# Русский смысл

Сергей Юрьевич Катканов

Автор назвал эту книгу "сумма идеологии". В чём русские ценности? Какие формы политической организации оптимальны для России, а какие совершенно неприемлемы? Нужна ли России идеология и если да, то какая? Существует ли "русская идея"? Что такое "Святая Русь"? Как выглядит образ будущего России? Каковы главные идеологические мифы современности?

На эти и многие другие вопросы даёт ответы книга "Русский смысл".

Посвящаю моему сыну Михаилу

с искренней благодарностью за всё.


Часть первая

При всем уважении (Нелиберальные проекты будущего России)


С либералами стало скучно. Дело не в том, что они думают иначе. Дело в том, что они не думают. Либерализм настолько примитивен и убог, что с ним и полемизировать как-то неловко. Если сравнивать с музыкой, то либерализм – это три аккорда. И если кому-то до сих пор не ясно, что композиции, основанные на трех аккордах, заметно уступают, например, Моцарту, то что тут скажешь? Тут ни чего не скажешь.

Разговаривать мы будем со взрослыми, у которых не вызывают сомнения правила арифметики из курса начальной школы. У нас сейчас достаточно мыслящих людей, которые прекрасно понимают, что будущее России не должно и не может быть либеральным. Каким же оно должно быть? Тут начинаются «большие разницы».


Веллер знает не всё

Когда Михаил Веллер со скандалом покинул «Эхо Москвы», либеральнейшая эховская тусовка буквально задолбала редактора Венедиктова просьбами как-нибудь сделать так, чтобы Веллер вернулся. То есть они бесспорно воспринимают Веллера, как своего. А поскольку, по откровенному признанию Венедиктова, все политики делятся на либералов и фашистов, которым на «Эхе» не место, значит они считают Веллера либералом. Видимо, это происходит потому что он часто, увлеченно и остроумно ругает власть. Но ругать власть можно далеко не только с либеральных позиций. Приведу несколько цитат из книги Веллера «Великий последний шанс», чтобы показать, что эховская либерасня пригрела на груди порядочную змеюку.

«Каковы же наши либеральные демократические ценности? Это права и свободы личности, которые ценнее и важнее, «головнее» прав государства. Сама подобная постановка вопроса – это ложь, глупость и наглая демагогия. Государство – это единственно возможная форма существования значительного человеческого сообщества… Россию убивает либеральная идеология и либеральный рынок – без жесткой традиционной государственности развал и распад в хлам очень близки».

«Сегодняшняя Европа – гниль, гангрена, вырождение, себя сохранить не может. Не подражать!..»

«Не надо говорить «цивилизованный современный политкорректный человек». Правильно сказать – извращенец, вырожденец и дермо».

Воистину, «…хоть слово дико, но мне ласкает слух оно». Эти высказывания Веллера – своего рода пропуск в мир нормальных людей, с которыми можно разговаривать. И с которыми очень интересно разговаривать. Потому что Веллер обладает редкой способностью думать своей головой, у него совершенно непартийное мышление. Он ни когда и ни чего не будет повторять вслед за тусовкой, потому что не принадлежит ни к какой тусовке.

Так что же предлагает Веллер? В своей книге «Великий последний шанс» он предлагает диктатуру: «Всё, что нас ещё может спасти – это цивилизованная, заранее обдуманная и просчитанная, с готовыми заранее законами и ограничениями, с дозированным голосом оппозиции и много чем ещё, абсолютная и просвещенная диктатура».

Либералы всё ещё хотят, чтобы Веллер вернулся на «Эхо Москвы»? У них же все ценности расположены на одной линейке между демократией и диктатурой, то есть сей дивный муж, по их представлениям, «перешёл на сторону зла». Мне же, напротив, сразу стало интересно, что он имеет ввиду.

Веллер пишет: «Европейская демократия есть продукт германо-романской – а не славянской! – культуры. И прижилась только в Европе и её колониях – США, Канаде, Австралии. В Азии и Африке эта модель дает дикие мутации, приводящие в ужас народ и в отчаяние демократов. Народы – не манекены в витрине планеты, ну разные они!»

Эту истину не понимают сегодня только слепые. Хотя к слепым приходится отнести не только всю нашу оппозицию, но и всю власть. В России сегодня нет ни одной политической силы, которая исходила бы из того, что демократия европейского образца нам не подходит. О чем спорят власть и оппозиция? Лишь о том, насколько положение в стране соответствует романо-германскому идеалу. Власть говорит: «Ну вот у нас тут всё теперь демократичненько». Оппозиция в ответ визжит: «Нет у нас ни какой демократии, у нас авторитаризм, переходящий в тоталитаризм. Вот там у них – демократия, а тут у нас – тирания в демократических одеждах». Это как два маленьких брата спорят о том, кто из них больше похож на соседского мальчишку, которым они оба восхищаются. И ни кто им не объяснит, что мальчишка тот – полный придурок и порядочный шельмец, так что подражать ему не стоит. Ну вот Веллер и объясняет:

«Демократия – это власть демоса, как бы власть народа? А народ этот говорит: на хрен демократию, сильную руку хотим. Не хотим то есть своей власти, а хотим власть хозяина… Демократический глас масс изъявляет своё желание: ввести диктатуру для блага народа».

И это сущая правда. Русскому народу демократия и даром не нужна. Нас тошнит от демократии. Хотя слово «диктатура» вы в широких народных массах не услышите, но слово «хозяин» здесь часто звучит. Либералы считают, что народ надо воспитывать в демократических традициях, прививать ему политическую культуру. Это бред сумасшедшего. Нашему народу – тысяча лет, воспитывать его немножко поздно. Что уж выросло. Говорю об этом без сожаления, потому что европейская демократия – это не просто «не наше», это объективная мерзость, так и слава Богу, что она у нас не приживается. И европейцев их демократия тоже погубит, и сейчас уже видно, что эти народы гниют заживо. А наши-то сокрушаются: ну вот когда же мы наконец научимся так же мило гнить, как они?

А диктатура нам точно поможет? В чем её польза? Веллер об этом пишет много, вот, например, очень интересная мысль: «Только замена логики Системы логикой Человека позволяет решать вопросы, неразрешимые для системы в силу присущих ей инстинктов самосохранения и саморазвития. Система может решать любые вопросы только методом своего расширения, усиления, разветвления, распространения. Перевалив рубеж самоусложнения, система деградирует, КПД резко падает, она теряет способность решать вопросы в своих лабиринтах, но к самоуменьшению и самосокращению принципиально не способна. Лишь сторонняя сила, поставленная над системой, способна решать эти вопросы. Здравый смысл – решение – выполнение».

Это очень важная мысль. Русские люди хотят, чтобы ими управлял человек, потому что только ему присуща человеческая логика. Такие мы странные. Люди Запада и русскоязычные либералы приходят в ужас от мысли, что ими может управлять Человек. Они считают, что управлять должны некие «институты», «система сдержек и противовесов», от воли правителя почти ни чего не должно зависеть, и у них это давно уже так и есть. Трамп, полагающий, что он главный, выглядит комично. Штатами управляет не человек, а система. И вот мы видим парадокс: система, состоящая из людей, действует в соответствии с логикой совершенно нечеловеческой. Это машинная, механическая логика. И человек, как часть системы, вынужден поступать не так, как считает правильным, а так, как его к этому вынуждает механическая логика системы.

Но! Любое государство – это система. Иначе ни как. То есть люди всегда будут страдать от механической логики государства, не способной учитывать тонкости человеческой психологии. Способов смягчить этот врожденный недостаток любого государства может быть два. Первый – совершенствование системы. Этим путем идет Запад. Они пытаются так отрегулировать все детали государственного механизма, чтобы всем было хорошо. Ну в чем-то и становится лучше, но логика государственной машины остается механической. Это путь расчеловечивания управления. Им важно, чтобы от конкретного человека не зависело почти совсем ни чего, чтобы несовершенства конкретного человека почти не отражались на процессе управления. Интересно придумано, но это уже почти не мир людей. Так уж устроена любая система, что она будет работать не столько на поставленную цель, сколько сама на себя.

Второй путь, о котором говорит Веллер – поставить над системой человека, который, когда необходимо, будет исходить не из машинной, а из человеческой логики. Демократический президент – часть системы, диктатор находится вне системы, стоит над ней.

Вообще-то у нас уже, откровенно говоря, до некоторой степени так и есть. Это приводит в неописуемый ужас классических демократов. Они вопят: у нас всё решает один человек. Ну не всё он решает. Но, действительно, очень многое. Он решает гораздо больше, чем любой правитель Запада. И вызвано это не его личным властолюбием, а простейшими требованиями элементарного здравого смысла. Да, современный политический режим России содержит элементы диктатуры, хотя, безусловно, полноценной диктатурой не является. Власть при полном сохранении демократической демагогии на самом деле сильно ограничивает действие демократических механизмов. И только благодаря этому Россия выживает. А оппозиция упрекает власть в том, что её декларации не соответствуют реальности. И правда не соответствуют. К счастью. А Веллер всего лишь предлагает привести декларации в соответствие с реальностью, то есть честно объявить диктатуру: «Вопрос о диктатуре должен быть в Конституции, он должен быть вынесен на всенародное обсуждение и голосование».

То есть Веллер вообще-то демократ. Он понимает диктатуру, как «частный случай демократии». И это сущая правда. Последний раз я встретил эту мысль в «Застольных беседах Гитлера» (К слову сказать, я словом «Гитлер» не матюгаюсь, то есть ни кого не пытаюсь оскорбить таким сравнением). Так вот Адольф Алоизович утверждал, что он-то как раз и есть настоящий демократ. Он отвергает лишь парламентскую демократию, которая строится на мнении среднеарифметического большинства, а потому не работает. А он, как демократ, аккумулирует в себе волю народа и воплощает её в жизнь. И вот это уже совсем не демагогия. Гитлер действительно дал образец непарламентской демократии. Он действительно воплощал в жизнь волю германского народа. А получилось так, что ни кому в конечном итоге не понравилось, включая германский народ. И это заставляет усомниться не только в парламентской демократии, но и в демократии, как таковой.

Диктатура меня не сильно вдохновляет именно потому, что является частным случаем демократии. Здравая национальная диктатура – это, конечно, лучше, чем разгул мразматического либерализма, но это отнюдь не идеал, к которому стоит стремиться. Об этом ниже скажу подробнее, а сейчас хотел бы обратить внимание на то, что вопрос о диктатуре – это лишь вопрос о способе правления, а не о его цели и смысле. Диктатура – это просто ипструмент – иногда полезный, иногда совершенно незаменимый, но это всего лишь технология. Если хирург говорит, что операцию надо делать скальпелем, а не ржавым зазубренным ножом, так мы ж не спорим, но у нас остаются вопросы: он хочет вырезать аппендицит, или провести операцию на сердце? Чем больно наше общество? Как его надо лечить? Как, по-нашему, должно выглядеть здоровое общество? Выбор в пользу диктатуры не отвечает на эти вопросы.

Михаилу Веллеру принадлежат золотые слова, под которыми я готов подписаться тысячу раз, меняя почерк: «Мы можем построить реальную страну только в том случае, если вообразим идеальную. Идеальная страна соответствует потребностям народной души, но не теоретическим выкладкам политологов…»

Так вот нельзя ли нам узнать, как, по мнению г-на Веллера выглядит эта «идеальная страна» хотя бы в самых общих чертах? В чем потребности русской души? Он пишет об этом так: «Чего мы хотим? Мы хотим счастливо жить в счастливой России. Жить богато, безопасно, свободно. В стране могучей и справедливой. Без унижений и страха перед будущим».

Блеклая картинка. Что-то среднее между скотным двором и наркопритоном. Мы вправе надеяться, что человек, у которого есть мозги, не ограничится стертыми обывательскими штампами. И Веллер, конечно, вполне осознает, что в картинке этой чего-то не хватает. Чего-то самого главного. В книге «Всеобщая теория всего», описывая жизнь в Швеции, где стало реальностью всё перечисленное (богато, безопасно, свободно, справедливо, без унижений и страха), он горько резюмирует: «Что ещё шведам не хватает? А чего-то им явно и здорово не хватает, потому что Швеция исправно держит первое место в мире по числу самоубийств на душу населения… Жалуются на скуку, одиночество и отсутствие смысла жизни».

Поэтому, описывая идеальную Россию, он добавляет: «И при этом, чтоб в нашей жизни был смысл. А то кое-где всё есть, а смысла нет, и Запад колется, нюхает и кончает жизнь…». Ниже он опять к этому возвращается: «И смысл какой-то должен быть в происходящем! Потому что ради набивания кармана – да легче в Америку свалить».

Веллер предельно заостряет вопрос о смысле жизни: «Именно в юности при выборе пути человек пытается осознать своё предназначение: зачем он явился на этот свет? Потом эти мысли и движения души обычно исчезают, сглаживаются: работать надо, семью кормить, купить то-сё, карьеру строить. А потом в старости сидит человек и думает: зачем мне нужны были все эти мои труды и мучения? На тот свет ничего с собой не возьмешь…»

«Человеку охота понять и оценить собственную деятельность, как часть общего – истории, природы, бытия, а это зависит от конечного результата деятельности человечества. Человек хочет думать, что в его жизни есть какая-то сверхзадача. Какая-то высшая суть».

«Человек всегда хочет знать, зачем он по большому счету делает всё, что делает?.. Зачем тружусь, страдаю, грешу, поступаю по морали? Чтобы потомки на Марс полетели?..»

Вы не представляете, с каким неизъяснимым наслаждением я выписывал эти цитаты из Веллера. А то наши умники способны говорить только об экономике, то есть о материальном потреблении, что ни сколько не отличает их от животных, да ещё немножко о свободе, как будто они знают, зачем она им нужна. И вот появляется человек, который четко ставит вопрос о конечном смысле жизни. За одну только постановку вопроса поклон ему до самой земли. Но ответ, конечно, тоже интересен.

Итак, что такое человек по Веллеру? «Человек энергичнее всех прочих животных. Именно и только этот излишек энергии отличает и выделяет его среди прочих, ставит выше всех…» Принципиально не согласен, но идем дальше.

«Объективно мы можем с абсолютной определенностью констатировать только одно назначение человека, которому он неизменно соответствует – всё большее переделывание мира… Вот вам цель: создание новой вселенной, нового бытия, новой жизни после себя».

Интересно. Но каким образом?

«Суперсамоуничтожение и есть цель человечества». «Человечество движется к максимальному действию, оно же Большая Катастрофа». «Мы во вселенной можем иметь свою функцию – Большое Действие… Полное изменение Вселенной – её уничтожение и создание новой… Человек логично, целесообразно, необходимо может являться тем самым эталоном существования Вселенной, посредством которого оформится Её конец, и одновременно зародится новая Вселенная».

Фигня какая-то. То, что человек в конечном итоге угробит родную планету Земля, сомнений не вызывает. То, что у человека хватит силенок грохнуть всю вселенную – утверждение весьма сомнительное и уж во всяком случае ни на чем не основанное. А то, что прямым следствием уничтожения этой вселенной станет возникновение новой вселенной – это уже и вовсе совершенно произвольная фантазия. Ну просто от балды говорит человек всё, что ему хочется. Веллер начинает с утверждения в общем-то справедливого: «Базовое свойство психики – потребность в максимальной самореализации». Но дальше следуют не логические выводы, а заурядная фантастика. Но проблема даже не в этом.

Проблема в том, что его фантазии абсолютно бессмысленны. Он и сам это чувствует, предполагая, что ему зададут вопрос: «Да какой прок от такой теории?» И отвечает на этот вопрос: «Если вам нужен покой души, уверуйте в личное бессмертие». Я, кстати, именно так и поступил, «уверовал в личное бессмертие», но вовсе не потому что искал «покоя души», а потому что искал смысла жизни. А в произвольных фантазиях Веллера, даже если бы я просто взял и поверил в них, нет как раз именно смысла. Не случайно ведь, изначально поставив вопрос о смысле жизни, как только доходит до конечных выводов, слово «смысл» он употреблять перестает, предпочитая другие слова: «цель», «результат» и т.д.

Если человек мучается вопросом о смысле жизни и вдруг узнает, что в конечном итоге человечество существует для того, чтобы уничтожить вселенную, он не получает ответа. Это ему ни чего в его жизни не объясняет. Какой бы ни была судьба вселенной, отсюда для человека не следует, как ему жить, как поступать. И по-прежнему остается неизвестным, как должна выглядеть «идеальная страна». Веллер буквально кричит: и смысл какой-то должен быть, а то без смысла люди сильно грустят, когда нажрутся до отвала, если они не полные скоты. Ну так какой смысл? Веллер, дай ответ. Не дает ответа.

Всё очень просто: человек грамотно поставил вопрос, но ответить на него не сумел, а поскольку признаться в этом не захотел, то утопил вопрос в море умных слов. Было бы честнее ответить: я не знаю, в чем смысл жизни. Но для этого нужна смелость. А у него на руке татуировка: «Я знаю всё». Сводить теперь что ли эту татуировку? Больно.

С чем связан интеллектуальный провал такого умного и действительно очень много знающего человека? Да с тем, что вне религии ни какого смысла жизни найти невозможно. А каково отношение Веллера к религии? Он знает более, чем достаточно, для того, чтобы понять: Бог существует. Но он не хочет этого честно признать. Старый, хорошо известный парадокс.

