед’шко Еким не стерпел: там что чехвостил ей, в хвост и в гриву потчевал! Де’ть, честушка не пальтушка: надел – не скинешь. А та, хивря: в чести, что в шерсти, ответствует да блудодеит по-прежнему.

Ну, эта-т молодуха, с ей станется, но ворожея-т старая что удумала: с обоими Кудыкиными крутит на носу у всего села, ровно шишка заскорузлая! Сама мать-Кудыкина взмолилася к Татьянице: мол, избави от лишенька! Хушь криком кричи, потому одолела ведьмака старая: мол, отбила б ты сынов от ей, а, Татьяница? Неймется ей, так и мается. А эта, хивря, толь и лыбится: да нужон, мол, мене твой сын, да нужон, мол, другой – и всю ноченьку без креста, ровно сыр кака, котится по маслу полюбовничка, у того толь по мысалам текёт.

Ну, эта-т юница, Татьяница, с ей – куды ни шло – на этом свете ишшо станется, но старая-т, ворожея-т, что удумала: кого рожна?

’От народ и пришепётывает: никак бесовский промусел. К дедушку Екиму кинулись: пособи, мол, дед’шко, подмогни, де’ть, блуд унять. Потому сельцо-т у нас махонько: кажный человек что колосок на пашне, что волосок на плешине виднеется.

’От в другой раз пошел чехвостить дед Татьяницу: чего эт’, мол, твой полюбовник по ночам, что тать кой, шастает, пущай, де’ть, при белом свете, д’ при честном народе скажется, кто таков и какова честь. А та, хивря: нешто завидуешь, дед’шко, самому небось хо’ца полак’миться телесами белыми? Толь и сплюнул скрозь зуб Еким, потому такие речи скоромные: ровно кол в глотке стоят. Про ворожею и сказ’вать нечего: дед’шка и на порог не пустила, пустомесло, высмеяла: мол, не удумал ль и ты что, старый хрыч? И кажет старцу лыч – тот толь и крестится. Куды кинешься?

Почесал брюхо Еким да и поплелся восвоясь. ’От плетется собе на уме – глядь, навстречь ему старичок не старичок течет: уж что старенький, что седенький – Еким пред им сокол соколом. Сморило, мол, мене, старичок тот и сказ’вает человечьим голосом, водицы испить испрашивает. А у Екима у самого три капли что, д’ во серебряной во фляжечке. Уж так слезно старичок испрашивал – отдал Еким последнее. А тот не унимается: сейчас зачал испрашивать какого хлебышка. А у Екима у самого что три крошечки. А, была не была – скормил старцу последышек. Тот поклевал что воробыш, смочил горлышко, а после поклон Екиму бьет избавителю: мол, топерва твой черед, испрашивай, чего велит душа. И толь дед’шко Еким отворил уста, дабы поведать праведнику про ворожею-распутницу д’ про Татьяницу – сейчас сама собой нарисовалась, лахудра ты старая, что с возу свалилася. ’От, стало, отверз Еким уста – а слова слетели что чужой клешнёй вложены: мол, оберни ты мене, мил человек, добрым молодцем, чтоб любиться с Татьяницей, чтоб входить в плоть ее белую, чтоб она от мене зачреватела. Сказал – и сам себе не верит, на ворожею пялится – а та покрутилась-покрутилась, что какая веретено, и след ей простыл. И старичок куды как сгинул, совсем запропал. Д’ не воротишь слова-т реченые, потому верченые.

’От идет собе Еким: нич’ошеньки-т не разумел, что с им сталося, экие-какие премудрости. Идет-призадумался – а навстречь ему Татьяница. Там как увидела, как на шею кинулась: в глаза засматривает, в уста зацелов’вает! ’От в глазах-т раскосых девичьих, во самих зеницах что, и причудилось Екиму, что не старец он, а дородный добрый молодец, обличьем полюбовничек Татьяницын. Взыграло ретивое, како же: тую же ночь оприходовал тело белое слаще самого сладкого. А утром, с первым петушком, сыскался пес кудыкинский, Отяпушка, сказ’вают.

’От живет промеж тем Еким с Татьяницей: и день живет, и два, и три дни, и четвертый день пошёл, как блуд творит. А старуха его, тетка Маланья, уж и свечку в церкве засветила за упокой раба Божьего, потому сгинул и не сказался куды.

А ить кой был праведнай: лишку с устатку не хватит, о какой! Ноне-т не тот люд пошел, ой не тот: лядащий! ’Он к Татьянице-т кой лист пристал: давече, мол, ишла мимо – эт’ Маланья вдовая сказ’вала, – дай, думаю, гляну в прощель, кой черт там, за изгородью, деется, вдали от ока Господнего. Шары и выпучила: Царица небесная… И наплела мало что с три короба – на лапти б пошло, коли б лыко було доброе, а не пустые лулы. Да напослед и присвистнула: а я, мол, суседушки, ноне в любом свово муженька покойного, Екимушка, выгляжу, так это.

А бабы ей: д’ нешто кому-то там нужон твой праведник – царство ему небесное, – ты, де’ть, про Татьяницына полюбовника сказ’вай, ботало ты старое. Что он, как: человек аль зверем выглядывает? Ишь, пошли чесать язычинами, не иначе бесовский промусел! Маланья-т и обсказала все по перво число – бабьи телеса толь и колыхнулись. А Валька Лалыкин – кой черт его принес промеж бабами! – потер лысину, да и сказ’вает. Хаживал, мол, он, Валька-то, Лалыкиных, расхаживал там к одной – тоже ’от вдовая, но до ч’о сладкая! В тем селе жила себе, что по-за окраиной. ’От коня запряг – и тягу к ей, к полюбовнице. А коняка-т чует мужску тоску – ин лягается! А по ему, мол, что буран, что вьюга, что пурга – всё одно к ей несет, потому нету мочи, хушь режь, а хушь живьем ешь, эвон что. А тут что такое: метель откудь ни возьмись! Всё своим помелом, как есть, поповымела, зги, и той, не видать. Заплутал, мол, Валька, совсем завихрился. А куды кинешься? То-то, соколики! Хушь помирай! И толь на тот свет собрался скакнуть – как поутихло всё, прояснилось.

’От едет, стало ’ыть, едет себе: луна на небо язык свой выс’нула, домишки сонные носишки свои повесили, задышали, ишь ты, трубищами: дым, слышь, столбовой. Щец бы ноне навернуть, д’ за щеку! Д’ хорошую стоп’чку дернуть для сугрева, потому морозец что лютай колотит, ин кой кощейко щекотит. А в мошне бутылочка верная.

’От как разухарился, как на морозце-т дернул: хорошо-о-о-о, д’ после уж что харю-т ему разбабанило-о-о-о…

Свернул, куды и сам черт не сворачивал: мол, конь вороной довезет! А конь-т себе на уме: нешто жена-т Валькина его отборным просом не кармливала? Как же, кармливала: в три горла жрал – так там холка, там загривок что: хомут не наденешь! ’От он домой и завихрился. Валька-т в сенцы…

Он-т как себе разумел, Валька-т: мол, тихохонько, д’ ползком – и на полати… Ну, тетка Устинья встренула его… И сватья… На полати-т после он уж вполз ужом каким…

Мизгирёвых девчонка сказ’вала: сказ’вает, мол, за сольцой зашла, а тетенька Устинья д’ бабенька Фетинья… Еле ноги унесла, девчонка-т, д’ соли-т и не вынесла… ’От она, суть-то иде… Мол, хлеб да сольца доведёт до погибели молодца…

А бабы пуще прежнего в раж вошли: он им, Валька, толь палец мизинный казал, а они норовят всю пятерню оттяпать, безмызглые! Ты пошто, мол, Вальша, про Устинью д’ тетеньку Фетинью плетешь, эка невидаль! Ты про полюбовницу сказ’вай! Не Акулька, чай? Она самыя – и такое словцо присовокупил, песий ты хвост, – выставить на бел свет совестно. А и свет, гляди, словно какою пеленой опутался – не иначе бесов промысел…

А поля-т промеж тем не паханы не сеяны – сорняком-травой изошла пашня-т, потому не приласкана, потому стоит без семени, что баба старая…

Полегло село – позасохла крошечка… А и не гляди что крошечка: без крошечки-т, милок, сказ’вают, и коровай не стоит, эвон.

Тут такое подошло: прошел по Руси по всей как есть слух не слух, дух не дух, клич не клич – а толь прознал про то человек один. Что за личность такой, как прознал, то неведомо, потому сокрыто. А буньто сказ’вают, кушал он хлебышко: тихохонько так роток открывал, белый зубок в мягку плоть вонзал. ’От кушать-то он кушает, да и призадумайся. Отер уста-бород’шку и молвил так: кому надобно, услышит. ’От и молвил: закрутил, мол, бес верев’чку, знамо дело, а кончик-т, мол, у Татьяницы, потому с ей вся круговерть пошла. Тот, де’ть, распутает бесов клубок, кто в Татьяницу сам влюбится, д’ лытать ейну любовь кинется. А с им, с человеком-то, в ту пору странник кой-то трапезничал, преломлял хлеб’шко. ’От услыхал он те слова – сейчас и встрепенулся: ушки на макушке. Я, де’ть, мил человек, клубок тот бесов распутаю, потому, мол, полюбилась мне девица Татьяница с первого что словца.

Сказано – сделано. Поклонился человеку странник в ноженьки, за хлеб-соль благодарствовал, поклоны бил, на чело шишку насадил – да и побрел, куды глаза глядят: мол, сама родная выведет. И что ты думаешь, она и вывела, три дни не прошло.

Идет себе человек: и не блудит, и не кружит, и не вьюжит, потому ровно по писаному идет, ровно по красной по ниточке. Вот идет, стало, а навстречь ему сама Татьяница, бесовым румянцем прикрашена. И что ты думаешь? Как увидала – сейчас в ноженьки тому человеку и кинулась: спаси, де’ть, батюшко, всю душу мою, де’ть, бесяка поповымотал. Вот вымолвила – и сейчас румянь дурна на нет сошла: пред человеком тем сызнова встала девица стыдливая, непорочная, потому тот бесов промусел что рукой сняло… а уж чьей рукой, про то нам, смертным, и знать не ведомо.

А толь человек тот – назовем его хошь Ляксеюшка – сказ’вают, взял Татьяницу за белы за рученьки – и все как есть в селе на свои места возвернулося, словно нич’ошеньки и не було, а коль и було, то сама память об том поповывертилась: Екимушко-блудодеюшко к своей старухе-страдалице кинулся, сыны Кудыкины – к родной к матушке, а ворожея, слышь, сгинула, толь ей и видели! А уж что свадьбу сыграли пышную Татьянице с Ляксеюшкой, что пашеница взошла какою шапкою мономахою, про то и сказывать неко’да, потому жать д’ уминать пришла пора-времечко.

А село и поныне стоит, белым боком-мякишем манит: открывай роток да точи свой зубок!

МАРЕЯ

Быль ли то, небыль ли – Богу с неба толь и ведомо, потому, коли быль, так всё одно небылью поросла, а коли небыль – так быльём…

А всего и делов-то, что отошел старец один от миру: ну, отошел и отошел – ни едина душа слезы не пролила, потому лядащий старик был, до седого волосу дожил, а доброго от его почитай никто и не вид’вал. ’От отошел себе, д’ в самую что глухую глушь и удалился. И толь удалился, сейчас слух молвою и явился: мол, дед’шко один отшелый больно ладно род людской сцеляет. А тот ли то старик, который лядащий-то был, аль не тот, – пес его и разберет. Потому, сказ’вают, иной святой, эт’ допрежь жизни-т праведной, эвон каку лихомань творил…

Те, кто возвернулись с глуши-т, пошепчет, клялись, и как рукой всяческую дурь, да хворь, да порчь сымает. А тот ли старик, не тот ли, и не разбирали, потому поди разбери: бородища седая д’ пимы… Ну, а те, которые не возвернулись, не к ночи и будь помянуты… К ему, к старцу-т бородатому-пиматому, родичей б каких подослать – оно, можа, и прояснилось б что, да те в крик: ишь, кого рожна удумали, а ну как сымет, да не то? (Старик-т, кады отошел, всё добро им оставил, а там домища большущий, там скотина: морды трескаются, там деньжища к деньжище – цельная тыща, ин сундуки трешшат). Ну, на всё воля Божия…

А старик тот, эт’ который целил-т, ’от раз посыпохивает себе, д’ скрозь сон слышит, кто будьто крадется. (А надобно сказать, старец-то тот самый что ясновидец был.) ’От потянулся он, во всю пасть ощерился, поплевал на длань, космы свои пригладил, ноги в пимы – и за порог, толь его и видели. Рыскал-рыскал – ни души. Носом повел – чует: женчина. Глядь, а она простоволосая, в худой одёже на снегу, как есть, лежит: одна головёшка и чернеется. За ворот хвать – и поволок, а она, женчина-т, вязнет в снегу – ’от намаялся-т иде! В сенцах толь и отошла: глазами лупает. А старик и не глянул на ей, потому на что ясновидцу-т глядеть, кады и так всё про всё ведает.

– Как звать-величать тобе? – испрашивает.

– Марея, отец.

– Знамо дело. Ко мне ишла аль так, завихрилась: занесла нелёгкая?

– К тобе, отец.

– На-ко ’от, испей чаю-крепчаю, Марея, коль не шутишь. – И нолил снадобья в плашку большущую, и подал той, что сказалась Мареею, да и глянул в ейну сторону… а как глянул, силы небесные, раззявил рот: глаз у ей зеленый что виноградина, а унутре зрачок эд’к косточкой светится, волос чёренный лозою по грудям ползет, а и груди ровно хлебы пышные, что в печи вот-вот подошли… Эх, Марея ты Марея, и на что т’я эд’кую Господь сотворил?.. И задышал дед’шко, что гармонь пуста, и не стал глядеть далее на лоно д’ на уста, потому жажда мужска ровно червоточь тело сосёт под самой под ложечкой, д’ тело уж не могёть…

– Ну, кто такая, на кой пожал’вала? – допытывается. Та и сказ’вает: мол, скоро, отец, сорок лет – бабий век, а ума всё нет как нет. Всё, г’рит, отец не так, вся жизня наперекосяк. И кажный ишшо норовит повернуть в свою сторону, а чую, мол, не то, не для того, мол, создана. И уж так, намаялась, мил человек, что невмоготу. Вот, мол, совету пришила испросить, отец: как дале жить, и на что жить, коль сладу с собой несть? А дед’шко (сам-т на ладан уж дышит, а туды ж, бородищу эд’к поглаж’вает). – Да ты не от миру сего, девица ты не девица… потому с лица д’ со стану девица, а годами д’ сердцем старица-вдовица… Тут и ясновидцем быть не надобно, чтоб то узреть… А толь я одно тобе скажу: дожидай свово часу. Зубы сожми до сукрови – и дожидай, потому то сам Господь тобе спыт’вает. Помяни мое словцо, Марея, призовет, как есть, – придет час, стезю тобе высветит, а покуд’ва дожидай…

А она, Марея-то:

– Да мне, мол, и головушку-т приклонить негде нонече, дед’шко, потому ни двора, ни кола, ни угла не нажила на старости-т – одни головешки, что после кого побоища…

А он, эт’ старец-то:

– Да хошь у мене обожди, не то… Работать знаешь что? – Та толь и потупилась: толку, мол, от мене чуть… – Нич’о, чуть, так и чуть сгодится в хозяйствии… Ты ступай на полати – потолкуем завтрева: утро, сказ’вают мудренее вечера.

Д’ не удержался старик: ’от застелила ноченька небо дерюжкою чёренной – к Марее на полати и приладился. Та толь тихохонько так запричит’вала: что ж ты, мол, дед’шко, а ишшо ясновидцем сказ’ваешься. Д’ безропотно рубаху с собе скинула…

– Прости, то бес попутал! – И ни-ни более, и глаз отвел…

Отвел-то оно отвел, но допрежь, как ишшо прилаж’ваться-т зачал к телу белому, он, старик-то самый, накормил ей в три горла не в три горла, а хлеб с салом знатный был… Да ишшо допрежь одёжу ейную мокрущую к огню положил, а сам рубаху суконную с сундука достал – а сундук кованый: на-ко, мол, накинь. А уж опосля и глаз отвел…

И толь утро дерюжку-т тую чёренну с собе скинуло – и старик с-под рогожи ноженьки свои болезные, все в коростах, выпростал – и в пимы. Печь протопил, водицы натаскал, на стол собрал, что Господь послал, – всё как положено – и уж опосля Марею будить стал.

’От сели завтрикать благословясь: Марея гладкая, белоликая д’ пригожая, в уголках глаз толь чуть приметные лучики.

– Эх Марея ты Марея… – И вздохнул старик глыбоко. – ’От скинуть бы годков эд’к полста…

– Да сколь тобе годков, дед’шко?

– Сколь! И кукуша, кады испраш’ваю, уж со счету сбилася… Ты картошки-т с сальцом ешь – всё справней…

– Спасибо, дед’шко, Господь не оставит т’я милостью. – И призадумалась. – А ты сцелишь ли мене, дед’шко?

– Да нешто ты хворая? Ум за разум зашел, эка невидаль. То Господь выправит. Ну, спасибо, отец, за хлеб-соль. – И смёл с бородищи крошечки. – Сыта, Марея, что ль?

– Сыта, отец. – А сама сидит – не двигнется. – Так что же мене делать, отец?

– Работать пойдем. За работою и сцелишься, даст Господь! – А Марея стоит – опустила руки-то.

– Пустота, дед'шко, такая пустота унутре, ин посас'вает под ложечкой. А сама я вся ’от что кринка разбитая…

– Знамо дело, дочка, сосёть. И мене, бывает, посас'вает. Так сейчас тачку в руки – и пошел камни таскать.

– Какие камни, дед'шко?

– Знамо дело, каки. На-ко 'от телогрею, Марея, д' рукавицы ватные, д' тачку бери – и так сколь времечка уж утеряно…

Обрядилась Марея в одёжу нехитрую, тачку в руки – и побрела за дед'шком. 'От бор миновали шажок за шажком – вышли на реку, а там каменьев видимо-невидимо: большущие, неотесанные… А она, Марея-то, покуд'ва ишли, всё слезьми обливалася: не того дожидала, мол, ейна душенька-т… И на что плетется, мол, в телогрее д' ишшо тачку ташшит за собой? И на что послушалась дед'шка? И на что это всё, Господи, вся эта жизня разбитая, проклятущая?..

А как каменья те увидала, крепко призадумалась…

Дед'шко, поди ж ты, и слова не сронил, покуд'ва брели чрез бор, и не обернулся на Марею нисколечки…

– Это ж кто каменья те поразбросал, дед'шко?

– Знамо дело, хто, – похохат’вает. А сам ухватил самый что большущий камень – и в тачку ташшит: там довольнёшенек! И второй туды, и третий… Марея поглядела: никуды не кинешься, потому взялся за гуж – ’от за камень и ухватилася, а тот не дается, высклизнул. – Нич’о, дело сдвигнется. – И подсобил ей, Марее-то: она уж и голову было повесила.

И таскали они каменья те чрез бор, и клали в кучу большущую возля лачужки дед'шкиной. А на что таскали-то?..

– А дом изладим, как на что? Вишь, моя-т изба совсем стала никудышная! Это ж надо, Господь подмогу послал! – И мигнул Марее глазком. – Потому на все Его воля, Вседержителя!

– Стало, сгодилась я тобе, дед'шко? – А сама глаза опустила долу, сронила слезу.

– Знамо дело, сгодилась. А толь не горюй: всё само собой сложится.

– Д’ я не про то, дед'шко.

– И я не про то… Нешто камень тот не чаял под небесье завихриться каким соколом? Аль 'от хошь сосёнка та: тож небось удумала обернуться девицей, пошто тады смолою-т плакала?.. – И погладил седую бородушку, пуще того иньем посребрёную. – Ты камень-т клади-клади: разговор разговаривай, д' промеж тем и дело знай… – И поташшились сызнова.

Так и день прошел. Вечерять сели уж затемно: в брюхе ин звенит, потому тех картох, кои в полдень поели с хлеб'шком, уж и след простыл. Дед'шко с печи чугунок каши вынул: гречная, с сальцом, дух на всю избу – Марея-т, гляди, эвон разрумянилась.

– Ты хлеб бери. Потому без хлебышка и каша пуста. – И оттяпал Марее ломоть не ломоть. Та ест, толь и свист стоит. – Завтрева чуть свет работать примемся. На-ко 'от, чаю-крепчаю испей. – И нолил снадобья в плашку большущую.

– Погоди, дед'шко, – а задышала-то, – я сказать тобе что хочу-т…

– Пей-пей. – Та хлебнула д' в сон и провалилась, что в перину пуховенну. – Знаю я, девка ты не девка, всё про всё. – И сымал с ей одёжу работную, и обряжал ей в рубаху суконную, а на груд'шки пышные д' на ноженьки гладкие толь и глянул что разок – и ни-ни более. – Эх Марея ты Марея… – И задул свечу, и пошаркал к постеле своей стариковской впотьмах.

А утром раным-рано ощерился, ноги в пимы – и пошел печь топить д' водицу носить – всё, как и положено. А Марея глаз-то продрала – да и ахает на всю хату: потому, мол, ни ног, ни рук, ни спины не разогнет, потому ровно вся изломата. Дед'шко толь похохат'вает:

– Эвон что! Знамо дело, топерва небось про дурь-т свою и помышлять не удумаешь! Работа-т, она баба мудрёная: мыслю в тело сейчас и возвернёт, чтоб неповадно было ей под небеса-т завихриться. На-ко 'от картох, д' сальцо на хлеб клади – оно скусней будет, слакомей.

А Марея вся болит, ровно разбитая.

– Сыта, не то?

– Сыта, дед'шко.

– Ну, тады сбирайся, пойдем благословясь.

– Да как же пойду-т нонече?

– А как намедни ишла? Так и нонече пойдешь. – Та тачку в руки – и поплелась за дед'шком, что хвост за псом, а куды кинешься? То-то!

'От идут. А мороз такой трешшит – сосны ин иголки свои расшеперили. Белки, поди ж ты, носятся, что угорелые, в глазах рябит.

– Дед'шко, а дед'шко? Я что сказать-т хочу…

–А ты обожди, Марея, не сказ'вай покуд'ва. Не торопись: всё одно не обгонишь времечко-т. Ты 'он луньше глянь, что в мире-т деется, краса-т кака дивная: не прибавить что, не отнять! А всё Господь-милостивец! И мы с тобой в тую красу, что в картину ровно вписаны… – И призадумался. – Не рушь словцом, сгоряча брошенным, того, что не тобою создано… – И поплелся далее – Марея за им: след в след, что какая гончая.

И таскали цельный день каменья большущие – картох толь и поели разве с сальцом – и за работу сызнова: и клали в кучу большущую, тую, возля лачужки худой дед'шкиной. Сели вечерять уж затемно.

– Слышь, Марея, чего сказать-т хотела – сказ'вай.

– Да ноне нет и надобности, дед'шко.

– Знамо дело, потому иное слово лучше не бросай до времени. Ты вот что, ты подмогни-ко мне: вечерять сбери, что Бог послал. – Марея домовничать и пошла, ушлая, потому упомнила, как дед'шко-т делал д' что про что. Сейчас в подпол слазила за сальцом д' за капусткою кислою, хлеба понарезала… Дед'шко ест – толь нахваливает. Да и сама Марея разрумянилась за работою-т.

– Давай я картох, что ль, понаварю к завтрему?

– Понавари, не то. – Та чугунок в руки, затопила печь щепой. Д' на дед'шку погляд'вает: так ли, мол, аль не так? Тот толь кивает молчком да посмеивается: так, мол, так. После уж, как картошки-т подошли, нолил ей, Марее-то, снадобья, в плашку большущую. – На-ко 'от, испей чаю-крепчаю. Завтрева до свету вставать. – Она выпила что в три глотка – и провалилась в перину сна пуховенну… А раным-рано ноги в пимы – и пошла печь топить, водицу носить д' картошки с сальцом обжаривать – всё, как и положено. Дед'шко жрамает-наяривает д' хозяюшку нахваливает.

– Слышь, Марея, ввечеру-т возвернёмся – хлебы печь примемся. А покуд'ва ступай свиньям д' курям корму задай. – Потому у дед'шка како-никако, а стояло хозяйствие: и сальцо свое, и яйцы свеженьки, и опять же маслице… И корова была? И корова была. И доил ей сам? И доил, а куды кинешься! – Слышь, Марея, что ль, Зорьку-т за титьку тянуть стану – ты погляд'вай, как да что. – Так и сделали: Марея лохань взяла – и к свиньям д' к курям, а после, как дед'шко молочка-т надоил, пивнули что самого ни на есть распарного-то, тачки в руки – и каменья таскать.

– Уж недолго осталося, Мареюшка, ты стерпи чуток. 'От снег истает – зачнём каменья те обтёс'вать: красота-а-а!

– Я стерплю, дед'шко, стерплю… – И таскали, и складали в кучу большущую. А затемно вечеряли картохами с сальцом.

А Марея-т что удумала: там такая стряпуха стала знатная, что ты: то блинки изладит, то оладии, то, понимаешь, дранички, а то и яичню на сальце – ин шкворчит, слышь, сердитая! Дед'шко толь посмеивается д' поит ей чаем-крепчаем на сон на сладостный.

Так и жили – всё, как положено, – покуд'ва река не ослобонилась из хватки льдяной…

'От до свету пробудилась, Марея-то, толь кочет прокричал, сейчас глаз продрала: чтоб тобе черти взяли, орешь во всю Ивановскую! – ощерилась, волоса на головушке пригладила, ноги в пимы – и пошла печь топить, д' водицу носить, д' корову доить, д' свиней-курей кормить, д' завтрикать на стол сбирать – всё, как и положено. А после уж дед'шка принялась будить.

– Ты глянь-ко, что деется-т! – А что, мол, тако? А сам раззявился во всю пасть со сна: како же, пообвык постелю-т мять, потому взяла Марея в свои руки хозяйствие. – Да как что? Весна на дворе. Позимовали – и будет: сейчас каменья обтёс'вать и примемся. Ты сбирайся, милок, покуд'ва, не то щи простынут.

– Щец похлебать с утреца – эт' ты ладно удумала, Мареюшка! – А сам и не нарадуется на Марею-т самую: ох и шустра – и всё-т у ей в руках горит, всё-то вертится, толь свист стоит. 'От понаелись – дед'шка покряхтел, крош'чки смёл с бородушки. – Ну, спасибо, уважила, хозяюшка. Пойдем, не то, каменья обтёс'вать обучу тобе… на свою-то голову…

– Да ты что говоришь-то, дед'шко?

– Прости, дочка, эт' я лишку сболтнул, потому словцо выскочило нечаянное: принесла его нелёгкая. – И поклонился Марее в ноженьки. Да ишшо и сапожки на те ноженьки пожаловал кирзовы, новёшеньки: нешто в пимах грязь месить? 'От работать взялись: Марея глядит, как дед'шко каменья-т обтёс'вает, – и за им: что он творит, то и она, тютель в тютельку.

Обтешут камень кой – и в стороночку: пущай отлёж'вается.

– А посля с тех каменьев дом складать зачнём. – И усмехается.

– А можа, сейчас и зачнем, а дед'шко?

– Не суетись, дочка, придет времечко – сложим, а покуд'ва знай собе, обтёс'вай… – И обтёс'вали каменья большущие, и складали один к одному в стороночку… А в полдень поели щец с мясцом – и за работу сызнова.

Вечерять сели уж затемно. Марея разрумянилась, довольнёшенька. Протопила печь, на стол собрала – всё, как и положено. А дед'шко ел-ел да и призадумался.

– Чую, дочка, смертушка на мене стала заглядывать…

– Да ты что, акстись!

– Не боись, Марея, покуд'ва не выучу тобе сеять рожь, д' картохи сажать, д' урожай сымать, а пуще того, и дом класть – не помру. Потому не торопись, не обгоняй страхом времечко.

Марея толь и запричит'вала:

– Эвон что удумал на старости-т! Да куды ж я без тобе, а дед'шко? – И цалует старика в маковку.

– Нич'о, сдюжишь топерича…

– А ить дивное дело, дед'шко, сколь живем с тобой бок о бок под единою крышею, хлеб жуем, ты так мене ни об чем и не испрашивал да и про собе не сказ'вал…

– Да что ж тут дивного? Нешто есть како лишенько, коего не ведаю я, на тобе глядючи? И-и, Марея, вся жизня твоя предо мною как есть расписана. А и про собе что мене тако сказать, что б и ты не ведала? Все мы люди, все мы человеки, потому руки, д' ноги, д' голова – всё на своих местех. И дурное творил: доходил до самого лишенька, – и хорошее – всё, как у добрых людей. Чего ж ты ждешь от мене? Аль чего нового? Тут я весь – хошь, ешь мене, – хошь, выплюни.

– Да на что мне есть тобе? Ты скажи, как жить-то далее?

– Эх, Марея ты! Д' нешто ты не живешь? – И покачал головенкою. – Аль все толь сбираешься? Вот и ответ тобе, коли сама не додумала. Жизня-т, она дожидать не станет тобе, потому текёть, покуд'ва не остановится. А ты знай, за ей поворачивай, куды Господь выведет… Ну ладно, будет: гляжу напужалась ты. На-ко 'от, испей чаю-крепчаю, не то завтрева клевать носом примешься. И нолил Марее снадобья в плашку большущую. Та сейчас испила – и в сон пуховенный провалилася.

И было утро раннешне, и кочет кричал во всю Ивановску, и на свет белый Марея ощерилась, и ноги в пимы сунула, и печь затопила – всё, как и положено. И завтрикали благословясь, и после цельный день каменья обтес'вали, толь и прервались разве что на трапезу: пирог поели с капустою – то Марея ишшо третьего дня затеяла: славный пирог подошел! – и вечерять сели, кады синь разлилась что какими чернилами по небу ясному.

– Глянь-ко, Марея, до ч'о ж каменья-т ладные: один к одному! Э-эх, 'от скоро и дом складать зачнем, толь дай, вода сойдёт… – И смёл с бородищи крошечки. – Ну, спасибо, уважила, хозяюшка. – На-ко 'от, испей чаю-крепчаю. – И нолил Марее снадобья в плашку большущую… Испить-то она испила то снадобье дед'шкино – а сон нейдёт… – Ты пошто ворочаешь? Нешто тело ноет? – Дед'шко испраш'вает, а сам во всю пасть ощерился.

– Коли б тело – душа…

– Знамо дело, пришло времечко. А толь задярживать тобе не стану – ступай собе. – И отвернулся к стеночке: глянь – уж посвист'вает. Марея толь и махнула рукой: пущай, мол, посыпохивает.

'От утро синь свою на ветках развесило – дед'шко на весь бел свет ощерился, глаз продрал, пригладил космы лохматые, ноги в пимы – а сам к полатям: пусто, сгинула Марея, как есть, сгинула. Постоял-постоял столбом: постеля прибрана складочка к складочке – да так ничего и не выстоял… Стало, так тому и быть: прощай, Мареюшка, Господь тобе судия – и склонил седую головушку… А после печь топить кинулся – что тако: а печь-то уж протоплена, ин щепа трешшит! А водица-т уж натаскана! Дед'шко в коровник, к Зорюшке, – а ей уж Марея за титьку дергает – молоко толь и звякает о пустое ведро что какой колокол!

– Марея… Ах ты душенька! – И кинулся к ей, что кой дитятко.

– Ну будет, будет, дед’шко! – А тот тычется носом в грудушки пышные, точно кутенок слепой к титьке матерной. – Да где ж твое ясновиденье-т? Нешто, решил, я тобе покинула? Ишь, удумал что – ’от она я: хошь, ешь мене, хошь – выплюни… – И цалует его в маковку. Ну, а как почеломкались – пошли на стол сбирать: Марея млинки затеяла, д со сметанкою! Понаелись в три горла – а после, как понаелись-то, за работу: потому, сказ’вают, коль и млин комом, то работа всё одно ломом, – ’от цельный день каменья и обтес’вали один к одному. А кады в брюхе зазвенело – поели каши грешной д’ испили кринку сливочек: уж что жирненьки! Вечерять сели ишшо засветло: уж давным-давно зима сгинула, вдовица в платке чёренном. Понажарила Марея рыбишны – то сам дед’шко поповыловил: река-т ноне вольная – ’от и закинул удочку: карася видимо-невидимо! Д’ хлебов понапекла, д’ слазила в подпол за наливочкой смородишной: так душеньку и жгёт!