О возникновении и существовании вселенной он пишет: «Не получается случайность, ребята. Миллионы лет, законы больших чисел, теория вероятностей… На основании всего, что мы знаем достоверно, уж больно стройная и логичная картинка получается…» Ну так чего же тебе ещё-то надо, милый друг, чтобы ты наконец понял, что у мира есть Творец? Если ты отчетливо видишь, что вселенная устроена разумно, то должно же тебе быть понятно, что она – порождение Разума. Ведь нет же вариантов. Но эти ребята находят вариант, они начинают писать слово Вселенная с большой буквы. (Впервые я столкнулся с этим у Стругацких)

Веллер пишет: «Силу, движущую всем, можно назвать Сущностью мира, Бытием, Природой, Мировой Волей, Энергией, Витальной Силой – не суть. Суть в том, что человек – часть этой силы, её порождение, её орудие, одно из её проявлений».

Ну да… Суть в том, чтобы ни при каких обстоятельствах не употреблять слова «Бог». Называйте эту «Силу» как хотите, но слово «Бог» употреблять нельзя. А почему? А потому. Нельзя и всё. Вселенная или Природа всё как-то потрясающе мудро устроила, но носителя Мудрости нет. Творчество есть, а Творца нет. Всё разумно, но Разума нет. Потому что, если признать наличие Разума, придется признать существование Личности, а это предполагает некоторые с Ней отношения, а вот этого-то мы и не хотим. Ибо невыносимо.

Могу ещё понять некоторых ограниченных людей, которые думают, что Бога нет, просто потому что не имеют достаточных знаний. Но г-н Веллер знает если и не всё, то достаточно для того, чтобы понимать: существование Бога отрицать невозможно. Вот он пишет: «Возникла новая форма материи, неорганика дополнилась органикой. Каким образом – наука ломает голову, пока понять не удалось…» И дальше: «Сам механизм перехода неживой материи в живую современной науке неизвестен: черт знает, как это получилось. Может её вообще извне занесло, считают некоторые. Окей – а там она откуда взялась? Сам момент возникновения жизни и человека – крайне неясен».

Могу подкинуть ещё пару фактов, «механизм» которых «пока понять не удалось». Как барон Мюнхаузен сумел вытянуть себя за волосы из болота? И как ему удавалось летать на пушечном ядре? Откровенно говоря, это «крайне неясно». Но не будем терять оптимизма, когда-нибудь наука обязательно объяснит нам это.

Или мы лучше поймем, наконец, разницу между тем, что пока не имеет объяснений, и тем, что невозможно. Возникновение органики из неорганики само по себе, в результате суммы случайностей, так же невозможно, как и приключения Мюнхаузена. Так что наука ни когда не объяснит нам то, вероятность чего полностью исключена как раз с точки зрения объективной науки. (Подробнее об этом в моей книге «На пути в Дамаск») Неживое могло стать живым только в результате разумного творческого действия. А это значит, что отрицать существование Бога, это всё равно, что отрицать существование жизни. Если есть создание, значит есть и Создатель. Вот почему любой атеизм абсолютно антинаучен. Безбожие – это следствие либо невежества, либо фанатизма.

А вот что думает о Боге Веллер: «Бог есть, потому что Бога нет. Наличие Бога необходимо обусловлено именно тем, что в действительности Он не существует…» Охренеть можно от такой диалектики.

Вспомнил сейчас историю из времен большевизма. Чекисты собрали группу православных, заставили их выкопать глубокую яму, потом ставили на край ямы, приставляли пистолет к затылку и задавали один очень простой вопрос: «Бог есть?» Если человек говорил «есть», ему стреляли в затылок, а отрицательный ответ означал бы помилование. Когда ситуация доходит до края, всё вдруг становится очень просто: есть только «да» и «нет», есть только жизнь и смерть. И вот представьте себе, что очередной вопрошаемый вдруг отвечает: «Бог есть, потому что Бога нет». Палачи, наверное, растерялись бы. Но потом, полагаю, всё-таки шлепнули бы этого мудрилу. Чтобы фигни не городил, когда ему серьёзные вопросы задают. И умер бы этот человек совершенно бессмысленно. А умиравшие за Бога, умирали со смыслом.

У Веллера есть изумительно правильные слова: «Когда не за что умирать, не для чего жить». Эти слова дышат безжалостным реализмом и высшей правдой. Но за такие слова надо уметь ответить. За что же стоит умереть, то есть ради чего стоит жить? В книгах Веллера нет ответа на эти вопросы. Остается поблагодарить его за грамотную постановку вопросов. Это не мало, и способны на это далеко не все.

Не удивляйтесь, что мы тут скакали с вопросов о политических моделях на вопросы о высшем смысле мироздания. Пока мы не ответим на вопросы о том, что есть Человек и каково его место во вселенной, о том, существует ли Бог и в каких отношениях Он находится с человечеством, мы не сможем создать идеальную модель страны, в которой хотели бы жить. Книги Михаила Веллера дают нам возможность увязать философские и политические вопросы.


Здравый смысл Михаила Делягина

Делягин пишет: «Обсуждение фундаментальных вопросов развития на основе либеральной парадигмы попросту невозможно в силу её вопиющей неадекватности».

И ещё: «Сторонники либерализма исходят из философской доктрины о том, что каждый конкретный человек в полной мере может отвечать за последствия своей деятельности. Абсурдность фундаментального тезиса, лежащего в основе современной либеральной идеологии и его откровенная несовместимость с реальностью, естественно накладывает отпечаток на сознание его носителей».

И ещё: «Разница между Россией и Америкой: там истина устанавливается в суде, а здесь живет в сердце».

Эти мысли Михаила Геннадьевича доказывают, что диалог с ним может быть весьма интересен. Самое интересное, что я нашел в его книгах «Реванш России» и «Путь России» – анализ проблем, связанных с глобализацией.

Он пишет, что некоторые люди «не в состоянии осознать разницу между зловредным «мировым правительством», централизованно дергающим из «мировой закулисы» за нитки, управляющие разного рода марионетками, и сложнейшей многоуровневой и постоянно меняющейся системой взаимодействия многочисленных непубличных сетевых структур, существующей на самом деле».

Вот тут очень важно. У нас есть люди, которые верят в существование «мирового правительства», «мирового заговора», «мировой закулисы». Конспирологи, одним словом. Они именно верят в существование предмета своих исследований, потому что ни одного постановления мирового правительства им до сих пор предъявить не удалось. А другие люди просто смеются над конспирологами. Они не верят в «мировое правительство». Но и над ними можно так же смеяться, потому что разговор идет по принципу: верю – не верю. Так вот не правы и те, и другие. Мирового правительства, подобного, правительству страны, конечно, не существует. Зато, существует «сложнейшая система взаимодействия многоуровневых сетевых структур», о которой пишет Делягин.

Существуют глобальные сети. «Эти сети, безусловно переплетаются, пересекаются, проникают друг в друга. Это живые общественные организмы, влиятельность которых исключительно велика». «Глобальные сети – явление малонаблюдаемое… Мы не знаем, как они устроены, какие процессы в них происходят. Можем догадываться, получая косвенную информацию… Но каковы их внутренние противоречия, каковы интересы…» «Раньше у них было две доминанты – группы Ротшильдов и Рокфеллеров… Историю многих стран мира нельзя толком понять без учета борьбы Ротшильдов и Рокфеллеров, их жесткой конкуренции. Это не значит, конечно, что есть какая-то мировая закулиса, где сидят проклятые враги, всем портящие жизнь и всем манипулирующие. Это не так. Финансовый интернационал – это сеть, в ней тоже есть столкновения интересов, ими тоже можно манипулировать. У его представителей тоже далеко не всё получается, они тоже не всесильны».

Я пытаюсь логически выстроить цитаты из разных книг Делягина, причем, из разных частей его книг, так что мою работу тоже стоило бы оценить. Жаль, что Михаил Геннадьевич не написал на эту тему отдельной книги, но у всего есть причины.

Кроме прочего, он приводит пример, как правительство Египта решило продать Суэцкий канал, а правительство Велиеобритании решило его купить, но столько денег в британской казне не нашлось, и тогда премьер Дизраэли записался на приём к Ротшильду. Тот не стал ради этой встречи даже обед прерывать, лишь сухо поинтересовался: «Каковы гарантии?» и услышав: «Гарантии правительства Великобритании», резюмировал: «Вы получите эти деньги». Итак, Ротшильду было по силам то, что не было по силам правительству самой могущественной на тот момент страны мира. Между тем, вопрос о контроле над Суэцким каналом был одним из глобальных вопросов мировой политики. Кто тогда рулил миром, Дизраэли или Ротшильд? Ну не совсем Ротшильд, всё сложнее, в этом я согласен с Делягиным.

А могу ещё от себя пару примеров добавить. Ныне действующий президент Франции Мануэль Макрон – менеджер Ротшильдов. А недавно действовавший в России Джордж Сорос – доверенное лицо Ротшильдов.

Делягин пишет: «Семья Ротшильдов – один из столпов финансового интернационала… Там ни когда не было иерархической структуры и вообще ни каких официальных постов не существовало. Это сеть формально вполне равноправных участников, объединенных общими взглядами, ценностями, интересами. В силу колоссальных ресурсов, которые они могли привести в движение, их влияние намного превышает влияние даже наиболее мощных правительств».

Вывод напрашивается простенький, но важный. Ни какой «мировой закулисы» не существует, но на самом деле она есть, потому что реальная мировая политика осуществляется не на сцене под софитами, а за кулисами, в полумраке. Реальная власть над миром не у США, не у «золотого миллиарда», она сосредоточена в глобальных сетях, в транснациональных корпорациях. Эта власть, по всей видимости и правда не является единой и централизованной, но в чем-то она едина. Делягин не случайно говорит, что там общие взгляды и ценности, хотя и не поясняет, что это за взгляды и ценности. Но продолжим цитировать.

«Эмансипируясь, отделяясь от некогда создавших их или же участвовавших в их создании государств, глобальные сети больше ни перед кем не отвечают за последствия своей деятельности даже для стран своего базирования, даже для государств, которыми они создавались и которые ещё недавно считали своими».

«Глобализация представляет собой стремительное формирование единого общемирового финансово-информационного пространства на базе новых, в настоящее время преимущественно компьютерных, технологий… Главное содержание глобализации – влияние новых информационных технологий на общественные отношения…Информационные технологии сделали наиболее прибыльным и потому массовым бизнесом преобразование уже не мертвого мира вещей, но живого человеческого сознания – как индивидуально, так и коллективного».

Это архиважный вывод: глобализация приводит к изменению человеческого сознания. Но по какому образцу, а самое главное – зачем? Только ли для того, чтобы заработать много денег, а потом ещё больше? Делягин пишет: «В результате в условиях глобализации изменением нашего сознания занимается… каждый фабрикант собачьих консервов».

Сущая правда. Ваш покорный слуга ещё лет 20 назад говорил о том, что каждый блок рекламы идеологически заряжен, хотя производители рекламы ни о какой идеологии и близко не помышляют, они тупо делают деньги. Но для того, чтобы успешно делать деньги, надо прививать людям определенный тип мировосприятия. Так где тут идеология, а где бизнес? Где курица, а где яйцо?

Хозяева глобальных сетей сегодня обладают почти полной властью над миром. Для того, чтобы получить всю власть целиком, им нужно ещё больше денег, и мы видим, как они делают деньги, но отсюда ещё не следует, что их единственная цель – заработать все деньги мира. Мы видим, что глобализация меняет сознание человека, мы понимаем, что измененное сознание кому-то помогает делать деньги. Но отсюда автоматически не следует, что сознание людей меняют только ради получения прибыли.

Вот, пожалуй, самый важный вывод Делягина: «Переход к безбрежному оппортунизму в соответствие с формулой «истины нет, есть лишь набор вариантов» означает выживание благодаря безусловной готовности к утрате своей сущности, что, строго говоря, равносильно самой этой утрате».

Вот что в конечном итоге несет с собой глобализация: принципиальный отказ от истины и утрату человеком своей сущности. Здесь Михаил Геннадьевич вплотную подошёл к тем вопросам, ответы на которые имеет только религия, причем не любая, а вполне конкретная – ортодоксальное христианство. Что есть истина? В чем сущность человека?

Христос есть Путь, и Истина, и Жизнь. Сущность человека в том, что он – творение Божие. Человек не может полноценно существовать, развиваться и реализовать свой потенциал без Бога. Удаляясь от своего Творца, утрачивая связь с Источником своей жизни, человек постепенно утрачивает свою сущность, расчеловечивается. Постхристианская цивилизация со всей неизбежностью трансформируется в постчеловеческую, и множество признаков этого перехода мы уже сейчас наблюдаем. В этом суть и смысл глобализации. И блестящие выводы Делягина это в полной мере подтверждают.

Не трудно заметить, что глобализация имеет единую идеологическую основу – либерализм. Но в чем суть либерализма? Они говорят, что выступают за свободу. Но свобода – это всего лишь инструмент, при помощи которого можно стремиться к диаметрально противоположным целям. С какой целью нужна им свобода? Не говорят. Дескать, пусть каждый реализует себя, как хочет. В этот момент они начинают производить впечатление клинических идиотов, которые остервенело бороться сами не зная за что и даже не пытаясь прогнозировать, к каким результатам приведет обожаемая ими свобода. Это ж просто обезьяна с гранатой. Но к идиотам можно отнести лишь рядовых бойцов либерального фронта, а в глубинной сути либерализма всё очень и очень осмысленно.

Суть либерализма проявила себя в полный рост уже во времена Великой Французской революции. Тогда уже было вполне очевидно, что им нужна не свобода вообще, не свобода как таковая, а вполне конкретная свобода жить без Бога, без церкви, без религии. Надо ослепнуть, чтобы этого не видеть: смысл идеологии прав человека именно в безбожии. Все проявления либерализма во все последующие эпохи свидетельствуют, что это наука жить без Бога. Практически все права человека, кроме тех, которые и без либералов ни кто не отрицает, сводятся к праву делать то, что запрещает делать Церковь. Но Церковь запрещает только то, что опасно для человека, то есть либералы по сути отстаивают право человечества на коллективное саморазрушение. Но они ни когда этого не скажут, они скажут другое: «Истины нет, есть лишь набор вариантов». Следовательно, ни кто не имеет права утверждать, что ему известна Истина. А религия, если не содержит Истины о мире, о жизни, о человеке, превращается в глупое хобби, в бессмысленный набор ритуалов. Уничтожить или обессмыслить религию – это и есть главная цель либералов, и к этой цели они сейчас продвинулись, как никогда.

Глобализация носит ярко выраженный антихристианский характер. Следовательно, любой адекватный антиглобализм должен носить характер христианский. Не понимая глубинного смысла глобализации, ей невозможно противостоять.

Но г-н Делягин явно так не считает. Чего стоит одна только его глумливая фраза: «Лукавее русского бога, только русский священник». Дело не в том, что эти слова оскорбляют чьи-то религиозные чувства. Дело в том, что эти слова оскорбляют его собственный разум. И эти слова у него не случайны. Он пишет: «Распространение мистического типа сознания отбрасывает человека на уровень до эпохи Просвещения. Просвещение выделило индивидуальность из прежнего слитно-роевого мировосприятия, а распространение мистического сознания возвращает личность в прежнее состояние, гораздо более близкое к животному».

Меня до глубины души поражает эта способность всё понимать и ни чего не понимать одновременно. Именно в эпоху Просвещения и был запущен тот механизм, работа которого сегодня проявляется в процессе глобализации. И процесс этот ведет к тому, что чем больше человек удаляется от Бога, тем ближе он к «животному состоянию». Но вести полемику по типу «животное – сам животное» мы, конечно, не будем.

Образ будущего у Делягина вот такой: «Церкви будут надежно отделены от государства и образования… Общество будет сплачиваться общей идеей победы в глобальной конкуренции на основе личной свободы – реализации представлений каждого о личной свободе». Так человек, казалось бы, отрицающий либерализм предлагает чисто либеральный рецепт.

Я, признаться, не понял, какими волшебными средствами Делягин предлагает остановить глобализацию, но он довольно четко говорит, зачем это надо: «Экономическое разделение произойдет на культурной, цивилизационной основе. Глубина этого разделения, опирающегося на различные системы ценностей, принципы целеполагания и способы мироощущения приведет к откату от глобализации не только в экономическом, но и в культурном смысле».

Всё так и есть, надо лишь уточнить, что русская «система ценностей», русское «мировоззрение» сформированы на основе православия. Без православия русский народ – это хлам на свалке истории, в нем просто не будет ни какого смысла. Но понимание этой бесспорной истины доступно лишь «мистическому сознанию», распространение которого столь неприятно Делягину.

Иногда он поразительно правильно ставит вопросы: «До сих пор остается открытым главный, ключевой вопрос: какая Россия и для чего нужна миру? В чем именно заключается та его потребность, которую мы можем удовлетворить гарантированно лучше других?» Его ответ: «Ценность России для информационной эры заключается прежде всего в оригинальным взгляде на мир…нестандартном мироощущении… наконец, в интеллекте…» Ну да… А ещё мы очень красивые. «А так же в области балета мы впереди планеты всей». Вот уж воистину: лучше ни чего не сказать, чем сказать ничего.

Между тем, русское «нестандартное мироощущение» и «оригинальный взгляд на мир» обеспечены именно православием. Всё остальное – частности, культивирование которых ни как не тянет на ту «сверхзадачу», без которой, по мнению Делягина, «российское общество органически не способно развиваться», что так и есть. Сверхзадача России – быть главным в мире хранителем православия, а православие – мировоззрение, максимально адекватно отражающее реальность. Только православие дает нам абсолютно точные, исчерпывающие ответы на вопросы о том, в чем смысл истории человечества и как лучше всего жить конкретному человеку. Православие – исключительно стройное и абсолютно универсальное мировоззрение. Отвергая его, надо предлагать что-то другое, столь же стройное и универсальное.

Что же предлагает Делягин? «Возвращение к здравому смыслу, излечение от смертельно опасной болезни либерального фундаментализма под лозунгом: от реформ к нормальности». Мне даже неловко напоминать о том, что здравый смысл у каждого свой. Либералы, например, считают, что любой, кто с ними не согласен, начисто лишен здравого смысла. Но Делягин упорно и неоднократно настаивает на том, что «здравого смысла» вполне достаточно: «Если наше поколение россиян сумеет не сломаться, устоим и добьемся воплощения в жизнь здравого смысла, мы победим, и Россия расцветет, как никогда прежде».

Понятно, откуда берется такой подход. Человек видит, что либерализм на практике оборачивается абсурдом, он не понимает, почему так, он просто хочет бороться с абсурдом, а что можно ему противопоставить, кроме здравого смысла? Но абсурд – лишь следствие либерализма. Чтобы бороться с либеральным абсурдом, надо найти его корень, но корня человек не видит и предлагает просто обрывать листья.

Делягин пишет: «В идеологическом выражении партия здравого смысла должна артикулировать и выразить… тот синтез социальных, патриотических и либеральных ценностей, который уже достаточно давно стихийно осуществило российское общество». Необходим «гармоничный синтез трех основных идеологий».

Вот такой простой рецепт: надо побросать в один котел социализм, либерализм и патриотизм и варить на слабом огне, непрерывно помешивая. Но остается куча вопросов. В каких пропорциях смешивать исходные ингредиенты? А может китайских специй добавить? И не лучше ли повара из Парижа пригласить? Или поваром у нас является его величество народ, которому известен наилучший рецепт?

На самом деле «российское общество» ни чего не «синтезировало» и синтезировать не могло, потому что это вообще не по силам ни какому обществу, тем более постсоветскому. Наше общество пребывает в страшной, невероятной растерянности, утрачены все ориентиры, нигде не видно твердого берега, в каком направлении надо двигаться ни кто не знает. В головах у большинства наших людей – дикий сумбур из обрывков несовместимых мыслей. И Церковь – хорошо, и СССР – хорошо, хотя в СССР Церковь уничтожали. И Сталин – велик, и «как на Западе» хотим, хотя при Сталине было совсем не так, как на Западе. И патриотизм – наш идеал, хотя патриотизм – это не идея, а просто чувство любви к Родине. И «Путин – наше всё», хотя ни кто не знает, что такое «Путин» в смысле идеологическом. Ни одну мысль наш «коллективный разум» до конца не додумывает, потому что если это сделать, то ни что ни с чем не связывается. И эту страшную растерянность, этот дикий сумбур кто-то считает «синтезом»? У нас по некоторым опросам православных больше, чем верующих, то есть некоторые люди, считающие себя православными, в Бога не верят. Может быть, объявить это синтезом религии и атеизма? Или это просто каша в голове? У нас люди весьма успешно и христианство с магией «синтезируют», но это говорит только о том, что они не понимают, ни что такое христианство, ни что такое магия.

У нас даже внутри одной партии можно встретить такой «синтез», что хоть стой, хоть падай. В КПРФ, например, Ленина любят до самозабвения и цветы к его памятникам носят по расписанию, и защищая Мавзолей готовы голоса сорвать, между тем Ленин был принципиально за отмену частной собственности, а КПРФ – за рыночную экономику. А уж как современные коммунисты «синтезируют» национализм с интернационализмом – это ж фантасмагория. А как они «синтезируют» принципиальный атеизм с любовью к Церкви…

А знаете, почему КПРФ такая? Потому что для современных коммунистов принципиально только одно – последовательный популизм. Они из штанов выскакивают, пытаясь быть для всех хорошими. Они копируют и транслируют дикий сумбур общественного сознания. Когда пытаешься идти за толпой, которая сама не знает, куда идти, придешь ли хоть куда-нибудь?

В церковных структурах всё чуть стройнее, но и там много дивного. Как-то один седобородый батюшка сурово меня спросил: «Ты что имеешь против Сталина?» Я ответил: «Мне не нравится, что он священников убивал». Батюшка убрал из голоса суровость, но боюсь, что так и остался сталинистом. И не он один такой в РПЦ. Представьте себе культ Нерона среди первых христиан – это было бы тоже самое.

А Делягин настаивает: «Наше подсознание давным давно сплавило социальные, патриотические и демократические ценности в «образ правды», образ желаемого будущего». Насчет подсознания лучше, конечно, к Фрейду обращаться, он, наверное, растолковал бы, что на самом деле означают эти «синтетические сны». А вот что на уровне сознания? Как можно описать «образ желаемого будущего»? Делягин пишет: «Россия должна будет опираться на синтез таких неотъемлемых ценностей российского общества, как социальная справедливость, всеобщая ответственность, честность, патриотизм, права личности, позитивно ориентированная терпимость». Он призывает построить «общество солидарности, свободы и прогресса, справедливости, порядка и демократии». Иными словами, Михаил Делягин за всё хорошее, против всего плохого. Горько, что один из лучших мыслителей России, сделав столько блистательных наблюдений, в качестве окончательных выводов высказал несколько слащавых банальностей, стертых до полной потери содержания. Кстати, с этими банальностями полностью согласились бы либеральные фундаменталисты, которые, по мнению Делягина, находятся в непримиримом конфликте со здравым смыслом.

А какой путь приведет нас, по его мнению, в это прекрасное будущее? Это просто: «Преобразования потребуют кардинального изменения самого отношения государственной власти к исполнению своих служебных обязанностей». Понятно, да? Чиновные воры должны наконец заняться делом. А что для этого нужно сделать? Наверное, предложить им поработать. До сих пор ни кто не догадался. Конкретные предложения Делягина по борьбе с коррупцией носят очень частный, непринципиальный характер и не способны дать на выходе кардинальное изменение.

И ещё одна небольшая деталь: «Нравственное возрождение, моральная революция – условие нашего выживания, как народа». Дело не за многим – совершить моральную революцию. Правда, это ещё ни кому в истории человечества не удавалось. Как её сделать-то? Наверное, надо людям объяснить, что быть хорошими хорошо, а быть плохими плохо. А то ведь они не знают, горемычные. Спрашивать о том, на какой основе, на базе чего можно совершить не то что моральную революцию, а хотя бы некоторое нравственное оздоровление общества, сами понимаете, бесполезно.

Почему такие сильные умы приходят к таким неинтересным выводам? Почему они не могут предложить ни чего внятного, реального, кроме некоторых частностей? Потому что они не понимают, кто их противник. Глубинный смысл либерализма – атеизм. Либерализм – это очень четко и внятно. Он дает ответы на все вопросы (ложные ответы, но они есть). Либерализм – очень последовательное, внутренне логичное, непротиворечивое мировоззрение. Отсюда вывод: либерализму может противостоять только одно мировоззрение, столь же последовательное, логичное, непротиворечивое, так же имеющее ответы на все вопросы – мировоззрение религиозное. Если же человек отвергает либерализм, но не принимает религию, он просто повисает в воздухе, он пытается усидеть между двумя стульями. Отсюда эти рассуждения о «синтезе трех идеологий». Когда собственной идеологии нет, человек начинает думать, что во всем есть что-то хорошее. Конечно, так и есть, но, исходя из какого принципа, мы будем выбирать это хорошее? Синтез не может осуществляться стихийно, его можно осуществлять целенаправленно, исходя из четко определенного базового принципа. Объявить таким принципом «здравый смысл» можно только от отчаяния, когда вообще нечего сказать. У каждого свой здравый смысл, и все они сильно отличаются.

Делягин считает, что все люди в России делятся на тех, кто собирается из неё валить, и тех, кто из неё валить не собирается. Но вот я прочитал его книгу и не понял, а почему, по его мнению, не надо валить из России? Его оптимизм по поводу светлого будущего нашей страны представляется мне бледно-розовым и совершенно ни на чем не основанным. Его здравый смысл не только не кажется мне здравым, он мне и смыслом-то не кажется.

Люди на самом деле делятся по куда более фундаментальному принципу: на тех, кто верит в Бога и тех, кто в Бога не верит. Этот выбор и определяет тот базовый принцип, на основе которого формируется универсальная идеология.

Делягин, конечно, не сводится к тому, о чем мы говорили. У него есть ещё интересные мысли о демократии и советской власти, но это мы вынесли в отдельные темы.


Евразийство Александра Дугина

Евразийство Александра Дугина – это уже не «мысли по поводу», это стройная, продуманная, детализированная теория. В чем её суть? Дугин пишет:

«Судьба России в XXI веке напрямую связана с тем, удастся ли ей вместе со всеми остальными народами, идущими собственными историческими путями, предотвратить установление американоцентричного «нового мирового порядка»… Если «новый мировой порядок» утвердится, России не будет в нем места, и ни о каком самобытном пути, ни о какой исторической миссии, ни о какой национальной идее больше не будет и речи».

«Мудрое государство думает о своём историческом предназначении».

«При Ярославе Мудром возникают первые теории об особой избранности Руси, о специальном предназначении русского народа и русского государства. У митрополита Иллариона встречаем толкование евангельского выражения о том, что «последние станут первыми» применительно к русским».

«Московский период представляет собой кульминацию русского общества. В этот период мы видим мощную попытку перевести русскую структуру на уровень логоса, сформировать из ощущений идею, из предчувствий – программу будущего. Это выражается в концепции «Москва – третий Рим»… Народ, государство и общество осмысляют русскую историю, как миссию, как задание, как внятное поручение Божественного промысла».

«В период Московского царства Русь выступает, как ядро самостоятельной православной цивилизации, обладающей ясно осознанной сотериологической (эсхатологической) функцией последнего Рима и ориентированной на противостояние с европейскими (католико-протестанскими) соседями и на интеграцию евразийских просторов (наследие Чингисхана)»

«Русские перестали быть просто периферией православной цивилизации. Они остались в истории одни перед лицом чуждого им мира… Русь не узурпировала миссию (как когда-то Карл Великий), она подобрала брошенный венец, царский и мученический одновременно».

«Святая Русь оплачена дорогой ценой. Это не пастораль, не официоз, не пропаганда – это кровавая и прекрасная драма, пронизанная высшим присутствием… Русские теперь осознают себя центральным субъектом мировой истории, Новым Израилем».

«Миссия Православия не является узкоэтнической, ограниченной каким-то регионом или историческим периодом. Эта миссия является вселенской… Для православного сознания «новый мировой порядок» отождествляется с приходом антихриста. По этой причине противодействие ему, утверждение глобальной религиозной, этнической и мировоззренческой альтернативы представляется не просто социальным, но религиозным долгом христианства. Острота эсхатологической идентификации «нового мирового порядка» с «князем мира сего» делает православие осевой реальностью глобального религиозного сопротивления в мировом масштабе».

Автор этих строк с удовольствием подписался бы под каждым словом из этих цитат, поблагодарив Александра Гельевича за четкие отточенные формулировки. Он выражает ключевые идеи православного мировоззрения, причем вводит их в геополитический контекст. Суть русского народа он определяет через характер его религиозности, и разгадку судьбы России находит именно в православии. Ответы на политические и социальные вопросы, которые стоят сегодня перед Россией, он находит в сфере религии. Дугин делает драгоценный для нас вывод:

«Нет сомнения, что постепенно идеологический вакуум… заполнится православным христианством. Этот процесс ещё в начальной стадии, но трудно предположить, что он резко оборвется – напротив, всё говорит о том, что он развертывается по нарастающей».

Истинно так. Русская идеология – это православие. Ни что иное русской идеологией быть не может. Без православия в России нет смысла, а без смысла не может быть существования. Глобальное противостояние России и Запада Дугин так же объясняет, исходя из религиозной концепции:

«Россия есть воплощенный поиск исторической альтернативы атлантизму. В этом её мировая миссия». «В условиях «нового мирового порядка» традиционные религиозные институты обречены на отмирание… Некоторое время религиозные фасады ещё будут сохраняться, но их смысловая сторона будет постепенно ослабевать, превращаясь в музейный или исторический казус».

Иными словами, «Россия» олицетворяет тех, кто хочет жить с Богом, а «Запад» олицетворяет тех, кто хочет жить без Бога. Конечно, не все русские религиозны, и на Западе не все безбожники, но все не бывают одинаковыми ни где и ни когда, мы говорим о цивилизационных векторах, о том главном принципе, исходя из которого Россия и Запад разошлись на полюса. Что же предлагает Дугин?

«Главным геополитическим приоритетом России в наступившем столетии является создание евразийского стратегического блока – с гибким дифференцированным мировоззрением и многоуровневым членством – в противовес глобалистским и атлантистским тенденциям». «Евразийская идея соединяет в себе сразу два понятия: специфику самобытной русской цивилизации и большой проект творческого утверждения целого веера цивилизационных тенденций народов Евразии, стремящихся отстоять собственную судьбу перед лицом нивелирующего глобалистского наступления». «Многополярный мир с «цветущей сложностью» культур и цивилизаций – высший геополитический идеал России, её призвание, её предназначение». «Россия просто обречена на то, чтобы стать лидером новой планетарной альтернативы западной версии мироустройства». «Следующий по логике вещей этап государственного утверждения России должен стать эпохой создания геополитического Евразийского Государства планетарного объема».

Итак, по Дугину, Россия должна стать лидером объединения всех стран Традиции с целью противостояния глобальной агрессии атлантизма. Исходная мысль понятна: в одиночку в этом мире не выжить. И Россия уже много раз пыталась стать лидером некоего глобального блока. Но из этого ни разу не вышло ни чего хорошего.

Патриарх Никон начал исправление церковных обрядов именно для того, чтобы Россия стала лидером всего православного мира. На тот момент это был вполне реалистичный проект. Православные патриархи стонали над железной османской пятой и с надеждой смотрели на Россию, потому что больше им не на кого было надеяться. Россия оставалась последней свободной православной страной и некоторое время действительно играла роль лидера православного мира. Но сейчас об этом можно забыть навсегда. Вселенский патриарх стал патриархом всея Северной Атлантики, это шестерка НАТО. И он уже достаточно зарекомендовал себя, как враг Русской Православной Церкви, исполняющий приказы Вашингтона. Все поместные православные церкви находятся либо в странах НАТО, либо в странах, находящихся под влиянием НАТО. Ни Россия, ни Русская Церковь ни когда уже не смогут стать лидерами православного мира. Не случайно ведь всеправославный собор прошёл без участия Русской Церкви.

Потом созданный Александром I Священный Союз, заслуживший России прозвание «жандарма Европы». Этот союз был создан для защиты консервативных, то есть собственно христианских ценностей и противостояния революционным тенденциям. И тогда-то Европе было наплевать на консерватизм, она уже прочно встала на путь безбожия, и просто использовала Россию для своих шкурных целей. А сейчас постхристианский Запад имеет другого жандарма – США.

Потом славянофильская идея, в окончательном варианте изложенная Николаем Данилевским, который считал, что романо-германской цивилизации должна противостоять цивилизация славянская с лидером – Россией. И эта идея давно и надежно похоронена. Все славянские страны уже вошли в сферу влияния романо-германской цивилизации, не принадлежа к ней по происхождению, но уже принадлежа по усыновлению. Все славянские страны, даже те, которые не входят в НАТО и Евросоюз, прочно и необратимо встали на путь исповедания западных ценностей. Россия им теперь не только не лидер, но и противник.

Потом Советский проект. После второй мировой СССР создал целый соцлагерь, в который входила Восточная Европа, многие страны Азии, Африки, Латинской Америки. Формально этот «лагерь» держался на общности коммунистической идеологии, а фактически либо на праве завоевания, как Восточная Европа, либо на желании получать безвозмездную помощь. Любой людоедский (порою – в буквальном смысле) режим, стоило его лидеру произнести слово «социализм», СССР принимал на содержание. В итоге, коммунистическая идеология провалилась, кормить дармоедов нам больше не чем, и от всего этого «цветущего разнообразия» осталась одна Сирия. Развалилась даже наша собственная, создававшаяся веками империя, и теперь Россия с трудом удерживает в сфере своего влияния лишь некоторые её обломки, и то даже с Белоруссией не очень ладится.

Последовательно ушли в прошлое все интеграционные проекты России по созданию некоего блока союзников, единомышленников, вассалов. Ни один из этих проектов не может быть реанимирован в силу совершенно непреодолимых причин. Больше не может быть ни православного, ни консервативного, ни славянского, ни советского единства.

И вдруг Дугин предлагает взять курс на создание ни много ни мало Евразийского Государства. Для начала: «ось Москва – Тегеран», «союзы с Ираком, Сирией, Ливией», «Альянс Москвы с Индией и Китаем» и т.д. А господа атлантисты, фактические хозяева мира, будут в бессильной злобе наблюдать за тем, как Россия создает у них на глазах планетарную империю. С этого момента у Дугина заканчивается теория и начинаются бесплодные фантазии.