– Ну, спасибо, хозяюшка, уважила! – Захмелел чуток дед’шко, раскраснелся во всю щеку, д’ и Марея разрумянилась, расстегнула пуг’вку. А тут как стук вдруг. Что тако? Ноги в пимы – и пошел к двери. – Да ты заходь – не то избу выстудишь. – Сам идет, эт’ дед’шко-т, а за им человек кой-то, сейчас видно, ученый: очки на носу, бородёнка тошшая.

– Здорово живете, хозяева! – А сам на руки дышит прозябшие. Так промерз – ин стеклы запотели ’он. Стоит что жердь какой вкопанный.

– Здравствуй, мил человек, коль не шутишь. Да ты садись к огню, повечерь с нами, чем Бог послал, испей ’от хошь наливочки.

– Наливочки – эт’ завсегда. Благодарствую, хозяюшка. – И опрокинул стопочку, толь ей и видели. – Эх, ядреная! – И закусил грибком сопливенным.

– Да ты хлеб бери, потому без хлеба кака еда – баловство одно. – И оттяпала ломоть, почитай, с полголовы, эт’ Марея-то. – Ну, сказ’вай, кто такой? На что пожаловал? Сюды ишёл аль так, заплутал: принесла нелёгкая? – А тот в три горла жрет-пьет, ин стеклы трешшат, ин кость в глотку встряла.

– Егор я, мол, Ильин по батюшку. Ишёл куды глаза глядят – ’от, вишь, к вам и вывернул. А вы хто, мол, таки? – А Марея ему:

– Ишь, шустрый кой! Ты в пекло-т наперед батьки не лезь: «хто»! – А дед’шко молчок, потому Марея разговор ведет. Нешто почуял что лихое, недоброе?..

– На-ко ’от, испей чаю-крепчаю. – И плеснула Егорию-т самому снадобья в плашку большущую: дед’шко ей выучил творить то варево. ’От плеснула – тот шары и выпучил, выпивши, как есть, ко сну отошел. А после и сама в три глотка испила чай-крепчай: а ядрёный нонече!

’От посыпохивают, толь свист стоит в три ноздри: дед’шко на печи, Марея на полатях, а Егорию на лавке постлала хозяюшка.

А как солнушко на небе выскочило что каким прыщом, кочет прокричал, ’от ить заполошный-то, – продрала Марея глазок, на бел свет ощерилась, ноги в пимы (един разок толь на гостенька и глянула) – и пошла печь топить, д’ водицу носить, д’ курей-свиней кормить, д’ Зорюшку доить – всё, как и положено. И уж после будить кинулась дед’шка д’Егория.

’От на стол собрала – завтрикают (а стол, слышь, от яствий ин ломится: там ватрушки-кренделя горячущие, там пышки-пампушки сдобные – и кады толь поспели-то!). Дед’шко ни слова ни полслова, потому видит: убрала Марея волосы блестючие в косу-змеюку ползучую вкруг главы, надела бусички рябиновы. Понаелись: Егорий толь и нахваливал, толь стеклыми своими на Марею посверкивал. А та от взгляду его пытливого, что береза от ветру, ин ломается. Дед’шко поклонился хозяйке в пол, плешью своей сверкнул, телогрею на плечь – и пошел каменья обтес’вать.

– Постой, дед’шко, ты куды? – спохватилась Марея румяненная: кровушка так, слышь, и прилила к головушке, ровно вино алое кто расплескал по белой по скатёрочке.

– Да куды – работать! – И за дверь – Марея за им.

– Дай хошь проститься с гостем-то! Всё по-человечьи…

– Да нешто я звал его? Не мне и прощаться с им. И тобе не задярживаю. – И пошел каменья обтесывать, ин свист стоит. А Марея Егорию:

– Ты ступай, милок. ’От т’е Бог, а ’от порог. Не поминай лихом, коль что не так.

Егорий – а куды кинешься – за хлеб-соль благодарствовал и пошел своею дорогою…

А Марея с дед’шкой цельный день каменья обтес’вали да складали один к одному, покуд’ва пот не прошиб – и толь тады потрапез’вали чем Бог послал – и сызнова обтес’вать.

Вечерять сели затемно, потому туча нашла на небо – д’ как хлынуло, ровно из ведра бездонного. Дед’шко толь и глянул на Марею что разок: виноградина сочится точно сочивом… губы потрескались что спелые яблуки…

– На-ко ’от чаю-крепчаю’. – И нолил ей снадобья в плашку большущую – та, Марея-т сама, сидит не двигнется. – Испей-испей! Завтрева сеять зачнём. – Куды кинешься – выпила и сейчас в сон тяжкий провалилась пропадом. Д’ ноченькой тихою слыхал дед’шко (аль толь померещилось?): выла Марея, словно волк на луну, а после поуспокоилась…

А утречком, с первым лучом, продрала очи свои заспанные, на солнце ощерилась, космы пригладила, ноги в пимы – и пошла печь топить, д’ водицу носить, д’ картохи варить, д’ скотину кормить-доить – всё, как положено. После уж и дед’шку будить кинулась. ’От убралась, собрала на стол: скудно ноне на столе-т – а дед’шко ни-ни: ест картохи с сольцой д’ толь нахваливает. А как понаелись картох – сейчас на пашенку, потому пришло времечко сеять пашеницу-рожь.

Уж они боронили-сеяли, боронили-сеяли (дед’шко-т борону ташшит, что лошедь кака дошлая, – Марея за им с котомкою) – семь потов с их сошло, покуд’ва последнее зёрнушко нашло в землице пристанище. А после закусили картохами стылыми д’ не постылыми с хлебом-солию – и каменьи обтес’вать, а како же! И обтес’вали, и складали один к одному, покуд’ва ноги не подкосилися.

Вечеряли ишшо засветло. Марея пирог затеяла с поджаркою луковой, как что чуяла: потому толь сели за стол – стук в дверь.

– Вернулся, знамо дело. – И Марею в бок, эт’ дед’шко-т. – Ну, ступай, встрень свово заступничка.

Марея раскраснелась, ин пышет вся. Дверь отворила – Егорий, Ильин по батюшку:

– Ты прости, мол, хозяюшка, заплутал – сами ноги и вывели.

Дед’шко молчок: знамо дело, вывели, ноженьки-т… А тот стёклыми своими на Марею зыркает – сейчас поедом съест.

– Ты ступай к столу, не то избу выстудишь. Д’ повечерь с нами, чем Бог послал. – И покуд’ва в подпол лазила за наливочкой д’ за огурчиком, убралась-принарядилася. А Егорий, как подпил, к Марее ближе и приладился – а от ей пышет, что от того пышича. Дед’шко молчок: понаелся – и на печь, посыпохивает.

– Слышь, хозяин, нужон тобе работничек? – То Егорий, а сам Марею к собе прижал.

– Да какой с тобе работничек? Язычином толь и знаешь что чесать. – И ощерился во всю пасть, дед’шко-т.

– А ты спытай мене. – А дед’шко уж и посвистывает. Тот, работничек-т, к Марее: мол, сил нет – до того справная! А Марея ему (сама и не отдышится):

– Н-но, попридержи свово коня, куды, мол, торопишься? На-ко ’от, испей лучше чаю-крепчаю, потому завтрева погляжу ишшо на тобе, кой ты есть работничек. А то болтать вы все дюжие. – И налила ему снадобья в плашку большущую. Тот, Егорий-то, испил до самого до донышка – и поплыл со сна что на ком на судёнышке. Марея на лавку его (одним глазком толь и глянула), а сама чаю-крепчаю испила – и на полати, и в сон пуховенный провалилася. И видится ей, как с Егорьем милуется, ин застонала: до того сладостно! А середь ночи слышит дед’шко: поднялся с лавки Егорий, что Ильин по батюшку, и крадется к Марее, точно тать какой. Дед’шко за им. Егорий-то толь к Марее зачал прилаж’ваться – дед’шко и огрел его по темечку: сучий, мол, ты сын! У того, у Егорья-т самого, ин потемнело промеж глаз.

– Не гони, – взмолился, – мил человек, в ночь лютую! Бес попутал, до того Марея справная!

– Улепетывай подобру-поздорову на все четыре стороны. Что хошь, бери, толь Марею оставь! – шепчет дед’шко, потому Марея посыпохивает, тихохонько так присвистывает.

– Не могу, отец… Что хошь, проси, толь не гони … – А дед’шко:

– Чего с тобе взять? Знамо дело, оставайся покуд’ва… Чему быть, сказ’вают, того не миновать… – И на печь к собе, толь его и видели. А Егорий постоял-постоял, поглядел на Марею сонную – и на лавку: сны доглядать (а и что за сны, то одному Господу ведомо).

А с утреца солнце мигнуло своим глазком – и Марея глаз продрала, ноги в чуни – и пошла печь топить, д’ тесто месить, д’ водицу таскать, д’ Зорюшку доить – всё, как и положено. А после уж, как делов понаделала, кинулась дед’шка будить д’ Егория, Ильина по батюшку. А кады приступила к Егорию, разглядела на его лице пятнушко родимое и улыбнулась невесть на что. ’От собрала на стол: лепешки с пылу с жару, д’ маслице, д’ сметанка густа, ин ложка стоит стоймя. Егорий, знай, ест, толь нахваливает. А дед’шко молчок, ровнешенько язычино заглонул. Марея что промеж двух огней: ишь, раскраснелася, точно девка на выданье.

’От понаелись – и каменья обтес’вать. У Егорья работа в руках так и спорится. Марея на его ин не нарадуется. А дед’шко как молчал, так и помалкивает: ни слова ни полслова.

И обтес’вали они каменья цельный день, и складали их один к одному, покуд’ва не уморились – тады и закусили, чем Бог послал: сыром, д’ яйцыми, д’ сливкими кислыми – и обтес’вать каменья сызнова, и складать их один к одному.

Вечерять сели ишшо засветло. Там варенички с картошкими д’ со сметанкою так во рту и истаяли. Там наливочка так по горлушку и стекала капелька за капелькой. Захмелел дед’шко:

– Знатный ты работничек, Егорий, Ильин по батюшку, скажу я тобе. Оставайся, коль не передумал ишшо. – И Егорий захмелел, а како же:

– Не передумал, дед’шко. – А сам на Марею загляд’вает своим стеклом.

– Знамо дело, оставайся, не то… Завтрева благословясь дом складать зачнем в три руки. – И остался Егорий, Ильин по батюшку. – На-ко ’от, испейте чаю-крепчаю. – И нолил дед’шко Марее с Егорьем снадобья в плашку большущую. И пошел на печь посыпохивать. ’От одной ноздрей посыпохивает, а другой чует, будто Марея с Егорьем перешептываются.

– Тож’ мне, спаситель выискался. – То Марея. А Егорий ей:

– Да ты ж сгинешь в энтой глуши проклятущей, Мареюшка! Пойдем со мной – я тобе весь мир покажу как на ладошке.

– Да на что мне твой мир с ладошки топерича, кады я мир в душе ношу?

– Стало, не пойдешь?

– Не пойду, и не блазни…

– И правду дед’шко сказ’вал: не от миру ты сего…

– Ступай с Богом, мил человек. Д’ толь я одно тобе скажу напослед: от собе-т не убежишь…

– И-и, блаженная… Потому тобе никто в жены-т и не берет, так и прокукуешь кукушею…

– Ступай своею дорогою, не то накукую что – не раскукуешь ввек! – И хохочет, ’от лишенько-т!

– Можа, передумаешь?

– Ступай…

– Ну, прощай тады… За хлеб за соль благодарствую, д’ толь отплатить мне нечем: мошна пуста.

– А ты отдай мене то, чего я в твоей котомке давече заприметила – и сочтемся, того и гляди.

– Да на что тобе? – И ровно отрезало: ни слова ни полслова не слыхал боле дед’шко, потому провалился в сон, что в пролубь глыбокую (а и ядрен чай-крепчай!).

А утречком, как взошло солнушко, закричал кочет на всю Ивановскую. Продрала Марея глазок: чтоб тобе черти взяли, точно оглашенный орешь! Ощерилась на бел свет, космы пригладила, ноги в чуни – и пошла водицу носить, д’ курей-свиней кормить, д’ Зорьку доить. А после уж дед’шку будить кинулась. ’От на стол собрала – стол от яствий так и ломится.

– А Егорий иде? – спохватился дед’шко.

– Ушел своею дорогою.

– Возвернется он, Мареюшка, ’от помяни мое словцо-т, никуды не кинется.

– Знамо дело…

– Ну, не тот, так другой: что не склад’вается, то и складать нечего. Не горюй.

– Д’ не горюю я: что мене надобно, то взяла от его. – Почернел лицом дед’шко:

– Да кады ж он успел обрюхатить тобе, антихресть такой?

– Акстись, чиста я что лист. – А сама вымает бумагу писчую с-под передника д’ карандашик востренькый. – Всё топерь пропишу, дед’шка, всё, что ты мене сказ’вал, словцо к словцу.

– Эх Марея ты Марея… Знамо дело, не от миру ты сего… – И усмехается. – Ну, пошли, что ль, дом с каменьев складать? – И складали они дом с каменьев, что обтес’вали своими рученьками, а допрежь таскали те каменья нетесаные чрез бор с берега, складали цельный день – в полдень толь и отвлеклись что на трапезу, д’ Марея ишшо карандашик-т послюнявила и прописала словцо к словцу всё, что дед’шко сказ’вал про то, как с каменьев самых дом-то склад’вают. А после сызнова принялись за работу заветную. Вечеряли ишшо засветло. Марея борщ затеяла.

– А ну, зачти, чего там, в гумагах-т, прописано. – Марея и зачла дед’шке: слово в слово, не отняла, не прибавила. – Хм, складная грамота, – знай, дивится дед’шко. – Ну, и Господь с тобой, пропис’вай. Завтрева потолкуем про то, как урожай сбирать д’ зернушко молотить – д’ мало ль топерва об чем тобе поведаю: словцо-т ноне не выпорхнет. – И призадумался. – Чую, времечко мое истончается… – Марея в крик, а дед’шко: – На-ко ’от чаю-крепчаю. – И нолил снадобья в плашку большущую. Марея выпила вперемешку со слезьми горючими – д’ в сон и провалилась пуховенный.

А утречком солнце на небо выкатилось – Марея глаз продрала, во всю пасть ощерилась, космы пригладила, ноги в чуни – и пошла водицу носить, д’ скотину кормить-доить, д’ на стол сбирать – всё, как и положено. И уж после дед’шка будить кинулась. Сели завтрикать благословясь: там курятина не курятина: сама в рот так и просится. ’От понаелись от пуза – и дом складать. И складали каменья цельный день один к одному, покуд’ва силы их не оставили, Марею-т с дед’шком, а как оставили – поели простокваши с булкими, д’ ишшо карандашик Марея послюнявила – и прописала слово в слово всё, что сказ’вал дед’шко про то, как пашеницу-рожь сбирать, д’ снопы вязать, д’ зерно молотить, потому у его молотилочка справная: сам изладил, своими рученьками. А после складать принялись сызнова – и так складали собе, покуд’ва солнушко по небу на покой не покатилося. Вечеряли ишшо засветло: в избу не пошли – Марея костерок разожгла, ушицу затеяла, картох в золе запекла. Дед’шко ел и нахваливал – а после Марее сказ’вал про то, как картоху, д’ моркву, д’ сестрицу ейну свеклицу краснолицу садить в землицу, д’ ишшо про всякие премудрости – Марея карандашик послюнявила – и прописала словцо к словцу складни дед’шкины.

– А ну, зачти, Мареюшка, что там ноне-т прописано. – Марея и зачла: слово в слово, не отняла, не прибавила. – Ладно прописано! – И улыбается, довольнешенек. – Слово-т топерва и топором не вырубишь, потому намертво сказано. – И призадумался. – Стало, Марея, отхожу я в мир иной…

– Да что ты, дед’шко? Да как я без тобе, родимый ты мой?

– Не плачь: один помрет – другой понародится, потому таков закон Господень! Всё Им продумано, на всё Его воля, милостивца. А за тобе я не боюсь топерича! – И цаловал Марею в маковку.

– Дозволь хошь пропишу про тобе, дед’шко: глядишь, и людям твоей мудрости достанет чуток?

– Пропиши, дочка, то дело богоугодное. А премудрость тую по крупице сбирал д’ и складал что зернушко к зернушку. – И сызнова призадумался. – На-ко ’от чаю-крепчаю: завтрева раным-рано за работу примемся: дом крыть зачнем. – И нолил Марее снадобья в плашку большущую – та испила безропотно д’ в сон и провалилася.

А утром спозорань продрала глазок, на первый луч солнушка ощерилась, ноги в чуни – и пошла водицу таскать, д’ окны открывать, потому жар лютый жарит, д’ курей-свиней кормить, д’ Зорьку доить – всё, как и положено. А после уж будить дед’шка кинулась. ’От на стол собрала – завтрикают, ин треск стоит. Толь понаелись – и дом крыть зачали. Уж они крыли-крыли его, крыли-крыли и так и сяк, покуд’ва немочь не нашла, а как нашла, потрапез’вали, чем Бог послал: кашею пшенною д’ с тыквишной, – д’ сейчас Марея пошла пропис’вать премудрость дед’шкину прописью, карандашик толь и послюнявила, д’ ишшо солнушко, ишь ты рыжее, с поднебесья глазком своим подслеповатым подсушило те каракульки, что Марея вывела. И ’от она вывела те каракульки и сызнова работать – дом крыть крышею, д’ с дед’шком.

– Маненько уж осталося! – А сам на ладан дышит, того и гляди, преставится. – ’От стёклы вставим – у мене припасены, – а унутре и сама уж без мене дом обделаешь, что яичушко пасхальное. – Марея и не спорила…

И крыли они, покуд’ва солнушко пыл свой не уняло д’ не покатилось по небу колобком румяненным.

И так они крыли дом, и после стёклы вставили – солнце-т сейчас и пялиться в стёклы те удумало! – и унутре доскими пошли обдел’вать – а доски те допрежь выстругали. И пашенка колосится во всю Ивановскую, и картохи цветут – всё, как и положено, всему свое времечко. А и по дед’шкину душеньку срок пришел.

’От повечеряли раз – ишшо засветло – дед’шко на печь и задышал, что пустая мошна.

– Слышь, Марея, подь сыды. – Та глаза опустила, соплю жуёт. – Не забижал я тобе чем – ты сказ’вай? – Та мотает головенкою. – Не изнурял работою тяжкою? – Та, знай, помат’вает: не изнурял, мол, не печалуйся. – А нашла ты жизню свою? – Та: нашла, мол, дед’шко. Покряхтел старик, поворочался. – Об одном и жалею: не назвал тобе своею, Марея ты Мареюшка, разминулись мы с тобой во времечке. – И сомкнул уста свои старческие. А Марея ему:

– На-ко ’от, чаю-крепчаю испей, потому завтрева чуть свет дом унутре обдел’вать примемся. – И налила ему снадобья – сама изладила: ух и ядреное! – в плашку большущую. Тот испил и провалился в сон, что в полынью глыбокую. И собе налила, Марея-то, и на полати, и посыпохивать…

А заутра продрала глазок свой, на солнце во всю пасть ощерилась, космы с проседью пригладила, ноги в чуни – и пошла водицу таскать, д’ скотину кормить-доить, д’ опару ставить, потому млинки затеяла, – всё, как и положено. А после, как делов-т понаделала, дед’шка будить кинулась. Уж будила она его что буживала – не проснулся дед’шко: отошел в мир иной как есть. ’От заплакала Марея, запричит’вала, д’ толь толку чуть… Тады собрала на стол д’ помянула дед’шка тем млинком масляным. А как помянула, собрала родимого на тот свет: уж она и обмыла его, и одела его, и в гробик, что изладил сам покойничек, упокоила, и могилку вырыла, и опустила тот гробик во сыру землю, д’ тоёй землей и засыпала, д’ сколотила нехитрый крест, д’ в холмик над могилкою и воткнула: Царствие Небесное! Постояла у того у холмика, помолилася – и работать – дом унутре доскими обдел’вать, что допрежь выстругали с дед’шком да что своими рученьками. И обдел’вала она дом доскими, покуд’ва не потемнело у ей в глазах. И как потемнело, села потрапезовать, помянуть дед’шку блинками-кутьицею. Д’ ишшо карандашик махонькый послюнявила д’ прописала прописью про дед’шка: слово в слово, не отняла, не убавила. И пошла сызнова дом обдел’вать. Вечерять села ишшо засветло. Собрала на стол: там борщец ядреный, огненный, там наливочка смородишна, там огурчик с пупырушком. Понаелась от пуза, помянула дед’шка.

– На-ко ’от, чаю-крепчаю испей, потому завтрева спозорань пол настилать зачнем. – И плеснула собе снадобья в плашку большущую. И как выпила в три глотка, сейчас в сон и провалилась пропадом. И тоёй же ноченькой дед’шко ей привиделся: там румяненный, там статный собой добрый молодец, д’ сидит-посиж’вает кабудьто в доме-т самом, каменном…

А утречком, как солнце шар свой выпучило, прокричал кочет во всю Ивановскую: черти б т’я взяли, орешь, что оглашенный кой, глотка твоя лужёная! – продрала старица глазок, во всю пасть ощерилась, космы седые пригладила, ноженьки свои болезные в пимы – и почапала печь топить, д’ водицу носить, д’ на стол сбирать – всё, как и положено…

Матушкино счастье

Счастье-то?.. Хм… счастье… Ну а то как же, счастье-то… бы-ы-ы-ло, как же, мелькнуло, сама видала, вот как тебя… Матушка – а там полнущая, румяненная, белая, спелая, – ну молодка, ну вот что кровь с молоком, того и гляди, лопнет да брызнет сок-то, и только глубокие морщины въелись в ее сдобное личико, да глубоко-то, в самый что ни на есть корень, – так оно, личико-т (а и личиком навроде не назовешь!), ровно трещало по швам, а и одёжа нехитрая трещала, что ты: там такие груди большущие, там бока в три обхвата, там телеса будь здоров! – матушка перекрестила роток: а роток-то ма-а-ахонький, и надо же, а! Что опара пру, а уж который годок постую, так-то вот… Прости, Господи, все прегрешения, вольные и невольные… И пошла лбом об пол бить – так звезды из глаз и посыпались, хоть сбирай, – и как не расшиблась только, сердечная!

Счастье, говоришь… хм… ну а то как же… Круглые слезки выкатились из ее черных масляных глаз – да так и затерялись в складках-ямках. Погорельцы у нас стояли – ну, то до лиха еще… вот в аккурат до самой до войны… Матушка глотнула воздуху и сызнова перекрестила роток, точно из него вырвалось что горячущее. Да… стояли… А у нас изба-то большущая – а народу всего ничего: я, мама да сестрица Стюра – повымерли все, что скосило. Ага, повымерли… царство Небесное и мой земной поклон. И пошла лбом об земь бить, едва и угомонилась, сердечная. Вот отбила свои поклоны… Ага, а к нам на постой пришли… сколь их там… два брата их было и мать ихная, такая богомольная: там все углы крестом осенила допрежь того, как в избу войти, вот какая богомольная. Поел огонь проклятущий, все до нитки поел – и старушка… да погоди, какая она старушка – сыны-то уж больно молоды… ишь ты… мы ее со Стюркой теткой погорелой прозвали, неслушницы эдакие. Мать, бывало, нам так и задаст: неслушницы вы, мол, анчутки окаянные, делом бы занялись – ну мы и пойдем полы скоблить, да водицу таскать, да чурочки колоть, да печь топить – там не разогнемся. А погорелица-т – и имечко-т я ее запамятовала… и то, уж, почитай, восьмой десяток пошел с того-то времечка… э-эх, времечко ты времечко… несешься ровно угорелое… Ага, так погорелица та: ну и девки у тебе, Лукерья – это мою маму так величали, Лукерья, мол, Макаровна (сурьезная женчина была, себя соблюдала в кулаке да нас со Стюркой, что ты!) – ага, девки, мол, г’рит, золото: вот, г’рит, комуй-то повезет с молодкой-то. А сама все на меня поглядывает: а я шустрая, все в руках горит – там один свист стоит! Да все плакала, сердечная: мол, поел проклятущий все дочиста, и чем, мол, топеря жить станем. А Стюрка в мою сторону только и зыркает, того и гляди, глаз выдавит: я-т меньшая, а она-т старшая, на выданье. А не берет никто… так-то вот… А мне проходу не дают, ироды… Матушка залилась смешком – да тут же и перекрестила роток: свят-свят-свят! Ну, а уж про то, как лбом об земь била, и говорить толку чуть! Словцо вылетит шустрое – она за свое, бедовая головушка! Ага, об чем это я… ага… не брал никто… А тут вижу, глянулся ей Михаил, погорелицын сын, сам погорелец… и а как не глянуться-то… Матушка расплылась в улыбке… и роток не окрещивала… Там волос вьющий, густой, там глаз черный – и бровью эдак оттенен, а что рука сильная, что плечо… О-хо-хо! А рабо-о-отничек: там избу нам отделал поперек и вдоль, там блестело все! То старшой брат был, да… а и меньшой, Гришанька-то, тоже пригож, одна масть, да не та, что Михайлу выпала… И уж сколь они там у нас стояли… и куды сгинули… и спроси, не скажу: глупая была, и пятнадцати годков не сровнялось, и не смотри, что грудь перла что на дрожжах… А после-т мы и слова не сказали ни с мамой, ни со Стюркою… Матушка залилась краскою… Круглые слезки пустились по складкам-ямкам… да что канули… Вот Стюрка засматривает на Михайла-то, а он все на меня, все на меня: Верочка ты моя, мол, Верочка! А я что дурища какая: там во всю щеку румянец так и горит, так и горит! А от мамы-т не укроешься: и что эт’ ты пылаешь вся, а, Верша? А глаз что буравчик: так и сверлит, так и сверлит самую что душу! Там сердечко заходится! Да ничего, мама, что Вы, мол, удумали… Гляди у мене – а сама на хворостину эдак головой и показывает: мол, так охожу – свету белого не взвидишь! Вот раз мама из избы, да с погорелицей, – а Михаил меня и прижал к печи: Верочка, мол, моя, Верочка! – и дышит в самую грудь… Ой, а хворостина в углу… А я уж и хворостину готова снести, и что хочешь со мною делай, а только дай надышаться на Мишаню на моего! Да Стюрка тут как тут – принесла ее нелегкая! – я бежать: а голенища у сапожков так и хлещут по ногам, так и бьют (сапожки-то большущие, а ножки-т тоненькие!). Бегу – а он за мной: Верочка, Верочка… Вот возвернулась позднехонько… мама толь и глянула… и ни слова ни полслова, точно язык проглотила. Одна Стюрка зыркнула, ровно обожгла… Прости, Господи… и об земь, и пошла бить лбом… Вот ночью почиваю да слышу скрозь сон: давай, мол, Лукерья, сосватаем их, уж больно люба ему твоя Верша, да и мне пришлась по душе. Да ты что, ей ить и пятнадцати годков нетути, да и потом, мол, покуда старшая сестра взамуж не выйдет… Да обождет он… И не вздумай… А я лежу горячу-у-ущая: лихорадка меня бьет… А он, Михаил-то, ходил за мною, покуда хворала, что за дитем… Мама ни-ни… губу прикусила… Стюрка что почернела вся… А хворостина в углу… А сама слышу, бабы воют по ночам: что такое? Война… Ты будешь меня ждать, Верочка? А я пылаю вся… не то болезнь, не то любовь взяла… Мама ни-ни… Стюрка, и та помалкивает… Вышли на крыльцо… А он мне булочку белую: там такую свежую, такую душистую, вот что в раю и выпекли, – с запазухи вымает да протягивает: на, мол, Верочка! А рука так и дрожит, так и дрожит… А я дохнуть боюсь на ту булочку, до того нежная… Мама вышла на крыльцо: ни слова ни полслова… а я до того слабая… не удержала я ту булочку – так в грязь лицом и обронила… так, знаешь, и мелькнула перед глазами, белая да нежная… Да и сама, ровно кто скрутил, в тую же грязь… Ничешеньки не помню, только вой в воздухе бабий завис… и булочка нежная в грязи… Очнулась от болезни – а за окном белым-бело: а зима стояла лю-у-утая…

Ждала его… и год, и два, и три ждала… Уж и мама померла, царство Небесное, а я ждала, уж и Стюрка с каким-то спуталась, прости, Господи, не по-людски, а я ждала… Да, вишь, так и осталась невестою… Как же, счастье… И матушка утерла глаза краешком черного платка – и пошла лбом об земь бить…

Катышек

Была у нас одна женчина не женчина, потому пес ей толь и разберет: и не девая, и не вдовая – почитай, невесть которая. Так и прозывали ей Катьша: Катьша, мол, ты раскатьша, потому непутная. Ей уж детей-унуков пора нянчить, а она сиднем сидит, дурнем глядит, а спроси ты ей, пошто сидишь д’ куды глядишь, – зенки свои на тобе вытаращит, хушь криком кричи. Уж и матерь на тот свет спровадила, уж и отец стал туды одним глазком засматривать, а она все сидит д’ все глядит. И как толь отец и терпит? Бывало бабы наши и почнут язычинами хлестать – а ей хушь бы хны: завей горе веревочкой. И ктой-то ить к ей там хаживал, и ктой-то ить ей там прилаживал, потому хушь и непутная, а собою белая д’ гладкая, – д’ толку чуть.

А Марфа которая: людей бы, мол, постыдилася, кричит, хивря ты! Седой волос в висок глядит – а ума с гулькин нос нажила! А та эдак опустит голову свою бедовую – и что мыш какой от людей шмыгает.

А отец вздохнет промеж собе, потому ни с кем про то слова не сказ’вал, д’ на печь, потому кости старые, потому мысли мутные, д’ посыпохивает.

А толь и стукнуло Катьше нашей сорок сороков, так и пробило. А кады пробило, она, сказ’вают, сон догляд’вала. А сон такой, что ’от как на ладонии: увидала она катышек махонькый. Такой весь жалконькый, такой куценькай! Толь и ахнула: то ить жизня моя пустоплодная! И сейчас она спохватилася, вещь сбирать кинулась. В узалок вяжет вещь, а сама на отца погляд’вает, а тот ногу с-под печи выпростал, сушонку старую, д’ знай собе и похрап’вает, и посвист’вает. Сжалось сердце в груди Катьшиной: прости, мол, ты мене, старинушка, что не я, мол, закрою очи тобе по присмерти, не я затею блинки на помин души твоей, не я засяду в доме твоем хозяйкою.

Узалок за плечь – и глаз не подняла: сейчас за дверь – и сгинула. А Марфа: ах ты хивря, кричит, постылая, на кого оставляешь тятьку престарого, быть тобе, кричит, трижды проклятой: отцом, людями, самым, мол, Господом! Сейчас бабы стали сбираться, д’ промеж собе Катьшу клясть: на сто рядов ейно имечко и поповыполоскали.

А старушка одна у нас была: тихая такая старушонка, толку от ей чуть, но и порчи, правда, столь же: можа, на ноженьку белую наступила которому, а можа, сморкнула на кого в носок. Так та старушонка-т возьми и скажи: рановато, мол, г’рит, тебе, Катьша, вожжи, мол, распущать.

Сказала – а бабы толь рот и раззявили: это ж виданное ль дело? Сто лет в обед, знай собе, помалкивала, а тут к ужину словцо и молвила, да какое словцо-т? Перчёное!

А Катьша-т словцом-т тем и не поперхнулась… Обернулась на отчий дом – и пошла собе тихохонько…

’От день идет, и два идет, и три идет, головушка ты бедовая, а дороженька длинная: конца-краю несть. А куды идет, сама того и не ведает. Где сухарик погрызет, где водички испьет, где сном вздремнет. А Марфа: возвернись, мол, покуда недалече ушла, потому после, мол, и пущать не пустим в село! А катышек так, знаешь, в груде и покат’вается: не слушай, мол, Катьша, ты ей, иди, покуд’ва дорога виднеется.