Как же Россия сможет сломать сопротивление глобалистов, которое, безусловно, возникнет? Дугин пишет: «Международная евразийская политика России должна быть направлена на то, чтобы убедить США в несостоятельности однополярного мира». Оказывается, всё просто: надо убедить противников в том, что хорошим быть хорошо, а плохим быть плохо.

Жаль не догадались летом 1941 года убедить Германию «в несостоятельности однополярного мира». Надо было поговорить с Гитлером, найти правильные слова и он сразу же вернул бы верхмахт домой. Но что-то мне щепчет, что не получилось бы. Потому что Гитлер тогда побеждал. Весной 1945 года Гитлер уже легко принял бы идею многополярности, но почему-то Сталину это было уже не интересно. Всерьёз говорить о многополярности могли в 1943 году Сталин, Рузвельт и Черчилль, потому что встретились не сила и слабость, а три силы, каждая из которых была вынуждена считаться с остальными.

Когда-то понтийский царь Митридат пытался убедить римского полководца Гая Мария «в несостоятельности однополярного мира», а в ответ услышал: «Или накопи сил побольше, чем у Рима, или молчи и делай то, что тебе скажут». Марий на веки вечные провозгласил единственный принцип международной политики: с силой не спорят, силе подчиняются.

Ну и как у нас сегодня насчет баланса сил? Экономика России – около 3% мировой, а экономика США – около 30%. Совокупная экономика стран НАТО – по любому больше половины мировой экономики. Даже если бы России удалось объединить против НАТО весь остальной мир, мы и то оказались бы слабее, но ведь и объединиться нам ни кто не даст. Во-первых, те же Индия и Китай – настолько чуждые для России миры, что ни какое единство между нами в силу одного этого невозможно, а Россия даже с Белоруссией, которая цивилизационно является частью России, и то всё ни как не может объединиться. Во-вторых, любые попытки объединения европейских стран встретят мощнейшее противодействие на уровне экономики. Хозяева мира знают, на какие кнопки надавить. У них этих кнопок до фига, и все работают. В-третьих, весь мир, включая Россию, уже пропитан ядом атлантизма, уже фактически всю планету за немногими исключениями засосало в воронку романо-германской цивилизации, поэтому идея о совместном противостоянии атлантизму встретит мощнейшее противодействие не только извне, но и изнутри в любой сколько-нибудь значимой стране. В-четвертых, Дугин, кажется, не очень понимает, что фактической властью над миром сегодня обладают не США, не НАТО, а глобальные сети, транснациональные корпорации. Власть над миром тихо и незаметно перекачали в ТНК. Именно ТНК, а не государства являются сегодня главным субъектом мировой политики. США, как государство, не самостоятельно в своей политике, миром правят те, кто стоит за Федеральной резервной системой, которая, как известно, не является в США государственным институтом. США – всего лишь жандарм, а где вы видели, чтобы жандарм был хозяином? ТНК – это метастазы атлантизма, пронизавшие собой уже весь мир, а когда рак дает метастазы, он, как известно, становится неоперабельным.

Господа, это не нессимизм, это арифметика, а безнаказанно спорить с арифметикой до сих пор ещё ни кому не удавалось. «Победа любит большие батальоны», – как говорил один знаменитый глобализатор.

Тут, конечно, впору возразить, что мы будем опираться на качество, а не на количество. Россия может быть не сильна материально, но сильна духовно. «Не в силе Бог, а в правде». Но вот когда мы достигаем того уровня духовности, которым обладал сказавший это князь Александр Невский, тогда и можно будет поговорить. А сегодня Россия слаба в первую очередь именно духовно.

Достаточно обратить внимание на один парадоксальный факт. Россия уже четверть века живет по конституции, основанной на либеральных ценностях. Наша конституция полностью, последовательно, до запятой либеральна. Между тем, либерализм в России поддерживает самое большее – 3% населения. То есть конституция России является последовательно антирусской. И ни разу ни с одной из башен Кремля не прозвучало даже робкого намека на то, что либеральную конституцию может быть стоило бы изменить. Ни разу ни один депутат Госдумы хотя бы в порядке скандала не предложил заменить либеральную конституцию на национальную, основанную на русских ценностях.

То есть современная российская власть базируется на идеологии атлантизма. А господин Дугин предлагает России стать мировым лидером противостояния атлантизму. Он предлагает России сплотить все страны Традиции для борьбы с агрессией атлантической идеологии, тогда как Россия сама на сегодня не является страной своей собственной Традиции. Она может ей стать, на это как раз есть шансы, но русское возвращение на путь Традиции – это путь преодоления невероятного количества препятствий. Вот актуальная задача, которую сегодня стоило бы обсуждать. Как изгнать атлантизм из собственных мозгов, из собственной власти, из собственного законодательства? Но об этом я у Дугина ни чего не нашёл. Его больше интересуют проблемы создания планетарного антиатлантистского блока, как будто внутри России победа над атлантизмом уже одержана. Кого мы можем объединить, когда сами у себя дома ещё далеко не объединились?

Как программа действий евразийство не находится вообще ни в каких отношениях с реальностью и базируется на полной неадекватности, на абсолютном непонимании мирового расклада сил. Но что если посмотреть на евразийство, как на чистую теорию, на тот образ мироустройства, который хоть и нереален, но весьма желателен и вообще прекрасен? Но тут нас ожидает ещё большее разочарование. Евразийство принципиально неприемлемо даже в качестве идеальной модели.

Дугин пишет: «На религиозном уровне Евразийский проект России предполагает сохранение и развитие духа Традиции, новое обращение к религиозным источникам человечества. Основной формой Традиции в Евразийском проекте является Православие».

Пока всё вроде правильно, но уже как-то не по-русски.

«Вырождению религиозного элемента на Западе … Евразия должна противопоставить новый традиционализм, всеобщий возврат к религиозным корням».

И эти вроде бы хорошие слова отдают каким-то неправославным духом.

«Традиционные религии народов, связанное с ними духовное и культурное наследие, заслуживают внимательного, бережного отношения. Структуры, представляющие традиционные религии, должны пользоваться поддержкой стратегического центра».

Теперь понятно, в чем этот «чуждый дух». Дугин предлагает поддерживать одинаково все религии, уравняв их. Он не понимает, насколько несовместимо содержание разных религий? Нет, он не какой-нибудь там либерал-экуменист, он всё прекрасно понимает:

«Догматические противоречия между православием, исламом, буддизмом и иудаизмом в равной степени не снимаемы. Попытка примирить их на этом уровне катастрофична для этих религий и невыполнима».

«Каждая религия претендует на монополию на истину и не может от этого отказаться».

Но! «На основании абстрактных критериев невозможно доказать… истинность одной конфессии в сравнении с другими конфессиями…»

И даже более того: «Каждый народ всегда прав не зависимо от того, как оценивают его действия и решения окружающие наблюдатели».

Ну вот мы и приехали. Оказывается, по Дугину, все Традиции одинаково хороши, не может быть плохой Традиции, потому что любой народ всегда прав. Правда, каждая Традиция исходит из того, что истина только у неё, но невозможно доказать, кто прав, поэтому правы все.

Эта концепция основана на вполне либеральном утверждении об относительности Истины, на утверждении, что Абсолютной Истины нет. Получается, что Традиция выше Истины, то есть выше наших представлений об Истине, потому что самой Истины как бы и нет, раз ничего невозможно доказать. Удивительное дело: Дугин всё дальше и дальше уходил от антлатизма, сам не заметил, как сделал круг и к антлатизму вернулся, потому что эта его теория – вполне атлантистская.

Дугин, казалось бы, знает православие получше многих православных, но я не раз замечал, что он говорит о православии как-то отстраненно, как бы снаружи, а не изнутри, ни разу не выразив своего личного отношения к нашей вере. Я списывал это на научный стиль – предельно объективизированный и беспристрастный. А дело-то, оказывается, в другом. Дугин хорошо знает православную традицию, но она для него всего лишь одна из Традиций. Традиция для него дороже Истины. А на самом деле всё наоборот.

Сын одного из лидеров движения «Хамаз» принял христианство. Он потерял на этом очень много: Родину, где он больше не может жить, семью, которая от него отреклась, привычный уклад жизни, который ему пришлось менять на совершенно непривычный, несвойственный ему. Он отрекся фактически от самого себя. Он отказался от Традиции ради Истины.

Американец Юджин Роуз принял православие, которое ни как нельзя считать традиционным для США. Он построил в горах Невады монастырь – Новое Дивеево, тем самым привязав себя к русской традиции, совершенно чуждой ему и по рождению, и по воспитанию. От своей традиции он отрекся ради Истины.

А японские самураи, принимавшие православие? Им ведь приходилось фактически отрекаться от самих себя, кардинально ломать все свои представления о мире, о смысле жизни, о своем месте в жизни. Им, порою, приходилось отрекаться даже от меча. А ведь самураю легче руку себе отрезать. Но они на это шли ради Истины.

Примеры того, как люди разных народов отрекались от своих национальных традиций ради Истины можно множить до бесконечности. Что же, все эти люди были не правы? А они ведь совершили самый настоящий подвиг, ради истинного богопочитания отказавшись от всего.

Конечно, на бытовом уровне православие – это просто русская традиционная вера, и многие из тех, кто «ходит в церковь» воспринимают это как верность национальной традиции. Но на бытовом уровне теорий не создают, а Дугин создал теорию, и вот теперь мы видим, что она основана на самом примитивном, обывательском представлении о религии.

Вполне осознаю, как несовременно, неполиткорректно, скандально и фанатично звучит утверждение, что только мы обладаем Абсолютной Истиной. Помню, как-то друг спросил у меня: «Ты на самом деле считаешь, что тебе известна Абсолютная Истина?» При этом он так ехидно улыбался, как будто устроил для меня хитрую ловушку, и ждал, как я в неё попаду. Ведь стоило мне сказать «да», как становилось понятно, что я средневековый мракобес, ограниченный фанатик, к тому же страдающий манией величия. Ведь величайшие умы человечества не претендовали на обладание Абсолютной Истиной, а я, значит, претендую? Я сказал «да», навеки опозорив себя в глазах достойнейшего представителя нашего мира, в котором всё условно и относительно.

Если бы кто знал, как навяз у меня в ушах этот вопрос: «Почему вы думаете, что только вы правы?» Впрочем, я давно уже придумал ответ: «Потому что мы думаем». Александр Гельевич считает, что все религии претендуют на обладание Истины, а кто из них прав – недоказуемо. Тоже мне, бином Ньютона. Вы даже не представляете себе, насколько всё просто.

Когда Дугин говорит о догматических различиях религий, он сразу совершает ошибку. На самом деле в мире есть только одна догматическая религия – христианство. В других мировых религиях не другая догматика, там нет догматики вообще. Догмат – это истина веры, несогласие с которой выводит человека за рамки христианства. Если человек не согласен хотя бы с одним словом в «Символе веры», он уже не может считать себя ортодоксальным христианином. Ни чего подобного нет ни в одной религии, то есть по сути ни одна религия не претендует на обладание Абсолютной Истиной.

Невозможно определить, каббала это иудаизм или уже нет? В иудаизме просто нет критериев, позволяющих это определить. Вообще-то каббала – это чистая магия, а магия несовместима с чистым монотеизмом. Таки многие евреи считают иначе и держат каббалистов за единоверцев. Там даже теория реинкарнации уже получила прописку. Некоторые с этим не согласны, а другие тут проблемы не видят. Так было уже во времена Христа. Садуккеи не верили в бессмертие души, а фарисеи верили. Очевидно, это уже две разных религии, но иудеи продолжали считать свою религию единой. Иудаизм не требует единства веры, то есть совершенно не претендует на обладание Абсолютной Истиной.

Так же в исламе. Невозможно определить, различные толки суфизма – это ещё ислам, или уже нет? Есть разные мнения, и они остаются не более, чем мнениями. Между тем, иные суфитские толки – без пяти минут христианство, а другие – без пяти минут сатанизм. Вы можете придерживаться любого из них, продолжая считать себя правоверным мусульманином. То есть ислам совсем не предлагает ни какой истины. Бог один, а Мухаммад – один из его пророков. В это верить обязательно, а дальше – ври, что хочешь.

А ламаизм – это ещё буддизм или уже не совсем? А кто вам ответит? Исходя из каких критериев? Их нет. Буддисты до сих пор не имеют единого представления о том, что такое нирвана, хотя это для них ключевое понятие.

Вы всё ещё считаете, что невозможно определить, в какой религии Истина? Но если вас действительно интересует Истина, то вам её не предложит ни одна религия, кроме христианства. Конечно, в христианстве не всё догматизировано, есть спорные вопросы, по которым можно иметь различные точки зрения, оставаясь христианином, но это вопросы второстепенные, от которых по сути мало что зависит. Только христианство дает человеку развернутую систему представлений о мире, о человеке, о смысле жизни. Только христианство являет собой универсальное мировоззрение. В других религиях не другое универсальное мировоззрение, там нет ни какого.

Буддизм, впрочем, универсален, но это вообще не религия, потому что религия – это связь с Богом, а буддизм ни чего о Боге не говорит, так что, выбирая религию, на буддизме можно вообще не останавливаться.

Иудаизм существует только для одного народа. Когда-то евреи занимались обращением в свою веру, но это в далеком прошлом. Сейчас принять иудаизм теоретически возможно, но практически это крайне затруднительно. А знаете, как называют обращенных? «Евреи по выбору». То есть обращенные просто присоединяются к еврейскому народу, это лишний раз подчеркивает, что иудаизм существует только для одного народа. Если же человек выбирает религию, а не народ, то иудаизм можно сразу пропустить.

Итак, буддизм – не религия, а иудаизм – не универсален. В мире есть только две универсальных религии – христианство и ислам. Но ислам столь очевидно вторичен по отношению к христианству, что выбирать между ними как-то даже и неловко. Ислам не содержит ни одной новой религиозной мысли по сравнению с христианством, это просто его урезанный вариант. Новое в исламе – это сплав религии и политики, но если мы выбираем религиозную, не политическую систему, то выбирать нам опять не из чего.

Вот и всё, господа. Ни какого разнообразия религий нет. Можно вспомнить ещё про конфуцианство и даосизм, но это тоже совершенно не религии. Можно вспомнить про индуизм, но индуизма не существует, есть лишь бесконечно разнообразная сумма местных культов Индии, ни один из которых на универсальность не претендует и, кстати, ни чего о смысле жизни не говорит. Кришнаизм – новодел, находящийся в очень косвенных отношениях с индуизмом. Мало ли кто чего напридумывал в XX веке. На традицию не тянет. Можно ещё вспомнить про иеговизм, который основан на новом переводе Библии, который сделали люди, не знавшие языка, с которого делали перевод.

Конечно, по каждой религии можно написать монографию, что уже неоднократно и сделано, но я умышлено говорю предельно коротко, чтобы не топить вопрос в море слов и не создавать иллюзию неразрешимой сложности вопроса. Нет ни каких оснований утверждать, будто бы невозможно установить, какая из религий права. Установить это можно за 5 минут. Только христианство содержит Абсолютную универсальную Истину, предложенную всем народам, а больше ни кто на это не претендует.

И нет ни каких оснований вслед за Дугиным считать, что все народы правы. Это звучит очень современно и политкорректно, но это ложь. С точки зрения Истины, народ, избравший по сути атеистическую традицию (буддизм, конфуцианство) не прав. Народ, избравший по сути сатанинскую традицию (некоторые индуистские культы) не прав. Народы так же, как и люди, ошибаются.

Дугин по сути обожествляет Традицию, как таковую, то есть любую Традицию, независимо от её содержания. Но не все Традиции одинаково полезны. Ортодоксальные христиане ни когда не признают равноправие Истины и лжи, для нас это было бы равносильно отречению от своей веры, а вера для нас дороже жизни. И уж тем более вера дороже и почвы, и крови. Вера дороже Традиции.

Если бы Традиция была самостоятельной и высшей ценностью, христианства не возникло бы вообще. Когда святые апостолы шли проповедовать язычникам, они разрушали местные Традиции. Когда святой равноапостольный князь Владимир крестил Русь, он совершил один из величайших в истории актов отречения от Традиции. И Русь ещё не один век лихорадило, но это было ради Истины, которая в конечном итоге вошла в нашу кровь, вросла в нашу почву. Величайшее счастье быть русским – это счастье слияния Истины и Традиции. Истина, и почва, и кровь для русских неразделимы. Но не всем так повезло.

Поэтому для русского православного сознания диковато звучат слова Александра Дугина: «Евразийские конфессии, будучи догматически различными и несводимыми к общей схеме, имеют ряд черт, их сближающих. Это касается психологического типа восточной религиозности, более созерцательной, нежели деятельной, более парадоксальной, нежели рационалистической, более связанной с вечным аспектом вещей, нежели с историческим процессом. Эти общие психологические черты дают основания для союза традиционных евразийских конфессий без того, чтобы смешивать их вероисповедные принципы… Союз традиционных религий Евразии должен представлять собой неполитическое культурное соглашение, основанное на соблюдении суверенных прав конфессиональной свободы…»

В первой части этой цитаты много правды. Самурай мне, конечно, ближе, чем ковбой. И конфуцианец гораздо интереснее, чем вольтерьянец. И я скорее буду читать Упанишады, чем Лютера. Но отсюда ни как не следует возможность «союза традиционных религий». Ментальная близость имеет мало значения перед лицом Истины. В конечном итоге православный американец мне брат, а русский безбожник – нет, хотя любой русский мне ментально ближе любого американца. Я понимаю, что в американской голове православие может преломляться уж очень специфично, но вот об этом и можно говорить – есть база для диалога. А вот когда речь зайдет о будущем России, с русским безбожником мне говорить совсем не о чем, и общность ментальности нас не выручит, у нас диаметрально противоположные ценности.

Не надо преувеличивать значение типа религиозности, значение имеет только содержание религии. Дугин, видимо, этого не понимает, поскольку призывает к «конструктивному солидарному диалогу традиционных для России конфессий – православия, ислама, иудаизма, буддизма…» Ни какой диалог между религиями невозможен. Все сделали свой выбор. Все будут при своём. Как совершенно верно говорилось в клятве янычара: «Вы – по одну сторону, мы – по другую». Любая попытка межрелигиозного диалога неизбежно превратиться в экуменические игрища, направленные как раз на разрушение традиций. Тем более невозможен ни какой союз религий. Если Истина – у нас, а другие так не считают, то какой тут союз? Мы не можем, когда говорим о религии, не затрагивать «догматических различий», потому что тогда любой разговор становится абсолютно бессодержательным, а потому бессмысленным.

Возможен, а порою и необходим, союз и диалог между народами и государствами, которые являются носителями различных религий, но только по вопросам, которые религии не касаются. «Союз религий» – это химера, не понимать это может только тот, кто не понимает, что такое религия, и чем она отличается от традиции.

Казалось бы, весь пафос евразийства Дугина сводится к противостоянию атлантизму, и вдруг неожиданно он говорит: «Мы, евразийцы, не имеем ни чего против американских ценностей. Но мы радикально и последовательно выступаем против навязывания американских ценностей».

Вот всё и встало на свои места. Для русских православных людей глобализм, атлантиэм, американские или западные ценности – это формы безбожия, это идеология и технология, которая в конечном итоге приведет к власти антихриста. Для нас американские ценности – это отрицание всего, что нам дорого и свято. Для Дугина американские ценности – это всего лишь одна из равноправных мировых Традиций, которая плоха лишь тем, что ведет себя слишком назойливо, навязывая себя всему миру. Если же атлантизм умерит свою назойливость и ограничится ролью региональной Традиции, тогда у евразийцев больше не будет к нему претензий. Дугин по сути предлагает равноправное сосуществование Христа и Антихриста. И чего тогда стоят его красивые слова о православии? Они ни чего не стоят. Просто умный человек умеет имитировать чужие убеждения, но они остаются для него чужими.

Идеология Дугина насквозь пропитана ядом того самого атлантизма, которому он якобы противопостоит. Он пишет: «Россия – уникальное многонациональное, многоконфессиональное, поликультурное государство».

Этому утверждению с радостью аплодировали бы все либеральные фундаменталисты. Евразийство сущностно либерально и готово противостоять только заокеанскому либерализму, предлагая свой вариант, сдобренный православием, хотя смысл либерализма в безбожии.

Дугин как бы предлагает вернуться от неолиберализма к либерализму классическому. Старый либерализм предлагал свободу для всех: «Пусть цветут все цветы». Неолиберализм предлагает свободу только для либералов, все остальные цветы старательно выпалывая, объявив их сорняками. Предлагаемое Дугиным равноправное сосуществование разнообразных Традиций – это просто возврат к либерализму классическому. Сущностный либерализм евразийства – в отрицании объективности Истины, в утверждении равноправия Истины и Лжи. По сути он предлагает равноправие Бога и дьявола. А это представление, мягко говоря, не соответствует объективной реальности. И конечный вывод неизбежен: евразийство – теория ложная. Именно, как цельная, законченная теория. Но в евразийстве всё же есть некоторая доля правды, которая может быть полезна, если выдернуть её из ложного контекста.

Полезность евразийства может вытекать из того самого факта, который эта теория принципиально отрицает: Россия глобально, трагически одинока. «У России есть только два союзника: её армия и её флот». Эту цитату из Александра III затаскали уже до того, что она совершенно стерлась, но глубины её смысла так и не осознали. (Если бы «Николя» услышал своего отца, Россия не приняла бы участие в первой мировой, а значит не было бы и революции). Одиночество России проистекает из того не всеми усвоенного факта, что границы нашей страны равняются границам цивилизации. Россия – отдельная, уникальная цивилизация. Если атлантическая цивилизация – это множество стран, так же как и латино-американская цивилизация, и арабская, и тюркская, то русская цивилизация – это одна единственная страна. Славянская цивилизация могла бы появиться, но не появилась. Евразийская цивилизация – химера, страны Евразии слишком разные.

Но беда России в том, что она очень похожа на Европу и действительно приобрела много признаков Европы. Триста лет Россия управлялась европеизированными элитами, исходившими из того, что «Россия есть держава европейская», век за веком наша страна отравлялась специфическими европейскими ядами. Без малейшей надежды стать Европой, она переставала быть сама собой. Дальнейшая ориентация России на европейские ценности приведет к окончательному разложению нашей страны. Россия, чтобы спастись, должна поставить окончательный крест на своей европейской ориентации, свести к минимуму даже экономическое сотрудничество с Западом, потому что оно усиливает нашу зависимость от них и дает им возможность выкручивать нам руки. Но ведь совсем-то в одиночку всё же прожить невозможно, надо же с кем-то и торговать. И вот тут евразийство указывает нам вектор ориентации.

Для России предпочтительны контакты с Азией уже хотя бы потому что ни каких «азиатских ценностей» не существует. Азиатская ориентация России не несет в себе ни каких духовных опасностей. Назвал бы это «принципом Александра Невского». Наш святой князь бил немцев и шведов, а с татарами пил кумыс. Не только потому что татары тогда были слишком сильны и бороться с ними Русь не могла. Он мог бы призвать Запад на помощь против татар, но он ни когда бы этого не сделал, потому что понимал: Запад претендует на нашу душу, а татарам наша душа совершенно не интересна. Союз с Западом без вариантов означал разрушение Православной Церкви, а татары готовы были её даже защищать. «Яса» Чингисхана строжайшим образом запрещала направлять насилие против жреческой касты завоеванных народов.

Вот так же точно и сегодня – долларовая экономика – это не просто экономика, это духовная угроза, это один из механизмов разрушения русской национальной идентичности. А вот сотрудничество, например, с Китаем для нас абсолютно безопасно с духовной точки зрения просто потому что Китаю нет ни какого дела до нашей духовности. У китайцев нет той религии, в которую они могли бы попытаться нас обратить. Китай очень агрессивен экономически и совершенно не агрессивен духовно. Ни когда ни какого единства с Китаем Россия не создаст, это такая «вещь в себе», которая вообще не может быть частью единства с кем бы то ни было. Но партнерские отношения с Китаем не только возможны, но и необходимы, как альтернатива партнерству с Западом. Так же и с другими странами Азии мы ни когда не объединимся ни в какой блок, и уж тем более ни в какое государство, но развивать с ними партнерство для нас необходимо в первую очередь потому что для нас это духовно безопасно, а, во-вторых, у нас просто нет выхода. Природа не терпит полного одиночества. Мне кажется, вектор, предложенный Дугиным, в Кремле приняли и действуют примерно в этом направлении, вот только химерическую часть евразийства надо не забыть проигнорировать.

Есть в евразийстве ещё одна принципиально неприемлемая для нас характеристика. Дугин пишет: «Как признают сами атлантистские футурологи, установление «нового мирового порядка» означает «конец истории», отмену и преодоление всех основных форм существования, которые составляли содержание исторического бытия человечества… Мир, который надвигается на нас, не должен стать реальностью. То будущее, которое подступает, не должно совершиться».

Спору нет, «новый мировой порядок» принесет с собой расчеловечивание, но понимание «конца истории», как трагедии, которую возможно предотвратить, характеризует совершенно неправославное мировосприятие. Ведь это не просто предложение повернуть историю вспять, это предложение отменить Библию – лишнее доказательство того, что православие в евразийстве – компонент механически внедренный, неорганичный. Но о «конце истории» мы будем подробнее говорить в следующей главе.


Кахетон и Аномия

Владимир Воложанин и Владимир Петров написали книгу «Основы теории новой Российской империи». Авторы – православные монархисты. И это прекрасно.

«Источником высшей власти в империи должен быть Бог, наделяющий властью императора…» «Власть должна быть истинно священной, от Бога и для людей». Это действительно фундаментальный принцип, который должен лежать в основании вменяемой и адекватной русской идеологии. Без этого ни какая наша идеология не будет русской.

Вот только, начав «за здравие», авторы заканчивают «за упокой»: «…Император избирается Народным Собором на определенный, достаточно длительный срок, например, на 10 лет, без права повторного избрания…»

В истории ещё не было ни одного случая, когда бы монарха избрали на определенный срок. Монарх получает власть через церковное таинство миропомазания. Таинство не может быть совершено «на определенный срок», потому что в таинстве человек получает дары Святого Духа, ограничивать срок действия Которого люди, мягко говоря, не могут. Это всё равно что совершить таинство крещения на определенный срок, по истечении которого человек перестает быть крещенным. Или совершать таинство брака только на 10 лет, по истечении которых супруги должны расстаться. Монарх – помазанник Божий, и в силу этого его достоинство не отторжимо. Похоже, что наши авторы шли на Голгофу, проходили через языческое капище и отвесили ритуальный поклон перед идолом демократии, будучи уверены, что иначе их не пропустят.

Они пишут: «Мы исходим из того, что человек создан по образу и подобию Божьему. Поэтому человеческая жизнь имеет высший смысл, и этот смысл заключается в развитии, в движении к Богу…» Прекрасно сказано, но дальше: «…В таком понимании смысла жизни едины и христианин, и мусульманин, и буддист, и иудей…» Это ещё один ритуальный поклон, сделанный на языческом капище, на сей раз перед идолом политкорректности. Кажется, дугинское евразийство сильно попортило концепцию господ Воложанина и Петрова. Что ж, повторимся.

Буддизм ни чего не говорит о Боге, поэтому ни при каких условиях не может считаться движением к Богу.

Иудаисту отнюдь не предписано приближение к Богу, он и так к нему близок в силу того, что родился евреем. Согласно учению раввинов ни один еврей, будь он самым худшим из евреев, не может быть помещен в ад более, чем на год, а это, согласитесь, не принципиально. Евреи уверены, что они уже с Богом, им не надо к Нему двигаться.

Ислам не предъявляет вообще ни каких требований к душе человека, поэтому ни о каком развитии личности в исламе речи не идет. Весь ислам держится на «пяти столпах»:

Шахада (Признание Бога единым, а Мухаммада Его пророком).

Намаз (Пять раз в день произнести установленные молитвы)

Закят (Религиозный налог)

Хадж (Паломничество в Мекку)

Рамадан (Пост в священный месяц)

Исполнение немногочисленных формальных предписаний – вот и весь ислам. Здесь нет движения к Богу.

Приписывать всем мировым религиям то «понимание смысла человеческой жизни», которое содержит одно только христианство – это крайняя степень некомпетентности. А господа Воложанин и Петров заходят ещё дальше, утверждая, что для России «родственные цивилизации Традиции – Китай, Иран, Индия».

В Китае господствует конфуцианство, но это не религия, а философия. В Китае вообще нет традиционной религии. Можно сказать, что китайская Традиция основана на атеизме.

Один из главных вероучительных текстов индуизма «Бхагават-гиту» называют древнейшим на земле сатанинским источником. Культ одного из основных богов индийского пантеона – Шивы отличается от известного нам сатанинизма только национальным колоритом. А перед подробностями культа богини Кали содрогнулись бы даже европейские сатанисты.

Чуть ближе к нам шиитский ислам Ирана, но шиизм, так же, как и суннизм, не предъявляет ни каких требований к душе человека.

Есть уверенность, что атеизм, сатанизм и безразличие к душе – это родственные для России Традиции? Или господа сами не понимают, что говорят? Хотя вполне понятно, почему они так говорят. Воистину, один из самых сильных демонов современности, это демон ложного миролюбия, обитающий в идоле политкорректности. Логика ложного миролюбия примерно такая: Как же мы сможем объединиться, как мы сможем дружить, если будем утверждать, что другие Традиции основаны на лжи, а мы одни правы? Мы не должны ни кого обижать, мы должны признать, что у каждого своя правда, только так мы сможем привлечь к себе другие народы, а иначе ведь опять начнутся религиозные войны. Такие мысли – это слащавая и фальшивая чушь.

Эта чушь основана на очень странном представлении: либо представители разных Традиций признают, что правы все, и ни кто не ошибается, либо тут же набросятся друг на друга с кулаками. Либо мы согласимся с тем, что Истина – у всех, либо религиозные войны ни когда не прекратятся. Либо мы даруем всем религиям равные права, либо погрязнем в конфликтах. Воистину: плебейский век, плебейские сердца. Плебею и в голову не придет, что благородный человек способен уважать и даже любить тех, кто, по его мнению, заблуждается.

Меня восхищают самураи-буддисты. Бусидо поражает моё воображение, хотя я прекрасно вижу все неправды кодекса самураев, и я вполне понимаю, что эти неправды порождены именно буддизмом. Но «Сокрытое в листве» и «Повесть о дома Тайра» я читал с замирающим сердцем. Какая тонкость, какая глубина, какое изящество линий души… Я хочу понять самураев как можно глубже, но я не хочу быть таким, как они, и ни кому не посоветую.

Меня восхищает исламское стремление всю жизнь вплоть до мелочей подчинить правилам, установленным Богом. Когда я познакомился с биографией Нур-ад-Дина, он навсегда стал одним из самых любимых мною героев средневековья. Абсолютно бесстрашный, совершенно бескорыстный, всегда стремящийся к справедливости. Великий человек. Но Нур-ад-Дин воевал с христианами. И в случае необходимости я, не задумываясь. одобрил бы приказ о казни такого человека, как Нур-ад-Дин. Не переставая им восхищаться.

Еврейская тоска по Храму вызывает у меня искреннее уважение. Евреи поют: «Если ты пашешь землю, и твой плуг наткнется на камень, сохрани этот камень, может быть он ещё ляжет в основание храма». А потом рефрен: «Храм будет восстановлен! Храм будет восстановлен! Храм будет восстановлен!» Я люблю их, когда они это поют. Мне доступно понимание глубины их религиозной тоски. Но храм, который они хотят восстановить, станет символом всего того, что противостоит христианству. И я ни когда не буду таскать камни вместе с ними.

Можно любить того, кто заблуждается. Не только можно, но и нужно, потому что Христос велел любить всех. Можно уважать того, кто тебе противостоит. Ведь нам противостоят не дураки и подлецы, а просто люди, которые иначе устроены. Постарайтесь как можно глубже понять другие Традиции, и вы сможете любить и уважать их носителей. Но любить – не значит соглашаться. Понять – не значит принять. Уважать – не значит дать равные права. Надо помнить, что мы правы, а они заблуждаются. И ни когда мы не признаем равноправия Истины и заблуждения. Мы ни когда не будем торговать Истиной на политическом рынке.

И мы ни когда не согласимся со следующими словами Воложанина и Петрова: «Русский – это равно православный или мусульманин, иудей или буддист, но всегда человек неразрывно связанный с исконной Традицией …»

Такое расширенное толкование понятия «русский» неприемлемо. Следующим шагом было бы признание русскими всех людей на планете, потому что все ведь сотворены Богом. Русский – это православный. Русским действительно можно не только родиться, но и стать. Но можно жить в России и не быть русским. У русского царя безусловно могут быть подданные, которые русскими не являются. Они будут находиться под защитой русского царя, их ни кто не будет угнетать и притеснять, но им ни кто не предложит сливаться с нами в единую биомассу.

Есть у Воложанина и Петрова ещё одна идея: «Идея Кахетона, то есть Удерживающего, впервые изложена апостолом Павлом и им же противопоставлена Аномии, то есть «Тайне беззакония». Аномия – это состояние деградации и упадка общества, отказавшегося от веры и традиционных норм и ценностей, как основы жизни. Св. Иоанн Златоуст говорил, что под Кахетоном понимается или Сам Святой Дух, или «римская власть» удерживающая силы Аномии до сих пор, пока «Кахетон» не будет «взят от среды». Возникает вопрос: посредством какой социальной силы Святой Дух удерживает силы, действующие в интересах Антихриста? Ответ на этот вопрос есть в христианском богословии: это имперская власть Рима, принявшего христианство и сдерживающего всякое беззаконие до момента собственного крушения. Именно эта миссия была унаследована от Первого Рима Вторым Римом – Византией, а затем Третьим Римом – Россией. И она должна быть восстановлена в полной мере в новой Российской империи.

«Только миссия удерживающего, миссия Кахетона формирует онтологическое, сакральное основание истинной империи, то есть определяет Смысл и Цель воссоздания и существования новой Российской империи».

«Воссоздание Великой России в качестве Кахетона… противоречит корыстным интересам современной мировой власти, олицетворяемой Западом, противоречит целям Князя мира сего».

Самое главное в этой концепции то, что она определяет политику, как производную от религии, формулирует главную цель государства, как цель чисто религиозную, и смысл существования России находит в православном вероучении. Этот подход не просто верный, он единственно верный. Вне православия мы не обретем ни какого смысла в нашем государственном строительстве. Любая самая могучая империя, если бы мы смогли её создать, была бы полной бессмыслицей, если бы цель её была в чем-то кроме служения Богу. Да, главный смысл России, её всемирно-историческая роль именно в противостоянии «Тайне беззакония», в противодействии Князю мира сего, в том, чтобы выполнить задачу Кахетона, Удерживающего. Кроме России уже ни кто не сможет выполнить эту задачу.