’От ишла-ишла – чует, силушка истаяла. Легла ниц – и провалилась в бездонь сна глыбокого. И видится ей гора не гора высокая. Сколь ни иди – она все далече и далече светится. И чтой-то на горе на той собою белое, белое д’ пригожее. А что, одному Господу толь и ведомо. И так захотелось нашей Катьше тайну ту выведать, так и зашелся во груде катышек! Пробудилась она, роток раззявила, глазок продрала – да и почапала. А куды, и сама не разберет: пойду, мол, покуда нога несет, покуда катышек во груде колышется.

Много, сказ’вают, на ту гору народу хаж’вало, да не много назад возвернулося, а которые и возвернулись, что чужнем каким выгляд’вают д’ лепечут по-бусурманьему.

А Катьша ишла: ей ветер хлещет в лицо что пощечиной – а она ишла, ей холод в спину стегает что плеткою – а она ишла, ей голод во чрево тычет что ножом – а она ишла…

А Марфа: да провались ты пропадом, постылая, и помнить забудем, мол, о тобе, пустоплодная!

А Катьша слезой обливается, ноженьки в кровь – а катышек во груде так и заходится, так и заходится! А назад чуть поворотится – нет как нет пути, словно кто нить обрезал суровую д’ завязал пуповиною.

И уж сколь там она ишла, одному Господу ведомо, а толь пообтрепалась, пообветрилась, что какая шерамыжница. А горы все нет, не виднеется…

’От села на земь, пригорюнилась, а потом очи смежила, потому чует, запахло смертушкой… И так стало ей сладостно, так спокойнехонько… Прилегла она, сложила на груде рученьки, засопела, что робятенок, в три ноздри: ждет-пождет, покуда смертушка заберет ей в свой мешок, утробушку ненасытную, что позаплечью носит, странница горемычная. Лежит собе, посвиств’вает, д’ и слышит промеж тем стук-постук: ’от все далее, все далее… Приоткрыла глаз, приоткрыла другой… А смертушка, знай собе, ковыляет по пыле, бадожком толь и постук’вает, на Катьшу и не глянула. Да ты что, мол, аль забыла про мене? А смертушка: и помнить не помнила! Ишь, мол, шустрая, вперед батьки, мол, в пекло прет! Поброди, мол, покуда по свету по белому, у мене, мол, и без тобе хлопот полон рот. Сказала – и рот свой беззубый раззявила: знай, похохатывает! А после мешок за плечь – и почапала, так в пыле и сокрылася.

А Катьша – куды кинешься – узалок в руку и за ей, за смертушкой: авось, куды и выведет.

’И ишла, и ишла, родимая, покуда не завидела путь-дороженьку, что вьется змеей ползучею. Ступила на ей – и побрела собе. А вкруг кусты кустистые д’ колючие: так глаз и едят поедом, так и царапают белые рученьки! А вкруг дикий зверь: так и норовит кусить за тело белое! Такого лиха хлебнула – и не выскажешь!

А Марфа: поделом тобе, тварь ты беспутная, так тобе, мол, и надобно!

Сколь дён ишла, про то неведомо! А толь ишшо более пообтрепалась, ’от что отымалка грязная. А Марфа: чтоб ты, мол, совсем сгинула!

И сейчас человека завидела Катьша наша непутная. А что за человек, и пёрушком не выпишешь! А толь катышек в груде так и трепыхается, так и заходится, что ’от цыплок желторотый, кады на волюшку просится, так в скорлупку носком и постук’вает: ’от иде страстушки-т! Да что, мол, ты заходишься? А катышек и того пуще наизнань выворач’вается! Поняла тады наша непутная, что человек тот особельный. А тот чуток впереди эдак дёржится, ровно путь Катьше указ’вает. Она за им – и в лицо ему заглянула… А как заглянула – обомлела, потому точно хлебнула млека парного, что ’от толь с-под коровушки, д’ с медком, д’ с маслицем… Так по жилам и текёть взгляд тот кой сладостью… Кругом голова пошла бедовая, катышек знай заходится… А человек сызнова чуток наперед ушел, потому ’от ровно путь указ’вает… И сейчас Катьша гору ту заприметила, а на горе чтой-то белеется, д’ такое хорошее, такое пригожее! А ей уж того и не надобно: пес с ей, с горой, пес с им, с белым д’ с пригожеством! Позабыла самого отца-матерь родимого– толь бы лакомиться тою что сладостью… И окликает окликом свово желанного! А тот ступает тихою поступью и обернуться не оборач’вается… Заплакала Катьша непутная: поняла, что всю жизню искала того человека особельного, что нужон он ей, ’от словно водица ключевая что во зной во сухой, что дохнуть топерича не дохнет без его, потому задохнется… а как сыскала, почуяла: не для ей он сужён… И катышек потрепыхал-потрепыхал – д’ попритих собе, неприкаянный…

И сейчас человек тот скрылся вдале. Катьша за им – он от ее… Глядь – он уж на горе той – и белеется…

А силушки нет, а моченьки нет, а ноженьки в кровь… И легла наша Катьша тихохонько… а катышек и не шелохнулся… и всё лицо его видела, и всё пила млеко парное ссохшим ртом…

Сжалилась тады над ей смертушка: очи ручищею лохматою смежила, мешок свой, утробушку ненасытную, раззявила, прибрала туды тело белое, д’ толь вязать узалок кинулась – одна и осталась что махонькая дырочка – катышек трепыхнул в груде, д’ в тую дырочку и выпорхнул… Смертушка мешок за плечь – и почапала, а катышек расправил крылышки – и полетел, родимый, на гору тую высокую: ишь, чтой-то там виднеется собою белое, белое д’ пригожее…

Тризна

Ваську хоронили, Лепшеева. ’От, стало, кладбище деревенское: само-т кладбище ну ’от что плешина посверкивает, да три креста на ем что три волоска на той ’от на проплешине. А утро эдакое, знаешь, ядреное, аж жгеть унутре! А солнце так и дрыгается промеж дерев, так и дрыгается, что ’от грибок сопливенный, кады его содишь на вилку, а он, ишь, куражится! Да трава, слышь, что ровно сивушкой свеженькой, вся с ног до головы светом залита – ’от похороны. Ваську хоронют, Лепшеева.

Ну, люди ревмя ревут, выпивают, закусывают – всё, как у людей. Вдова, эт’ сама, Лепшеиха-т, там вся в черном, в три горла орет, как и положено вдовам-то, там надрывается, да сама промеж делом-т вдовьим эдак живот рукой и попридярживает, потому на сносях. А так ’от рядком с ей тетка Федосья суетит, что стражница какая при пузе приставлена. И так, знаешь, ме-е-едленно гробик-то с упокойником в могилу плывет, ’от словно в черево, и полотенцы белые, эт’ на которых гроб-то покоится, ну что паруса. Тетка рот-то раззявила: до чего красиво Вася-т плывет в последний путь – а из могилы сейчас голубь и вылетел – да прямо на вдову с теткой и кинулся.

– Откуда тебе-то еще черти несут! – И пошла ручищами махать, эт’ тетка-то, слышь, да на того голубя, а вдова промеж тем за живот хватается, а землица на гроб сыра летит что ровно тем голубем.

’От помин по Василью справили, д’ народ взашей и спровадили: поминай как звали, – эт’ тетка Федосья с вдовой Лепшеевой, – ’от сидят.

– Да ты выпей, девка, что на ей, глядеть, что ль?

– Выпей! Да куды мне ноне-то? – И тычет пальцем в пузо, потому на сносях, вдова-т самая.

А тетка:

– Да пес с им, помин ить, не баловство какое. – И чуть не под нос сует вдове эт’ водовку-т.

– Да что ты ей сватаешь-то мне? ’От ить нелегкая тебя возьми.

– Не хошь, как хошь. – И выпивает. – Эх, горько…

’От сидят, семки лузгают, шелуху на пол сплевывают. Сидят.

– Ой, тетка, что скажу-то… Грех ить на мне…

– О-о-о! – Тетка семечко-т заглотила, шелуху сплюнула да и прикрыла рот ладошкою, а у самой пред глазом хмельным Митрей: то-то он, собачье ты отродие, возля вдовы дрыгался, кады Вася-т поплыл в последний путь. Да на живот эдак, знаешь, и показывает. – От Митрея нагуляла? – ’От показывает, а плешивая голова Митрея так пред глазом и дрыгается на ейном лобном месте, на теткином… Тьфу ты! И сплюнула!

– Да ну тебе к едрене матери! Одно да потому на уме: от Митрея! От какого-то там Митрея! Да сто лет он мне нужон, от Митрея. От Василья: его рук дело. – Тетка и пошла хохотом, а пред глазом хмельным блестит лицо Митрево, а рука, слышь, эдак ползет по ейной шее, теткиной, и ползет и ползет – конца-краю не видать. Помотала головой, опрокинула стопочку.

– Рук, скажешь тоже!

’От хохочут, там заливаются. И всё «рук» да «рук» – так и пристало словцо-т к язычину, что банный лист, что грибок к водовке.

– Ну ладно базлать-то, угомонись! После ить не уторкаешь!

’От запела тихохонько, вдова-т, Лепшеиха, – тетка подхватывает. А на столе карточка Василея в такой, знаешь, черной рамочке: лыбится во весь рот, потому вдова-т первая песельница.

’От сидят далее, лузгают.

– А мой-то что удумал! ’От подпил – и г’рит: ты, г’рит, Марья, совсем не ценишь мене. А я: а на кой мене т’я ценить-то? Ты, что, г’рю, с золота? – А у тетки пред глазом хмельным Митрей, да из самого чистого золота, что статуй какой, а плешина – ну светится! – А он так, знаешь, фигуряет: да ты, мол, сколь годов живешь со мной, а ни разу, мол, я не слыхал от тебе, какой я из себе красавец! Нет, ну ты чуешь, а? – Тетка носом и повела.

– Пригорело что? – И озирается. – Не чую нич’ошеньки, Марья, нос уж не тот…

– Да ну тебе, малохольная. Ты слушай, а то и сказывать не стану. – И призадумалась. – Ага, об чем эт’ я? А! Красавец, мол, ага. – А тетка толь головенкой и поматывает, да шелуху на пол сплевывает. – Я молчок. А он разошелся: да, мол, больно и надобно, потому, мол, Нюшку сё’дня встренул, а она мене: и какой ты, мол, Василей красивый, какой ты пригожий, тьфу!

– Эт’ которая Нюшка?

– Да которая, нешто запамятовала? – А тетка глазом хмельным хлопает. – Ну Нюшка… Да ну тебе к едрене матери… – А тетка глаз свой потупила, да уж которую стопочку приговаривает. – Эта Нюшка толь пятый годок, как мужа родного на тот свет спровадила, а уж чужую красоту оценивает, ишь шустрая. А я ему прямо так и говорю: пятый годок, г’рю, не простыл, а она уж красоту заприметила, это где это, г’рю, она ее заприметила, прощелыга ты, г’рю! – А у тетки пред глазом хмельным кой-то зад пошел вилять да всё пред Митреем – она, Федосья-то, от его, что от чумы, и отмахивается, от толстозада-то.

– Так и сказала?

– Как отрезала! – Глянь, а в руках ломоть хлеба отрезанный – тетка перекрестилась, да и закусывает. – Я г’рю, коли она твою красоту так почитает, на что ты сюды-то прешь? Я г’рю, ступай к Нюшке! Пущай она на тебе любуется! Я г’рю, знаю я тебе, прощелыга ты: сейчас упадет твоя красота, нужон ты будешь Нюшке той: сюды приползешь. – Тетка на пол и кинулась, ровно сронила что. ’От ползает под столом. – Я, г’рю, какой человек сватался, а? Там не красавец, не кричал про красоты-то, а в рот не брал ни капельки д’ про деньгу дело сказывал. А я дура была: на красавца позарилась. А что мене с твоей красоты-то, г’рю? Прибить ее куды аль засолить нешто грибком?

– Ну ты даешь, Марья… – Да подбирает грибок, да сдувает с его крошечки: не пропадать ж добру – да закусывает. – Муж ить родный, не сапог какой…

– От иного сапога и то толку больше…

– ’От и ишла бы за сапог! – А вдова давай самовар сапогом наяривать пред самым глазком теткиным.

– Да ладно, не зуди, и без тебе тошно, пей ’он. – И сейчас наливает чаю – там дым столбом.

– И что Василей-то? Стерпел?

– Стерпел, как же! Жрать-то захочешь – и не то стерпишь. Ну, правда, пригрозил: мол, гляди, Марья, кинешься после прощения-то, мол, испросить, да поздно, мол, будет…

– Так и сказал?

– А ему что? С пьяных глаз-то! Проспится – и помнить забыл: мало ль говорено-то? Романы писать!

– Слышь, Марья, а человек-то, который сватался, уж не Митрей ли? – Да заместо чаю хватанула водовки – Митрей и пошел кренделя выделывать пред глазком хмельным, а там что в костюм обряженный, в белую рубашечку: толь ворот навыпуск – да цветок в руке какою ромашкою. Да тетке подносит тот цветок! Мотнула головой, стопочку опрокинула.

– Одно да потому на уме! Митрей! Дался тебе тот Митрей. Что ни спроси: не помню, не помню, а тут какой-то Митрей! Что он тебе, сват аль брат? Аль детей крестила с им? – А у тетки пред глазком робятенок махонькый: Митрей его так тихохонько за ногу – да и в купель, в купель.

– И-и, взбесилась-то! Сейчас видно, гуляла с им!

– А ты следом ишла д’ светила!

– Ну а хто тады?

– Да тебе-т на что?

– Да как на что? Без отца ить ребенка оставила!

– Ты куды поворачиваешь-то? Что-то я не смекну?

– Да куды – туды! Можа, к ему приластиться д’ и сказать так: мол, твово робятенка ношу под сердцем-то! Можа, и прижмет? – А у самой, у тетки-то, одно да потому пред глазком: ’от она, тетка как живая, да в цветастом платке, да с Митреем, да с робятенком махоньким: сейчас из купели.

– Да ты кого рожна-т несешь? Он сватался-т кады?

– Кады?

– Кады! Д’ почитай, десяток годов уж минуло, как сватов-т засылал: дядю Тимофея д’ этого, пузатого, как его… Эт’ мать ишшо живехонька, ’от как ты ’от, сидела. – Тетка и крестится, и приговаривает: свят, свят, свят! А пред глазком хмельным матерь Марьина: пьет водовку, будь здоров, и не закусывает. Федосья к себе бутылочку-т и подвинула, от греха подалее.

– И не пошла?

– Не пошла… Дура была: ветер в голове…

– Слышь, Марья, а человек-то тот что?

– Да что? Ничего. Поторкался у порога – да и поминай как звали.

– И не преследовал тобе? Не зажимал в углах? – А у самой пред глазком сызнова голова плешивая дрыгается, д’ всё по телу ейному, эт’ знач’, теткину.

– Одно да потому! Человек-то тот уж бобылем который год бобылил, с сурьезным намерением: мол, получку такую-то получаю, комната у мене, мол, имеется, ни капли, мол, в рот не беру. Не шалопут какой. А мене что, девчонка! И мать-покойница: иди, г’рит, за его взамуж, доченька, не хочу я, мол, чтоб ты такую жизню, как я, прожила!

– А ты?

– Да что я! Как подумала: Господи, это ’от с этим-то растоптанным башмаком, д’ всю жизню протопчешься… Так, знаешь, свет и застило…

– То-то топерича лохти-то кусаешь. – Да сальцом так, знаешь, и закусывает, тетка-то: оно, сальцо-т, ох и хорошо идет под водовку, да с черенным хлебышком, да ишшо коли сдобрить чуток укропом там али какою петрушею!

– Ой, не зуди, и без тебе тошно…

– А ты вот что, девка, ты ступай к ему д’ так и скажи: мол, что было, мил человек, то быльем поросло. Мол, не поминай лихом, бери, какая есть. – И сейчас пред хмельным глазком Митрей с цепи сорвался, д’ на ей, на тетку, и кинулся, да так клешней сжал, едва не удушил. Тетка поперхнулась – да и приговорила уж которую стопочку.

– Да, сказ’вали, помер он… – Вдова призадумалась. – А можа, не он – другой какой, пес его знает. Поминай тут всех, на ночь-то глядя…

– И то правда! – Тетка и помянула, да закусила грибком-огурчиком. – Слышь, Марья, а Василей-т что удумал?

– И не спрашивай. ’От до деньги-т что шелком каким ходит, а получил деньгу – что бечева! Ну, и знамо дело, залил шары – сейчас и удумал. Моя, г’рит, деньга, что хочу, мол, то и творю. Моя! Пес ты шелудивый, прости Господи! Потому измором от его толь и брала, деньгу-т, так и скёшься, бывало, а куды кинешься: мужняя жена, по миру не пойдешь просить-т, да и кто ноне даст.

– Ой, и не говори: догонят – д’ ишшо дадут, промеж глаз. – Тетка глазок-то залила, а пред им чтой-то как светится. Лоб пошшупала – шишка: и кады успела кукукнуться?

– Ага, а тот-то, Василей-то, царство небесное покойничку…

– Ты погоди, небесное-т: на землице покуда мается. Потому ты так сказывай, как люди-т старые делали: мол, прости грехи ему, Отец, и постели землицу пухом…

– Ой, не зуди, и так тошно.

– Да я что, так люди старые делали…

– Люди старые, люди старые… Одно да потому. Про Василья-т сказывать?

– А я что, сказывай.

– Сказывай! Тебе в одно ухо сказывай, а в другое подмазывай. – А сама наливает тетке. Та пьет – куды кинешься: помин ить, не какое там баловство!

– Ну ладно, будет тебе, нешто нехристи? Василей-т что? Куды вывернул?

– Куды? Туды! Нелегкая его возьми! Я, г’рит до тетки Мотри пойду. И что ты думаешь, пошел, пес его дери. А Матрена-т, да ты знаешь ей, небось… – А пред глазком хмельным сейчас мордоворот плывет: там в красную кофту обряжен, красным платком подвязан, руки так, знаешь, в боки – а рядком, на грудях Матрениных, плешина Митрея покачивается да посверкивает. Тьфу на тебе! И стопочку опрокинула.

– Ни в одном глазу, вот те крест! Я ить топерича что, я ить городская, спасибо сыночку дорогому, уважил: у мене топерь своих Матрен пруд пруди – не хочу. А коли и знала кады, то позабыла… – И поплыла Матренища, пред глазком теткиным, а та ей, тетка-то, в купель какой окунает, да за голову, что ’от в красном платке-т, так, знаешь, и попридярживает. А рядком, эдак в стороночке, Митрей похаживает, да плешиной своей на тетку посверкивает.

– Ну и пес с тобой, городская она, много вас, городских, как я погляжу, то-то работать некому… Этот тоже, Василей-т мой, зальет шары, бывало – а я щи там варю иль бельишко состирну какое, – а он ляжет на диван и глотку дерет: мол, все пашешь, деревня, а в городе люди живут, мол, хлеб даром жуют. А проспится – жрать-то у мене спрашивает, не у городской какой… Оглоеды, прости Господи… – А тетка что, тетка глаз свой потупила – да знай себе пьет-закусывает.

– А Матрена-т которая, она-т что?

– Да что, промыслом промышляла: первая была по покойницкому делу у нас, нешто не помнишь? – А тетка что дурень какая: головенкой поматывает, да стопочку за стопочкой приговаривает. – Ну, на нет и суда нет. А только Василей-т мой к той Мотре и пошел. – И поплыл пред глазом пред теткиным Митрей: ’от взял узалок, чмокнул тетку самую, да и пошел восвоясь в дорогу долгую. А она плачет, Федосья-то, на пороге, да не порожняя – брюхатая! Перекрестилась на стопочку – да и опрокинула. – ’Эт он подпил раз и г’рит – а эт’ в аккурат на Фомин день (потому отца его как раз поминали, покойника): а что, говорит, Марья, не пойти ли мне к Матрене? А я ему: да на что, мол, тебе? А он так башкой тряхнул, знаешь ить, волос-т вьющий, густой, там что волной какой пошел: а я, говорит, тризну по себе хочу справить. Я в крик: да ты что, антихрист! А он: хочу, мол, на своей шкуре спытать, какова она, смертушка, потому, как я погляжу, не нужон я тобе. Ну, я тихонько помолилась: проспится, думаю, вся дурь из башки и вылетит.

– А он? – Тетка прикрыла рот ладошкою.

– А что он? Нешто не знаешь породу-т ихную, поперечную? Протрезвился – и к Матрене. А та и радешенька, потому ей что упокойник, что живой человек – один пес. А мой-то и говорит ей: мол, на-ко ’от деньгу, справь все чин-чином, как там у вас, у повитух, мол, деется… – А пред глазком хмельным уж и покачиваются Матренин мордоворот да плешина Митрева. А уж она, Матрена, пред им, пред Митреем-то, что скатертью белою стелется: там привечает, там потчует, там за плечь берет, в постелю ведет, а постеля, слышь, периной пуховой сдобрена. Тетка помотала головой, стопочку опрокинула.

– Погоди. Ты ж сказывала, она по покойницкому ремеслу?

– Так она и повитушье рукомесло знает. Там, что ты, шибко свою выгоду соблюдает: одного поминает – другого принимает. – И поплыла Матренища пред глазком хмельным: то над гробом ревмя ревет, то хохотом идет, вымая робятенка из лона из матерного. А там что у вновь преставленного, что у новорожденного – один сказ: всё плешина светится. Тетка головой толь и поматывает да водовку приговаривает.

– Силы небесные… – И рот раззявила, Федосья-то: и как сальцо не выскочило.

– ’От тут-то я грех и взяла на душу: а я уж брюхатая в те поры была, Ваське-т толь и не открылася. Господи, говорю, забери ты этого изверга на все четыре стороны, потому вымотал он душу мою, словно ниточку! И так, знаешь, Господу кулачок показываю, ну ’от ровно клубочек махонькый.

– А Василей-т слыхал?

– Э-э, куды там: завихрился, толь его и видели. Мало, деньгу взял, так ишшо костюм: он в ём на свадьбе гулял, сорочку белую: эт’ ту, что мать ему в наследство оставила, там вся расшита птицами, райскими – не райскими, – потом… Погоди, сапоги-т он не взял… А-а, ботиночки новешенькие! Все добро снес, поминай как звали. Эт’ он удумал в гроб лечь что жаних какой! – А пред глазком хмельным уж и гробик плывет, а в ем, в гробике, Митрей: там в обновах обряженный, а улыбка во весь рот, а плешина что светится! И цветок, слышь, ромашкою! Силы небесные! Тетка толь и крестится, толь ей, водовку, и приговаривает.

– ‘От изверг, а! Удумал что, так ишшо и вдову обобрал до нитки!

– И не говори, тетка Федосья, потому порода проклятая. И отец ихнай такой же был, царство небесное. Бывало, придешь к ему: здорово живешь, свекор, то да се. А он так, знаешь, шары вылупит: что, мол, принесла? Там с пустой рукой и не зайди, что ты, – и слова не молвит: что волчина какой выглядывает! – А пред глазком хмельным костлявый мужик сидит да кость и грызет. И только к водовке ручищу протянул – тетка цоп за бутыль да и чакает сызнова: пои тут всех упокойников, царство небесное!

– Да, Марья, чижало тебе выпало, а все одно: как робятенка-т без отца будешь ростить? Отец, он…

– Заладила! Я, что ль, его в гроб-т спровадила? Отец! На что он, такой отец? Какой с его смысл? Чтоб ребятенка подучивать, как по гробам-т лежать? Ты язычино-т придярживай!

– Ой, Марья, экие страсти сказываешь на ночь-т глядя!

– Что есть, то и сказываю. Уж извиняй!

– Ну Марья, ну будет тебе… Ну сказывай!

– Ой, отвяжись, худая жись! Что сказывать-то? Заказали гроб, обмыла она его там, обрядила – и в означенный час на кладбище и потащила… А могилу наши ребята рыли, могильщики-т, братовья… Сами роют, а сами крестятся, потому ить кому скажи, засмеют. – А пред глазком хмельным сейчас лошедь фыркнула – тетка толь и тьфукнула: ’от ить пропастинный-то дух! – да и поволокла повозку на горбу, лошедь-то, а в повозке гроб, а в гробу том плешина толь и светится скрозь дырочку, а правит лошедью сама Матренища, лишь посвистывает. Тетка стопочку за стопочкой и приговаривает. А братовья землицу-т ей да по мысалам э-эть! Тетка толь и крестится: ’от изверги! А те роют ямищу, знай собе похохатывают. Пригляделась тетка, что такое: а у их одно лицо… да плешина так, знаешь, и светится… И перекрестилась, и уж которую приговаривает. – А Васька-т мне ишшо допрежь того наказывал: ты на похороны, мол, не ходи, успеется… Ну, а я что, не стерпела я: по заулкам и пришла. Стою, слезьми обливаюся, потому что это деется-т: ишшо живого мужа зарывают на тот свет! А эта, хивря, деньгу взяла: там старается, там причитает что! Ровно отца родного на тот свет спроваживает! Да милый ты мой, кричит, да хороший ты мой! Да на кого ты нас покинул! А кого нас-то? Одна и убивается, д’ собака ишшо подбежала приблудная, подгавкивает. Братовья-т, могильщики-т, свое вырыли, деньгу взяли – и были таковы: от греха подалее. И что ты думаешь? ‘От попричитывала-попричитывала, землицу на гроб кинула – а мене страх за глотку и взял: эт’ что ж, думаю, зароет – и с концами, поминай как звали? Я к ей: да ты что, кричу, песья твоя морда, делаешь? А ну вымай гроб с земли, не то сейчас саму с потрохами зарою!

– А она что?

– Что? Испужалась! Что! Я, кричит, как уговорено, так и делаю. Потому упокойник наказал: покудова голос с могилы не подам, кидай, эт’ землицу-то. Ну, я ей оттолкнула – за полотенцы-т ухватилась и тяну, а чижало, потому гроб-то эвон какой большущий справили, заглядение, да и Васька хороший боров.

– А Васька-т что? Помалкивает?

– Ни слуху ни духу… Спасибо, Матрена опомнилась, подмогнула: тянули-тянули – вытянули… Еле и отдышались…

– А деньгу-т отдала?

– Куды там, и помнить забыла… Ага, а толь крышечку-т открываем – а он, голубь мой, еле тепленький. – А пред глазком пред хмельным… Свят-свят-свят… И приговаривает уж без счету которую. – Уж я и тормошила его, и лупила его, что мочи стало, – мертвешенек. Я к Матрене: да ты что, говорю, понаделала, оживляй, говорю, – а она шарами лупает… А ты говоришь, деньгу…

– Да… – Тетка призадумалась, кожура висит на губах. Стопочка стоит неприговоренная… – Эт’ что выходит, Марья, Ваську-т нашего дважды зарывали: зарыли – вырыли – зарыли… Можа, отроем его – а он живехонек?.. – И шары свои хмельные выпучила. А пред ими, пред хмельными, гробик, а в гробике… Родимые матушки… И пить не стала, так, знаешь, толь стопочку и отодвинула.

– Да ты что, песье твое отродие? – Вдова за пузо хватается.

– Погоди, а Матрена-т двойную деньгу взяла?..

– Тройную… – И от боли кривится, вдова-т, и криком кричит.

А солнце бьется в окны, там спасу нет, а комната ’от вся с ног до головы светом залита, что ’от сивушкой свеженькой. У тетки и потемнело в глазу. А Матренища дело знает: там вымает головку из лона матерного – да и кладет робятенка на белые на простыни. Тетка глазок-т продрала – робятенок в крик, ну надрывается! И поплыл, родимый, толь плешина и посверкивает…

Повесь

Уж и славная свадьбишна вышла! Уж така важная женитьбишна! Ишь ты, дуришь ты, губищи подбери, мысалы утри! Потому сами с усами!

Все веселились – все село: сельчане, хрисьяне, малые детушки, старые баушки, пес под лавкой, и тот кость глодал-посасывал, да сахарну, да масляну! Во как! Завей горе веревочкой! Все веселились – един Василей что удумал, д’ пригорюнился: сидел стариком, глядел волком. Не ровен час, из глотки вырвет радось-то! Потому, вишь ты, поперек парню прет!

Горько да горько! А ему-т поди в тригорька! Эх, горки вы пригорки, рваные портки!

Эт толь сивушка-т лилась: лишенько свист стоял, такой и не свист – посвист: не вполсуха, не-е, не вполуха – в самую что во пьюнющую пьянь. Пан ли, пропал ли – толь не пролил ба!

– Вот ты, Василей, гляжу, нос повесил,– вставил отец Онисим: что в лоб, что по лбу, что об стену горох.– Не любо тобе: дурнем дуришь – ее и не пригубишь. Нешто сивушка добра-т молодца погубит? Нешто сивушка деушка? Нешто ей поцалуй твой нужон? Ты ей опрокид’вай! Она в пряталки да в салки играть-то с тобой не станет! Обожгет такой ласкою, что будь здоров! Так нет, зубоскалишь, дуришь. А все потому: уваженьица не имеешь, хошь бы от к хозяюшке. А ить своими рученьками ставила-т. Пошто старушку не утешить? Так важничаешь, мордоворотишь! Нешто отрава – слеза чистая: чище самого чистого.

– Ой, спасибо, отче! Уж так уважил, так уважил,– пошла-била поклон сама-т, тетка, как ей там… платком-т ишшо обрядилась: шаньга шаньгою (эт’ ей, слышь ты, г’ришь ты, д’ не сгоришь, щеку-т прищучило: хвурункулем хворобала, балахмыстная!).– Уж таки словеса твои сахарны, д’ масляны, а уста и того слаще-слакомей: истый мед!

– А ты не льсти, не сласти, старица, не для того говорено!– Да ка-а-ак во всю ивановскую гаркнет, чтоб у его в глотке ссохло, потому ухо по сей день что брюхо!– Горько-о-о!

Молодые – иди ж ты!– цалуются – Василей что туча: в одну точку ку-у-учно так уставился, что прицелом целит – сейчас стрельнет. Отец Онисим и в ус не дует, и бровью не ведет.

– ’От я! И чину не роняю – и миру лыч не кажу, а все почему?– А сам тычет стоп’чкой Василью в личину.– А потому уваженье имею! На миру-т кажна вшня видна: чеши – не чеши. Вы ить у мене эвон где: кажный ровно перст на деснице. А сам я перстом Отца-Вседержителя в услужение установлен! Прости, Господи, раба Твово Онисима! С нами Крестная Сила!– И зашелся молитвою: творил, покуд’ва не вытворил.

– Золотые слова твои, отец Онисим!– Эт’ дед… ну, тот-то ишшо… шелудивый-то…– Ровно яйцы золотые несешь! Куды как золотые.

– А ты не кудыкай – сам докука! Пошто на Причастие не явился? Шастаешь по ветру что ветошь пуста!– Да покуда дед Федул губищи-т надул, тот-то, отец-то, персты эд’к в кулак сгреб, да об стол ка-а-ак грохнул: ну ровно громовержец!– Верещишь тут! Го-о-о-рько!!!

Молодка-т что поспелая яблучка пунцовенная: так и зашлась, слышь, от поцалуя-т! Так телеса и зашевелились пышнотелые! Уж там такая Палагеюшка, уж растакая: пышет вся! Покуд’ва опишешь – чернилы все высушишь, о какая! Так это! Тут кой-то крендель выписывал: слог густел – ин в глотке ссохло… А уж что песельница!

Ах Палаша, Палагея, и в кого толь ты пошла: и не в тятьку, и не в матку, и не в молодца с крыльца! У-ух! Стынет дух!

– Ндравилась мне рыжуха одна…

– Пошел ухарить! – Попадьице-т не сидится-не терпится, точно печка не топится, тесто пропеком не пропека’тся, о какие премудрости.

– А ты не кукаречь мужу-т, поперечная… Да, рыжуха одна… Я чрез ей чуть сана не лишился, слышь? Сана, д’ не стана, потому не сох: по рыжухе-т тоёй, личность соблюдал, какая дадена отродясь… Эт’ ’он Сисой сох, кхе-кхе, по моёй-т, кады ишшо в девках стояла! – И пошел хохотом по избе: кой безуздой.

– Отец, как человека прошу, запри уста бесстужие…

А Василей-т, слышь, никак что худое удумал: спал с лица!

Да спасибо тому же отцу, Онисиму самому, отвел, стало, грех-то: понапился так, что еле с-под стола вывели. Кинулись к Василью: мол, не под силу нам, отца-т таскать, Онисима, потому сами ишшо пуще питушничали: инда зуд зудит.