Но в концепции Воложанина и Петрова есть то, что делает её не вполне православной. Они пишут: «Если мы не проснемся, мы неизбежно проиграем эту войну, а если мы её проиграем, к чему мы теперь близки, как никогда – то история на том закончится. По крайней мере для нас».

В другом месте они пишут, что история человечества может пойти по двум вариантам. Первый: «Мир становится единым, однополярным… Это начало конца истории». Второй: «Мир становится многополярным… Это будет продолжение истории».

Не хочу подозревать авторов в том, что они не дочитали Новый Завет до конца, но, видимо, они не обратили достаточного внимания на Откровение Иоанна Богослова. Это вообще очень большая проблема церковного сознания: мы, вроде бы, думаем, как православные, а дышим, как безбожники. Наше мировоззрение бывает вполне ортодоксально, а наше мироощущение отдает атеизмом. В храме мы молим Бога даровать нам Царство Небесное, а потом идем и делаем всё для того, чтобы как можно дольше туда не попадать. Господь сказал: где будет сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Так где же наше сокровище: на Небе, или на земле? Куда мы стремимся всем сердцем: ко Христу или к земному благополучию? Если бы мы всем сердцем стремились ко Христу, то не относились бы к «концу истории», как к трагедии, которой во что бы то ни стало надо избежать. Ведь история закончится вторым пришествием Христа. Поскорей бы, да? Но почему-то не всем православным этого хочется.

Концепция наших авторов строится на мысли, что «продолжение истории» – это высшая ценность, к которой следует стремиться, а «конец истории» – это беда, которой всеми силами надо стремиться избежать. «История» для них некая самоценность. Это совершенно неправославное мировоззрение.

Конца истории ни при каких обстоятельствах и ни какими способами не удастся избежать. «Откровение» совершенно внятно и однозначно говорит, что история будет иметь свой конец. Неужели кто-то хочет отменить Библию? Православных как-то даже и неловко в этом подозревать. Или, может быть, кто-то хочет отодвинуть конец истории как можно дальше? А зачем? С какой целью? Страшно?

Откровенно говоря, все мы пронизаны страхом «конца истории», прежде всего – личной, то есть страхом завершения собственной земной жизни, и православные от этого не избавлены. Переход в иной мир, в иной план бытия – это очень ответственно, это шаг в неведомое, поневоле тут начнешь побаиваться. Но православные не знают животного ужаса перед концом земного бытия и не могут ставить перед собой задачу продления этого бытия на максимально возможное время. Жизнь – это задание, если задание выполнено – можно уходить, а когда мы его выполним (или окончательно провалим) это известно Богу, и мы Ему доверяем.

Так же история человечества – это задание. Когда люди сделают, всё что смогут, история завершится, потому что в ней больше не будет смысла. Это, конечно, пугает, но так должно быть. Такова Божья воля. Мы знаем, что Бог любит всех людей, и конец земной истории придет тогда, когда для нас же будет лучше. Бывает трудно принять Божью волю, но если мы не будем хотя бы стремиться к этому, так что же в нас православного?

Да и потом – вы посмотрите вокруг себя. Всё идет «по писаниям». Мы видим массовое отступление людей от Бога, что и обеспечит приход к власти Антихриста. Мы видим, что мир стремительно глобализируется, а это тоже обязательное условие установление антихристовой власти. Мы видим появление всё новых и новых технических средств тотального контроля за каждым человеком, а это те самые технологии, которые сделают власть Антихриста возможной. Буквально по всем направлениям мы видим, как человечество идет к глобальной антихристианской диктатуре. Мы не знаем, когда она наступит. Процесс может очень сильно замедлиться, а может очень сильно ускориться. Но вектор очевиден, и движение к финалу, хоть и с неизвестной скоростью, неостановимо. Это не субъективная оценка. Это реальность, предреченная Библией. А кто-то тут у нас хочет повернуть историю вспять, обратно всё разглобализировать, вернуть народы к Богу, и счастливо зажить в новом цветущем многополярном мире? Если бы это предложил неверующий, я сказал бы ему, что он утратил чувство реальности. Если это предлагает верующий, я говорю, что он утратил вкус истинного православия.

Но что же такое «Удерживающий», по-гречески «Кахетон», по-славянски – «Держай». Этот термин, употребленный апостолом Павлом, не имеет в Церкви однозначной трактовки, как не имеют её образы Апокалипсиса. Весьма рискованно строить теорию на субъективной трактовке библейского образа. Надо очень четко различать, где заканчивается учение Церкви, а где начинаются личные представления о прекрасном. В любом случае, каждый фрагмент Библии надо понимать в контексте всей Библии, а поскольку Библия говорит нам, что история некогда имела своё начало и некогда будет иметь свой конец, то и Кахетон ни как нельзя понимать в качестве того, что предотвратит конец истории. Удержит на некоторое время, но не предотвратит.

Как бы ни понимать Кахетон, это в любом случае инструмент Божьего Промысла при помощи которого будет замедленно всеобщее движение к неотвратимому финалу ради спасения некоторого количества человеческих душ, которые иначе не смогли бы спастись.

Рискну представить себе Кахетон при помощи весьма символичной картины из реальной жизни: государь Александр III после железнодорожной катастрофы удерживает на своих плечах крышу вагона, чтобы его близкие успели спастись. Понятно, что это действие возможно лишь на некоторое время. Государь не может, как Атлант, вечно держать крышу на своих плечах.

Так же и Россия в конце истории действительно может сыграть роль Кахетона, но не для того, чтобы история длилась вечно, а … неизвестно для чего. Это тайна Премудрого Промысла. Возможно, духовная ситуация в России в последние времена будет лучше, чем в остальном мире, и это поможет спастись некоторому количеству душ. Но Россия не может вечно держать крышу на своих плечах после всеобщей катастрофы. Нам это не просто не по силам, но в этом и смысла нет.

И всё-таки я приветствую введение в политический словарь таких понятий, как «кахетон» и «аномия». Пусть весь мир катится в ад, а мы должны стремиться в рай. Результат зависит не от нас, от нас зависит выбор вектора.


***

Ещё на рубеже веков диакон Андрей Кураев написал книгу «О нашем поражении». Он сразу начал с главного: «Христианство – едва ли не единственное мировоззрение на земле, которое убеждено в неизбежности собственного исторического поражения. Христианство возвестило одну из самых мрачных эсхатологий: оно предупредило, что в конце концов силам зла будет «дано … вести войну со святыми и победить их» (Откр. 13,7). Евангелие обещает, что врата ада не смогут одолеть Церковь, что Церковь непобедима (Мф 16, 18). Но «непобедимое» не означает обязательно «победоносное». »

Не правда ли, эта мысль слегка шокирует? Но не успеваешь избавиться от шока, как уже понимаешь, что написанное о.Андреем абсолютно бесспорно и даже более того – совершенно очевидно. Тут даже нет ни какой новой мысли, это просто фрагмент основного содержания нашей веры. Таково христианство: уже две тысячи лет оно шокирует своим содержанием даже христиан.

Что, к примеру, нового в словах о.Андрея: «…свой последний выбор человечество сделает в пользу антихриста, а не в пользе Христа». Неужели мы не знали этого раньше? Мы прекрасно знаем, что в конечном итоге земная цивилизация накроется медным тазом, но мы как-то стараемся об этом не думать и жить исходя из необсуждаемой психологической установки, что история будет длиться вечно. Но это ровно постольку, поскольку в каждом верующем сидит немножко безбожника. Безбожники сделали грустный вывод о том, что человек смертен, то есть после смерти он исчезает бесследно. А поскольку душа требует бессмертия, то они придумали верить в бессмертие человечества. Безбожников можно понять, ребятам очень тяжело, но православным должно быть стыдно тешиться такими игрушками.

И что же вы думаете? В Кураева за его «несвоевременные мысли» кто только не бросил камня, включая братьев по вере. О.Андрей потом писал: «Несколько раз я слышал, что православные люди неприязненно отреагировали на мою брошюру «О нашем поражении». Очень уж им хочется, чтобы прежде всеобщего конца была бы дана им возможность поторжествовать». А диакон Александр Лисиков написал ответ под дивным заголовком: «Торжество Православия… а кто-то о своём поражении». Ах, господа, торжество в конце времен будет возможно только вместе с Антихристом, так что, если торжество для вас совершенно необходимо, то вы неизбежно попадете в очень дурную кампанию. А нам оставьте свидетельствовать «о нашем поражении», то есть об историческом поражении христиан.

Мы верим в «Откровение Иоанна Богослова» потому что это слово Божие. Нам не всегда дано понять, почему Бог решил так, а не иначе. Но в данном случае всё вполне понятно, и об этом пишет Кураев: «Смысл – это то, что находится за пределами события. Смысл всегда «вне». Если у истории есть смысл, значит история должна иметь свой предел, иначе у неё не будет того «вне», той цели, которая оправдывала бы собой весь ток истории… Итак, у истории есть Замысел, есть Смысл. Но если мир делает себя закрытым для Замысла, то история кончается. Прекращается движение к Смыслу, за свои пределы… Если мир не стремится за свои пределы – он гниет и исчезает».

Мысль настолько бесспорная, что и представить себе невозможно, что христианин может думать иначе. И если римский папа утверждает нечто прямо обратное, так это как раз и свидетельствует о том, что он уже не христианин. Кураев пишет:

«Павел VI произнес в 1975 году свою памятную речь о цивилизации любви: «Цивилизация любви восторжествует над горячкой беспощадных социальных битв и даст миру столь ожидаемое преображение человечества, окончательно христианского…» Но если действительно произойдет «окончательно христианское» преображение человечества (не отдельных людей, а всего человечества), то откуда же после этого возьмется антихрист и его владычество?.. В таком случае его вторжение есть чистая магия, а не итог нашей истории. Его приход лишен логики, а власть Христа над историей лишена смысла и милосердия. Ибо зачем же Христос предаст людей, живущих в «окончательно христианской цивилизации любви», на поругание сатанинской магии?»

Кураев, безусловно, прав, но почему же римский папа презентовал откровенно антихристианскую концепцию? Это просто. Римские первосвященники давно и нерасторжимо срослись с Западной цивилизацией, а она давно и окончательно стала антихристианской. Римский папа ни при каких обстоятельствах не имеет возможности говорить нечто противоречащее западным ценностям, а они основаны на безбожии. Одна из фундаментальных западных ценностей – вера в прогресс, в то, что «будет всё лучше и лучше» – порождение обезбоженного сознания. И вот папа демонстрирует свой прогрессизм, основанный на христианской риторике и одновременно с этим – на отрицании Библии.

Российское евразийство так же основано на антихристианском прогрессизме. Евразийцы не только предлагают перейти к новому цветущему миру торжества равноправных и равноценных традиций, но и предрекают неизбежный приход этого мира. Фактически это предложение повернуть историю вспять, «отменить Библию» и пойти против Божьей воли. Ведь если евразийство победит, тогда не понятно откуда возьмется Антихрист? И возможно ли «торжество православия», как одной из Традиций, одновременно с торжеством откровенно атеистических и сатанинских Традиций?

Православие – религия трезвого и безжалостного реализма. Православие ни кого не обманывает и предлагает не обманывать себя. Поэтому так трудно удержаться в Истине. Истина содержит очень много неудобного, такого, о чем не хочется думать. Иногда нам кажется, что Истина разрушает наше сознание. Но на самом деле она разрушает ту часть нашего сознания, которая базируется на привычных для нас мифах безбожного мира. Иногда нам кажется, что если мы примем Истину целиком, у нас не будет сил жить. И мы приспосабливаем Истину к своей слабости, вместо того, чтобы просить силы у Христа. Православие – религия трагического оптимизма. И пессимизм, и розовый оптимизм одинаково чужды нашей вере.

Как жить, как созидать, как стремиться что-то вокруг себя улучшить, если всё равно мир катится в пропасть и неизбежно в этой пропасти окажется? Жить приходится согласно русской поговорке: «Умирать собирайся, а рожь сей». Или согласно французской поговорке: «Делай, что должно, и будь, что будет». Ведь и на самом деле всё будет хорошо. Но уже не в этом мире.

Давайте постараемся вдуматься в замечательные слова диакона Андрея Кураева: «Не «наша вера», не «наши идеи», не «наша церковь» победит. Победит Бог. И дай Бог нам при этой Его победе быть рядом с Ним. Дай Бог, чтобы средоточие нашего жизненного пульса, наших упований, нашей любви и стремлений было рядом с Богом, было схоже с тем миром, который Бог создаст после последней битвы. Но это не наша победа. И молиться надо о пришествии Его Царства, а не нашего господства».


Национализм Егора Холмогорова

Что такое «Святая Русь»? Мы часто употребляем эти слова, как красивый поэтический образ, мало задумываясь о его реальном содержании. А Егор Холмогоров дает блестящие формулировки:

«В русском горизонте высшее предназначение человека – святость – является не только потенциальной целью, она уже реализована в идее Святой Руси, то есть бесчисленного сонма прославленных и не прославленных русских святых, тех, кто уже достиг конца лестницы на Небо… В то время, как другие народы отвоевывают себе «место под солнцем», на земле, Русь уже прочно укоренилась на Небесах…»

«Преподобный Сергий Радонежский показал Руси, зачем жить… Православие, как вера святых, должно пронизывать всё в обществе, а государство в общем-то и нужно для поддержки святых и проведения в жизнь их линии… Пока Запад осваивал Новый Свет, русские осваивали Небесный Иерусалим… Симфония Церкви и государства на какой-то момент воплотилась в высоком идеале московской агиократии».

«Образ «Святой Руси» навсегда запечатлелся в национальном сознании нашего народа, как высшая религиозная цель, как высшая из возможных точек национального развития – стать «святым народом», сделать святость достоянием не узкого круга людей, а каждого, кто имеет волю к святости. Именно русские на сегодня представляют собой наиболее представительную «национальную общину» в Царстве Небесном».

Тот, кто сегодня будет писать о Святой Руси, уже не сможет обойтись без глубоких и смелых мыслей Егора Холмогорова, хотя к сказанному ещё есть что добавить. Холмогоров помогает понять самое главное: «Святая Русь» – это и есть высший русский идеал, а главная задача русского государства – материальное обеспечение всего, что связано со стремлением к святости.

Но блестящие мысли Егора Холмогорова попадают у него в такой контекст, который можно назвать как минимум странным. В истории России он выделяет «Четыре больших национальных проекта: Киевский – военно-торговый, предпринимательский. Московский – сакральный и монастырский, святорусский. Московско-Петербургский – имперский, «третьеримский». Советский – цивилизационный, организационно-технологический…»

Конечно, в истории любой страны можно выделить сколько угодно периодов, всё зависит от того, о чем конкретно мы говорим. Если мы говорим об историческом предназначении русского народа (а мы, вроде бы, говорим об этом), тогда ни каких периодов, ни каких отдельных «проектов» в истории России не только не было, но и не могло быть. Данное Богом народу предназначение невозможно изменить. Предназначение определяет историческую судьбу, тот путь, по которому идет народ. Мы можем идти по этому пути быстрее или медленнее, ползком или бегом. Можем встать и вообще ни куда не идти. Можем даже пойти в обратном направлении. Но поменять путь мы не можем, как не может корабль, плывущий по Волге, вдруг неожиданно, по хлопку ладоней капитана, продолжить свой путь по Рейну. Вне предначертанного народу пути, ни какого другого пути мы не найдем, нас ожидают только распутство и беспутица.

«Святая Русь» – не идея, которую кто-то придумал, а потом начал воплощать. «Святая Русь» – это предначертанный нам Богом путь. Идея – лишь осознание пути, приведение своих действий в соответствие с Божьим замыслом. И с этой точки зрения ни каких четырех проектов в истории нашей страны не было.

Святая Русь зародилась в XI веке в киевских пещерах, на том месте, где позднее появилась Киево-Печерская Лавра. Это был ошеломляющий прорыв святости, о чем и доныне свидетельствуют десятки святых мощей. Московская Русь – это не начало, а вершина Святой Руси. И до прп Сергия Русь знала «зачем жить», но радонежский подвижник дал этому знанию такое мощное воплощение, от которого изменилось лицо земли русской. И в имперский период Святая Русь ни куда не делась, не смотря на всё беспутство петровских реформ и последовавшую затем распутицу. Уже в XIX веке на Руси просияли преподобный Серафим Саровский и оптинские старцы, не уступавшие по своему духовному величию древним святым. Святая Русь торжествовала вплоть до Октябрьской революции. Большевики тоже не предложили ни какого нового пути, их главная идея была отрицательной – уничтожение духовной реальности Святой Руси. Они просто начали движение по тому же пути в обратном направлении. Русь шла к Богу, а они повели её от Бога. Немало потрудившись на поприще антисвятости, большевики достигли впечатляющих результатов, но не смогли уничтожить Святую Русь, которая просияла и в новомучениках ГУЛАГа, и в великих старцах, которые сумели выжить в этом аду – архим. Иоанне (Крестьянкине), архим. Кирилле (Павлове), прот. Николае Гурьянове и др.