Василей под уздцы отца, д’ поволок по-за околицу. У избы толь притулил – там и попадья поспела, знамо дело: ровно сейчас с полатей спустилась – нападать напустилась: костерит взашей, за космы дерет – отец толь косурится и лыка не плетет-вяжет.

– ’От вражина-то где, а? Ну не вражина? Пропади ты пропаднем, пропоец, пьюша ты питущий! Вымотал ты мою душу! Залил шары! Завтрева сызнова в Писании врать понапутаешь! И ить от людей никуды страм не скроешь. Так, крадучись, и скёшься, что какая некошная! Что нехристь какая! И на каку-таку радось связалась с энтим Иродом!– И выдохнуть не выдохнула!– Стюркя! Да ты-то ишшо! Мышь ты крысья! Креста на те’е несть! А ну-тко цыц! Цыц, я г’рю! В однем исподнем сверкает, хивря ты, плясуньей распоясалась! Ты стыд-то соблюдай девицын!– Да подавилась попадьица – тутотко сам, отец, словцо у ей покуд’ва подзаимствовал. Зубоскал, глазом масленым своим заморгал!

– Ты, Таисья, не таись – подь сюды. Не боись тятьку-т: тятька не станет тискать. Глянется тобе Василей не то?

– Я т-т’е пойду! Я т-т’е поповыйду! Погань такой! Акстись! Ишь, удумал…– Словцо-т ловко из глотки у отца оттяпала, попадья-т! Отцу-т каково? Отцу куды кинуться? Толстопятит.

– Ты, Василей, вот что, ты ступай… ступай собе…– И перстом крест в воздухе чертит, черт ты лысый, бес тобе в-под ребро!

– И то, милок, уноси задок подобру-поздорову.– И толь ишшо красной дорожкой не выстлалась Василью по-за околицу, рожа ты сивая!

Проводил, на свою-то грыжу! Чтоб вас псы погрызли, чтоб вас на самый что рожон, д’ занесло, о как! Чтоб вас…

Луна глянула белым наливным яблуком, лукавка энд’кая: влюблена-а-а… А Василь словно беленою подзакусил: ему луна не яблуком, а горькой луковкой выкаблучивает – слезы-т, нюни-т и припустил…

Отец, Онисим-т сам, настиг Василья у копны-стога – костяная ты нога, д’ копытая, – у той, у копны-скирды, куды девки крадутся стыдливо с мальцами любиться, с плюгавцами: у той скирды и настиг – принесла его нелегкая. Вцепился, что цепень какой, что кровопивец, – тот, Василь-то, и ноги не уволок в уголок: так в стог и скосило, ровно колосок. (А отца Онисима, слышь, что пустой мешок, д’ под смешок-бздышок!)

Только глядит отец: луна, адли алтын какая, на ладони неба блестанула, а после, шельмь ты ушлая, потонула в щелье промежду елей: слышь, в лап копилку хлоп-п! Отец всплакнул Онисим… (Меж елей блукали-браживали, каблуки посбивали-поссаживали, да как во хмелю… слово в стих залетело мухою…) Да оклемался мальски, мысалы утер от соломы-сенца Онисим-т, да и изрек: ишь ты, пророк:

– А Стюркя-т втюрилась в тобе, Василь, вот те’е крест! – И трясется всею брюшиною, ровнешенько его некошный чешет. – Обженивайся, обсемеивайся – потому девка важная. А уж мы с попадьей за ей приданое даем: палец толь и обсосешь, о какое!

– Я т’те обсосу, полохайло малохольный! – Отец потек было в стог, точно рукопись в стол, д’ не на ту напал: та-т, попадья-т, на полку не положит…

А нападала попадья, д’ куды ни попадя-а-а. Куд-куды, да с кудыкиной горы…

А облака-блака-блакаблы-ы-ы… А плыли по небу кораблы… А крыбли-краблы… а краблы-бул…

Облака в баклуши-т, слышь, не били: небо-т белым запылили… тили-тили… Словно бельмы пялят, д’ на глазу…

Облака-бублака! Не бублака, а бублики с мубликом…

Облака что яблуки у кобылы на боках…

А попадья, знай, на Онисима: колотит, того и гляди, проглотом заглотит.

– Ты пошто Василья за перст укусила?..

А Василей застыл в стогу – и ни гушеньки, ни гу…

Да ишшо Стюрка откуда ни возьмись: что кака каленая стрела, сверкнула на Василья, д’ на коленца к ему припустила. Покуд’ва поп с попадьей лоб по лбу били-колотили – с подпола гостинца милку свому и сосватала. Тот, Василь, не поспел и устами польститься – да попадья спохватилась: уж она Таисью за волос так оттаскала, что коса в колтун скаталась девичья: неча коленца выделывать, мать-перемать!

Да толь и Стюркя не перстом делана: справная что, да ладная, белая…

А уж что силища… Ну-у-у, отцы мои, святители, пошла такая свадьбища-а-а… такая гульбища…

Онисиму губищу-т сквасило: из стожка торчком косурится, сам-то… жуть! Да поплыло под оком отцовым платьице белое: то павушка пышнотелая, д’ Палагеюшка, выхаживает.

– А ну, цыц, отец! – и плясала-а-а! Ой…

А Палагея выбегала, губами лопотала, а за ей Плюгавич ейный волочился, точно хвост собачий!

А Палагея – на выю Василью – и повисла коромыслом, насилу отташшили. Да Плюгавич ейный уж больно плевучий выпал: всю плешь Васильше заплювал. Да отче Онисим чтой-то хмелен нонече ночью: нич’о-о не разобрал.

– Грешная я-а-а! – Ишь, заголосила! Стюрка, и та, язычину прикусила, косу в земь скосила. – Сыми, отец, – не унимается, – сыми, Онисим, с мене грех! – Что глуподурая глотку дерет, да ровно шишка-орех с кедра, – в ноги-пыль бух!

– После, Палаша, ступай… Да и куды как сымать, Палагея? В однем исподнем небось – поди проспись! – А сам косурится! – Акстись!

– Ты, Палагея, на-кось ’от, польстись, подлакомись, молодка, медком-то. – И сует, попадья-т, мед, да в самый что ни на есть рот, эд’кая мордоворот.

– И то, Палагея, и то… – Отец креститься. – И грех-т не орех: на зубь не попадет…

– Сыми!

– После, Палагея, после… Да и с имем толь сымешь грех-то, нешто не знашь?

– Пущай ейный муж с ей сымает грех, ты-то что тут, какой запятой? Она топерва и записана…

– И то, Палаша, и то…

– На-ко ’от лепеш’чку-калач, на-кось! – И сует попадья куды ни попадя гостинца Палагеюшке, точно какой цыганке.

А ноченька те-о-омная, а жарушко пы-ы-ышет…

А на реке островки-деревки, ровно поплавки, торчком лежат…

А отец Онисим что лошедь дошлая дышит… Куды кинешься? – Взвалил взвальнем Василь на плечо отче, да и поволок в уголок, кабудьто худой куль-мешок… а за ими Палагеюшка, а за ей Плюгавич, а за им попадья с Таисьей скутся-поплелись… Вот ить в полон иль пан, иль запропал Василей! А толь нон’че полон-то ему не солон – слаще сладкого, глаще гладкого, эвон…

Да попадьица – как приплелась – сейчас пошла гостушек потчевать: уж там так пировали, пирогами блиновали, шаньгами уминали, ровнешенько помин по ком поминали… т-тяпун т’те на языка…

После спать покладала по полатям, попадья-т.

Плюгавич Палашин в уголку притулился, клювом пошел клювать: потому заморышек – уморился. Таисья Тишкою затаилась…

Вот в самую что заполночь Палашка-лапушка с полатей спустилась, что пушинка еле слышная… Да и пошла-ступает: ни половица не скрыпнула… Да толь Онисим-то – мамушки! – ушко на макушку, д’ за кумушкой, за Палагеюшкой: легче легкого…

А Палаша-т спешит…

Дверцу толканула, в прощель просклизнула… д’ уста сахарны облизнула, милка блазнула…

– Любый мой! Бездный…

А поп – не какой остолоп! – в подпол, подоткнул подол и посиживает мышью, да послухивает слышью…

Ему б, отцу-т, посыпохивать, а тут на плешь – д’ слова посыпались спелым яблуком, словно с яблоньки, плодом зрелою, д’ в подол: пондставляй – д’ лакомься…

– Что ж ты ушла, Палагейша моя?

– Потому люб ты мне, Васильша! Так люб! Зажмурюсь – а ты струйкой горячущей течешь по жилушкам! Василек мой, ручеек! Люб’шь меня?..

– Что ж ты ушла, Палагейша моя?..

– Ох и люб же, Вас’ся-а-а…

И зацалов’вала…

Ой, цаловалла-а-а…

Да исподь-то стянула – а у ей там студень белая так и поплыла под оком Василевым, так и колыхнулась: вылюбил до полубесья… (А у отца, слышь, Онисима, глазки что красны буйки… ослабел отец, не та нонече плоть – немощна…)

А наши-т полюбовнички цельну ноченьку не смыкали очей – миловалися…

Петел ишшо не пропел – подпол опустел… Попадья-т всполошилась: лишенько-о-о! Кажну щель вылизала – отца-т, Онисима-т самого, и след простыл… И на кого службу-т служить оставил, соко-о-олик? И панькадило-т что чадушком исчадии-и-ило!..

Тут такое подошло: след’вателя выписали с села. Тот не успел-съел – ему уж ушко нашепт точит, что т’ты! Точно: Онучина, дурочка… не к ночи будь помян’та. Мол, Палашка отца спровадила, шалавая, хто ж ишшо. А про Васильшу – тишко! Стюркя ей подучила, д’ подсластила: дошку, слышь, прошлогоднюшню подкузьмила – та-т язычину и прикусила, беспрекословит: дескать, Палашка одна – ей и судите, потому виновная.

А Таисья промежду тем носом-т не шмыгала – Василья под уздцы, винцом подпоила, покуд’ва тепленькый, д’ в подпол спустила-затаила.

А след’ватель что – след’ватель толь на Палагеюшку нашу полногрудую глянул – ровно легавый какой сделался: усищи свои топорщит!

Тьфу, страм один, прости Господи! Закобелял: куды, мол, отца спровадила, девица, заарестую ить, красная! Шьет дело, д’ на белое тело!

Та-т, Стюркя-т, нешто утерпела красоту-т скоромную! Что ты-ы-ы!

Искривило всю, скособочило! Чело что лишаем каким источило! У-у, нечистая сила, некошная! Укокошить бы т’тя, Палагеюшка!

К Онучиной кинулась, к чокнутой, – а та-т, лахудра, доху ухайдокала – перстом Стюрке тычет в личность: де’ть, прохудилась дошка-подвздошка, доха-пройдоха! Д’ проходимицей Стюркю окрест окрестила – ту-т всю пуще перкосило!

А Онучина, поскудь, покуд’ва минут’чку улучила – д’ всяч’ску околичину про Василья след’вателю и присочинила, да к Василью, слышь, что к кобыле седло, силком Таисью присовокупила: деск’ть, Онисима они спровадили, антихристы!

А на кой ляд сдалась Стюркя след’вателю? Он толь разлакомился на Палагеюшку, толь губищи расквасил: и как заарестует под рученьки-то белые, и как под конвоем в темницу сведет, посодит за решётушку…

Так нет, Онучину принесла нелегкая – поташшила, повитуха ты пропетушница, в подпол за уши. Насилушку Васильшу вызволили, потому слюбился с неволюшкой, что с подушкой пуховенной: нейдет ни в каку строку, спятствовал, что дурня какой сделался. Сам нейдет – и словцо не молвится, точно цепень тяпанул за язычину – тот и типунится. Святые Угодники!

Так Онучина чиниться удумала на Василья со Стюркою – окрестила их, соколиков, под венец подвела.

Да толь попадьица-т вступила, поди ж ты – не упади. Вывела Палагею на воду: мол, любилась с Васильем, по углам обжималась при живехоньком-т муже. А Онисим поперек глотки им встал – потому праведник! Вот и спровадили. (На Онучину толь чихнула – та сейчас ничком.)

След’вателю час от часу не легче, потому к Палагеюшке Васильша цепляется, что камушек, на выюшку вешается!

А тут ишшо Плюгавич, что цыплок, вылупился: мол, Палагеюшка-касатушка отца не прикасалася, мол, на ём, на Плюгавиче, грех кишмя кишит, он-де загубил невинну душеньку, его и заарестов’вайте! А тело иде? А в водице-воде: дно обыщете – отца обрящете!

Закрутили верев’чку, неча сказать, изверги!

Ох и хор-р-роша-а-а Палагеюшка!..

Это ж видано ль: тринцать три дюжие мужука водолазничали, по дну шастали денно и ночно, шары свои на пучину пучили – чистехонько донышко что стеклушко: ни отца, ни Онисима!

Замутили-закрутили дело в омуты, ровно теми веревкими, завили мертвяцко тело, д’ в морюшко-моревно спровадили на прокорм рыбишне. Ох и горюшко!

След’ватель что – след’ватель поясок затянул потуже и пустился во все тяжкие дознанию производить: что упало, что пропало, что влетело во трубу в невесть каком году.

Вот след’ватель и расследовает, д’ все больше про Василья губу раскатал – выискивает: откель, мол, прибыл-стал, из кой-такой волости, д’ с кой-такой милости аль жалости. Потому чужень инородный.

Да так шерстить, д’ шустрить присягнул, точно кобылу пристягнул, д’ присвистнул: толь ишшо последней Маланье под исподь не кивнул, эвон лишенько-т.

Его, след’вателя-т, кто народ завидит – посейчас в подпол – и затаился. Потому, сказ’вают, каков поп, таков и приход. Уж луньше холод стуж-лют, нежель людской суд.

А Палагей’шка пышная-а-а… что пламень какая-а-а…

А толь про Василья-т понаплели цельный короб лаптей, д’ все с драного лыка, потому ни в одну строку не вставишь. (Разе что рифмоплетка какой перетрет в тряпичку, д’ пропечатает по первое число. А след’ватель что – след’ватель службу служит, д’ при печати приставлен. Эвон.)

Эт, мол, отец самый, Онисим, Василья приваж’вал, адли родного сына: что сыра кого в масле катал. Вот и выкатал на свою-т плешину!

И-и, дак ить он, отец, чего катал-то: Таисью не ведал, к кому стволу притулить, ’от он Василья-т и окрутил, что оселедец вкруг перста. Д’ выведал, на каку-таку уду молодца удить: лясы с им точил. И то: сызмальства отец сочиняем слыл, Онисим-то. Вот оно складнем-т по плешине и вышло.

А Василей-т, слышь, поперву уши распетуши-и-ил, шибко: все выспрашивал, д’ в книжицу прописью пропис’вал. А тот дурнем на все лады лулы свои складал!

Дед Сисой след’вателю поклон бил, правду-истину доносил:

– На исповедь я давеча забрел. Д’ толь не до деда, не до Сисоя отцу-т, Онисиму-т. Все Василей ему мил. Вот поп поскреб подбород, д’ и городит огород: «А что эт, Василей, сказ’вают, буньто Бельдыев-т, поэт, блядовать стал, поэт-то? И ить публикует се’я, на публику-т пялит!» Тьфу ты! Спасибо, попадья как тут: «Отец! И-и! Пошел долбить дятлом! Завтрева сызнова в Писании пустобрехать пустишься! Бельдыев-Белибердыев! Людям ить глаз не казать, Вася, что бельмами обросла! Ты что надысь присовокупил к Писанию, песий ты хвост! Ты службу служить установлен, а не побрехлом брехать»! А толь я т’те, след’ватель, так скажу-отрежу! – расхвабрился Сисой, ровно пустое ботало. – Эт отца бес попутал! А все потому Василей прибыл-стал! До какого дошло: ослицу Валаамову величал ослом, отче-т, Онисим-т! А все Василей: его промусел! В узел отца взял! (Упокой Господь его душу грешную!) Сисой-то плохой! Эт толь сивушкой у Сисоя тешиться – он обратно и хороший. Эт толь сиськи у тетки Сисоихи тискать, у распустехи! – Разошелся, что легкая в горшке! – Эт толь…

– А откель Василей прибыл-стал, а? – оглоушил Сисоя след’ватель, ввернул, слышь, словцо ловко, точно мышью шмыгнул в норку: потому службу служит, а не глотку луднем лудит.

– А пес его знает…

Да пса-т не допросишь, дедушко Сисой, потому пес: какой с его спрос? След’ватель ин щетиной оброс – сейчас тявкнет… Затяну-у-ули нит’чку…

Ой! Сисой! Да тот Сисой собой не свой: осовел от сивухи-т, косой. Туды ж! Мышь! Сысуется на Васьцу, свистунец бусой!

Постой-ко, а эт кой Сисой? Эт не той случаем Сисой?.. Не-е, не той! Кабы той, не пускал бы ноне в повесь звук пустой, д’ не пускался б во все тяжкие, д’ с устатку по кустам трусцой, д’ за Васьцею-Палашкою, что конь безуздой…

Ах, родимые мои матушки, а за им Сисоиха какой повитухою…

А уж как согнулась под его гнетом, как пала наша лапушка на снег густым пятном – луна в небесех толь и гаснула, д’ что тухнула…

Слово в стих залетело мухою, лоно стиха лопнуло – вылупился, словно цыплок-птенец, звук – и поскакал…

Солнце в небе купалось, в пене облаков плескоталось! Кра-а-асное, кипенью кипело, за водоросль елей зеленовласых цепля-а-алося…

А уж запесневела-а-а… Губки-лепестки и раскрылись: медо-о-овеннные, д’ бедо-о-овенные…

Распрямилась, раскудрявилась, д’ ровнешенько березушкой. А слеза блазнила чистехонька, что сок.

– Не горюнься, сокол, не первой ты у мене, не первокровушек…

– Да чем лучше он, Палагейша, тот? – на ушко шептал.

– Да не луньше, Василек, не луньше: ни чемушко. А все свой. – И склонила головушку на плечо Василево. – А уж люб ты мне, уж так люб Палагеюшке. А толь житья нам не стать, Василек: иннай ты. – А сама милует до полусмерти, шалавая: ой, горе горькое…

То было ишшо в те первы поры, когда Василей прибыл-стал… А ты гришь, Сисой… Сисой-то он Сисой…А толь не суй нос в повесь-сказ не свой. Ишь, прыткай какой: точно прыщ вскочил запятой… Ступай-ступай своею строкой…

Ох, пустёхонько ноне без отца-т, а без Онисима и того пуще! И паства, ишь ты, распустила губищу: шлепает невесть что, – и церкву, слышь, скособочило-скривило: пузом скется по земле, будто пизань какая загранишная! И ить служба стоит без отца-т, точно столбец нечитанный!

Ну, куды кинешься – приписали кого-то: росточком – пупырышек, д’ из бородищи толь торчит, ровно вошь из коросты. Святые Крестители! Толь хто народ его отцом-т почитает, что ты? Последний пес, и тот отворачивает!

А уж до че’о отче-т, Онисим самый, справный! Уж так эт’ он станет, эд’к бородку помнёт, да глазком мигнёт, да проповедь свою сказ’вать зачнет чи-и-инно… А нонче?.. И пошто-тако пропал пропаднем, праведни-и-ик!

Сам полковник пожаловал-стал – след’ватель сейчас поклоны пред им бил: мол, затянули верев’чку. А сам подлюка промеж себя такую думу думал: «Дай Бог тебе быть полковником, д’ не в нашем полке…»

– Зна-а-аю я твою верев’чку, пустая твоя кобура! Шкуру б с тебе снять! – Да на Палагею, что червяк какой на яблочку, скорчился. – А ну, – кричит, – сказ’вай, куды отца прячешь Онисима, а?

– А ты обыщи! – ’От бесстыжая! И пошла всею варею на полковника – тот копытом бьет! Туды ж!

Стюркя аж зубьями скрыпнулы, разбузыкалась: погубить Палагею крест-накрест удумала. А полковник-т расхвабрился ухарем: прет на Палагей’шку, харя ты!

– О-ох, пустобрёх! – Откудь ни возьмись, вставила свое, д’ Сисоиха. ’От ить выхухоль, прости Господи! – По мне он сох, Онисим-то! Сушонкою…

– А ну, цыц! – И встал всею звездой.

– Да что ты мне звезд’чкой своей тычешь в личину, анчутка ты – сама в чине, сама звездатая!

Тот, полковник-от, покуд’ва растяпил рот – тетка-т, Сисоиха, сиськой своей ему погон и тиснула.

– Со мной он жил, – кричит, – моим пышнотелом тешился! – Да попадьицу, слышь, преснолицу завидела – сейчас в раж вошла. – Больно тоща ты, мат’шка, д’ смотришь каким пустым мешком, д’ шамкаешь, кум’шка. Мужуку-т како слакомье?

– Да на что ты нужна-т ему, кулема, со своими мякитишками! – Ин смешком попадья подавилась камушком.

– Мене он мял, – та блажит, неуёмная, – со мной жил! – ’От лишенько!

– Да коли б с тобой, – полбеды, – встрял Сисой. – Ты, пондполковник, ей не слушь, – свое гнет, – с ей хто толь не жил. – Ты мене слушь луньше. – Полковник наш стоит что какой оглоушенный. – А жил он… со стихом, о! – Тот, полковник, толь и присвистнул.

– Сисой! Христом Богом молю, акстись! – Попадьица заголосила.

– А все чрез Василья стало: был человек – и сгинул! Как есть, под земь ушел… – Полковник что – полковник ровнешенько аршин заглотил…

Затяну-у-ули верев’чку…

– А ну, хто тут стих, выходь: ать-два… – тихо-о-охонько так полковник выпалил, д’ шары вылупил.

Ин нейдет стих без отца-т, без Онисима… Нешто нонече слог – так, прискок один худой, без отче-т, без соколика… повесь скисла вся, что квашня кака нетискана…

При отце-т, бывало, ин гарцует-прет перо-т. А ноне что – ноне выскудел слог: скется себе, словно по песку, д’ пустой мешок…

А уж отче-т, отец-то сам, до ч’о дюжий добрый молодец: и удумывать не надобно – сам в повесь просится.

Нешто тот, чужерод-от бородат – другой отец-то – с им сравняется? Что ты? И описал ба – да в бородищу личнось свою упрятал, кабы хто не скрал. Страм один…

Да и пропечатай эд’кого по перво число, и что? – пустое рукомесло, потому вся нит’чка вытончится красная… ’От отче Онисим…

Э-эх, запропал, сгином сгинул, пра-а-аведник… Златоу-у-уст…

Полковник что, полковник свое: шары, слышь, вылупил, закусил удила, д’ на ус намат’вает: ту-у-уго дело, потому затянули верев’чку-т. А он, полковник-от не голубок какой – воробей стреляный. Там такой калач, что ты, – клыки обломай’шь! О как! Сгреб дело в кулак.

След’вателя отписал, полковницу – обратно – выписал, на постой к Сисою стал – и полковничает во всю ивановскую, толь свист стоит.

Полковницу-т, слышь, выписал, а сам-с-усам, что пес какой, на Палашку пялится, д’ хвостом холки бьет, пустое ты ботало.

А полковница-т – не на ту напал: там такая полковница! – нашу Палашу бедовую завидела: «Эт что за девка дебелая?» – Д’ мордоворот свой скривила-отворачивает. Стюркя ин сверкает, злыдня ты завидущая.

– А ну цыц, я т’е г’рю! – Полковник-т, д’ на ту полковницу ка-а-ак цыкнет. – Я на кой т’я выпис’вал? В службу, шкур-р-ра ты, мешаешься! Я т’те!

– Федот…

– Я т’те дам: Федот! Федот, да не тот! – А рот точно дот! – Отпустила мордоворот, ровно бороду! – Нет, ну не песий полкан, а? Что на цепу: того и гляди, цапанёт!

– Люди добрые! – Полковница тут инда высплакнула, засопливела. – Это ж ноченек сколь не смыкала очей, покуд’ва он полковничал! Лишенько! Д’ по чужим подолам службу-т выслуж’вал!

– Я т’те выкушу! В службу, что мышь в прощель, просклизнуть хошь, шкура ты? Я т’те вышколю!

– Ты-то вышколишь! Прощелыжить – первёшенек! Что, скаж’шь, Кривошеина нешто не от т’тя тяжелая? Тятька ейный т’те и выкусит…

Ничего на то полковник не ответствовал – успокоил ей, муженёк, уважил супружницу, – тумаком, д’ кулаком… Потому служба…

Спасибо, Сисоиха выблюла: что сосунца кого молоком выпоила. Та, полковница-т прибитая, что глохтуша какая заглат’вала, а опосля шелковый платок ей пожал’вала, д’ со плеча. Так Сисоиха отцу-т (другому отцу, не Онисиму – Царствие Небесное!) на исповеди что поведала-т: там, г’рит, полон баул польт д’ платья всяк’ва понаволокла, эт полковница-т. Хвасон, вишь, казать принесла ей нелегкая, сороку фостатую. А сама в новёшеньку шальку лыч свой бесстыжий от смеху кутала, лизоблюдь така! И лизоблюдь! Потому люди добрые того отца с лица знать не хотят, сумлеваются. А эта льстится пред им, стелется: како же, Онисим-т, отец истинный, крестом ей окрест-окрестил, так с ей сто чертей сошло, эвон что! А пред энтим чинится, балахмыстничай’т, червоточина. Тому-т, отцу-т, службу выслуживать не пред кем – ’от он и радым-радёшенек: хошь и грешники повадились, а все служба идет.

Д’ слышь, полковницу споведовал: случись худое что – а та уж чистёхонька. Потому грех с ей снял, с полковницы: почитай, мол, мужа, в службу носа не мешай. Да, сказ’вают, не толь грех – кой ч’о ишшо прихватил, кой-каку вещь: там, бельишко како-никако белошвейное, с кружавчиком, д’ медяшечки-брошечки завалящие. И больше ба уташшил, бородища ты сивушная, д’ вышел пупырышком.

А полковница, полковничиха-т, и апчихом не чихнёт, ин на нет истощилася: на полатях знай себе пролёж’вает пролежни, синяком своим знай посвёркивает.

Да полковник-т ноне ошале-е-ел! Палашку денно и нощно допраш’вает: кажну косточку обсосал, точно тот шелудивый пес, при живёхонькой-т супружнице: та-т ишшо тёпленька! Да Палашка жаром пышет – а полковник в раж вошел: пишет и пишет. Это ж сколь бумаги извел, изверг ты, на протокол. До того дошло: сыском обыскивал – та пред им оголялася… Нешто чаял сыскать полковник отца в какой прощели аль за пазушкой у деушки, что вошь? А куды кинешься? Дышло-т оно дышло, д’ кабы куды не вышло. А Палашка бесстыжая стоит нагишмя, носом шмыгает: Васильшу-т, слышь, полковник засадил в острог: не пролезло б что промеж строк… Потому поперек красной строки в пекло не лезь кромешное… Ох и страстушки…

А Стюркя меж тем скумекала: к матери-попадье в подол лбом тыкнулась, словно цыплок в скорлупу: мол, люб Василей девице, благослови, мол, мат’шка. Та, попадья-т, и радёшенька: и то, засиделась-закисла виса в девках-то, сало отростила. Д’ к полковнику, д’ челобитничать во все чело: мол, Василей Стюрке жених, отцом Онисимом ишшо просватанный. А Палашка – мужняя жена – и неча ей к Василью подмешивать.

Полковник шары пуще прежнего выпучил, точно паучище какой: само плывет тело белое, д’ в клешни полковничьи! Запылала личина, что лучиною, звезд’чка на погоне вспыхнула… В ту пору полковница с полатей второпях спустилася…

Спуститься-т она спустилась, како же, да слог все одно нейдет, морду отворач’вает. А и куды идтить: отца нетути, потому немотствует, Василья в остроге след простыл…

Э-эх, бывала пора-времечко, адли младое сладко семечко: слог так и пёр… при отце-т, при Онисиме…

А Палашка-т: нешто и та на полать п’шла? Палашка-т? А что Палашка? Куды ей присовокупишь, куды пришпилишь, нешто к Плюгавичу?..

Полковник-т собой не свой – на службишне: личность уставная! Эвон, вставь его во всей красе, д’ во пестру строку – сейчас сложишь буйну головушку…

А Сисой?.. Толь навострился – сейчас Сисоиха плешь ему чешет всей клешней, куды кинешься…

Слышь, а полковница-т? Нешто спустилася? Да спустилась уж: д’ толь как спустилася, так и обратно прёт, ступа ты беспестая. Супца постненького – пес ей дери – в роток взяла, подзакусила хлебышком, кубышка ты, – вот и весь сказ: мясопуст ить нонече, не помяскаешь!

Затяну-у-ули верев’чку…

А Плюгавич-то – ’от заполошный что – к Палашке-голушке кинулся – укутал пальтишонком ей ляжки бесстыжие, так это. А то, понимай’шь, стоит, халда, посвёркивает: креста на ей несть!

А Стюркя-т на что? Пустое все… Василья на ту уд’чку не выудишь…

Да и полковник-т – не лыком шит – одумался, д’ и звезда большущая лучом своим пошла пред очми ёрничать-енеральничать… с Палашкой спутаешь – лыч один и выкусишь. А хор-р-роша… Д’ к погону не пришьёшь…

Спасибо Васильше-острожнику, от услужил-т: ушел с острога-т, заломал решётушку, д’ ишшо кобылу самолучшую увел, милок, у стражника!

Ожил люд, разбузык’лся! Славословят Василья нонче точно отче Онисима самого, величают не иначе Васильем Поповичем, потому чтут его богатырскую силушку. Один стражник – собачий сын – не чтёт, сумлевается. Како же? Кобылу с-под носу свели – и в ус не дул, и в свисток не свистел, висельник.

– А на что дуть-свистеть? Не соловей какой – блажить-разбойничать. На службе служу, стражничаю. А кобылу хто помянет, тому с глаз долой: потому, д’ в эфтом дому, цыган ишшо при отце Онисиме – Царствие Небесное, покойницкое! – свел. Ему, отцу-т, и отчет давал-отчитывал. Он – Онисим-т, отец, – и грех сымал. А что Васильша ушел… Сколь служу, сколь стражничаю, соколики, ни едина душенька отсель, с острога-т, сама жива не ушла – все больше, знай’шь, выносили, д’ вперед белыми ноженьками… Можа в щель каку прошел, потому он, острожник-т что мыш какой: все прыг-скок, д’ промеж строк…

Полковник скумекал: сейчас в острог, кажну щель обошел, Васильшу в щели нашел, на свет божий выташшил, д’ стражнику, слышь, нашив’чку на мундир нашил, д’ пятачок на вод’чку присовокупил (никак в енералы навострился) – тот, стражник-т, толь ус и подкрутил, потому крепка-а-а, д’ дале службу справляет-выслуж’вает, завей горе верев’чкой.

Д’ хтой-то народ и пришепёт’вает: а можа, отче-т, Онисим-т, тож’ в щель каку ушел острожную?..

Оно, конечно, в остроге-т чего толь не сыщешь: воды живой одной и несть…

Д’ нешто отче вороб’ш какой, что ты! Вылетел – топерва не поймай’шь и пёрышка…

А Василья полковник с острога вы-ы-ыпустил, пострелок такой. Поми-и-ил’вал, полковник-т, поспел. Потому блажь ушла, вот и помил’вал. Прости, дес’ть, Вас-ся-а-а-а, бес попут-та-а-ал (Известный бес-то, Палашкой проз’вается.) Да сказ’вают, ишшо и цаловать Васьцу в самые что уста пристал каким листом. По-пластунскому пред им упласт’вался – тот, Васьца-т, насилу и ослобонился: тяжела клешня-т, лапа что, полковничья.

Д’ тую ж ноченьку Палашку свою высвист’вал у околицы: одно д’ потому заладили, словно маслом писано. Вида-а-али, д’ мысалы утира-а-али, потому у кого толь не текло по усищам-т…

’От кабы что поперечное аль какое перчёное… К Стюрке б приструнился, Васьца-т, аль к попадьице самой… Не-е-ет, свое лепечут: поют, что поп на клиросе…

Отче Онисим, и тот, на небесех небось с бок на бок поворач’вается…

Да-а-а… Затян-у-у-ули верё-о-ов’чку…

На тую ж страницу повести, д’ принесло ветром трех странниц. Что первая тетка-странница, так та сына сыскивала, Василей именем. Повеселел люд, а то ж было совсем нос свой повесил, что какой хлыст, д’ на гвоздь. Василья-т шибко вызнать хоч’ца: откель прибыл-стал, какой-такой матери. Подвели к тетке Василья за белы рученьки: сличай, мол, обличие. А та: так то мужучина, д’ оброс щетиной, что какой псина. Мой-то, мол, вьюнош. Ушла ни с чем, казала люду лыч, толь разбузыкала, д’ голову, чумичка ты, заморочила.

Что как друга тетка-странница, так та отца-праведника сыскивала: проведала, како же: мол, сгинул отец, Онисим-то, ’от и принесла ей нелегкая – чуни ’он, и те ухайдокала, трепалка ты старая. И что эт’ удумали: в Сиберью-т всем сбродом кинулись? Все не сидится им, все чтой-то выиск’вают. Эт, де’ть, плетет, при конце света такое лихо случается, отцы-т гином гинут, Онисимы. Д’ ишшо на другого отца-т глянула – тот что оцепенел каким цепенем – д’ вся и окрестилася…

А что третья странница… Так та и вовсе носом повела по углам, понюх’ла – и поминай как звали ей… Святые Угодники…

Взяла тут полковника кручинушка, взашей душит: уж такая до того лютая, что и пёр’шком не выпишешь. Толь ухватит за кончик верев’чку – та сейчас на нет и высклизнет, что склизень какой. И кой назлокозничал, како-тако лишенько? Кабы не кабы, да не то, так был ба енералом давно…

А тут ишшо и Кривошеина со своею брюшиною пожал’вала: мол, не обженишься, погань такой, шкура ты полполковничья, тятьку на т’я спущу – не видать тады тобе мало что звезд’чки – погона самого последнего. А уж коль обженишься – заместо тятьки царствуй-енераль вовсю (потому тятька ейный самый енерал и есть!). Куды кинешься? Полковница-т ишшо тепленькая!

Д’ спасибо папаша-енерал, Кривошеин что, самолично прибыл-стал с самое Москвинишны: дщерь свою беспутную наставил на стезю истинну. Уж что он там с ей делал, един пес и ведал, а толь от бремени сейчас и разрешилася дщерь Кривошеина: да сказ’вают, дочь-девчонка на свет вышла со звездой-во-лбе-горит: ну чистый Федотка, полковник-то!

А тут полковница-т что удумала: покуд’ва полковник Федот раззявил свой рот – она с енералом слюбилася, с Кривошеиным. Не желаю, де’ть, полковницей – женовать, так с енералом. И что – сейчас и окрутилися. Тот, другой, отец и окрутил: потому служба, куды кинешься.

С полковником-т полковница толь блудодеела, похоть тешила, потому без венца с им записалася, по-походному. А тут все чин чином, срам и прикрыла венцом, что корова седлом, топерва глядит енеральшею, не иначе Кривошеиной, Федотку свово и знать не ведает. Да и енеральская дочь, меньшуха Кривошеина, от его открестилася, как в опалу-т попал: мол, нужон ты мне, лыч полполковничий, сама, мол, сяду енералить енеральшею. Уж луньше слыть дщерью енеральскою, нежель женой полковничьей. Толь и свистнула, виса ты, толь и след ей простыл.

А полковнику того и надобно: Палашка слаще сладкого, пуще самой что раззвезды пышет, пышнотелая.

Д’ полковница-т… тьфу ты, енеральша-т… Напакостила, Кривошеиха-т: прошептала енералу, губошлепая, про Палашку лишенько – тот, енерал-т (а что, сказ’вают, весь изранетый: сейчас за палаш и хватается!), отписал полковника в самый что ни есть полк-располк полковничать, сложить свои белые косточки… А сам, енерал-т, с молодкой своей стал к Сисою на постой – д’ ка-а-ак пустился енеральничать – народ сызнова по норам д’ подполам попрятался. То, сказ’вали люди старые, светопреставление самое и есть.

А куды кинешься? В пондполах-т ноне хол’но – нешто в пекло? Опеть же рекут – ровно реки текут, д’ в рот не попадай’т: поперек бат’шка в пекло не лезь! А и где он, отец-т? Онисим-т? То-то…

Пошли хто челобитчики к енералу Кривошеину поклон бить: защити, мол, отец-бат’шка, заступничек, избави, мол, от некошного. Потому верни, де’ть, отца самого, Онисима. Д’ растолкуй: сказ’вают, ноне почитай который уж Онисим гинет на нет. ’От и в суседнем что селе, одна сказ’вала – по усам текло – так сказ’вала, ихнай онисим сгинул: не успели глазком мигнуть – что корова помелом смела, поминай как звали. Так эт’ что – и в тем-т селе, и в эфт’м – все посгинули. То и есть: наш онисим – и они с им, отцы-т!

Затяну-у-ули верев’чку… Это ж в каких повестех видано, а? Эт’ ж в добрых повестех-т кажнай стишок знай свой шесток, потому при своих местех. Сказано: ить без воли Господа-т не едино словцо с главы не падёт. А тут что? Распуст-и-и-ились, разбузы-ы-ыкались! Свистоплясь одна, без отца-т, без онисима, и пристягнуть нек’му! Святые Угодники!

А енерал-то? О-о, енера-а-ал! Поенеральничал со всего плеча – а нонече на печи лопает калачи: брылы свои обрил и лыка не плетет, на енеральшу толь пялится д’ лыбится – та кобыляет, взнуздать ей некому. Потому шелудивца-т брить – не луньше ль опалить? Эт’ ж он, Кривошеин-енерал-т, на словесех что на гуслех – а на деле-т адли на балалае: лулы д’ разлулы. П’шёл бить брынды. Э-эх, велик телом, да мал делом…

Повы-ы-ывелся ноне отец на Руси, весь вышел, онисим-т: ни семечка… Сгинул – и дух простыл… Извели, изверги…

Эт’ ж топерва чем повесь вести? Каким пером? Аль в каку-растаку упряжь впрясти? Потому супротивит, заморушек! У-у…

А тут ишшо Васильша что удумал: Палашку-т, лишенько-т свое, посвистом не высвист’вает, – потому остыл, опостыл’ла. Вот т’е и любовишна: вся вышла. А Палашка-т что квашня какая скисла: на все село осрамил! Вся плошью точно оплешивела: нешто такую в повесь опишешь? А повесь-т и сама на ладан – будь он неладен – дышит…

Ох перо ты, пёр’шко бедовое, тыс’чепудовое… Эт’ в давешни-т поры было: лёт’вало легче легкого, пуховое, – а топерва тащишься точно борона, д’ за тощою кобылою…

Прости, Господи, на перо-т, рекут, не ропщут. Пером-т строки не спортишь. А толь и строка адли блошка кака: не подкуёшь…

– Да ты что, Вася? Куды навострился прощелыгою? – То попадья-а-а! Поди ж ты, ка-а-ак выступила, д’ щегла во все уста и вып’стила. А тот, Василей-т, добро в узалок взял, веревч’кой завязал и поминай как звали: завихрился! – Воротись, пошто поскудишь, мордуешься? Аль забыл, откель прибыл-стал, гол-сокол, зелье в горло залил забытущее? Аль мало кормили-поили т’я? Хлебал в три глотки глотищами! Аль мало тешил т’я Онисим, отец-т, точил балясами? ’От и выточил на своей-т плеши колушек осин’вый – хошь пляши, хошь блажи…

Да покуд’ва попадья-т Василья паскудила – того и след простыл. Д’ енерал око-т свое не дремал: возвернул-снял Василья с самоё Москвинишны, д’ в повесь носом ткнул: знай, мол, свое место, потому прописано. Эт’ ж кажнай сверчок зачнет свое паясничать, куды отцу-т Онисиму прибыть-стать, в каку строку? Он, енерал, одним оком енеральшу свою любовал, а другим, слышь, службишну блюл-соблюдал, то-то, соколики. А то, вишь ты, дришь ты, до Кудыкиной горы припустил, Васьца-т, добрый молодец, д’ трусцой-дрысцой. Ишь, супостатко прыткый кой.

А Кривошеин-т на то и енерал: он мешковать-т не стал: Василья пыткой пытывал, покуд’ва тот не кинул копыта, а уж куды кинул, там топерва не сыскать…

Всё про всё-о-о милок сказал: и откель прибыл-стал, с кой целью целил – енерал и слушать устал, а сам слуш’йет: потому на службе, потому устав. Д’ не тот, не-е-ет, устав, коим писец писал, в чернилы ус макал. Тую пись писали-т писаки – читали-т псы-собаки.

Вот свое что енерал выпытал, а после Василья на волю и вып’стил – тот и поповылетел-поповыветрился, словно дымок всквозь уста али пуля с дула, чтоб тобе сиверком сдуло, потому в само сердце Палашкино…

– Что ж ты ушел, Васьша ты мой? Испужался чего? – Сокрушалася. – Ты един мне нужон…

Д’ попадья ишшо наджабила:

– И-и! В повесь его ввели, как человека, а он? – Совестила. – Восейко – и словцо б прописали како. Так нет – свое гнет, со своим словесем, д’ в повесь чужь сун’лся…

– Эт’ что ты, тёт’шка, про повесь-т плетешь? – Кривошеин ей и енералит, точно залпом с пушки палит.

А попадья:

– Да кака я т’е тёт’шка, собака ты калина! Ишь, оскалился! Тож’ мне племяш выскочил, что прыщ на плеши без роду-племени! Сто лет в обед – а туды ж, племянничать! Тьфу! – Разошлась, что легкая в горшке. – А повесь не трожь, рожа ты острожная, не тобой писано. На кось ’от, выкуси! – И кажет свое неприличие.

А енерал-т и выкусил, не ворона какой: и не тако лихо выкус’вал. Д’ как выкусил – сейчас на ус намотал, попадью скрутил – и в подпол-острог, промеж строк – та и смолкла, напоследь толь и молвила, безутешная:

– Заместо отца сесть метишь? Шиш тобе…

Как прослышал енерал те слова… Он, енерал-т, что, он ить изранетый: чуть – сейчас за палаш и хватается мертвой хваткою. Ну, а где палаш – там и Палашка, потому в добрых-т повестех слово за слово цепляется. Вот, стало, Палашка-т пред енералом и является, д’ пуще прежнего собою раскрысавица, кривляет-выкаблуч’вает, все как положено, потому не хуж’ других прописано, эвон что.

Он, енерал-т, око свое, которо недреманное, и продрал. А как продрал, сейчас и запропал, Кривошеин-т самый: инда взревел скотиной, что штык заглотил. Заглотишь тут’шко, коли така королевишна пышная – в стих толь опис’вай, до того скусная. (А и мало ль допрежь заглат’вало глотищами: тыщи аль мильоны тьмущие!) Вот и енерал заглотил, а то! Службишна-т, вишь ты, шмыг – и в лесок волком, в проплешинку: скется топерва пешая промежду строк. Пропадай пропадом попадья и весь бел острог… Ну, эт’ ты лишку хватил, енерал: дале острога пропада-т и не видали: нешто в аду, в геенне огненной, так то сгорали…

Да-а-а… Метил в отца: в само темя – а попал в молодца, д’ не по теме. Отцом-т ишшо станется, а вот молодцем-сыном-т, д’ рядом с краснодевицей ин не терпится. Пришпорил Кривошеин-енерал лошедь дошлую – и-и-и марш… Шары выпучил, что паучино какой. Он, Кривошеин-т сам, сказ’вали, весь изранетый – сейчас за Палашку и хватается всею клешней.

Эвон, соколики, каким колесом-т, оборотнем, оборотилось-т. Эт’ ж видано ль дело, эт’ ж писана ль строка, д’ не така. Палашка-т хороша-а-а: не мешкала, смекнула белым телом. Надолго ль собаке млин? Васьша-т весь вышел – она сейчас и шмякнулась под енерала плашмя, кумушка ты ушлая.

А тут пыжишься, что прыщ какой, – пишешь: чуть пышшишь, чуть дышишь, потому мнишь: ’от испужается стишок – и пшик: что помелом каким смело, что шептуном каким нашептало… Потому и холишь-лелеешь его, а он ишшо и мордуется, куражится, слышь: пожалует аль не пожалует… Лишенько…

Шал’чку накинул промежду глаз (а глазок-т косурится) – и скёшься себе, что кака шалая: выиск’ваешь, д’ выгляд’ваешь, в кажну прощель носом шелушишь-шмыг’йешь, можа, иде словцо красное цветет, от сказу лыт’вает, а можа, и строчечка красная откель выскочит чирьем-многоточивом: из-под кочечки, д’ скорчит мордочку чисто-речисто закорючкою… Горе горькое… Поди, закуси огуречиком…

Эт’, слышь ты, кады-т там бывом быв’вало, д’ ноне сплывом сопливым сплыв’вало, д’ ишшо ветрищем посдуло: кой-то писателко – так ’от тож’ сопатил в сопелку, свиристел в свою свирелку-свиристелку, д’ всхлипом всхлип’вал: мол, хил сложок, что худ сапожок, что шинелка драная – справить б обнов’чку… Ишь ты, шустрый кой: вынь да положь ему что Боже не гоже… А толь Бог дал – д’ и возвернул к собе блудный слог, потому не по Сеньке шинелка…

От’ повесь сия и истончилась, потому изошла на нет…

С той поры-т мно-о-ого водицы утекло, д’ все, слышь, мимо ртища хлыщет…

Погодь-ко, а отец-то, Онисим-т что, каким боком, с каким Богом?.. ’От возвернется, стало, Онисим, куды ему кинуться, куды главу-т приклонить? В каку-таку повесь-расповесь? Вынь, де’ть, да повесь!

А что отец, что Онисим?.. У Онучиной осел: ночуй не хочу, напропалую… Она хошь и дур’чка, д’ бабенка теплая… Повесь! Ноне повесь-т у ей во плоти, потому на сносях…

Учительница Чухарёва

Учительница Чухарёва тихохонько стукнула в ставень скукоженным кулачком: стук-постук. Ставень тяжелый, большущий – а подался-то как легко, словно утлая лодочка, – и сейчас что-то колючее полезло в личико испуганной учительницы, задышало. В глазенках ее поплыло…

– Кого там черт несет? – закричала всклокоченная черная бородища. – Ах, это Вы, Катерина Егоровна… ну что же Вы, матушка, ну право же, ну дверь-то на что? – Черный масляный глаз виновато глядел на Катерину из-под мохнатой бровищи. Чухарёва едва и очухалась:

– Так там…

– Что еще такое?.. – Мохнатая бровища поползла вверх.

– Яков Яковлич! Стойте!!! – Куда там… Катерина только и ахнула, только ручонками и взмахнула: Яков Яковлевич, весь мокрущий, стоял в дверном проеме. На полу криво извивался ушат…

– Ну я тебе!

Из-за угла послышался звонкий мальчиший смешок – и босые пятки засверкали так, что будь здоровешенек!

Яков Яковлевич на ходу стянул ремень с видавших виды порток – и за негодником… да пыль только и поднял… Э-эх, стар стал, силушка не та… вот годков эдак пяток… ну, десяток скинуть бы – и одному Богу только и ведомо, кто кого обставил бы в догонялки…

– И в кого растет… – А с самого течет – страсть! Да о приступочек еще запнулся! – А ты что рот раззявила? Самовар ставь! Да варенье неси малинное!

– А я к Вам в няньки не нанималась, меж’ прочим, – я, меж’ прочим, медсестрой приставлена! – Толстая брюхатая девка возлегла на подоконник, что тебе подушка, – хоть выбивай, – и лузгает семки, аж свист стоит! – А то взяли привычку: подай да поднеси!

– Цыц, говорю! – И Яков Яковлевич пригрозил кулачищем подушке. Та только хмыкнула да сплюнула шелуху с конопатых губищ.

– Подумаешь, экая важность. – И захлопнула ставень.

– Никакого порядку не стало… – Яков Яковлевич виновато развел руками. – Сам-то я вдовый… Вот как Катя-то померла… – Он примолк, прикусил губу… – Покойницу мою тоже Катериной величали… надо же… Да Вы проходите, Катерина Егоровна, что же это Вы…

Учительница мельком глянула вверх: один Бог только и ведает мальчишку Якова Яковлевича Андрейку, и что он там еще удумал, такой неслушник! – и осторожно перешагнула своими махонькими ножонками через большущую лывину…

– Давайте подотру?

Яков Яковлевич замахал на учительшу руками.

– Чай, чай, горячий чай! – И гаркнул зычно: – Марфа! Да где ты там? Кому говорят, ставь чай! Я тебе!

– И не подумаю… – И Марфа пошаркала куда подальше, только ее и видели.

– Совсем распустилась! – И громко – это чтобы Марфа услышала: – Совсем распустилась, бесстыдница! Брюхатая ходит!

Марфа ни слова ни полслова: что аршин проглотила!

– И не сказывает, кто обрюхатил! Людям совестно на глаза показаться!

Марфа хлопнула дверью. Учительница стыдливо опустила глазенки.

– Ой, да Вы проходите, Катерина Егоровна, проходите. Сейчас чайку попьем, с вареньицем… я вот только… – И Яков Яковлевич юркнул в соседнюю дверь.

– Да Вы не стесняйтесь, накладывайте вдоволь. Я страсть как люблю малинное варенье: это еще покойница варивала. – Яков Яковлевич кинулся наливать Катерине чаю в большущую чашку – да и вляпался рукавом в самое что ни на есть красное варево… – Да что ж эт’ такое-то сегодня, а…

Он закатал рукава свежей холщовой рубахи, которую надел к столу. Бородища его была приглажена, длинные космы с проседью зачесаны наверх. Наконец он уселся спокойнехонько, хлебнул чаю из блюдца, вздохнул, выдохнул, а уж после по-хозяйски запустил ложку в банку с вареньем, жадно облизнулся, глянул на Катерину, оправил бороду. Та сидела красная, вот что то варенье…

В дверь стукнули.

– Явился. Ну гляди у меня! – Яков Яковлевич взял в руки большущий ремень.

– Здрассьте, а Андрейка дома?

– Андрейка-то? А то ты не знаешь! Неслушники этакие! Никакого с вами сладу… А увидишь, скажи ему…

– Тикай, пацаны!

Яков Яковлевич только и присвистнул.

– И в кого растет… Он как, Катерина Егоровна, больно пакостит на уроках-то?

Чухарёва покачала головой.

–А то вдовый я… сами понимаете…

– Пойду я, Яков Яковлич! Поздно уже…

– Да обождите. Мы же с Вами еще ничегошеньки не сделали… – Яков Яковлевич тихонько придержал за плечико учительницу, вставшую было из-за стола. – И эта вода проклятущая… И Марфа совсем от рук отбилась. Как человека взял ее, выучил… Она дочка сестры жены моей покойницы, племяшка моя, значит. Выучил на свою-то голову… – Яков Яковлевич сокрушался. – Уж больно мать ее, Вера Тимофе’вна – это сестра моей жены… ах, да я сказывал… уж больно просила… Возьми, мол, Яша. А я что, я взял… и вот на тебе… Вере-то я Тимофе’вне и рта раскрыть боюсь, что брюхатая… А ей хоть бы хны: семки жрет – и завей горе веревочкой… Я ей: Марфа, а Марфа? – а она, бесстыдница, поглядит на меня своим заплывшим глазком (и то, отъелась, как у меня жить-то стала!) – и пошла лузгать далее. И работу совсем не знает: все сам, все сам – никакой помощи…

Чухарёвой так стало жаль Якова Яковлевича, так жаль: такой неприкаянный сидел он перед ней, такой бесприютный!

– Все образуется… – только и вымолвила она.

– Да? Вы думаете?

– А то как же… Такой человек…

Яков Яковлевич махнул рукой.

– Да какой я человек… мальчишка неслушником растет… отца ни во что не ставит…

– Да что Вы? Это как не ставит! Еще как ставит! Да он…

В комнату вплыла толстая Марфа.

– А, чаек попиваете? Ну-ну… – И она тяжело плюхнулась всеми своими телесами на стул рядом с Яковом Яковлевичем. И как только стол не повалила – аж ходуном пошел! Яков Яковлевич сейчас кинулся наливать ей чаю.

– Ты, Марфуша, пей-ешь на здоровьечко, ты не серчай на меня!

А Марфуша и не серчает, чего ей серчать-то: знай, уплетает плюшку за плюшкой – и не поперхнется. Да каждую плюшку – а она, Марфа-то, умяла их цельную дюжину, если не более, – еще и малинным вареньицем сдабривает. А плюшки знатные: то соседушка пекла, Анна Минаевна, ох и славная душа. (А мальчишка Якова Яковлевича – и в кого растет! – что удумал-то: Анна Сминаевна ее прозвал – вот ить нелегкая его возьми!) Почитала она, это Анна-то самая Минаевна, которая плюшки пекла, – а и не одни плюшки: там и оладьи, и блины, и куличики пасхальные, и маковки, и язычки слоеные, так сами в роток и просятся, – почитала она Якова Яковлевича, не то что эта злыдня Марфушка: дяденька ее как человека взял, выучил, а она нате, экий подарочек ему поднесла в подоле! Правда, злые языки поговаривали, что прилаживалась она к Якову-то Яковлевичу, это как Катерина-то его померла, покойница! А и что не приладится-то: дом свой, жалование, опять же, человек ученый, не какой потаскун или пропойца, хоть и к спирту приставлен!

– А Андрейка придет, так ты скажи ему: мол, папаша не задаст ему… так и скажи… да покорми его как следует: весь день черт его носит…

– Вот еще… Сами и говорите. Я что, нанялась, что ли?.. – И плюшку в рот, да вареньицем и сдабривает!

– Пойду я, Яков Яковлич, спасибо Вам за чай, за…

– Да никуда Вы не пойдете, Катерина Егоровна, вот еще, удумала! Доведу я Вас, какая Вы пугливая! И пальцем никто не тронет!

Марфуша прыснула со смеху. Дядя снова пригрозил ей кулачищем: мол, цыц! А той и не страшно вовсе! Рот утерла, плюшку в карман сунула – и поминай как звали: ни спасибо, ни пожалуйста! Вот она, благодарность-то! Как человека ее взял, выучил… а она… только и знают, что брюхатеть, бесстыжие…

Яков Яковлевич смел крошечки со стола, закинул их в роток – так одна крошечка и застряла в бородище, точно бельмо на глазу торчит: так бы и ткнул – да страшно Катерине было сказать про то самому-то, Якову-то Яковлевичу.

– Ну, пойдемте, покажете, что там у Вас…

–Да неловко мне, Яков Яковлич…

– Ну, показывайте. – Яков Яковлевич облачился в белый халат, водрузил на нос большущие очки в роговой оправе.

Учительница Чухарёва расстегнула кофточку, зажмурилась… Колючая бородища защекотала ее гусиную кожицу… с пупырышками…

– Ай…

– Да я только послушаю, что же Вы, экая Вы недотрожистая!

Металлический кругляш страсть какой холодный – а он тычет им куда ни попадя!

– Дышите… не дышите… дышите…

Катерина подсматривала одним глазком за Яковом Яковлевичем.

– А это можно снять? – Он коснулся пальцем розового кружавчатого лифчика: новешенький, аж похрустывает!

Катерина беспомощно замотала головенкой, а сама и не шелохнется…

– Да я тихохонько! – И задышал своей бородищей в Катеринину грудь… – Господи, да что это… Вот ведь как опасно лечить Катерину Егоровну… Опасно, говорю, Вас лечить, Катерина Егоровна… – А у самого руки дрожат, голос срывается…

Учительница Чухарёва приоткрыла глазок – бородища зашевелилась, кадык ходуном ходит – и все закачалось, поплыло перед нею, а она сама, гляди-ка, махонькая, в люльке…

– Баю-бай, баю-бай, к нам приехал Бабай! К нам приехал Бабай – просит: Катеньку отдай! Мы Катишку не дадим – пригодится нам самим! – И матушка, подоткнув одеялко под мягкий бочок, – это чтобы дочурке было тепленько спатеньки! – поплыла себе лебедушкой восвояси.

– Спой еще!

– Спи! – И приложила пальчик к пухлым губам.

– Ну спой, ну пожалуйста! – И матушка, уступив уговорам махонькой Катишки, пела и про отца-пахаря, и про злых турок – и про что только не пела, покуда малышка не проваливалась в глубь сна. А после она еще долго так сидела у люльки, покачивала ее тихохонько: туда-сюда, туда-сюда – и пела, пела… отец подойдет – слушает-слушает, да все не наслушается: до того ладно спевает его Надёжа, до того справно…

– Еголша… – сквозь сон лопотала махонькая Катишка – и роток ее расползался, что гармошка, и слюнка вытекала на белоснежную подушку, вот белее самого белого: уж матушка ее была такая чистотка, такая чистотка – там все блестело – какая чистотка!

А Егоршею матушка называла отца Катишки: Егорша ты мой, бывало, все приговаривала! – и та туда же, это Катишка-то: Еголша ты мой, мол, – совсем как взрослая!

– Спи, Катишка, спи! – И он брал за плечи свою Надёжу и уводил ее в темноту: завтра в шесть часов вставать!

А той ночью… а и ночь как ночь – да уж что-то шибко долго не могла заснуть махонькая Катишка – и как ни звала она матушку, не шла она, не спевала песен сладостных…

– Спи, Катишка, спи, бедовая ты головушка! – И тетушка Шура, это отцова сестрица: там справная, там белая, пуховая, с большущими губищами, которые Катишке так и хотелось надкусить, до того сочные да красные, вот что спелые яблочки! – Спи… – И пошла причитывать, пошла кукситься, точно сама была махонькой Катишкою.

– Тетушка Шула, да где матушка-то? И Еголша куда-то заплопал совсем…

Ох, они, негодники такие, оставили махонькую Катишку, а сами небось ушли веселиться да шанежки кушать мяконькие! Уж больно она, Катишка-то, была до шанежек охотница!

– Спи, Катишка, спи… – И утирала сдобное личико уголком черного платка. – Запропал совсем Егорша наш, сгинул, голубь ясный… – И пошла рыдать в три ручьи, да губищами своими пришлепывать яблочными!

– А ну цыц, Шурка! Нечего глотку драть! – Это бабушка Лукерья Ивановна, не то тетка, не то сватья – один черт ее разберет – по отцовой, значит, линии. – Ступай замес вон ставь! Люди придут – на столе шиш! И нечего девчонку бузыкать!

И она обтерла белую от муки ручищу о черный передник, погрозила махонькой Катишке:

– А ты спи! И язычино прикуси!

Катишка прикусила язычок – бо-о-ольно! А после выдохнула – а обратно вдохнуть и пугается… А за дверью какие-то черные тени бесшумно движутся да словно что постукивает: стук-постук, стук-постук…

А утром глазенки продрала – матушка… вся в черном, лица на ней нет… Сидит тихохонько, что неживая какая, и не шелохнется…

– Матушка! – И Катишка со всех сил кинулась к матери!

А та сидит… холодная, вот что мраморная… У Катишки такая куклица – Егорша подарил: баловал он ее, ох и баловал! – вот, что та куклица, и сидит…

– Матушка!!!

А та выдохнула – и одна слезинка, вот одна-одинешенька! – выкатилась из ее мраморного глазка и застыла на полпути… да и переливается себе, точно жемчужинка… И не узнает Катишка свою матушку, будто та подменная, вот как в сказках сказывают: ей сама матушка такую сказку и читывала…

– Тетушка Шула, тетушка Шула!

А та вошла – и прикрывает роток свой спелый черным платком, и только глаза текут зеленым каким зелием…

– Пойдем, Надёжа, пойдем! А я ищу тебя повсюду: где Надёжа, где Надёжа? Нет ее нигде… а ты тут…

– Шура… – только и выдохнула мать. – Скажи Катерине… не могу я… язык не поворачивается…

И ушла бесшумно, даже не обернулась на дочь…

Катишка тихохонько, это чтобы матушка с тетушкой не приметили, повертела языком во рту: туда-сюда, туда-сюда… И что это матушка такое удумала? Еще как поворачивается!

– Скажу, все скажу…

И сказала, как отрезала:

– Нет больше Егорши твоего, Катишка, помер он…

А Катишка глазенки выпучила… сидит, смотрит… язычком во рту поверчивает тихохонько, а потом будто прирос язык к гортани… не вертится… Она открыла было роток… да вмиг и захлопнула, что дверь от сквозняка… Помер-помер-померпо-мерпо…

– Ты теперь взрослая, Катиш… – Тетка замолкла… прикрыла рот платком… – Катя… – Хотела еще что-то сказать, потом вздохнула по-бабьи, утерла лицо. – Эх, горе горькое!.. – И вышла, причитывая в голос… – Да на кого ты нас покинул, голубь ты сизый! Да как же мы без тебя туточко-о-о…

Помин справили, как у людей, – все, как и положено: не пожалели денежек. Там понаготовили – стол трещал: и блины тебе, и кутьица, и холодец, и селедочка малосольная, и огурчики – ешь не хочу, все, как Егорша любил! А только и где он теперь, Егорша-то? И на что ему разносолы те?..

А миру-то понаехало – тьма: там дядья-тетки, там сваты-сватьи, двоюродные-троюродные – и черт знает, какого колена, – все прибыли! И уж такой хороший да пригожий был Егор Николаевич, и уж до того работящий: там все в руках горело, что ни возьмет, – и уж не пил не курил, и на гармонии-то играл, да так, что душа вон, а уж как жену-дочь любил… А только на что ему теперь там словеса те, будь они хоть из самого чистого золота?..

Вот сидят: выпивают, закусывают, разговоры разговаривают… одна мать как не при чем, как чужая будто… посиживает себе на краешке – ни к питью, ни к еде не прикасается, ни в разговор не вступает… Да какой-то дядька черный – там бородища, там глаз! – все к ней прилаживается: Надежда, мол, Михал’на, хозяюшка, Вы, мол, можете на меня завсегда положиться, я, мол, такой-сякой! – а сам жрет-пьет за двоих! А Катя видит: ручища его волосатая ползет по матерной спине – а той все одно: сидит – не шевелится…

Поперву-т Катя все ждала мать по ночам, все не могла заснуть без песен ее.

– И что ты не поешь больше, мама?

А та:

– Да разве пела я? Все-то ты выдумываешь. – И уходила в темень: в шесть часов вставать…

А может, и правда, удумала? И Катя выпучивала свои глазенки… и слышала голос ласковый… и фигуру отца в дверном проеме видела… но про то ни одна душа знать не должна….

Вот раз приболела она, Катя-то, и чудится ей, что льется песня тихая такая, нежная… Она замерла: не спугнуть бы… Спугнула… или почудилось? Она встала, на одних цыпочках пробралась в комнату матери…

– Что такое? – Черная всклокоченная бородища закричала в самое лицо девочке.

Катя от страха закрыла глаза рукой.

– Почему дверь не на запоре? – И черный дядька вскочил, точно его ошпарили кипятком, натянул штаны на сухие волосатые ноги в носках.

И Катя увидела мать: она лежала на скомканной постели, вся расхристанная… словно какое чудное, и где Катя его слышала! – и даже не пошевелилась, заметив дочь… а может, и не приметила…

– Стыд прикрой! – И черный дядька швырнул матери в лицо какую-то белую тряпку…

Зиму Катя прожила у тети Шуры.

– Так лучше будет, – сказала мать, собирая Катины вещи в маленький рыжий чемоданчик.

Кому лучше? Катя смотрела на ее безучастное лицо, на быстрые руки, которые ловко делали свое дело: раз-два, раз-два…

– Спровадили девчонку, – слышала Катя по ночам голоса тети Шуры и дяди Володи – то муж ее, пьяные его глаза.

– Да что ты говоришь-то? Ей судьбу устраивать надо – а ты? Кто ее с дитем-то возьмет? А Егор… – Тетя Шура осеклась будто. – А Егор Семеныч…

Дальше Катя не расслышала. Младшая дочка тети Шуры и дяди Володи – а всего девчонок у Лялиных было аж пять: «Понарожали, – бурчала себе под нос бабушка Лукерья Ивановна, – только и знает, что в подоле приносить!» – так вот Люська, меньшуха, громко засопела – да как саданет Катю со сна ногой. Та только и заплакала от боли… И за что ей все это? И когда все это кончится…

– А ну спи! Я мамке скажу! – И Варька – это та, что постарше, – показала Кате маленький кулачок.