Вместо «четырех национальных проектов» мы видим только один проект и радикальную попытку его отвергнуть. Поэтому совершенно беспочвенной является следующая мысль Холмогорова: «Начинается конкуренция двух национальных проектов… «Святая Русь» и «Третий Рим». Должна ли Россия решать задачу своего национального «феозиса» (обожения) или же есть необходимость переключиться на общеправославную политическую задачу Империи-Кахетона, которая оружием и политической властью сдерживает неверие, ереси и т.д.» Здесь нет и не может быть ни какой конкуренции, потому что идея «Москва – Третий Рим» – это конкретно историческое воплощение идеи «Святой Руси» – с учетом вновь открывшихся горизонтов и новыми методами. С идеей «Третьего Рима» мы ещё повозимся, с ней всё не так просто, но православным сознанием «третьеримская» идея всегда и безусловно воспринималась, как православная. Какая тут может быть конкуренция со «Святой Русью»?

И восприятие Холмогоровым советского проекта, как одного из равноценных русских проектов, является фактически отрицанием всего того, что он говорил о Святой Руси. И его слова о том, что «сделанное Сталиным» заслуживает «благодарной памяти потомков» звучат, прошу прощения, кощунственно. Нет сомнений в том, что Сталин был великим и даже гениальным правителем (Так же как, например, император Диоклетиан) Любой гениальный правитель не может делать одно только плохое, что-то же он делает и хорошее. Но в истории церкви Сталин навсегда останется, как один из самых лютых её гонителей (Так же, как Диоклетиан) Не надо говорить, что Сталин прекратил гонения на Церковь. Если он из-за войны не успел уничтожить всех священнослужителей, потом решил оставшихся не убивать, а использовать в качестве рабов на государственных галерах, так это не замирение с Церковью, а изменение тактики её уничтожения.

Мне самому претит примитивное понимание Сталина, как какого-то опереточного злодея. Егор Холмогоров сумел подняться над такой примитивностью, его понимание Сталина тонко и сложно. Но если выше примитивности сложность, то выше сложности – простота. Если мы поднимемся выше сложности, то попадем в мир простых, коротких и понятных оценок. Надо просто решить, что для нас дороже – тяжелая промышленность или Царство Небесное. Если мы определимся с приоритетами, то станет понятно, что невозможно в одной книге прославлять и преподобного Сергия и генералиссимуса Сталина. Потому что проект Святой Руси и проект уничтожения Святой Руси не могут быть признаны равноценными. Один из них – хороший, а другой – плохой. Не надо топить очевидность в море слов. «Зачем делать сложным, то что проще простого?»

Тем не менее Егор Холмогоров считает: «Каждый из национальных проектов создавал важные исторические конструкции для будущего Русского мира… Каждое из создававшихся исторических зданий от Киевского до Советского пошло на фундамент современной России, но ни одно не было достроено. Задача подлинно национального проекта в том, чтобы эти недостроенные здания достроить, соединив их в единое целое… От восстановления СССР, «каким он мог бы стать» до воссоздания Святой Руси в координатах XXI – XXII веков».

Это собственно и есть основная мысль Егора Холмогорова. Мысль безусловно интересная, довольно красивая, бесспорно самобытная, но принципиально порочная. Уж не говорю о том, что здесь нет ни какого образа будущего, обрисованного хотя бы в самых общих чертах. Как должны выглядеть эти четыре здания, если их достроить и подвести под общий купол? Какие ценности будет исповедовать это свято-купеческо-имперско-советское общество? К сожалению, это совершенно абстрактная логическая схема, начисто лишенная реального содержания. Но беда даже не в этом.

Беда в том, что ни каких «четырех проектов» не было. Холмогоров противопоставляет понятия из разных смысловых рядов. Почему купеческо-предпринимательскому надо противопоставлять святорусский проект? Как будто купец не может иметь своим идеалом святость. Факты это опровергают. Почему, когда Россия осознала свою всемирную роль, это стало отрицанием святорусского идеала? Это был новый этап в развитии государства, но идеал остался прежним. Идеал святости един для тысячелетней Руси. В разные периоды ему была свойственна разная степень зрелости, были периоды упадка этого идеала, но ни каких новых идеалов не появилось. Ни размеры государства, всё растущие, ни пароходы с паровозами ни какой новой идеи с собой не принесли. Появились новые формулировки, в той или иной степени совершенные или кособокие, но идея оставалась прежней. Истина может по-разному преломляться или по-разному искажаться в сознании людей разных эпох, но это всё та же самая Истина. Тысячу лет Церковь питала русский народ одними и теми же ценностями. Потом пришли большевики и перечеркнули эти ценности. Вот и всё.

Предложение наряду с другими «достроить» так же и советский проект, равно предложению добиться синтеза православия и атеизма. Это объявление равноправия добра и зла. Если вы смешаете говно и толокно, даже если возьмете три четверти толокна и только одну говна, то конечным продуктом будет говно.

Удивительная тенденция: почти все православно-патриотические мыслители XXI века озабочены конструированием такой концепции, в которую органически монтируется советский период. «Розу белую с черною жабою я хотел на земле повенчать». Смысл этой тенденции вполне понятен: хочется «быть с народом», хочется соответствовать «духу времени». А «дух» этот во многом просоветский. И вот начинается изобретение велосипеда, хотя бы на одном колесе которого было бы написано «сделано в СССР». Но такого велосипеда не может быть, или он будет настолько уродлив, что вы ужаснетесь. «СССР, каким он мог бы стать», исходя из целей, которые ставило перед собой это государство, а так же исходя из анализа тенденций, это страна, в которой ни один человек не верит в Бога. Это главное, всё остальное – детали, и если вам эти детали нравятся, то неужели вы готовы заплатить за развитую социальную сферу всеобщим атеизмом?

Если кто-то хочет быть для всех хорошим, то это, во-первых, не самое достойное желание, а, во-вторых, всё равно ни чего не получится. Были люди, которые убивали за веру в Бога. А были люди, которые умирали за веру в Бога. Невозможно быть сторонником и тех, и других одновременно.

Холмогоров сам объясняет, откуда у него такие синтетические мысли: «…Нация вряд ли когда-нибудь будет готова сконцентрировать энергию прежде всего на … созидании внутреннего человека. Святая Русь … остается уделом духовной элиты. Однако, пафос заселения Небесного Иерусалима не может быть забыт …»

Это недопустимое смешение идеологии и политики. Идеология – это об идеалах, а политика – искусство возможного. Идеология обозначает цели, к которым необходимо стремиться, а политика формулирует ближайшие достижимые задачи. Идеология – о том, что идеально, политика – о том, что реально. Мы не можем коверкать и калечить свои идеалы, только потому что считаем их недостижимыми. Мы не можем укреплять Истину при помощи лжи только потому, что сочли Истину недостаточно воодушевляющей. С точки зрения идеологии не имеет значения то, что Святая Русь не может быть всеобщим идеалом в Российской Федерации. Вечные ценности не перестают быть ценностями от того, что их теперь мало кто разделяет. Идеология не может быть служанкой политики, это политика должна быть служанкой идеологии. Правильно должно быть так: мы определяем свой идеал вне зависимости от того, насколько он достижим, а потом думаем о том, каким должен быть первый шаг, который мы можем сделать в теперь уже известном нам направлении. Не важно, дойдем мы или не дойдем, важно идти туда, куда надо. Если мы договоримся о том, что наш идеал – Святая Русь, то первое, что мы должны сделать – всеми мерами содействовать дальнейшему воцерковлению русского народа. И вот это уже вполне реально. И не надо бояться либеральных и коммунистических протестов и противодействий, потому что боязливые вообще ни куда не идут. И не надо заигрывать с советским прошлым, потому что этим мы разрушаем наш идеал.

Егор Холмогоров напрасно пишет: «Нельзя вернуть Россию к идеалу Святой Руси в том понимании, которое было характерно для XIV века». Даю честное слово, что я не сбежал из XIV века, но мой идеал ровно тот, который был воплощен преподобным Сергием Радонежским. Если я духовно слабже современников прп Сергия, то это означает только то, что я не дойду до той отметки, до которой дошли они, но я всеми силами буду стараться идти в том же направлении. Время не властно над вечными ценностями, потому что Бог неизменен, и во все века Он зовет нас к Себе, и мы должны идти к Нему. А что сверх того – то от лукавого.

В иерархии ценностей православие не может быть ни на каком месте, кроме первого, и все остальные ценности должны определяться, исходя из православия. Если для нас хоть что-то дороже Бога, значит мир внутри нас обрушился.

И вот Егор Холмогоров пишет то, что полностью перечеркивает всё сказанное им о Святой Руси: «Наш ум видит лишь одну идею, которая может сегодня стать возрождающей, оборонительной, реакционной и реваншистской идеей России – это идея нации. Идея нации предполагает, что смысл и оправдание существования страны, народа, государства заключается в них самих и ни в каких внешних оправданиях не нуждается…» «Ни язык, ни религия, ни те или иные культурные особенности … не составляют того отличия, без которого Россия невозможна. Чтобы Россия существовала, достаточно чтобы территорию России населял русский народ, объединенный в русское государство».

Итак, в иерархии ценностей Егора Холмогорова на первом месте стоит идея нации. Религия для него не составляет того отличия, без которого Россия невозможна. Отсюда понятны и его просоветские симпатии, и уверенность в том, что «Святая Русь» – это идеология XIV века, а не русская судьба.

Тот, кто поставил нацию на первое место, то есть на место Бога, согрешил идолопоклонством. Бог не может стоять в душе человека ни каком месте, кроме первого. Бог – не подпорка под нацию, без которой в крайнем случае можно и обойтись. Мы одинаково говорим и об укреплении веры, и об укреплении государства, но для одних вера – это способ укрепления государства, а для других государство – это способ укрепления веры. При почти совпадающей фразеологии это два диаметрально противоположных мировоззрения. Христианин не может быть националистом, во-первых, потому, что по сравнению с христианином национализм – это очень мелко, тот, кто со Христом, уже не может нуждаться в столь примитивном мировоззрении, а во-вторых, потому что национализм – это один из плодов атеизма. Впрочем, об этом придется говорить отдельно и подробно.

Кроме прочего, национализм очень трудно отделить от чувства национального превосходства, которое несовместимо с христианством. Холмогоров пишет: «…Христианин должен быть гражданином великого, обладающего абсолютным превосходством и без пяти минут мировым господством государства, которое может себе позволить «не замечать» копошащиеся вокруг народы и народцы». «В основе, в сердце русской идеологии «Третьего Рима» – мысль о превосходстве русской государственности над всеми другими государствами, русских людей над всеми прочими народами, которым не выпало счастья «в империи родиться»».

Это удивительно напоминает неоязыческую «Книгу Велеса»: «Мы получили большую силу, а враги не очень большую, потому что мы – русские, а враги – нет». Такие нелепые мысли органично вытекают из языческого мировосприятия, а когда человек, считающий себя христианином, говорит примерно то же самое, что и язычники, возникает ощущение, что тут какая-то ошибка в терминах.

Холмогоров рассматривает «национализм, как надежное целительное средство против яда самоненависти». Есть такая болезнь, и она действительно поганая, и с этим надо что-то делать. Когда Европа непрерывно внушает русским, что мы какие-то недоделанные, и когда западным русофобам подпевает дружный хор русскоязычной либерасни, это отвратительно. Но не менее отвратительно в ответ впадать в другую крайность и заниматься безудержным самовосхвалением. Национальная мания величия, как правило, является следствием комплекса национальной неполноценности. Народу, не страдающему комплексом неполноценности, национализм совершенно не нужен.

Высокомерное отношение к «копошащимся народцам» это не лекарство, это болезнь. Стремиться стоило бы не к чувству «абсолютного превосходства», а к устойчивой самооценке, которая вообще ни как не зависит ни от русофобской истерии, ни от истерии националистической. Мы, русские, ни один народ не считаем лучше себя. И ни один народ не считаем хуже себя. Такой взгдяд соответствует чувству национального достоинства.

Холмогоров говорит порою просто потрясающие вещи: «Русская идея состоит в том, чтобы все идеи были русскими». То есть всё равно какая идея, лишь бы мы сделали её своей? Вот марксизм, к примеру. Он и правда здорово обрусел на нашей почве. Радоваться теперь? Марксизм опирался на то темное, что свойственно русскому народу, последовательно уничтожая всё святое, что было в русской душе. А получилось очень национальненько.

Он пишет: «Именно установление смыслократии, приобретение Россией интеллектуального доминирования на новом этапе процесса цивилизации и является тем национальным проектом, той сверхзадачей, которую ставит перед собой русский национализм».

«Смыслократия» – прекрасное слово. Нормальный человек не может и не должен жить без смысла. Но неужели всё равно, какой смысл, лишь бы добиться «доминирования»? До «интеллектуального доминирования» нам как до звезд, если учесть, что головы наши набиты обрывками взаимоисключающих мыслей. Не говоря уже о том, что русским явно предначертано самоутверждаться не в интеллектуальной, а в духовной сфере.

И вдруг у Холмогорова появляется блестящая, бесспорная, к тому же великолепно выраженная мысль: «Если говорить о предсказанной в Писании неизбежности поражения святых в войне против Антихриста, если представить Церковь, как отступающую армию, то на этой войне … должны быть силы, которые прикроют эвакуацию на Небеса максимально большого числа «мирного наследия» (то есть тех, кто спасется потому, что в последние времена Господь помилует человека уже за одно хранение им православия). Отступающая армия нуждается в «предмостном укреплении», и Россия должна, обязана стать таким предмостным укреплением. Именно в этом и состоит возложенная на русскую государственность высокая миссия Удерживающего… Русская армия должна составить последний, героический, сражающийся на стороне Христа отряд».

Многие говорили об «эсхатологичности» русского народа, но ни чего внятного так и не сказали. Многие увязывали судьбу России с понятием «Удерживающего», но так толком и не поняли, что это значит. Многие писали о России в последние времена, но как-то всё это было неопределенно. Холмогоров сказал о самом главном очень четко, внятно, причем опираясь на довольно точную образность. Он блистательно выразил главный, корневой, сущностный смысл России, которая должна готовить себя к последней битве с Антихристом и делать всё для того, чтобы оказаться на высоте своего предназначения.

Но для этого не надо ни какого синтеза «четырех проектов», достаточно вернуться к идеалу Святой Руси. Для этого не нужен ни какой националиэм, потому что Россия призвана служить Истине, а не самой себе. С этим не совместимы ни какие просоветские симпатии, потому что СССР был проектом антихристианским, а мы кажется уже решили, что Россия должна сражаться на стороне Христа.

Я цитировал книгу Егора Холмогорова «Русский проект: реставрация будущего». Эта книга была написана ещё в начале XXI века, а об эволюции взглядов автора мне ни чего не известно. Возможно, внутренняя противоречивость концепции Холмогорова связана с особенностями интеллектуального поиска, когда в сознании рождаются разные, порою взаимоисключающие мысли, сумма которых, как правило, бывает далека от стройного мировоззрения. Требуется время на то, чтобы гармонизировать систему своих взглядов и «отсечь всё лишнее».


«Православная монархия» Владимира Ларионова

Книга Владимира Ларионова «Православная монархия» бальзамом пролилась на мою душу. Автор глубоко понимает религиозный смысл монархии, облекая своё мировоззрение в четкие, отточенные формулировки:

«Священное Писание учит нас, что истинная власть земная есть не эволюционирующее во времени творчество социума, но исключительно творение Божие на благо людей. Она есть часть вселенского Божественного миропорядка».

«Русский государственный инстинкт свидетельствовал о том, что источником всякой земной власти является Всевышний. На земле же Его представителем является монарх, олицетворяющий собой делегированную теократию, своего рода глава исполнительной власти, полученной свыше, через церковное таинство миропомазания».

«Монархия подразумевает глубокую и искреннюю религиозность общества. За грехи государя кара могла постигнуть всю Русь. За грехи перед государем Господь карал провинившихся раньше и скорее царского суда – в этом русский человек был абсолютно убежден».

«… Монархическая власть руководствуется исключительно волей Божией. А не желанием арифметически подсчитанного большинства».

Ларионов пишет о главном: монархия есть форма теократии. Исходя из того факта, что Бог существует, ни какая форма правления не может быть легитимной, кроме теократии. И ни какая форма теократии нам сегодня не доступна, кроме монархии. Это главный принцип, на котором базируется последовательное монархическое мировоззрение. Дело не в том, что монархия по каким-то причинам может быть эффективнее республики. Сравнивать достоинства и недостатки монархической и республиканской форм правления, приводить исторические примеры того, как прекрасна одна из этих форм и ужасна другая, и рассказывать про плохих и хороших монархов или президентов можно до второго пришествия, если раньше не потонем в безбрежном море противоречивой информации. Мы монархисты ровно потому, что Бог существует, и было бы безумием не следовать Его воле, а дальше всё зависит от того, насколько мы последовательны в своём стремлении к Богу.

Мы должны учиться в каждом явлении видеть главное и оценивать это явление, исходя из главного, и всё своё мировоззрение строить на едином базовом принципе. Беда наших идеологов в том, что они каждое явление оценивают по отдельности, исходя каждый раз из какого-нибудь нового принципа, при этом обнаруживают неспособность отличить главное от второстепенного, и вязнут в огромном количестве деталей и частностей. Отсюда их непоследовательность. Об этом же пишет и Владимир Ларионов:

«Мы обязаны преодолеть двойственность и антагонизм современных политических доктрин самого разного толка и представить народу нечто целое, неделимое, которое только и может претендовать на звание истины».