– А я и сплю… – проскулила Катя.

– Вот и спи. И попробуй только маленькую разбудить!

Катя боялась и поворотиться на большущей кровати, где спали девчонки Лялины. А те посыпохивали себе: «Нажрутся на ночь – и попердывают, – знай свое твердила бабушка Лукерья Ивановна, – так брюхатая и ходит!» Катя еле слышно хохотнула. И быстро обернулась на Варьку: не слышит ли? Она боялась ее как огня: та даст – только кровью и умоешься… спит… слава Богу…

– …корми тут всех!

– Ну что ты, Володя, он ить денег дал на девчонку, сам-то, Чухарёв-то. И деньги-то приличные… – Тетя Шура снова осеклась.

– Да делайте вы что хотите… Житья никакого от вас… Надоели как собаки…

Чухарёв…. Имя чудное… и кто это, Чухарёв? Ах, да это тот самый черный дядька… Катя скукожилась: мать, вся расхристанная, – и страшная бородища елозит по ее груди…

Катю записали в первый класс как Чухарёву… Девчонки Лялины показывали на нее пальцем и кричали: Чухарёва, Чухарёва… И Кате казалось, что страшнее прозвища нет…

– Лихо они окрутились-то! – скалила зубы бабушка Лукерья Ивановна: ее не позвали на свадьбу – как же, не нужна стала старая, отворот-поворот, да больно надобно-то, тьфу!

А и свадьбы никакой не было – так, собрались, посидели: все чин-чином, все как у людей…

– Не успел Егорша остыть в землице – она ноги свои раздвинула, шалава! Тьфу! – И бабушка сплюнула и погрозила невесть кому! – А этот, Чухарь-то, черт бы его брал: да ты, баушка, не волнуйся! Да какая я тебе баушка, тоже мне, внучок выискался: сто лет в обед!

С ними стала жить Раиска, Чухарёва дочь, толстомясая девица, старше Кати годков на семь (а с лица – так и в матери годилась: Катя-то махонькая, беленькая, ну что тебе пушинка небесная – и в чем только душа держится!). По утрам Катя уходила в школу, мать с Чухарёвым на работу. («Ты почему не называешь Егора Семеныча папой, а? Я кого спрашиваю? Уж он ли не старается для тебя, а? Ты что, разута-раздета? У тебя что, игрушек нет? Неблагодарная!» – говорила глухим голосом мать и все кашляла, кашляла.) Раиска училась в техникуме… А вечерами Чухарёвы молча садились за стол…

– А ну, врешь, куда тянешь? – И Чухарёв замахнулся на Катю: та стащила с тарелки большой кусок колбасы («колбаски», как говаривал сам Чухарёв) и испуганно вытаращила свои глазенки… на черного дядьку. – Прежде должен взять отец, потом мать, потом старшая сестра – и только потом уже ты, что останется. Уяснила?

Катя тряхнула головенкой. Раиска хихикнула: она получала стипендию в техникуме.

– Ты не знаешь, как достаются деньги. Ты трутень, от тебя толку чуть. Ты не работала ни дня, ты…

Катя молча встала и вышла из-за стола. Мать что-то глухо прокашляла…

– Жрать захочет – придет. Невелика птаха. – И Чухарёв принялся за колбаску.

– Тетенька, милая, возьмите меня к себе, а? Я полы мыть буду, окна, за маленькой приглядывать…

– Да куда я тебя возьму, горе ты мое луковое? – Тетка Шура прижимала Катю к себе. – У меня у самой ртов полон дом. Не выдумывай – иди домой…

И Катя, сгорбившись, шла…

– Постой! – кричала тетка Шура с порога и давала девочке гостинцев: то конфеток, то орешков. – Бьет он тебя?

Катя качала головой.

– А мамку?

И мамку не бил…

– Ну ничего, вот вырастешь – выйдешь замуж и уедешь на все четыре стороны!

Катя трясла головенкой: она все видела перед собой расхристанную мать и эту черную бородищу…

– Ну не замуж – делать там нечего! – лучше выучишься – и поминай как звали, а они пусть живут как хотят, дело ихнее! – И дородная тетка Шура, сотрясаясь всем телом, принималась целовать Катю в маковку. Потом выпроваживала ее: мол, ступай, покуда мой не возвернулся, пьяные его глаза!

Выучишься – легко сказать! А у Кати все плыло перед глазами, когда Анна Васильевна сухим треснувшим голоском вызывала ее к доске: Чухарёва… Так бы сквозь землю и провалиться… Чухарёва…

– Троечница! – надрывно кашляла мать. – Мать с отцом горбатятся с утра до ночи, а она, неблагодарная! – И она тыкала пальцем в сторону Раиски: та со стипендии купила себе новые полсапожки – да вот беда, не сходились они на ее толстущих икрах (а у Кати ножки махонькие, тоненькие – и торчат в сапожках, точно какие пестики!). – И чего ей только надо-то? А? Одета-обута! – И кашляла, кашляла. – Нет, ну я кому говорю-то, а? Как об стенку горох!

А Катя затыкала уши – и ей вдруг слышалось тихое пение матушки… и все-то она удумает, бедовая головушка…

– Егор, ну ты-то хоть скажи ей! – И снова кашляла, кашляла…

А Егор Семенович стал как-то по-особому засматривать на мать… Вот так, бывало, сидит себе газетку почитывает, конфетку посасывает (он до конфеток был большой охотник!) – потом глаз свой подымет из-под очков – а взгляд тяжелый, с прищуром – да и глянет этак на Надёжу свою, на Надежду Михал’ну (он ее все больше так стал прозывать: Надежда, мол, Михал’на). Глянет – и долго не отводит глаз, а после, словно его уличили в чем, и уткнется в газету сызнова: нет, ну ты смотри – и понапишут же, а? Или Катя опять удумала?..

А с нее станется! Раиска раз и похохатывает, к матери ластится: маменька, мол, а, маменька (злыдня ты толстомясая, стала мать Катину прозывать маменькой – дочка выискалась!), слышь, что скажу-то! И сказывает – а мать Катина и рада-радешенька: спелись, кумушки!

– Иду, – говорит, – нынче с техникума, а они… – И зыркает на Катю – а та пунцовая: так бы и вцепилась в бока сестрицыны, пропади ты пропадом!

Баушка Лукерья-то Ивановна увидала Раиску – да только и сплюнула: тьфу ты, срам, говорит, какой, рожа красная, хоть прикуривай! Жалела она Катю: то конфетку сунет, то бараночку, – а когда что и выведает от Катерины про житье-бытье чухарёвское, гори они синим пламенем: и сам Чухарь, и жена его Чухариха, и семя его!

– Иду, – говорит, – а они, голубчики… целуются!

Злыдня ты завидущая! На тебя-т кто позарится?

Мать к Кате приступом: это что такое, мол, сестрица говорит, а? А та стыдливо опустила глазенки и сопатит в чашку с чаем – а чай горячущий, жаром так и обдает, так и обдает – вся упрела, Катя-то, а все Глебка ей мерещится: так на волнах чайных и покачивается его личико конопатчатое, так рот-большерот и усмехается: я, говорит, теперь буду твоим заступником… А голос звонкий мальчиший ломается, вот что подкова железная, поскрипывает, а вихры непослушные рыжие ни один гребень не берет, а глаз мужичий хитрющий: так в самую душу и засматривает! И улыбнулась: заступник… Первый хулиган во дворе! Танька кудрявая только и косится: мол, и нужен он ей… Мать приступом: а ну говори! И трясет девчонку, точно яблоньку…

– Да с соседским мальчишкой спуталась, я все скажу! – И Раиска пошла хлестать языком.

А Катя стоит и улыбается… А эта злыдня подначивает: гляди, мол, принесет в подоле… А мать:

– Я ей принесу! Я ей на одну ногу наступлю, а за другую потяну! – И по губам Катю, по губам…

Даже Чухарёв, и тот присвистнул:

– Да ты что, Надежда Михал’на, в своем уме?

– А ты помалкивай!

Тот и умолк… да в комнатку свою юрк!

– И смотри у меня: увижу с ним… – И кашляет, кашляет…

А губы у него… ну вот что леденцы красные блестящие: он, когда начнет говорить – а говорит он быстро-быстро, лопочет, будто бежит за ним кто, – так они, леденцы, слипаются… Он их и облизывает, облизывает… И лицо такое… в конопушках все – будто булочка-маковка… И глаза-смородинки полусонные…

Вот пошли в обнимку… А снег хрустит под валенками, а щечки разрумянились… А и холодно… И дышит в шубку Катишкину своим ртом-большертом – и вихры непослушные рыжие из-под шапки выпростались, покрылись инеем… И леденцы огнем на морозе горят… и трескаются… А давай сбежим? И облизывает, облизывает леденцы те… А куда? А мы карту возьмем – у меня карта такая, во всю стену, – зажмуримся и пальцем ткнем: я в книжке одной читал… И упали в сугроб – а небо синее, и звездочки проглянули… И нет ни черного дядьки, ни Раиски, ни матери… Или разве что на небе… И сердце заходится… Вдохнула, выдохнула… Поднялись – и идут в обнимку: и ни зги не видать, и мороз трещит, и головушка бедовая кружится… Глядь, фигура черная – и приближается… Обними меня покрепче, Глебка, мне страшно… И сердце заходится… А фигура все ближе, все ближе… И встала как вкопанная… Мать!!! И выдохнула – а вдохнуть не может… А мать постояла-постояла – развернулась и пошла… и ни слова ни полслова… И все меньше, меньше становится черная фигурка – вот и точкою замаячила… Давай убежим?.. И леденцы облизывает… А Катя точно на ниточке, точно к фигуре той привязанная… Оттолкнула Глебку – и за матерью… да со всех ног… Догнала… плетется, будто собака шелудивая… А та ворот подняла, на Катю не глядит – и только кашляет, кашляет… И ветер ей подхрипывает…

Дома шубу скинула, шаль, валенки, рукавицы пуховые да на руки окоченевшие дохнула – и ни слова… На Раиску только цыкнула, когда та стала к ней ластится: маменька, а маменька…

А Катя слегла – и все ей виделись леденцы красные – и сердечко заходилось: стук-постук, стук-постук… Глебка, а Глебка, а давай сбежим… И губы сухие облизывала… Очнулась – а у изголовья леденцы в жестяной баночке: Чухарёв поднес, он большой охотник до конфет…

– Ты все леденцы спрашивала… – И пошаркал в свою комнату, поигрывая конфеткой за щекой.

А как встала с постели – а там худющая, одни глазенки на лице, да провалились, в глубь ушли, словно звездочки на небе проглянули! – на место их заветное кинулась, все ждала его… А он с Танькой стал гулять… А Танька красивая, кудрявая… Да еще нарочно, как мимо идут – тот-то глаз свой смородинный отворачивает, – а она громким голосом: обними, мол, меня, Глебка, – и на Катю таращится… И юбка-то у нее плиссе новая, и сапожки на каблучке, и сережки золотые в ушах сердечками…

А Катя с лица сошла…

– Все воет и воет – никакого покоя! – кашляла мать и запирала дверь: в шесть часов вставать. – Да ты-то что еще кобенишься? Ложись давай, всех газет не перечтешь! Да гляди слипнешься от леденцов-то!

– Иду-иду, Надежда Михал’на, ч-ч-ч… – И Чухарёв тихохонько прикрывал за собой дверь, приложив пальчик к губам, и на цыпочках уходил на кухню: там справней, да и колбаска, опять же, и чаечек, и конфеточки где-то припрятаны: ч-ч-ч…

А Раиска на Катю зыркает: видела, мол, твоего Глебку с Танькой кудрявой – и зубы скалит, рожа твоя красная! А сама полсапожки натянула на икрищи свои – а они по швам затрещали да и лопнули: так тебе и надо, злыдня ты толстомясая! А все Катя виновата: беленькая, тоненькая, вот что тростиночка, глазища огромные, ресницы пушистые… Что ни наденет, все ей к лицу, хоть дерюжку какую драную. Так бы и убила ее, змею подколодную… Раиска стиснула зубы – да на Катю с кулаком кинулась… а та ручку свою сухонькую выставила, изо всех сил зажмурилась… что такое? Голосок вдруг тоненький выплыл из-под дверцы закрытой, из матерной комнаты… Катя прислушалась: никак, матушка, никак, поет? И глядит на Раиску: может, она, Катя-то, опять что удумала? А Раиска шары выпучила, на Катю смотрит беспомощно, а кулак так и держит, словно прирос он к воздуху… И Чухарёв выполз из кухоньки, поигрывая леденцом за щекой, глянул из-под очков на Катю с Раискою. И опять голосок тот запел…

Катя с Чухарёвым да Раискою кинулись в матерну комнату – а она лежит на кровати… вся расхристанная и поет тихохонько…

– Матушка…

А мать приложила пальчик к губам и спевает себе…

Чухарёв почернел лицом, Раиска только шарами своими лупает – одна Катя что блаженная: не может налюбоваться на свою матушку… Наконец-то, а я, мол, думала, не вернешься уже… И слушает – не наслушается, и кажется ей, что в дверном проеме Еголша стоит…

– Может, тебе надо чего, а, Надёжа? – И Чухарёв переминался с ноги на ногу, виновато глядя на жену.

А матушка только махнула рукой – и на Катишку свою поглядывает: оставь ты, мол, нас, Егор Семеныч, в покое. Тот и ушел… Катишка ей одеялко подоткнула под бочок, убаюкала: спи, мол, матушка! А в дверном проеме Егорша стоял…

И не отходила от матери Катя: все дни и все ночи кормила ее, поила ее, баюкала… что дите малое… а та только пела – да махнет рукой, когда Чухарёв или Раиска покажутся: мол, оставьте меня в покое – те и скроются, виноватые… Никого не допускала до себя матушка: ни бабушку Лукерью Ивановну, ни тетку Шуру – одну Катю… А уж та счастливая! Мать кончается – а ей любо-дорого! Говорят – не наговорятся: и про то, как была она, Надёжа, молоденькая, да ладненькая, да беленькая, ну вот как ты теперь, и про то, как Егорша к ней сватался, как взял ее за себя, как жить начали, как Катишка у них родилась махонькая, а ты такая была хорошенькая, Егорша, как увидал тебя, и кричит: ах ты моя, кричит, яблонька!

И уж напослед матушка промолвила: прости ты меня, Катишка, не в себе я была… И затихла…

Отпевали матушку в церкви. Чухарёв стоял чернее черного… А Катя… светилась вся!

– Это он ее в гроб загнал! – И баушка Лукерья Ивановна ткнула пальцем в Егор Семеныча.

А тот стоит себе, глазами лупает. И Раиска рядом толстомясая: полсапожки веревкой перевязаны…

– Уезжать тебе надо, Катя, подобру-поздорову! Изведут они тебя! – И тетка Шура округлила свои глаза на Чухарёвых – а сама руку к животу прикладывает: опять брюхатая!

Баушка Лукерья Ивановна только и поддакнула: мол, как есть, уезжай! А сама на Шурку и зыркает: дурища-то где! Жрать нечего – а она приплодилась!

А Чухарёв прослышал про Катин отъезд – да только два слова и выронил: мол, не враг я тебе, Катя. Мол, хочешь, уезжай – дело хозяйское, а только никто, мол, тебя пальцем не тронет, а если и тронет кто – и он зыркнул на Раиску – так получит хорошего рожна! Мол, твоя комната целехонька – хочешь, сама живи, хочешь, жильца пусти. На том и весь, мол, сказ. И пошел, поигрывая леденцом за щекой – одна у него и осталась отрада на старость лет…

А Катя на учительницу выучилась, расстелила карту большущую – да пальчиком и ткнула куда ни попадя… Вещицы собрала, два слова прощальных Чухарёву с Раиской кинула – и в дорогу: не поминайте, мол, лихом. Правда, поговаривали, Чухарёв прослезился будто – да денег дал Кате: на, мол, на первое время, а надумаешь – возвращайся… и пошаркал старческой походкой, леденец посасывая…

А деньги-то немалые – вот те крест! Так божились бабушка Лукерья Ивановна да тетка Шура на два голоса, ровно те деньги видели.

Стала Катя учительствовать, Катерина то есть Егоровна. Директор школы – сердитый человечек со скомканным личиком – глянул на нее да и говорит: Вы, мол, это всерьез, Катерина, мол, Егоровна, или так, мол, баловство одно, с женихом, мол, поругались? И определил ее к Алевтине – местной библиотекарше – на постой. Про нее так говаривали: женщина она хорошая, тихая, спокойная, слова от нее плохого не услышишь… но это на трезвую голову… А запьет – держи коней… спасу никакого нет… Вот директор и рассудил: приживется, мол, Катерина с пропойцею – останется, нет – ну, на нет и суда нет… А Алевтина увидала Катю с пьяных-то глаз: ой, кричит, да ты как с картинки! И то, Катерина-то полсапожки себе справила Егоровна лаковые, пальто в талию, шляпку с полями, ридикюль. Там залюбуешься! А Алевтина свое: Катеринка, мол, картинка! Так и прозывала ее… но то спьяну – на трезвую голову все больше помалкивала, да книжки глотала запоем.

Стала учительствовать… А городок-то у нас махонький: все, как на ладони, все про все известно. Каждый человек – точно волосок на лысине. Вот что Яков Яковлич – доктор-вдовец, или Анна Минаевна – плюшечница, или Марфа – медсестра брюхатая, или вот хоть Алевтина – пропойца-библиотекарша. И про каждого тебе наплетут с три короба: и что было, и чего не было. Одна Катерина как не при чем: отучительствовала свое – а после юрк в комнатку, да дверь перед самым Алевтининым носом и захлопнула. И что она там делает, одному Богу и ведомо. Поперву бабы наши да мужики приступом приставали к Алевтине: мол, кто да что, Катерина-то Егоровна. А она, Алевтина: да ни стуку, ни звуку, мол, ничего и не вызнаешь. А спрошу, мол, что – она головенкой мотнет, ридикюль свой в руки – и пошла учительствовать. Да что она, ест-пьет? Да пес ее разберет, поклюет, мол, чуток с утреца – и весь день будто сытая. И в чем душа держится… А после махнули на нее рукой, наши-то: что с нее взять – городская, мы ей, мол, не чета, вот морду и воротит, мол. Да прозвали Катерину Егоровну «учительница Чухарёва»: мол, только и знает что учительствовать. Да и фамилия увесистая, не гляди, что сама тонконогая.

Один Яков Яковлевич рукой не махал на Катерину-то Егоровну. Как завидит ее, шляпу сымет с головы черную – да и кланяется ей: здравствуйте, мол, Катерина Егоровна, как Ваше здоровье? На что, мол, жалуетесь? А она ему: да, спасибо, мол, не жалуюсь. И бежит с глаз долой. А тот ей вослед опять кланяется, вот чудак. Да в другой раз завидит: мол, как Ваше здоровье, Катерина Егоровна? В гости б, мол, зашли, у меня, мол, книг-то поболее, чем у Вашей соседки. А она: да спасибо, мол, Яков Яковлич, у самой, говорит, столько, что читать не перечесть. И бежит, торопится. Тот кланяется. В третий раз заприметил: здравствуйте, милая Катерина Егоровна, мой-то мальчишка не сильно шалит? Да нет, мол, смирно сидит. Это Андрейка-то! Ну, кланяется, нечего делать.

И так кланялся, кланялся, шляпу сымал, сымал – а после завидел ее – а она идет, ветром колышется, вот что тростиночка, такая беленькая, такая ладненькая… и встал как вкопанный, а шляпа на голове… и молчит, язык прикусил, что пугало огородное. Учительница Чухарёва прошла было мимо, да остановилась: здравствуйте, мол, Яков Яковлич. И глядит на него: и что это, мол, не здоровается, шляпу не сымает… А тот постоял-постоял – да и пошел себе… И не поклонился…

Учительница к себе в комнатку… да и закрылась на засов… а бородища черная, а глаз масляный лезут во все щели, так и прут, а голос словно висит в воздухе, покачивается: а здравствуйте, милая Катерина Егоровна… милая… И страшно-то как, и сердце заходится: стук-постук… милая, милая…

Ночь не спала, а утром ридикюль хвать – да ноги сами и несут… выдохнула, а вдохнуть боится… придержала шаг… Остановилась… нет никого… и на другой день нет, и на третий… а сердце заходится…

А мальчишка, Андрейка-то, как ни в чем не бывало, на уроках пакостит… Пошла к дому Терентьеву, что преступница, пошла затемно, да толку чуть: ставни закрыты тяжелые…

Домой вернулась – Алевтины след простыл… да что ж это… стук-постук: милая, милая… Так и просидела в сенцах ночь… А наутро ридикюль взяла – и учительствовать… А и шаг уже не останавливала…

Спасибо, теть Паша, что торгует на площади яйцами да курями, ей встретилась: ой, девка, да на тебе лица нет! – и пошла причитывать. А учительша нарочно руку к сердцу прикладывает – это чтобы торговка, значит, скорее заприметила. А та сейчас и в крик: ступай, мол, к Як’ву Як’личу! А учительше того и надобно! Знает, что теть Паша, торговка шустрая, разнесет по всему городку: мол, заприметила она, теть Паша, Катерину-то Егоровну, Чухарёву учительницу, а на ней лица нет и за сердце дёржится, так она, теть Паша, силком к дохтуру пойтить и заставила, к Як’личу, а не то и поминай как звали… Да добрый десяток яиц – а то и более – отсчитала Катерине Егоровне: мол, ешь на здоровье – а там яичко к яичку, еще тепленькое!

Так с яйцами в больницу и зашла. А фельдшерица ей сквозь зубы: а нету, мол, дохтура… А где он? А в деревне, мол, вызвали на операцию… А когда будет? А будет к вечеру… И смотрит на яйца… А те постукивают: милая, милая… Могу Вас осмотреть… Да нет, дождусь, мол, Якова Яковлича… А сама опустила головенку… А кокушки, мол, для Як’ва Як’лича? Кокушки?.. Ну, яйцы то есть… А-а, нет… А сколько просите?.. Да за так отдам… только бы не постукивали… Та, фельдшерица-то, яйца хвать – и понесла, довольнешенька… Ой, Яков Яковлич, что-то Вы рано возвернулись-то, да бок весь в грязи! Милая, милая… И увидела его…

Яков Яковлевич в грязном пальто только махнул рукой: да не успели, мол, поздно приехали… Фельдшерица заохала… Ну будет Вам, Прасковья Федоровна, и так, мол, голова трещит… Яишенку покушаете? И тычет яйцами в лицо Якову Яковличу… Милая, милая… А ну, услышит он… Катерина Егоровна зажала рот кулачком… Да какую яишенку… Глазунью… И обернулся:

– Вы ко мне? – Не узнал… – Сегодня приема нет… – И пошел по коридору: пальто в грязи, бородища всклокоченная…

– Да Вы завтра приходите, милая, – пропела Прасковья Федоровна, – завтра! – И шепотом, приложив кулачок ко рту… – Совсем зверюкой стал, как овдовел, на людей кидается… – И улыбнулась учительнице Чухарёвой, и яйца прижала к груди…

Милая… Милая… Да и выскочило кокушко из кошелки: стук-постук…

– Что такое? – Яков Яковлич резко обернулся – а Прасковьи Федоровны уж и след простыл. – Вы?..

Чухарёва мотнула головенкой. Милая, милая…

– Что-то срочное?

Фельдшерица выглянула из-за угла. Чухарёва закивала: а как же, срочное, мол, уж такое срочное, дальше некуда.

– Ну, пройдите в кабинет – я сейчас.

Учительница села на стул… да и закимарила: и то, которую ночь не спала… Глаз продрала – а Яков Яковлич стоит в дверном проеме, глядит на нее…

– Ой, что это я… Вы уж простите меня, Яков Яковлич… – И поправила свои бело-пышные волосы.

– Да это Вы меня простите, Катерина Егоровна, устал как собака… Три часа в дороге… трясет, машина завязла: грязь непролазная… не успели мы…

Катерина Егоровна покачала головой.

– Вы вот что, Вы приходите завтра вечерком, но не сюда, а ко мне домой. Придете?

Катерина кивнула.

– Не заплутаете?

Нет, мол.

– А мне надо соснуть по шестьсот секунд на каждый глазок…

Катерина улыбнулась Егоровна.

– Ну вот и умница! Придете?.. Не врете?

Фельдшерица просунула голову в дверь.

– Чего Вам еще?

– Да я вот… яичню изладила… со шкварочкой… – И тычет в лицо Якову Яковличу большущую сковороду: там шкворчит во весь дух… а яичня свои четыре глаза выпучила, а глаз-то рыжий, масляный…

– Давайте Вашу яичню!

– И хлебушек черенький…

– И хлебушек… А Вы, Катерина Егоровна, как, со мною откушаете?

Учительница помотала головенкой… Глядь – а глаз рыжий и потек… да по бородище Якова Яковлича…

– Совсем одичал, сердечный, как овдовел-то, – зашептала фельдшерица, приложив ко рту кулачок. – И забыл, небось, про домашнее…

А Чухарёва поторкалась-поторкалась у дверей – да и пошла себе…

А дома достала из комода большущего лифчик розовый новешенький – то на чухарёвы деньги купленный… Она, когда уезжала, Катерина-то, так тетушка Шура и шепнула ей на ушко: ты, шепчет, Катя, перво-наперво купи на те деньги – будто она их в руках держала, деньги-то те! – так, шепчет, купи ты, мол, себе рубашечек, штанишек да лифчиков с кружавчиками, страсть, мол, как люблю кружавчатое, у самой, мол, отродясь не было приданого, так, мол, без штанов взамуж и пошла! – и вздохнула, и живот поглаживает… Так и баушка Лукерья Ивановна, уж на что кошелка старая, а и та поддакнула: мол, как же, нельзя деушке без приданого – и сама бы, мол, прикупила кружавчатое, да кто меня возьмет-то нонече, черву старую, – и оскалилась беззубым ртом…

Вот обрядилась Катерина – и к зеркалу – а грудки атласные да кружавчиками отороченные – ну вот что наливные яблочки…

И в сердцах скинула, лифчик-то с кружавчиками, панталончики-то – то все приданое, на чухарёвы денежки все куплено – гори оно синим пламенем! Ой, матушка, силушки нет… И повалилась на постель, вот точно то яблочко спелое, опавшее… И всю ночь металась по постели, словно яблочко по тарелочке – и куда ни кинься, все бородища черная да глаз масляный проглядывают… пропади они пропадом… И откуда ты взялся на мою голову… а бородища знай похохатывает, глазком подмигивает…

А утром отписала Чухарёву: мол, здравствуйте, Егор Семеныч, пишет Вам Катерина Егоровна, мол, так и так, в гостях хорошо, а дома лучше, мол, ждите к праздникам, к Покрову, – а после бумажку сложила, в конвертик сунула, ридикюль в руки – и учительствовать, да пошла мимо почты: письмо снести. Вот идет, а пальтишко в талию, а полсапожки лаковые, а шляпка чуть набекрень – и волосок белый по ветру летит пушинкою…

– Здравствуйте, милая…

И сердечко зашлось… И обмякла вся, квашня квашней… И бородища эта черная, и глаз этот масляный – и никуда-то не денешься…

– Как Ваше здоровье?

И письмо в руках комкает…

– До вечера потерпите?

Да где уж там, сил совсем нет… Так бы на грудь и кинулась…

А тот шляпу снял и откланялся… Только его и видели… Девчонка того и гляди Богу душу отдаст, а ему хоть бы хны… А еще дохтуром прозывается… Совсем озверел, как жену-то покойницу на тот свет спровадил, вот те крест… Бабайка старый…

И поплыло все перед глазами учительши: просит, Катеньку отдай… мы Катишку не дадим… пригодится нам самим… и так ладно поет матушка, так справно… и все-то она удумает… а он стоит в дверном проеме: бородища черная, глаз масляный… и про все на свете спевает матушка… а голос тихий, тоненький… и сердце заходится… стук-постук, стук-постук… милая, милая… а и опасно лечить Катерину Егоровну… и леденцы облизывает…

Чухарёва очухалась… Где это я?

– Спите, спите, милая… – И одеялко подоткнул под бочок… и поплыл восвояси, да в дверном проеме остановился…. а бородища черная, а глаз масляный – в темноте светится… – Завтра в шесть часов вставать… – И дверь прикрыл…

– Егол… Яков Яковлич… – Вскочила, что ошпаренная… И замолкла, губенку прикусила… розовый кружавчатый лифчик на подушке нежится…

Оделась, постель заправила…

– Да что ж Вы, Катерина Егоровна? Вас пальцем никто не тронет… – И стоит в дверном проеме… вздохнул… и не выдохнет…

– Пойду я, Яков Яковлич, поздно уже…

– А-а… так я доведу… посидите чуток…

Она села, прибрала волосы свои бело-пушистые в плюшечку…

– Чайку?

Помотала головенкой.

– Поздно уже…

– И десяти нет… Ну да, да…

Мальчишья мордочка просунулась в щель.

– Чего тебе?

– А что вы делаете?

– Много будешь знать – скоро состаришься!

– А я с вами хочу!

– Иди, кому говорю! – И Яков Яковлич захлопнул дверь перед самым носом мальчишки.

– Ну пап!

– Ох я кому-то задам… – В руках Якова Яковлевича блеснул ремень.

Мальчишка присвистнул – и только его и видели.

– И в кого растет… – А сам бородищу теребит, с ноги на ногу переминается.

– Пойду…

– А сердце… Да Вы не бойтесь, Катерина Егоровна… нервное переутомление… довели Вы себя, скажу я Вам… и в чем только душа держится…

– Спасибо Вам! – И пошла…

– Катя… Катерина Егоровна, а я ведь теперь всю жизнь Вашу знаю… вот так… как по-писаному…

Чухарёва выпучила глазенки, прикрыла рот кулачком…

– Но про то ч-ч-ч… – И он приложил палец к губам…

Выведал… Опоил каким зелием – и выведал… Да он и жену на тот свет спровадил, покойницу… Совсем зверюкой стал, как овдовел… И мальчишку в хвост и в гриву шерстит…

– Катя… Я человек немолодой уже…

Мальчишья мордочка просунулась в дверь.

– А ну сгинь, кому говорю…

Андрейка юркнул в темноту.

– Да, что это я… – Яков Яковлич потеребил бородищу. – Немо… Вы не перебивайте…

А Катя разве перебивала – сидела, не шелохнувшись…

Он тяжело вздохнул… выдохнул…

– Я что подумал… – Обернулся… Катя спрятала глазенки… – Да, поздно… Пойдемте, я Вас доведу… – Яков Яковлич вышел в сенцы, накинул худое свое пальтецо…

– Ты куда?

– Да вот доведу Катерину Егоровну: поздно уже…

– Я с тобой! – загундосил Андрейка и повис на руке отца.

– Отстань, тебе говорят! Пристал, что банный лист к причинному месту…

– Ну пожалуйста!..

– Ну ладно, черт с тобой…

Вышли молча… Мальчишка плелся сзади. Ноги совсем не слушались Катю… Да и кофточка что-то стала тесной в груди…

– Погода-то нынче…

– Да… – И сглотнула слюну…

– Лист со дня на день опадет…

– Да… по всему…

Мальчишка посапывал.

– И яблоки уродились…

– Да…

Ускорили шаг… А ноги совсем не идут… да пуговка вот-вот отскочит, будь она неладна…

– Катерина Егоровна… Я…

– Да, Яков Яковлич?..

– Папочка, милый! – Мальчишка Терентьев вдруг тяжело задышал. – Я буду тебя слушаться, я больше не буду… папочка, ты только не женись, пожалуйста! Я что хочешь, для тебя сделаю… Хочешь, я… Папочка, а хочешь, ну вот хочешь, я скажу тебе, кто обрюхатил Марфу, ну хочешь ведь? Только никому… Это Валерка-тракторист! Но он хороший: он мне порулить давал – и конфет у него завсегда завались, и изюму разного… Это она, Марфа, не хочет с ним, а он… Я, говорит, выучусь, я, говорит… Катерина Егоровна, я все уроки буду учить, я буду себя вести хорошо, Катериночка Егоровна, Вы же хорошенькая, ну не женитесь, пожалуйста, на папе, ну что Вам стоит… – Он вис на отцовой руке и надрывался-то, сердечный… Папочка, Катерина Егоровна… ну что вам стоит…

Яков Яковлевич поймал мальчишку. Тот было пригнулся: еще как даст! – но отцовская рука нежно легла на его непослушные вихры: ни один гребень не берет!

– Горе ты мое луковое! Да кому мы с тобой нужны, а? Да кто нас возьмет-то с тобой?

– Ты не женишься, пап? Вот честно-честно?

– Честно.

– Нет, ну честно-пречестно?

– Честно-пречестно.

– Клянешься?

– Клянусь!

Мальчишка еще долго что-то кричал, заставляя Якова Яковлевича клясться всеми возможными клятвами на свете.

– Ну, вот мы и пришли… Спасибо, что довели… – Катя глянула на Якова Яковлевича и протянула ему руку.

Господи, да он и не старый совсем… и глаза, глаза… что у него с глазами-то?..

– Сынок, ты ступай, дай мне проститься с Катериной Егоровной. Ступай.

– А ты не женишься?

Отец помотал головой.

– Клянусь!

Мальчишка отошел в сторонку и наблюдал за учительницей и отцом, попинывая камушек видавшим виды башмаком: тот явно просил каши.

– Ну, спокойной ночи, Катерина Егоровна! Вы уж, пожалуйста, не болейте больше… – Яков Яковлевич стоял как вкопанный, не подымая на Катю глаз.

– Спокойной ночи, Яков Яковлевич!

– Ну, я пошел… – Он глянул на Катю.

Ей почудилось – или то взаправду – в глазах его блеснуло будто что, будто что проглянуло!

– Ну, прощайте тогда, Катерина Егоровна… не поминайте, как говорится, лихом… – И он быстро зашагал в сгущающуюся темноту, смешно размахивая ручищами. Мальчишка бежал за ним вприпрыжку, что-то громко выкрикивая. Отец обнял его и замедлил шаг.

– До свидания, Яков Яковлевич! – Катя стояла у крыльца, едва различимая в темноте.

– А-а, пришла, что ли? А эт’ кто с тобой? Никак Терентьев? Ну-ну… А погодка-то нынче… Кать, слышь, что ли? – Алевтина попыхивала папироской в лицо Катерине. – Да ты плачешь, а? Эт’ по нем, что ль? Да он же старик! И спирту у него сроду не допросишься: жадный, черт! – И она прыснула со смеху, пьяные ее глаза!

– Сама ты старуха!

– Скажите, пожалуйста! – И разобиженная соседка скрылась за дверью.

Катерина, что неживая, уставилась в темень, куда ушли Яков Яковлевич с Андрейкой, – а тут шаги: кто-то торопится будто, поспешает…

– Катя…

Яков Яковлевич!.. А голос-то дрожит как! Вдохнула, выдохнула… дышите… не дышите… дышите…

– Катя… мне послышалось… Вы сказали что-то?.. – И смотрит глазом жалостливым.

И сердце зашлось… дышите…

– Я сказала… «до свидания»…

– Да?

– Да…

– Честно?

– Честно…

– Честно-пречестно?

– Честно-пречестно…

– Клянетесь?

– Клянусь!..

– Ну… тогда… до свидания!.. Андрейка! – Яков Яковлевич вложил три пальца в рот – и ка-а-ак свистнет во всю Ивановскую! – Да постой же ты, слышь? Давай в догонялки!.. – И он, вот что мальчишка, бросился со всех ног в темноту…

Малиновый костюм

Жа-а-арко… пи-и-ить… «Питеньки!» Маленький Саша тонул – и отчаянно барахтался, сбивая простыню в комок… И тут молоко превратилось в масло… И кто это там «ноженьками сучит, а?..» «Потягушеньки-порастушеньки-поперек толстушеньки»… Он яростно бил ногами, потом вскочил, весь «мокрущий»… И кто это там «посвистывает, а?..»

Сосед по комнате Валентин Дудко спал здоровым крепким сном тридцатилетнего мужчины. Его рот был младенчески полуоткрыт – и блаженная слюна мирно орошала красный цветок казенной подушки.

Какая душная ночь! Александр Иванович поморщился, вытер пот со лба, надел брюки, рубашку, вставил ноги в сандалии… Сонное тело не слушалось его – и он задел в темноте этажерку с книгами.

– Ч-черт…

– Что? – крикнул со сна Валентин и подскочил как ужаленный.

– Э-э…

Но Валентин уже «сопел в три ноздри»… так бабушка Александра Ивановича Анна Лукьяновна говаривала. А маленький Саша и пристанет «что банный лист к причинному месту»: «Баб Ань, а баб Ань, ну как так три ноздри, ну скажи!» А бабушка только и махнет рукой: мол, да уйди ты, неугомон – и пойдет мельтешить спицами: это она носок вяжет или шарфик маленькому Сашку (она его Сашком называла)! Или еще так она говаривала: спит, мол, «без задних ног». А Саша тут как тут: «Баб Ань, а баб Ань…» Царство Небесное…

А свежесть-то нынче, а! Липа цветет! Как же, конец июня. Бабушка в это время всегда липовый цвет заготавливала, да так и приговаривала: мол, липовый цвет – от хвори лучше нет… Александр Иванович сладко зевнул, потянулся: «потягуши-порастуши»… и тут же растерянно обернулся, не смотрит ли кто… Никто не смотрел, разве луна… Аж голова закружилась! Мальчиком он всегда думал, что луна сделана из слоновой кости, точь-в-точь как бильярдные шары: он видел такие в Доме культуры, куда бегал в кино с Валеркой, старшим братом, и его дружками. Правда, Валерка задирал нос перед братом: вот еще, будет он возиться со всякой малышней, мол, на билет – и сиди себе… Он и сидел… А Валерка как-то по-особому, залихватски, что ли, зажимал между пальцами кий и гонял шары по зеленому полю: э-эх, ему бы так… Он ведь сроду не брал в руки кий, а так хотелось, так хотелось… Александр Иванович закурил… Он рос болезненным мальчиком: «худосочным», как говаривала бабушка. А он и рад: «хоть горшком назови – только в печь не сажай»… и это тоже ее присказки… Вот он заболеет – а она поит его липовым цветом из детской кружечки (маленькая, желтенькая такая… и слоник не ней нарисован… розовый!) да рассказывает про свое нехитрое житье-бытье. А Саша замирает от счастья, ловит каждое слово: только бы она не уходила, только бы не уходила… Мать весь день на заводе: отец-то «наплодил детей», а сам «поминай, как звали» – вот мать за двоих и вкалывала. А бабушка Аня с внучками. Валерка-то, старший, «человеком стал»: армию отслужил – да на тот же завод слесарем. Руки у него золотые: за что ни возьмется… А Саша…

«И в кого ты у меня такой? – И мать кручинилась, глядя на болезненного долговязого мальчика. – Во двор бы сходил, что ль? Вон мальцы в футбол гоняют. А, Саш?» А Саша весь день сидел над книгами. «Я ему на обед даю, а он брошюры скупает, а? А потом жрать просит. Вот и жри свои брошюры! – А Саша сидел, словно колтун заглотил. – Ты слово-то матери скажи, а? – И мать в сердцах махала рукой. – Все ученые нынче стали. Куда деваться!» А бабушка: «Одни уши торчат, – смеялась. – Учи, сынок, учи!» – И гладила внучка по голове.

Александр Иванович не заметил, как заплутал… Те-е-емень страшная: хоть глаз выколи. На улице ни души… И только липой пахнет, как липой пахнет…

Он прислонился к дереву и долго стоял неподвижно. Его глаза привыкли к темноте – и он стал различать очертания домиков, похожих один на другой. Тут и при свете дня-то заблудишься… Он заметил, как в домике, что справа от него, загорелся свет – и две фигуры, кажется женские, вышли на террасу. Александр Иванович затушил сигарету и притих, спрятавшись за дерево. Теперь он мог слышать только голоса… женские голоса…

– …да успокойся ты!

– Да мне умереть захотелось! Такой, знаете, дешевый малиновый костюм, большие манжеты… это… это… И он так нелепо обтягивал ее толстое тело… Как стыдно ходить в таком костюме, как… Вот будто это я! Вот так же выряжусь, вот так же покажусь в нелепом малиновом костюме, выкину что-нибудь эдакое – и все смотрят на меня… нелепую, смешную… а потом в нору, понимаете… И это вся моя жизнь… Этот малиновый костюм…

– Эх, блажишь, девка… молодые вы еще… голода не знаете, нищеты… У меня вот платье было одно про все на свете, коричневое такое, темно-коричневое, из грубой дешевой ткани… как мешок, так я…

– Но я же не о том, Вы меня не поняли, не поняли!

– Да будет тебе, спать пойдем…

Не поняли, не поняли… Александр Иванович опустил голову. Он всю жизнь донашивал за Валеркой его одежду: пальто, штаны, кофты, даже эти ненавистные чулки… А Валерка хохотал… Он был крепкий мальчик – и его штаны смешно болтались на тоненьких Сашиных ножках. Зато Саша быстро вымахал – и рукава Валеркиного пальто стали ему коротковаты. «Ну я же выше Валерки! Ну почему я должен носить его пальто? Ну пусть он носит мое…» «Вот вырастешь, – говорила мать, – костюм тебе купим». «Но я же вырос! Ну почему?..» «Он старший брат»… Да если б ему кто подарил тогда малиновый костюм… Да у самого Витька Короедова отродясь не было малинового костюма, хоть он и ходил с самой смазливой девчонкой во дворе Галкой Шульц. Э-эх, Галка, Галка… Да если б у Александра Ивановича был малиновый костюм, да Галка бы как миленькая…

– Да не пойду я никуда…

– Ну и сиди… Ночь на дворе… Будить не стану…

Хлопнула дверь, погас свет. А девушка на террасе плакала и плакала… Александр Иванович боялся пошевелиться, как тогда…

– А я, кажется, Сашке нравлюсь! – говорила смазливая Галка Витьку, а бедный Саша готов был провалиться сквозь землю! – Он умный… – Она хохотала, играя со своим кавалером, а Витек только скалил зубы: за ним бегали все девчонки, а кому нужен этот…

– Штырь! – выпалил Витька. Галка зашлась от смеха. «Штырь, – повторяла она. – Штырь!»

Саша залился краской стыда…

Он проторчал в своем укрытии всю ночь: вот назло, вот он умрет – посмотрим тогда, кто Штырь, а кто… А наутро он слег с ознобом. «О-хо-хонюшки, – причитывала бабушка, – и где черти носили, а? Застудился, а!» – и поила внука липовым цветом. А Саша проваливался в какую-то глубь и просил Галку и Витька, чтобы они его не топили: ну пожалуйста, ну не топите меня-а-а… «Забаливает, сердечный!» – И ну мельтешить спицами. Нет, это не спицы – лопасть пароходного колеса… Вот его уносит под воду, вот Галка с Витьком хохочут, удаляясь на белом пароходе… Как страшно, как страшно… Ну пожалуйста… Ну Галка… Галочка… «Свиристелка тонконогая, – пела бабушка, – тьфу, там и смотреть-то не на что! Помяни мое слово, такая же толстомясая будет, как бабка Шульчиха, кошелка ты старая, чтоб тебя черти на том свете поджарили… Иду давече, а она…» Галочка… «Да ты мой сердечный!»…

А девушка все плакала… а Александр Иванович все стоял и стоял как вкопанный…

– Ну-ну! – Валентин бросил на пол гирю и игриво посмотрел на сонного Александра Ивановича, вернувшегося под утро.

– Вот, прогулялся немножко… – И Александр Иванович виновато глянул на разгоряченного соседа и стал укладываться в постель.

– Ну-ну! – повторил Валентин и подкинул гирю.

«Штырь, Штырь! – крутилось в голове Александра Ивановича. – Да кому нужен этот штырь… Свиристелка тонконогая… Галочка…»

Перед глазами Александра Ивановича поплыло… В каком-то мареве он брал в руки большущий кий и ударял им по шару-луне, а она падала с неба, словно гиря… А Галка, Галка, в малиновом костюмчике, хохотала, дрыгала тонкими ножками-спицами и косо поглядывала на Александра Ивановича…

– Подъем! Слышь, сосед? Каша стынет! – И Валентин хлопнул Александра Ивановича по плечу со всей своей молодецкой силой. – А с виду вроде не ходок! – И он как-то по-бабьи захохотал. – Ну вставай, вставай!

Александр Иванович нехотя потянулся. Валентин продолжал хохотать. Вот так же хохотал «мамкин хахаль»: «зубы скалил», как говаривала бабушка. А один зуб, верхний, был золотой, а может, металлический, черт его знает… Шик! Подруга матери теть Клава так и заявила: дура, мол, ты, Серафима, дурой, мол, и помрешь! Зуб в золоте – значит, в достатке человек живет, чего кобенишься-то? Одна ить одинешенька! Много ль ты, мол, ласки-то от свово видала, пес его дери? Мне б, мол, етого Валентина – живым б не ушел. И ить берет, мол, с двумями детями… Мать только стыдливо опускала глаза… Александр Иванович поморщился: Валентин… надо же… «Валентин твой хвалентин пришел, встречай дорогого гостя»! И мать стыдливо опускала глаза… «Принесет на рупь, а сожрет на десять…» И бабушка в сердцах махала рукой. «И сидит водку чакает, глаза б не глядели… Нет что-то бы доброе сделал, а то звякает, как ведро пустое. И какой пример мальчонкам?» «Бабушка, я не хочу, чтобы дядя Валентин приходил к мамке, не хочу!» – кричал маленький Саша. Бабушка строжилась: ладно, мол, много ты понимаешь, молоко, мол, еще на губах не обсохло, иди, мол, спать! А сама отворачивалась, глаза прятала… Вздыхала: э-эх, мол, жизня горькая… «Не хочу!» – не унимался Саша – и тогда бабушка заманивала его россказнями про нехитрое свое житье-бытье, а в соседней комнате хохотал дядя Валентин… А вот где был тогда Валерка, он-то почему молчал, Александр Иванович и не помнил… Как-то раз Саша пришел домой, а Валентин пьет из его детской кружечки. «Отдай, – закричал маленький Саша, – это моя кружечка, отдай!» – и вцепился мертвой хваткой в свою драгоценность. Валентин от неожиданности «шары выпучил» да как заорет: «Да я тебя, щенок, да ты у меня… Да я… кровью будешь харкать!» – И со всей силы кинул в раскрасневшегося мальчонку желтую кружечку с розовым слоненком. Кружечка брякнулась на пол, эмаль откололась… там было ушко слоника… Саша со злости зарыдал в три ручья: ох, как же ему хотелось ткнуть в самый глаз дяди Валентина острой бабушкиной спицей, которая дырявила большой белый клубок… «Да подавись ты своей кружечкой, слизняк! Да сто лет вы меня видели!..» «Ох, испужал: вони меньше!» И бабушка подмигнула маленькому Сашку.

– Который час? – очнулся Александр Иванович.

– Кушать подано! – И Валентин, скрываясь в дверях, затянул во всю глотку: «Я парень неплохой, не ссусь и не глухой, и я, когда не сплю, золотой!»

Александра Ивановича толканула какая-то рослая рыжая девица с разносом. «Халда»! «Простите», – скукожился он. «Проспись сначала!» – огрызнулась девица и прошествовала к столику. Александр Иванович глазами искал вчерашнюю девушку. Только бы это была не она… Голос как ржавая труба… И он озирался кругом. А, вот, может, это она… За столиком сидели две женщины: молодая бесцветная моль и пожилая… наверное, та самая, в коричневом платье… так до сих пор его и носит… Александр Иванович чуть не прыснул со смеху… Нет, не она… Голос слишком высокий… У той голос был… как… журчащий ручей… нет… как…

– Эй, Саня, я здесь! – И Валентин Дудко свистнул Александру Ивановичу, призывно махнув рукой. Тот нехотя поплелся к столику Валентина. – Ты маслице-то на хлебушек мажь, не стесняйся, вот так! – Александр Иванович послушно намазал масло на кусок хлеба и принялся есть манную кашу. Лицо его расплылось в блаженной улыбке… Раннее утро. Сашенька поворачивается с боку на бок… и спать хочется, и так пахнет манной кашкой… Так сладко! Сил нет… А потом ложечку за маму, ложечку за папу («чтоб ему гореть на том свете, прощелыге!»), ложечку за бабушку, ложечку за дедушку («Царство небесное, прибрала война проклятущая»), ложечку за братика Валеру… А маслице тонет в густой белой массе… Валентин подмигнул соседу своим масляным глазком: мол, он-то знает, что говорит, он-то… – Да-а, хороша каша! – И облизнул ложку. – Эй, там, на палубе! А добавочки можно? – И он завертелся, словно «вошь на гребешке». – Ой, гляди, какая… – Лицо Валентина расплылось, словно масло по каше. – С такой бы я о-хо-хо… – И Александр Иванович увидел девушку за соседним столиком. Она ела кашу, уткнувшись в книгу. Вот бы это была вчерашняя… Да нет, это не она… Разве такая… У Александра Ивановича пересохло во рту…

Лучик солнца заигрывал с девушкой, словно надоедливый кавалер. Только она отвернется – он тут как тут: путается в волосах, высветляет зрачки, щекочет ноздри…

Александр Иванович доел свою кашу и тяжело выдохнул. «А съешь кашку – увидишь, что на донышке тарелочки…»

– Такая не даст, и не вздыхай. – Заметил его взгляд Валентин и цокнул языком.

Александр Иванович густо покраснел – и его голова стала похожа на пасхальное яйцо, крашенное луковой шелухой: так бабушка красила… «Вот так вот кокушки положим, вот так…» А «кокушки» лопались и на их белом теле появлялась такая красная прожилка. «Баб Ань, баб Ань, на кровеносный сосудик похоже!» «И все-то про все он у меня знает, все про все понимает! Ох, как ты жить-то будешь на белом свете…» Александр Иванович покрылся испариной…

– Да я и… – он недоговорил и схватил разнос, заметив, что к белому дну тарелки пристал рыжий волосок…

– Да тут убирают, не суетись.

Александр Иванович сел на место. Кисель устало остывал в стакане.

– У меня случай был, – не унимался Валентин. – Приехал я в Одессу… «Ах, Одесса, – неожиданно запел Валентин, – жемчужина у моря…»

– Валь, ну ты идешь? – К столику подплыла Раиса, интересная брюнетка из Рязани.

– Извини, брат, в другой раз! – И Валентин, глянув на девушку, удалился с брюнеткой, лавируя между столиками. Александру Ивановичу почему-то стало жалко Раису… До него донеслось: «Раиса – так птицы кричат»… но тут обернулась девушка – и глаза ее встретились с взглядом Александра Ивановича. Он зачем-то поднял стакан киселя и качнул головой: мол, за Вас. Девушка улыбнулась.

Он забрел в соснячок, который укрылся между липами, и она туда забрела… А небо такое синее, а солнце такое шаловливое, птички поют… И липа дурманит, и хвоя щекочет ноздри…

– Ой, простите, я Вас не заметила! – Вчерашняя!!! Голос-то голос…

– Зато я Вас сразу заметил… – Господи, вчерашняя!!!

Пошли рядом. А он трясется весь… вот ведь…

– А хорошая здесь кухня… – Вот дурак-то где, а!

– Да, и обслуживание неплохое. – Девушка пинала носком босоножки мелкие шишки, которые то и дело щекотали ее ступни. Одна из шишек попала в яйцевидную голову Александра Ивановича.

– Ой, простите… Вам не больно?

– Нет… – И Александр Иванович положил шишку в карман. – Набил шишку…

Девушка засмеялась.

– На память…

– Гуля. – Вчерашняя!!! И так просто руку протянула. И имя чудное! Гуля, Гуля… из детских книжек…

– Александр Иванович… Можно просто… Саша. – Александр Иванович испугался короткого звука своего имени и быстро глянул на Гулю, взял ее ручку в свою ладонь… Гуля тепло задышала… совсем рядом…

– А я здесь часто бываю.

– А… А я в первый раз. – Александр Иванович еле заметно коснулся левого кармана рубашки: шишка на месте…

– Ой, Вам плохо? – Глаза Гули округлились, бровки домиком!

– Нет… хорошо…

Шли молча. Наконец, Гуля выдавила из себя.

– Ну вот мы и дома… То есть я здесь живу. До свидания. – И она быстро побежала в маленький рубленый домик, ничем не отличавшийся от остальных. Александр Иванович заметил номер на двери.

– Одиннадцать, – произнес он вслух.

Он вынул сигареты из кармана брюк, закурил, щурясь от дыма. Раз он убежал от бабушки («неслушник этакий!») летним знойным деньком, а потом заблудился – и цифра «одиннадцать» на незнакомом большом доме покачивалась перед его глазами, словно чьи-то тоненькие ножки-спицы плясали какой-то чудной танец…

В окне мелькнуло что-то белое… Александр Иванович очнулся. В проеме стояла Гуля в белом домашнем халатике. Он развернулся – и быстро пошагал прочь, оставляя за собой шлейф дыма.

А вечером были танцы. Александр Иванович еще утром приметил большой плакат на воротах пансионата: рыжеволосая женщина в красном платье выделывала кренделя своими тонкими ногами, а ее черноволосый кавалер (кто-то пририсовал ему большую кавказскую кепку и черные усы) страстно обнимал ее за талию. Под плакатом была подпись: «Танцы-шманцы-обниманцы всего за сто руб. Спиртные напитки с собой не проносить!» Хорошо, Валентина не было в комнате – и Александр Иванович, несколько раз оглянувшись на дверь, вынул из чемодана одеколон «Саша»… Это ему на день рождения из года в год друзья дарят: Волобуев и Оганесян… Это у них шутки такие… «Могли бы и что путное подарить, – вечно крысилась Галина, жена Александра Ивановича. – С ихней-то зарплатой могут себе позволить. Это ты у нас все на копейках в своем институте сидишь… Мне сроду цветка пожалел.. а им, небось, дорогое что тащишь… Рохля». Александр Иванович – только жить начинали – принес ей белые ирисы… нежные, хрупкие… боялся дохнуть… А она взяла, поставила в воду: «Жрать нечего, а он деньги псу под хвост выбрасывает!» – А потом на форзаце книги (его, его, Александра Ивановича книги: слава Богу, бабушка дожила: «Ишь ты!» – И попробовала красную корочку новешенькой книжки на зубок!) записала: «Цветы – рубль; молоко – 26 копеек, хлеб – 20 копеек, масло…». А ведь была хорошая девчонка. Галка… Александру Ивановичу тогда казалось, что всех самых лучших девчонок зовут Галками… Галка Шульц за Витька вышла… потом, говорят, они разошлись, она с кем-то спуталась… Темная история. А Галка Пискарева была библиотекаршей в Ленинке. Бойкая такая, маленькая, некрасивая, на воробышка похожа… и хвостик такой смешной носила… Она сразу приметила Сашу – худого, долговязого, смешно утопающего в книге. Только уши торчат, как бабушка говаривала… Ей замуж хотелось, а кто ее возьмет… И он такой смешной кому нужен… Вот и стала его обихаживать… по-бабски… А он и не сопротивлялся… На первое серьезное свидание его брат Валерка собирал: он к тому времени уж был женат, имел двоих детей от Кати Кругловой: в булочной на углу работала. Ты, говорит, зубы ей не заговаривай про разные там книги, сто лет, мол, они ей нужны, она их, мол, и в библиотеке своей видит. Ты, мол, язык прикуси – и целуй взасос, вот так… И Валерка, отец двоих детей, смешно чмокнул воздух. Но Саше, в смешном Валеркином костюме, который явно был ему короток (а ведь мать не выполнила обещания: Саша вырос – а костюм ему так и не купили… померла мать, не видела «сыновнего счастья»), – так вот Саше и стараться не пришлось. Галка взяла инициативу в свои руки. Она буквально приволокла своего незадачливого кавалера домой (что с них возьмешь, с мужиков), напоила какой-то домашней наливочкой… И первый поцелуй свой он не помнил… не помнил он и того, что было потом… А проснулся он в одной постели с Галкой – и она объявила ему, что теперь они муж и жена и что, если он все-таки окажется такой же сволочью, как все мужики, и не женится, хотя обещал, отец ее убьет…

Папаша Пискарев, тишайший и нежнейший на трезвую голову, во хмелю бывал грозен. Однако Сашу принял как родного.

– Ты наливай, сынок, не стесняйся! – И он сам налил покрывшемуся пятнами «жениху» «штрафную». – Ну, горько, коль не шутишь? – Саша не шутил – и резво опрокинул стакан в горло, поцеловав Галину, и откуда только прыть взялась! Галка подозрительно покосилась на муженька. – А вот это по-нашему! – И папаша Пискарев налил зятю. Саша залихватски опрокинул и второй стакан… и третий… Папаша Пискарев засмеялся: мол, ядреную наливочку готовит его Галка, мол, не пропадешь с такой. – Слышь, паря, а т’я как звать-то? – Саша назвался Александром. В голове крутилось: назвался груздем, назвался груздем… – А! А меня папашей можешь звать. Отец-то есть у т’я? – Саша качнул головой. Пискарев прослезился. – А теперя, считай, есть! – И он долил остатки наливки в Сашин стакан. – Ну, вы веселитесь, а мене на работу пора. – И, как ни в чем не бывало (правда, икнул разок), он встал, поправил замок на штанах, помахал рукой «детям» – и пошел себе на работу (а работал он сантехником в местном ЖЭКе). Галке не до веселья было: она деловито взвалила себе на горб лыка не вязавшего мужа, стащила с него Валеркин костюм (правда, она об этом не знала), носки, ботинки, уложила спать, а потом отправилась на кухню готовить обед – все, как и полагается…

Бабушка же, наутро увидев внучка, и виду не подала, что всю ночь глаз не смыкала: мол, явился не запылился… А когда из-за спины длинного Саши вышла махонькая Галка, только и перекрестилась… Окрутила, ох окрутила эта «шельма рыжая» ее дитя! Ох и горе горькое… Но потом махнула рукой: живите вы, как хотите, коли уж ни совета вам не надобно, ни благословения… И заскулила, прикрывая рот платком…

Александр Иванович убрал с глаз долой одеколон «Саша»… Что это он?.. Белены, что ль, объелся? Или заболел? Тут и липовый цвет не поможет… Он сел на кровать и долго сидел, подперев рукой голову… Да что это с ним?.. Перед глазами мелькало белое платье Гули… А Галка надела на свадьбу розовое платье… и фаты у нее не было… А костюм он взял напрокат… Мать слова не сдержала… Да и свадьба-то была одно название что свадьба: так, посидели, выпили, закусили… Галка «там понаготовила всего, что на Маланину свадьбу, там одной живой воды разве не было» – и бабушка смягчилась: хорошая хозяйка, не страшно и помирать – есть, мол, на кого Сашка оставить. Так они и жили…

Александру Ивановичу вдруг стало нестерпимо жалко Галку. Да что это он в самом деле… Подумаешь, «свиристелка какая-то тонконогая»… да нет, не свиристелка… и не тонконогая… Александр Иванович прилег на подушку, закинув руки за голову… Ножки у нее полненькие… длинные… волоски золотые… и походка, походка… точно по одной линии плывет плавно так, неспешно… и ступни такие узкие, как лодочки… и щиколотки («щиколки», на бабушкин лад), и туфельки… какие же у нее туфельки… такие с пряжечками, беленькие такие туфельки… Он чуть не задохнулся от нежности… А сарафан тоже беленький… и крылышки на плечах… и оборочка кружевная… и вырез… и грудки круглые… Да что это он… Александр Иванович запретил себе думать о Гуле. Вот еще, делать ему нечего! Женатый человек, отец взрослой дочери… «Лахудра, матери бы помогла»… Галина с возрастом совсем высохла, озлобилась, устала от жизни, что ли… «А от нее дождешься! Мать пашет как Пашечка, а ей хоть бы хны…» А дочери и впрямь было хоть бы хны… «У всех дети как дети, а эта…» – Галина махала рукой. «Ты б хоть слово сказал, что ли? На конференциях своих, небось, рта не закрываешь…» А Александр Иванович молча сидел за книгой… только уши торчали… Дочка родилась – папаша Пискарев ушел к «женчине одной: хорошая женчина, справная, только полная очень». Уступил молодой семье «квартеру»: «много ли мене надо-то, а им жить»… Так и жили… Верка орала по ночам, как «оглашенная»… Александр Иванович писал диссертацию, закрывшись на кухне… А Галка… бедная Галка… Бабушка уже тогда слегла: редко помогала, «от мене теперича толку чуть», говаривала…

А вот интересно, Гуля младше Верки или нет… Александр Иванович сладко потянулся… Гуля… Гуленька… Гуля-Гуля-Гуленька… Гуленька мой сизокрылый… Гули-гули-гулюшки… С гулькин нос… Господи, да что это он… Он вдруг встал перед зеркалом: «полста лет – ума нет»… Волос на голове, «что у козе под хвостом», мешки под глазами, рот кривится в виноватой улыбке… Зато стройный! И Александр Иванович похлопал себя по животу… схватил свежую рубашку, которую выгладила Галина… Нет, он должен ее видеть… просто видеть… она ничего не узнает, она просто подумает, что он… что… Он вихрем вылетел за дверь, столкнувшись с Валентином.

– А! – понимающе пропел тот. – Ночевать придешь? А то я тут с Раей? А? Ты как, Сань, а? – И он залихватски подмигнул Александру Ивановичу. Александр Иванович махнул головой: мол, дело молодое! – Вот это по-нашему, вот это… Слышь, друг, не ожидал, вот клянусь, не ожидал… Ты, если что, ты всегда можешь на меня положиться… – И Валентин свистнул Раисе, стоявшей в темноте.

– …ну-ну-ну, давай, давай, давай! – кричал розовощекий массовик-затейник. На полу танцплощадки «толстомясая» женщина в ярком красном платье сотрясалась под каким-то бородатым мужичонкой, который буквально ползал по ней с завязанными глазами и руками, пытаясь ртом что-то отыскать на ее пышных телесах. Александр Иванович засмеялся: он вспомнил, что в книжке «В помощь массовику-затейнику», которую он в шутку подарил своему брату Валерке (а тот, между прочим, обиделся: я, мол, тебе вазу подарил на юбилей за пять тыщ, а это, мол, почти треть моей получки, а ты мне брошюрку дешевую, тоже мне, брат, мол!), так вот в книжке эта игра называлась «Кладоискатель». И тут же он жадно стал шарить глазами по толпе: где же Гуля?.. Ее нигде не было. Не пришла… Он заметался… Побежал в другую сторону… и там нет… – …а вот мы попросим молодого человека в лиловой рубашке… Молодой человек! Вы, Вы! – И массовик-затейник махнул Александру Ивановичу рукой. Тот растерянно оглянулся: я? – Вы, Вы! Пройдите на сцену! – Александр Иванович еще раз оглянулся… Да, но так она может его заметить! – Вот и отлично! Поприветствуем нашего нового участника. Представьтесь. – Александр Иванович что-то отвечал… и вдруг ему почудилось, как мелькнуло что-то белое… и исчезло… Его словно ветром сдуло: он побежал за белым видением… Массовик что-то крикнул. Толпа засмеялась…

– Гуля! Гуля! Вы где? – Но ему никто не отвечал… Александр Иванович, обессилев, сел на какую-то корягу и закурил. Из дыма вышла белая фигура… Он боялся двинуться, чтобы не спугнуть ее…

– Это Вы? – спросила фигура.

– Я… кто же еще?..

– Вы так смешно отвечали… Я бы ни в жизнь так не ответила… такие дурацкие вопросы… А Вы так…

– Господи, это Вы… Гуля?.. – Он чуть не подпрыгнул. Это была она, она!!!

Она улыбнулась – и они пошли… Было холодно… Александр Иванович обнял ее за плечи – и по его спине пробежали мурашки, «мураши», как говаривала бабушка, – Гуля сжалась в комочек… маленькая птичка, да и только… Она глянула на него быстро-быстро и отвела глаза… И он опять чуть не задохнулся от нежности…

– Гуля, я…

– Не надо ничего говорить, – просто сказала она и прижалась к нему. Александр Иванович сглотнул слюну… Его кадык заходил ходуном…

– Гуля, я не знаю, что происходит…

– Я тоже… – опять просто сказала она и обхватила его руку обеими руками.

– А что же делать?..

– Не знаю… – Она посмотрела на него и снова быстро отвела глаза.

– Но…

Она приложила пальчик к своим губам: молчи, ничего не говори… И они шли молча, прижавшись друг к другу, не глядя друг на другу… и только кадык Александра Ивановича ходил ходуном.

– Ты же замерзла совсем! – Она помотала головой, выдохнула… Он почувствовал себя мальчиком…

– Ты только не торопи меня, ладно? – И она доверчиво посмотрела в его глаза. Он прижал ее к себе и поцеловал в макушку. – Только не торопи! – Он помотал головой.

Дошли до ее домика. Она погладила его по груди и положила на то место, которое гладила, свою головку.

– Уже?..

Она помотала головой и быстро побежала к домику, улыбнувшись на прощание.

Александр Иванович закурил. Он не мог двинуться с места. Он смотрел, как зажегся свет, как снова мелькнуло что-то белое… или это ему кажется… Он любил одну женщину… давно любил… Уже и ни матери не было в живых, ни бабушки… Он сглотнул слюну… Нина… Ниночка… Он встретил ее на конференции… Господи, как она не была похожа на всех этих ученых дур с лошадиными лицами, небритыми подмышками, прокуренными голосами… Они отдавались быстро, громко и истерично кричали, закатывали глаза, заунывными голосами читали свои скучные доклады… А Ниночка… юная, полувоздушная… Она выходила на кафедру, цокая своими тоненькими каблучками – и мужская половина зала оживлялась: начинала покашливать, поправлять галстуки, волосы… А она выбрала его… долговязого, нескладного, полысевшего… «Почему я? – спрашивал он, не веря своему счастью и утопая в ее в пышных волосах пшеничного цвета. – Вон сколько молодых, красивых…» А она тихо положит ему головку на грудь и дышит так тепло… А потом глянет в его глаза – и у него кадык ходуном… «Ты хочешь, чтобы я тебя бросила?» А он целует ее, целует… К тем Галка не ревновала… а Ниночка появилась – она стала нюхать его рубашки: «Земляникой, что ли, пахнет?» А ее губы и были сладкие, как земляника… Она вышла замуж за одного профессора… «Ты завладел моим сердцем, – тихо говорила она Александру Ивановичу, – сделай что-нибудь…» Он обещал развестись с Галиной… «Жизня проклятущая…» Он тосковал… «Твоя, что ли, ушла?.. Правильно. Это я, дура, терплю…» «Да замолчи ты!» – Он замахнулся на Галку… она заплакала… сто лет не плакала…

Он подумал вдруг, что сердце его не выдержит, если у него с Гулей… и сам не знал, что лучше: получится или не получится… Господи, помоги!.. И он стал смешно крестить рот, как его бабушка… Господи…

– Саша! – Александр Иванович вздрогнул, прикрыл рот ладошкой… из домика выбежала Гуля… молча кинулась ему на грудь… Они обнялись и пошли куда-то…

– А ты не знаешь, здесь можно достать земляники? – зачем-то спросил он и глупо улыбнулся.

– Рановато еще, – сказала Гуля. – В июле можно…

– А-а… – протянул он и не мог больше дышать… и ноги отяжелели…

Почему он так обмяк… трава мокрая от росы… золотые глаза Гули… и дышать нет сил… Он пытается глотать воздух открытым ртом, а внутри будто нет места… Мать умерла – он побежал куда глаза глядят… очнулся в густой траве… мокро… роса… и дышать не мог… Александр Иванович прикоснулся губами к крылышку Гулиного сарафанчика…

– Девочка моя, я женат…

– Я знаю, – тихо сказала она.

– Я не могу… – А она приложила пальчик к его губам…

У нее золотые волоски на ногах… а между пальчиками – вторым и третьим – перепоночка («Я родилась семимесячной, они не успели сформироваться…»)… а на правой грудке родинка такая большая… и на лбу («Говорят, признак интеллекта…»)… и губки… Александр Иванович растворился…

Наутро он сыскал-таки землянику… «Бери, сынок, не пожалеешь. Парничковая, ни у кого не поспела еще…» И старушка из соседней деревни подала ему туесок. «Ягодка к ягодке, глянь, и сухая, не мокрущая…»

Он бежал, спотыкался… Мальчишка!.. Гуля проснется – а у ее изголовья…

Он прокрался в домик через открытое окно… Гуля спала, по-детски откинув одеяло… Рядом сопела пожилая женщина с седыми космами… Александр Иванович замер… но быстро опомнился и, поставив туесок с земляникой у изголовья Гули, выпрыгнул в окно… Он бежал… хотя за ним никто не гнался… На светлой рубашке предательски краснело большое пятно…

Он потерял счет времени… «Девочка моя…». – И он утопал в ее золотых волосах, задыхался от нежности. А она так тепло дышала… «Ну почему? Ну что ты во мне нашла?» А она улыбалась так просто и гладила его по груди с редкими кустиками волос…

– А здравствуй, милая моя… Н-да, повезло так повезло… И Валентин сверлил своими масляными буравчиками Александра Ивановича и Гулю, которые сидели за соседними столиками. – И уезжать не хоца, да, Сань? А надо… – Он что-то еще говорил, а Александр Иванович задыхался… уезжать… пора уезжать…

– Я завтра уезжаю… – Он побагровел и опустил глаза.

– Я знаю… А может… – И она захлопнула рот ладошкой, смешно выпучив глаза.

– Ты только не приходи… не надо…

– Да… да… конечно…

Она пришла. Молча стояла на автобусной остановке рядом с ним. Она накинула летнее пальто… и куталась в него, словно продрогла до корней волос, как-то очень медленно, тягостно куталась в пальто… Люди пытливо смотрели на них… Александр Иванович покрылся красными пятнами… вот бы провалиться сквозь землю… и какого черта пялятся… заняться им, что ли, нечем… А Гуля просто стояла рядом… просто дышала… Ему показалось, что кто-то хихикнул… Господи, мука какая… И где автобус этот «проклятущий»… Наконец-то… Подъехавший автобус поднял клубы пыли…

– Вася, ну ты где? Ну вещи-то заноси… Я что, мужик, что ли?..

Александр Иванович стоял словно под прицелом: пассажиры заняли свои места… ждали только его… Гуля неловко развела руками: мол, пора… мол, ничего не поделаешь… Он кивнул и быстро… глаза бы его ее не видели… невыносимо… и быстро вошел в автобус, сев на заднее сидение…

Она продолжала стоять, медленно кутаясь в пальто…

Автобус тронулся… Вот он приедет и все скажет Галине… Александр Иванович повеселел. Конечно… Гуля шла за автобусом… Потом все быстрее и быстрее… Он стал задыхаться… Она превратилась в маленькую точку… Галина все поймет… Автобус выехал на трассу… Пассажиры не спускали глаз с Александра Ивановича… Он задыхался… ерзал на сидении… спрятаться бы куда-нибудь… Какая-то женщина что-то сказала своей соседке… Та покачала головой… Да еще это предательское пятно на рубашке… Вот Рохля… Он закрыл глаза: из-под век сочился горячий пот… А когда откроет – ничего не будет… Автобус мчался по трассе… Женщина продолжала мерно покачивать головой… Автобус трепало из стороны в сторону… Александр Иванович болтался, «как легкая в горшке»… Господи, да он… да он… Бабушка!.. Баб Ань!.. Он огляделся… черт, пятно на рубашке… А сам он сидит… в малиновом костюме… да-да, в ужасном ярком малиновом костюме… вот ведь… пристал к телу, что «банный лист к причинному месту»… И Александр Иванович зажмурился…

Танчишка

Баушка повела носом – а уж там нос: на семерых рос, а одной достался! – сиверко, будь он неладен. Да тебе-т ишшо кого рожна надобно, песье ты отродие, – и она пшикнула на Кабысдоха, что пошел ‘от ровно веретеном под ногами. Так и есть, девчонка понародится, да лихая! Она посуровее подвязала вечный черный платок на голове, взяла бадожок в руку, оправила лямку на котомке, оглянулась на дом… Слышь, Митрей, ставень подправь, не то окошко зияет что щербина в роту у шепелявого! Осталась бы, Татьяна, а? Куды без тебе? И дом не дом… И то, точно почернел, дом-то… Баушка тихохонько утерла слезу краешком платка. Да пса-т привяжи, экий бешеный! И почапала… ‘От как сейчас и вижу: махонькая, сухонькая, сучит ножонками… А меня в те поры еще и отродясь в помине не было…

А баушка что носом чуяла. Чую я, Митрей, понародится девчонка, унучка знач’, ух чую! Да ты что, Татьяна, девки-т твои уж понарожали, а меньшуху саму ишшо пестовать! ‘От завсегда ты такой был, Митрей, поперечный! Тебе в лоб, а ты по лбу! Говорю, понародится – стало, понародится… Танчишка! Да я что… ‘От и помалкивай! Так я… А чему они девчонку-то выучат? Лытками сверкать д’ на собак брехать? То-то… Слышь, Таньша, а можа, мы с тобой ишшо, а? Ты эт’ чего удумал? Можа, ишшо того, а? Эт’ какого рожна? Так того самого? Славит свои муды да на все лады! И баушка пошла хохотом! Нет, ну ты погляди, а? Дурень ты лапотный! Сто лет в обед, а туды же! Да я ж ишшо Петрушину руку помню… Да нешто мою запамятовала, а? И Митрей сгреб махонькую баушку в охапку своей большущей клешней! Да ты что, ирод, люди ж смотрют! А пущай смотрют! А здравствуй, Митрей Иваныч, старый ты хрыч! Тетка Федосья хохотнула через забор! Здорово, коль не шутишь, Федосья Тимофевна, чтоб тебя черти на том свете драли! Да пес его знает, что на том-то свете деется, я гляжу, ты на энтом свете что чертяка какой! А баушка, точно в зыбке, покачивается в большущих клешнях Митрея, да на земь спускаться и не торопится! Что, Хведосья, верно люди-т сказывают, будто ты дядь Сысоя опоила сивухой, эт’ чтоб он, знач’, Сысой-то, пощипал тобе за хвигуру, а он на лавку брык и посыпохивает? Тетка Федосья зыркнула через забор и хлопнула ставнем. Мой-то ’от, Митрей-то, неугомонный: никакая сивуха не берет! Ты бы выучила, а? Федосья высунулась из окна – и как окатит баушку с Митреем, да помоями! Да мимо! А баушка там навыверт хохочет: в раж вошла! А после на земь прыг – отряхнулась, платок оправила… Ладно, побузыкались и будя… Ты ступай, Митрей, ступай. Федосья приоткрыла ставень. Баушка прыг – и сызнова в зыбке покачивается, по бородушке Митрея поглаживает, а там и от бородушки-то одна волосина осталась, силы небесные! Тетка Федосья задернула занавесь. Слышь, Татьяна, так я того, на сеновал-то приду нынче? Эх ты… а ’от Петруша не спрашивал: приду – не приду… Так я это… того? А баушка засучила рукава – и пошла окучивать картохи: девки-т уж больно до картох охотницы. А ну как нагрянут – да всем выводком?

Я-т сама не видала: меня-т тогда и в помине не было – так, догадом беру… А и сколь годков-то тебе, баушка, сровнялось в те поры? Да сколь бы ни было, все мои… Ну сколь? Да пес его знает… Эт’, стало, Нюрка-т со Стюркой уж своих-т девок в школу спровадили, а Верка… И пошла баушка перечислять все колено… А Марьюшка, самая меньшуха-то, матерь твоя, в техникум подалась, что в городе-т… А бедовая: там ножки тонкие, волос вьющий, густой, а уж голос что! Догляд да догляд за ей нужон! И куды все поразъехались, окаянные, медом им там, нешто, понамазано? Так меня отродясь и в помине не было – как же ты чуяла-то? И что Танчишка я? Ишь, шельма рыжая, люди-то как сказывают: хушь горшком назови, толь в печь не сажай, слыхала, небось? Как чуяла – а так! И баушка повела носом: на семерых рос… Семь девок от его принесла, от Петруши-покойника! А уж ладные, ну что пасхальные яички! А и то: уж сколь разродиться не могла! Петрушины тятя с мамой – покойнички – ’от, мол, взял неплодную. Царство им небесное, дядь Ивану да тетке Прасковее. Там житья не давали, ироды. А Петруша все свое: Татьяну не трожь – любая она мене, хушь плодная, хушь неплодная. А можа, г’рит, это мое семя проклятое? А я толь и молчок: чуяла я, понародится Нюрка, того и гляди, – неспешная она была, ох неспешная, и в кого пошла? А уж что Петруша радешенек: там криком кричал, до чего, мол, ладная да пригожая! И брюхатил мене – почитай, и не ходила пустопорожняя. Семь девок от его принесла, там одна краше другой. И пойдет сказывать про Нюрку, да про Стюрку, да про Верку. Ну уж матерь твоя-а-а… И восьмого б понесла – да немец проклятущий Петрушу мово ’от что от лона взял, с корнем вырвал. Матерь твоя и тятьки не знала – осталась от его одна карточка… Баушка прикрыла рот краешком платка. А на карточке той (и кто щелкнул?) – ’от как сейчас вижу – дедушка Петя: там большущий, круглолицый, улыбка во весь рот, а зуб что крупным жемчугом, и костюмчик-то на нем, и рубашечка белая, и сапожки сыромятные (дядя Иван сам шивал, знатный мастер был по сапожному делу: все село, почитай, обул!), а в сапожки те брюки заправлены – все как у людей; а рядом баушка: фигурка девичья, да толь груди большущие (шестерых выкормила, а то как же!), а к баушке будто кто под подол залез – одна головенка и торчит, а та, баушка-т, ровно ту головенку рукой и оглаживает, а довольнешенька (там матерь твоя, Марьюшка: а что неугомонная – так и лупила мене, так и лупила, покуда не понародилась на свет, тонконогая, жопка с лук’вичку!); а за ними, за родителями, шесть девок: то Нюрка, да Стюрка, да Верка… Да все ладные, пригожие, там морды трескаются – до того сочные. А и с чего? Годы-т лихие ить были, годы тощие…

И баушка пошла окучивать картохи: там толь свист и стоял. Сама-т я не видала – так, догадом беру. Да сколь сровнялось-то тебе в те поры? Да уйди ты, окаянная, ’от ить пристала, что банный лист к муньке! Сколь да сколь… Лодырь царя небесного, толь и знаешь сколькать… А лопаточку держит ладно, а землица мягкая, нежная. ’От что пух: чуть копнешь – а она сама идет, да волнами, волнами! И призадумалась, лопаточку отставила: а и сколь… Эт’ Нюрка тады… да Стюрка…. да Верка… Рот-то раззявила – а уж клешня Митрея на боку лежит. Ишь ты, принесла нелегкая… Все не угомонишься никак. Девок тобе мало, баб? ’Он хушь бы и вдовых? Тетка Федосья хлопнула ставнем. Баушка – а и шельма ж ты рыжая! – погладила свово непутевого деверька да по кудерькам: мать честная, три волосины и осталось – а там что шевелюра была: волос вьющий, густой! Тот – эт’ Митрей-то – приладил свою культю к баушкиному лону. Да уж почитай сорок годков – а все не угомонюсь, Таньша! ’От как Петруша привел тобе к тяте с мамой – так и не угомонюсь. И что мне бабы те, что девки – присушила ты мене! И пошел культей орудовать! А ну тише, тише, оглашенный! Федосья заголосила что есть мочи: «Отец мой был природный пахарь…» И к Федосье не прилаживался? Да пошла она к едрене Фене. И на Мотрю-песельницу не засматривал? Одна ты, Таньша, одна ты… ’От дурень-то иде, а? Погоди, а про Маланью мне бабы сказывали… Да, сунулся было… обмудохался толь… Баушка покачала головой: дурень ты, мол, дурень… так, мол, и пропало твое семя пропадом… И пригорюнилась: о-хо-хонюшки, всё война проклятущая… А тот одно да потому: пойдешь за мене? Да куды я пойду на старость лет… И потом мужняя я. Да ты что, Петруши ить нет как нет. Эт’ кому как. Тобе, можа, и нет, а мене муж он законный – и в метриках прописано, аль не видал? «А я работал вместе с ним…» А тому что шлея под хвост попала, знай мордуется: а как же уполномоченный? Полномощный-то? Баушка хохотнула, прикусила краешек платка. Хороший мужчина, сурьезный, со всеми девками брал. А сапожки, помнишь, у его: там горели на солнце! А все не Петруша… Баушка призадумалась. А ить отца Серафима приехал с самого с города Камня заарестовывать. А мене увидал… Батюшку-т нашенского помнишь, поди? А то как же? Нешто и он туды ж? Митрей присвистнул! А то! Там проходу не давал: там рясой своей что трёс… А какая с мене матушка? Ну Татьяна, ну… Да будет баскалычиться, антихресть! А энтот, как его, ишшо до мене председателем поставили, помнишь? А то как же? Лукич-то? Баушка снова хохотнула… Сама-т я не видала: меня и в помине отродясь не было – так, догадом беру. Ох и бедовая ты, баушка, ох и бедовая-а-а! Хороший мужчина, тверезый. Девкам-то обновы справил, помнишь, поди: польты с воротником да пимы – бабы толь и ахнули… Тетка Федосья перекинула половик через забор и пошла хлестать что есть мочи. «На нас напали злые турки…» А гармонист? А то как же… Девки… «Село родное полегло…» Ну будет лясы-то точить – ступай на сеновал, да портки сымай… А я кваску принесу покуда холодненького… А квасок что сбраживала!.. И сейчас слюной изойду, как припомню… Там сухари брала одни черные – ни одного белого. Сама сушила, сама хлеб пекла, сама замес ставила…

А и Митрей слюну пускал. Сама-т я не видала… И-и, только и протянет баушка, ну что ребятенок малый! – и утирает бородищу – а там одно слово что бородища: три волосины и осталось – а такая бородушка была, там волос в волос… Утирает да соломинки вытаскивает, из бородушки-т… Сенцо нонече уж что сочное! А Митрей свое: уж лучше б я сложил головушку… Да, война проклятущая… И на культю свою поглядывает. Да уж, а ведь что плясун бы-ы-ыл: экие коленца выделывал, а? Хэ-э, что я: пропади ты пропадом, мое колено! – уж ты-то плясунья, так там плясунья! Помнишь, кады пир-то закатили в нашу избу, свадьбишну-т? Там по всем углам трешшало, до того ладно ты выплясывала! Ничёшеньки не упомню – одну тобе и вижу, хушь вся и плыла перед глазами, а уж что плыла… Толь пяточкой и сверкала… Я и ноги-т твоей белой как след не видал… Так, толь догадом и брал, какая она есть из себя… Вот догадом и бери мене – чего клешню-т распустил! Эх, Таньша ты моя, Таньша… А после-т и не упомню, чтоб ты плясала, Танчишка! Э-эх! Да кады и плясать-то: как косу расплела – почитай и не хаживала пустопорожняя… Да-а-а, Петруша ты Петруша, покойничек, отдал ты головушку свою… а я ‘он ногу… И поглаживает свою культю… А что, Татьяна, ежели Господу-т вторую ногу отдать, а взамен, мол, сказать, головушку Петрушину ворочай, а? О-о, разошелся что легкая в горшке! Да на что Господу твоя цылда-т? Нешто у Его своих-то нет? Дурень! Твоя правда, Татьяна… А что, коли голову? Баушка только по своей головушке и постучала: мол, дурень ты дурень, был, мол, дурнем и кончишь свой век… Да и не Господу – немцу чертову… И бабушка сплюнула… Ну ладно, будет бузыкаться – и кинула портки Митрею: мол, срам прикрой. А сама встала, платье оправила, платок свой черный посуровее подвязала, да за бок и схватилась: поясница, мать ее за ногу… Митрей и вскочил: а я уж думал, понесла ты, Танчишка! Ишь ты, хитрый Митрей: не ты кашу заваривал – не тебе и маслице с донышка слизывать. А заварилась каша та, когда меня и в помине не было, потому сама не знаю – догадом беру. А баушка: опять, мол, за свое, ’от ить песье отродие! Да неплодная, мол, я, уж который год, а коль и плодная, так толь с Петрушиного семени! И пошла курям корму задать: кур-кур-кур-кур-кур!

А и осталось-то что две курочки, как девки поразъехались, – на что они мене: одна желтенькая, а другая черенькая, колченогая. То матерна любимица, так баушка сказывала. А я пристану, что банный лист к череву: что да почему? Она и пойдет сказывать, да складно плетет, без единого узелка – а я что шелковая: мол, чуть не пришибло ту курочку, сказывает, – так матерь твоя, Марьюшка, ее и приголубила. Там, мол, и выкормила и выпоила, перышко к перышку… А топерече, небось, в городе и думать забыла про ей… и что им там, медом, нешто, понамазано… А и Митрей любил эту курочку: как же, колченогая… И что всполохнула баушка всполохом! А боле про Митрея и не сказывала – сама догадом беру. Так, бывало, обронит словцо нежданное, что зернышко во сыру землю… Три раза его видала: приезжал на постой. Там большущий, седой, румяненный – и одна нога что деревянная. Я тогда махонькая была, думала, никак сам Дедушка Мороз пожаловал! – а он меня все гостинцами потчевал, да на ноге деревянной покачивал, а сам с баушки глаз не сводил. А я на ноге-т, что в зыбке, покачиваюсь, а сама гляжу, что такое: баушка там разрумянилась, что какая молодка, во всю щеку, платочек беленький, замес поставила… Да ты погоди с куличиками-то, Танчишка, дай хушь наглядеться на тебе, пасхальное ты мое яичко… Да опара прет… Да пес с ей, с опарой-то… А я тут как тут, ушки на макушке – баушка сейчас меня и спровадила – так я в щелочку, баушка, тихохонько, молчком да бочком – все, как ты меня выучила… Ах ты шельма ты рыжая! Выучила, да на свою голову! А мать с работы-т воротилась: вот, кричит, бесстыдница, а? Никакого сладу, мол, с ней, от людей, мол, совестно! И за ухо меня цоп, эт’ от щелочки-т! А баушка: Марея, а ну цыц, ишь раскудахталась! И чтоб девчонку пальцем не тронула, слышь, что ль, хивря? Так мать на меня только и зыркнула: то-то же! А когда хоронили тебя, баушка, помнишь, он приехал, дедушка-то с деревянной ногой, да все слезами обливался, да все причитывал: да на кого ты мене покинула, да Танюшка ты моя!!! И нос твой – на семерых рос, а одной достался! – торчал из-под платка, ровно чуял что, а сама-то вся сухонькая, что веточка, и лицо все в морщинах, что вот будто кора кедровая… Помню, како же: платье не то на мене напялили, ироды!.. А ить наставляла, просила как людей: зеленое платье наденьте – так нет, черное напялили… А зеленое – то ишшо Петруша мене даривал: чистый шелк. И баушка хохотнула: как же, не раздобрела – что баушке, что платью сто лет в обед, а все в пору, точно вчера с себе сняла. А и нашивала-т толь в те поры, что не брюхатела… Не кручинься, баушка Татьяна, платье эт’ я утаила: там ни морщинки, ни складочки – ровно в нем и родилась! Ишь ты, шельма рыжая, выучилась на собак брехать да лытками сверкать… Пес с тобой, носи! И баушка хохотнула, довольнешенькая.

А помнишь, баушка, как ты к учительше ходила? А то как же, заместо матери, и хаживала: матерь-то на работе с утра до ночи. Пришла как человек – а учительша приступом и приступает: вот, мол, Татьяна Егор’на, какого рожна ваша унучка и удумала. Что такое? Да вот, мол, сочинению им задала – читайте, мол, что она понаписала-то. И китрадку тычет мне в нос: тоже мне ученая, нынче все ученые! А я ей (шельма ты рыжая, и прочла б, да не сподобил Господь буквицы в словеса-т сплетать!): ты очкатая, ты и читай. Вот учительша читает, да на баушку своими очками и зыркает – а та знай похохатывает, да каждое словцо проговаривает, вот словно конфеточку во рту покатывает: ишь ты, складно. Да нешто, сказываешь, то моя Танчишка прописала? И глядит в мои каракульки: а те что коленца выделывают – так и заплясали перед ее глазами. Я сама-т не видала – так, догадом беру. Слыхала толь от баушки: так и пустились в пляс, буквицы-т, слышь? Это она матери сказывала. Там что ладно понаписано: все про все, как есть! И хохотнула, довольнешенька. Складно! Да мне людям совестно в глаза глядеть, а всё ты: выучила на свою голову! А ну цыц, я кому говорю, ишь раскудахталась! И язычино прикуси, и девчонку не забижай, слышь, что ль? И погрозила сухоньким перстом! А после – погоди, матерь на работу уйдет! – меня просила сызнова прочесть – да все дивилась: ишь ты, скла-а-адно, вся жизня прописана, как на ладонии! Чуяла, баушка: ее наука! А и я в долгу не осталась пред тобой, баушка! А то как же, подпись мене ставить выучила. Эт’ ’от как пенсию-т за Петрушину головушку положили – а уж и оценили-т, ироды, и тридцати целковиков не дали! – так письмоноска мене и тычет в нос ведомось: мол, коли не знаешь писать – ставь, мол, крест. Хивря ты! А на что, мол, мене девчонка подпись-то подписывать выучила? Я сама, мол, топерича ученая. Да старухам во дворе так сказывала: ’от, мол, Нюрка-Стюрка-Верка учила – не выучила, там сама Марьюшка учила – и та не выучила, а эта-то взяла и выучила! ‘От ить шельма-то рыжая, а! И похохатывала, довольнешенька! Да денежки пересчитывала: и то, лихой народ, так и норовят последнее из глотки вырвать! А после я писульки те баушкины то на газетке сыщу, выведены старательно старческой рукой, то на какой оберточке – так и расползаются в разные стороны, что ноги у пьяного!

Помню, махонькая я: вот посыпохиваю, уж который сон доглядываю – а манный дух во все щели прет, так ноздрю и щекочет, так и щекочет. Рот и раззявлю, на слюну изойду… Да молчком-бочком на кухню – и рыкну на баушку каким зверем. Родимес тобе возьми: испужала, оглашенная, орет во всю Ивановскую! А сама помешивает ложечкой тихохонько – а каша так и пышет, что вот живая какая! А баушка маслице в тарелочку – оно так и поплывет по белому озерцу какой утушкой! И пошла потчевать, да каждую ложечку словцом сдабривает: эта ложечка за прадедушку… то тятя твово дедушки-покойничка… А мене свекор, знач’, дядя Иван: царство небесное, покойничку… там житья не давал. И пошла словеса плесть: я уж которую ложечку уплетаю – да все за прадеда Ивана, матерь его за ногу… Там что подол задирал, ирод ты окаянный, – и как толь отбивалася? Нет силушки, мол, глядеть, какая ты, мол, есть из собе раскрасавица! Да какая я красавица, нос да кость! А он одно да потому – никакого сладу с им! Но мастер был по сапожному рукомеслу! Там работать зачнет: иголка так в пальцах и пляшет, так и выплясывает – вся дурь из башки и поповыветрится! А кады тетка Прасковея – то матерь Петрушина, твово дедушки – Богу концы отдала, там совсем житья не стало… э-эх… да Господь наказал – силы Небесные! – нога стала у его гнить на корню… а много ль наблудишь с вонькой ногой? Так и сидел на полатях да сапоги шил, так в смраде девки и поповыросли, а куды кинешься: родная кровь – ‘от и ходила за им, что за дитем… там одних онуч перетерла тьму тьмущую… А он нарочно, псина ты шелудивый, прости Господи, свороб свой разбередит – там пропастиной несет за три версты! Да недолго смердел – испустил дух, прости Господи! О-хо-хонюшки, жизня-то свое берет…‘От умничка, ‘от так, сорока-белобока кашку варила… А я криком кричу: не хочу сороку – хочу про жизню! Ишь ты, махонькая, а всё про всё понимает, а! Ну пес с тобой, не стану чикаться! И похохатывает, эт‘ баушка-т, и пошла что по-писаному – я роток и раззявила. А энту ложечку за прабаушку твою, за Прасковею, злыдню чертову, свят-свят-свят! Там со свету сживывала: всё не по ей! А повитуха была знатная! И девок всех приняла: и Нюрку, и Стюрку, и Верку, и матерь твою Марьюшку… А я ушки на макушке – знай уписываю кашку манную, аж за ушами трещит. Там понаемся: и за дедушку, и за баушку, и за Митрея… ты мой Митюнюшка… я роток-то и раззявила: жду-пожду, покуда баушка слезу утрет краешком платка… и за Нюрку-Стюрку-Верку, и за матерь, и за тятьку, и за чужого дядьку! А последнюю ложечку – последышек – за Танчишку! А скажи про Танчишку! А баушка и призадумается: ишь ты, шельма ты рыжая, так сказка та толь сказывается… Скажет, роток мне утрет – и сейчас замес ставит: глядь – а уж и опара прет. Да одной-то рукой замес ставит – другой веретено крутит да нить с кудельки сучит. То мне на пуховки: зима на носу. А после толь и пойдет спицами мельтешить перед глазами, покуда пирог не подошел. Да нешто то пирог? ‘От в русской печи пирог: там румяненный, Пышич Пышичем – сам в роток просится. Девки мои уж больно охотницы до пирогов… и как в воду глядит: сейчас девки что снег на голову: там Нюрка, да Стюрка, да Верка, да и Марьюшка с ними, мать моя, – пышные да румяные, вот сами что пирожки сдобные – все семь, как есть, и баушку восьмой за стол сажают, и я тут как тут каким довесочком. Мать только рот раззявит на меня: мол, ишь, шустрая, куды конь с копытом, мол, туды и лягуша с лапой – так баушка: а ну цыц, ишь, раскудахталась! Я и посиживаю со взрослыми, ушки на макушке, рот в меду: нынче медовик уж больно слакомый! Вот понаелись – песни петь. Баушка зачнет, да всё «Отца-пахаря», а Нюрка, Стюрка, Верка подхватывают на второй голос, а там и Марьюшка. И я тут как тут поспею: подхвачу на третий голос, аж дух заходится: «Село родное полегло-о-о!» Мать и зыркнуть не зыркнула в мою сторону – баушка уж перст свой подняла: мол, цыц! Я и пою себе: «Пропала вся моя семья!» И заплачет баушка Татьяна Егоровна, а за нею Нюрка, да Стюрка, да Верка, а за ними и Марьюшка – в семь ручьев, а и я загорланю: тут как тут. А спроси ты меня, и чего глотку деру, – пес его знает, а только чую: в один глаз ревем!

Баушка утерла слезу краешком платка. А и завсегда ты была песельница, Таньша. Уж на что Ульяна была горластая, но ты… Петруша-т уж больно жаловал «Отца-то, пахаря-т»… Ладно, Митрей, ты мне зубы не заговаривай. Сказывай, берешь избу аль нет? Знатные хоромы… Петрушина рука, покойника… А то! Так ишшо дядь Иван жив был, тятя твой, – тоже ‘от руку-т приложил… Да, ноне-т так не ставят… Берешь? Да ты что, Татьяна, всурьез? А на что мене шутки шутить? Да как же ты дом променяешь на… Митрей умолк… Меня-то и отродясь в помине еще не было – так, догадом и беру… Можа, добрым словцом помянет кады, а можа, и лихом, пес его знает… ‘От помру… Да типун тобе… А ну цыц… Тот и притих. ‘От помру, и сколь там надобно: сорок дён али сорок годков… минет, тады и помянет… Бабушка прикусила язычино…

А и минуло, баушка! Минуло! Уж и столь, что сказать боязно. А ты не сказывай: сколь есть, все твои! Да вон и волос седой в головушке! И коленки ноют к сырости… Да и пес с ими, с коленками да с волосьями! И баушка хохотнула! Вишь, вот помин справляю по тебе, а добрым ли словом, лихом ли… Да нешто я не ведаю, шельма ты рыжая! Выучила на свою-то голову! И сызнова хохотнула, довольнешенька! А то! Чует баушка Татьяна Егоровна: ее наука, всё как есть, как на ладонии!

И пошла пешая, налегке, бадожком толь и постукивает, да не утерпела: один разок и обернулась, на дом глянула… Вот как сейчас вижу, идет себе: махонькая, сухонькая, платочек черенький, передничек, пимы на ногах: мерзнут ноженьки… да нос – а уж там и нос: на семерых рос – одной достался…

Использована обложка, нарисованная художником Сергеем Рубцовым (это мой муж) специально для сборника рассказов «Баушкины сказки».