О некоторых современных идеологах Ларионов пишет: «У них присутствует вот такая установка: желая понравится всем и всякому они предпочитают винегрет и мешанину либеральных, коммунистических и правоконсервативных понятий, воображая, что этот салат есть высокий образец современного политического творчества… Вот только, пользуясь лекарствами современного мира, болезни этого мира не вылечить! Для современного правого движения крайне важно избавиться от позорной интеллектуальной зависимости от словаря и символов либералов».

Полностью согласен с этой мыслью г-на Ларионова. Но вынужден констатировать, что сам он не вполне преодолел интеллектуальную зависимость от «словаря и символов» политических противников. Его отношение к демократии непоследовательно и противоречиво.

С одной стороны он вполне понимает: «Что есть благо для народа, сам народ, как совокупность индивидуумов понять и сформулировать не может и ни когда не мог по простой причине – он ни когда не обладал и по природе своей не может обладать единой волей». «Вся история человечества свидетельствует о том, что демократия, возведенная в государственный принцип, осуществляет набор не лучших, а худших».

При этом он сам же и ратует за некую «правильную» демократию, которую противопоставляет «неправильной»:

«Восстает встречное движение народного сопротивления, консервативно-революционное движение русского национализма… Если угодно, это и есть подлинная демократия, только и возможная в сегодняшнем российском обществе». «Истинная демократия, безусловно, заключается в возможности для самых широких масс населения быть сопричастными политической жизни государства, сопричастными власти у себя в стране». «Без народоправства при условии правильного определенной сферы его применения и его кодифицированной компетенции невозможно вернуть людям утраченное чувство живого соучастия в государственном бытии».

Мы то ли не знаем, то ли забываем о том, что вопрос о разных формах политического устройства, это прежде всего вопрос об источнике власти. Монархия основана на утверждении, что источником власти является Бог. Демократия основана на утверждении, что источником власти является народ. Это два взаимоисключающих принципа, их невозможно совместить в рамках одной политической системы, потому что, исходя из этого определяется вопрос о верховной власти, то есть такой власти, которая ни кем и ни чем не может быть ограничена. Для монархии это власть Бога (Власть самого монарха ограничена Евангелием). Для демократии это власть народа. Базовый принцип демократии заключается в том, что выше воли народа ни кого и ни чего нет, что народная воля ни кем и ни чем не может быть ограничена. Демократия ставит народ на место Бога, то есть демократия ни в каких дозах и ни в каких формах несовместима с монархией.

И речь тут идет не об особенностях именно западной демократии, а о самом демократическом принципе, отрицание которого является отрицанием самой сути народовластия. Бессмысленно говорить, что западная политическая модель не универсальна, а вот сам демократический принцип хорош всегда и для любой страны, надо только проводить его в жизнь не так, как это делают на Западе. Во-первых, ни каких демократических моделей, кроме западной, в современном мире не существует, и ни кто их не предлагает, и даже представить их весьма затруднительно, кроме разве что диктатуры, за которую не заметно, чтобы многие ратовали. Во-вторых, дело совсем не в том, что порочна западная модель демократии, порочен сам принцип. Демократия отрицает власть Бога и передает власть народу. Если для атеистов это логично, то для православных это, мягко говоря, непоследовательность.

Психологическая предпосылка этих заигрываний с демократической идеей вполне понятна. Если мы отрицаем демократию, как таковую, то как бы получается, что мы идем против народа, а ведь это нехорошо, мы ведь любим свой народ и ни чего антинародного отнюдь не предлагаем. И тогда начинаются разговоры о демократии «в другом смысле». Но термин есть термин. Он имеет ровно то значение, какое имеет. Демократия это власть народа, как по дословному переводу, так и по точному содержанию термина. Это не власть, стремящаяся к благу народа, это именно власть народа и ни что иное. Даже если вы хотите дать народу власть «в известном смысле и до определенной степени», это уже предложение ограничить власть Бога, то есть абсурд и кощунство одновременно.

Если же кто-то хочет выразить своё уважение к народу, не отступая от принципа теократии, изобретите для этого другой термин, не используйте уже занятый термин «демократия». Иначе может показаться, что вы просто претендуете на респектабельность, заигрываете с демократической тусовкой и заказываете себе пропуск в «хорошее общество».

От народа действительно очень многое зависит в жизни государства. Но когда персонаж пушкинского «Бориса Годунова» говорит: «Сильны мы мнением народным» – это не имеет ни чего общего с демократией. Речь тут идет об одном из столпов монархии – единении царя и народа. Любая власть существует ровно постольку, поскольку её признают за таковую. И теократия может быть реализована, если подданные видят в ней именно теократию, а не форму тирании. Если царь считает, что он помазанник Божий, а народ считает, что он хрен с горы, то прямо скажем – монархия не состоялась. Но власть народа и признание народом власти над собой – это разные вещи и не могут быть обозначаемы общим термином.

Нам бы поосторожнее с терминами идеологических противников, а то и сами не заметим, как заразу подцепим. Вот Ларионов пишет: «Если в Новгороде в XIV-XV веках и была демократия, то для неё мы вправе употребить термин «теократическая демократия»… Во власти архиепископа были даже собственные вооруженные силы – особый архиерейский полк. Власть и авторитет архиепископа постепенно вытесняли власть и авторитет приглашенных князей и посадников».

Если новгородский архиерей подгребал под себя светскую власть, проявлял папистские тенденции, так это говорило лишь о том, что он становился носителем не столько духовной, сколько светской власти. Это не увеличивало религиозный смысл Новгородской республики, это уменьшало религиозный смысл власти архиепископа. Вообще, власть Бога не надо путать с властью архиереев, хотя последние, порою, и не возражают против этого. А «теократической демократии» существовать не может, потому что это два взаимоисключающих источника власти. Власть в Новгороде была именно демократической.

Не имею ни малейшего желания цепляться к автору по мелочам, но бывают такие ошибки, которые дорого выходят, а потому нельзя мимо них проходить. Владимир Ларионов пишет: «Для подлинного национального пробуждения нам сейчас необходимо стать истинными европейцами… Как нам стать европейцами? Для этого нам прежде необходимо стать русскими, как говорят, на все сто». Он не развивает эту мысль, но вдруг на другом конце книги появляется фраза: «Наш долг возродить славные идеалы Белой Христианской Европы». Значит, европоцентризм для Ларионова не случаен.

Ещё Николай Данилевский в книге «Россия и Европа» очень убедительно доказывал, что Россия – не Европа, что русский народ – не есть народ европейский, потому что европейская цивилизация есть цивилизация романно-германская, а русские совершенно другие и этнически, и ментально, а самое главное – у нас другие ценности. С Данилевским можно спорить или соглашаться, но нельзя делать вид, что Данилевского не существовало. Со времен той великой книги принадлежность или не принадлежность русского народа к европейской цивилизации надо доказывать или опровергать, а вот так мимоходом бросать: «русские должны стать европейцами» – это крайне легкомыслие, которое может иметь свои последствия.

Если русские – европейцы, то мы можем брать из нашей общей копилки ценностей что захотим и когда понадобится. А если русские – не европейцы, то мы можем кое-что у Европы заимствовать, но с большой осторожностью, чтобы ненароком не усвоить нечто для себя чуждое и разрушительное. Вот этой-то осторожности Владимиру Ларионову и не хватает.

Он пишет: «Наше спасение в орденской организации… В христианской традиции Запада орден – это структура с четкими целями в рамках особого христианского послушания… Они зиждились не только на политической идее, но и на этической, духовной и даже аскетической основе. Это был особый, не созерцательный, но воинский аскетизм. Ордена являлись историческим развитием тех принципов, которые закладывались в древних мужских союзах».

Итак, Владимир Ларионов выдвигает «орденскую идею», как спасительную для России. Сразу скажу, что вряд ли ему удалось бы найти более ревностного сторонника «орденской идеи», чем автор этих строк. Много лет я занимался историей Ордена Христа и Храма, пытаясь уяснить для себя две главные вещи: что такое Орден, и что такое рыцарство. Оказалось, что это невероятно сложные реалии. Литературы очень много, но она чуть ли не полностью антихристианская, то есть основанная на непонимании главного. Либо бульварная, то есть основанная на выдумках с незначительными примесями правды – лишь бы завлекательно получилось. Либо научная, а большинство ученых много знают, но понимать даже не пытаются – их усилия направлены на описание процессов, а не на проникновение в их смысл.

Результатом моих длительных и напряженных размышлений об Ордене Храма стала трилогия «Рыцари былого и грядущего» – тысяча страниц. Это вещь полухудожественная, полудокументальная, при всех своих недостатках имеющая одно бесспорное достоинство – она основана на детально разработанной и совершенно самобытной концепции Ордена.

И вот я вижу, что «идеей Ордена» увлеклась целая группа православных. Мне бы радоваться, да что-то не получается. Что эти господа имеют ввиду? Понять не могу. Хотя они охотно излагают свои мысли.

Владимир Ларионов пишет: «Многие православные люди приходят в ужас от одного только определения «орденская» для грядущего русского братства. Другие уверены, что коль скоро братство будет тайным, то оно неминуемо обратится в полную противоположность от начала задуманного благого мероприятия и обязательно станет антихристианским, как это случилось, например, с орденом тамплиеров».

Вы уже поняли, что меня определением «орденская» в ужас привести не возможно, оно напротив ласкает мне слух. Но ни один классический Орден ни когда не был тайным. Тайными гораздо позднее были организации, не имевшие ни малейшего права называть себя орденами. Так что православным критикам идей Ларионова явно не чего сказать, они не готовы к полемике на эту тему. Сам Ларионов тоже не сильно готов, иначе не назвал бы Орден тамплиеров антихристианским, с шокирующей легкостью повторив древнюю клевету. Карамзин говорил, что пепел мертвых не имеет иного заступника, кроме нашей совести. Так что, господа, давайте будем иметь совесть. Если люди умерли давно, это не значит, что на них можно возводить тягчайшие обвинения, не утруждая себя доказательствами. Посвятив этой теме много лет, я могу уверенно утверждать, что Орден тамплиеров не был антихристианским.

Владимир Ларионов очень много написал про орденскую идею, а я всё ни как не мог понять, что он имеет ввиду. Он, к примеру, раз пять возводил родословную орденов к неким таинственным «мужским союзам», но почему-то ни разу не привел в пример ни один такой союз. Это очень странно. Так ведь, знаете ли, можно заподозрить, что речь идет о каких-то древних объединениях гомосеков. Потом понял, в чем причина этой странности. «Орденскую идею» возводит к «мужским союзам» Юлиус Эвола, и он тоже не называет ни одного такого союза, а Ларионов просто некритично заглотил мысль Эволы. Между тем, барон Эвола позиционировал себя в качестве язычника, так что христианину стоило бы относиться к его мыслям с большой осторожностью. Я сам считаю, что Эвола пишет много такого, что может быть для нас полезно, но его идеи стоит просеивать сквозь очень мелкое сито.

Наконец Ларионов дал определение ордена: «В ходе историософского анализа орденской традиции в христианском мире, мы дали определение ордена, как структуры особого типа с духовной самодисциплиной и духовной иерархией. Орден – особый вид религиозного подвижничества людей, объединенных в борьбе за идеалы».

Ну, во-первых, ни каких следов «историософского анализа» я в тексте Ларионова не обнаружил. Он ни разу не говорит даже о том, какие конкретно существовавшие в истории ордена он готов взять за образец, какие ордена, по его мнению, с максимальной полнотой воплотили в себе «орденскую идею», а, во-вторых, это определение лишено реального содержания. Сказать «особый вид», не сказав в чем особенность, значит ни чего не сказать. Наличие «духовной иерархии» свойственно очень многим структурам, ни как не связанным с орденской традиций. В-третьих, так и остается непонятным, почему борьба за православные идеалы должна вестись организацией, тип которой связан с католической традицией? Почему нельзя объединиться в союз или братство? Почему именно Орден?

Ларионов пишет: «Орден – неформальный союз единиц, объединенных не столько организационно, сколько идейно». Очень странно. Орден – как раз предельно формализованная структура, так что нам предлагают «неформальную формальность». Причем настаивают на этом, рассказывая про «… орденскую сеть, которая не будет носить и следа организованной структуры. Это будет организация одиночек …» Объединение без организованной структуры можно назвать как угодно, только не орденом. Для меня по-прежнему остается загадкой, зачем Ларионову потребовалось слово «орден», и я склоняюсь к мысли, что для него это просто красивое слово.

В чем специфика собственно орденской организации, и чем она отличается от организаций другого типа, на самом деле сложно сказать. «Орден» – просто латинское слово, однажды использованное католиками, потому лишь что они были носителями латинской традиции. Оно фактически синонимично словам «организация», «объединение». Собственно орденскую специфику можно понять, лишь опираясь на исследование того, какие в истории были ордена.

Сначала это были просто монашеские объединения, которые использовали разные уставы и в силу этого обособились. Цитируемый Ларионовым Р.Б. Бычков справедливо замечает, что восточное христианство имело куда меньший вкус к формализации, заорганизованности, нежели христианство западное. Этим объясняется, почему в нашей истории мы не находим орденов. Всё верно. У них там были августинцы, бенедиктинцы, цистерианцы и т.д., а православное монашество было едино, хотя основания для деления монашества на обособленные группы и у нас возникали. Например, громкий спор прп Иосифа Волоцкого и прп Нила Сорского вполне мог породить ордена «иосифлян» и «нестяжателей». Но не породил. И не только из отвращения к заорганизованности. Наши были уверены, что истина одна, и если возник спор о том, как должны жить монахи, то одни правы, а другие ошибаются, поэтому и не создали двух орденов, каждый из которых по-своему прав. Но не монашеские ордена Запада воодушевляют ныне тех, кому нравится смаковать слово «орден».

Однажды дерзкому рыцарю Гуго де Пейну пришла в голову на первый взгляд совершенно безумная идея – создать объединение рыцарей, принявших монашеские обеты. Идея была столь необычна, что обязательно заглохла бы, если бы её не поддержал один из крупнейших духовных авторитетов Запада – цистерианец Бернар Клервосский. Вот тут-то всё и понеслось. Особый вкус слова «орден» возник именно тогда, когда возник Орден Христа и Храма – объединение рыцарей-монахов. Идея оказалась сверхпродуктивной. Орден св. Иоанна Иерусалимского, состоявший из рыцарей, ставших монахами, а потому не воевавших, так же в подражание тамплиерам взялся за оружие. Потом от иоаннитов отделилось их германское подразделение – дом святой Марии Тевтонской. Взяв устав тамплиеров, немцы создали самостоятельный Тевтонский орден, из которого позднее выделились Орден меченосцев и Ливонский орден. Тамплиерская инициатива очень понравилась рыцарям за Пиринеями, где шла непрерывная война с маврами. Там возникли рыцарско-монашеские ордена Калатрава, Алькантара и Сантьяго де Компостелла. После разгрома Ордена Храма, за Пиринеями тамплиеры преобразовались в Орден Христа.

Религиозная ревность в Европе ослабела, и постепенно все рыцарско-монашеские ордена отказались от монашеских обетов, став чисто рыцарскими. Потом появились рыцарские объединения уже совсем без религиозной составляющей, вроде ордена Бани или ордена Подвязки. Это уже было скучно.

Итак, ордена в Европе были сначала только монашеские, потом появились так же рыцарско-монашеские, потом чисто рыцарские. Этим история орденов в Европе исчерпывается. Но начинается бесстыжая эксплуатация слова «орден». Орденами называли себя масонские и парамасонские организации вроде розенкрейцеров и иллюминатов. Именно с этими, по сути совсем не орденскими организациями, связано понятие «тайный орден». Потом СС стали называть «черным орденом». И даже Сталин назвал ВКП(б) «Орденом меченосцев». Уж такое это красивое слово – «орден», уж так оно окутано героическим ореолом, что всем хотелось назвать себя орденом.

Итак, само по себе слово «орден» ни какой идеи не содержит, так же как в слове «организация» нет ни чего идейного. Все зависит от того, каким конкретно орденам собираются подражать создатели русского ордена. Цистерианцам? Храмовникам? Ордену Подвязки? Неужели розенкрейцерам? А, может быть, СС или ВКП(б)? Так ведь они же об этом ни чего не говорят. Ни разу они не сказали о том, какой конкретно орден они готовы взять за образец, к какой именно орденской традиции себя возводят, ссылаясь лишь на мифические «мужские союзы», о которых ни чего не известно. Лишь по некоторым обрывочным фразам можно судить о том, что они возводят себя к тамплиерской традиции. Ларионов пишет: «Наш идеал – воин-монах, беспощадный к себе и другим». Это хороший идеал. Мне он, во всяком случае, нравится. Но мало ли у кого какой идеал? Готовы ли господа воплотить его в жизнь? И вот тут начинаются увертки. Цитируемый Ларионовым Бычков ставит задачу «создания на строго православной основе рыцарского военно-духовного ордена. Ордена, объединившего бы в своих рядах монахов по духу и воинов по оружию». Сказано мутно, но можно догадываться, что о монахах и рыцарях тут речь идет как бы в переносном смысле. А вот так не надо, господа. Не надо ни каких переносных смыслов. Вы сначала примите монашеские обеты, потом заслужите рыцарское посвящение, ну хотя бы станьте профессиональными военными, а уже потом создавайте Орден. А до тех пор вы претендуете на незаслуженную честь, которая очень дорого стоит.

Ни когда ни какие ролевики не заставили бы меня накинуть на свои плечи плащ храмовника. Я слишком хорошо знаю, как дорого и страшно приходилось платить за честь ношения такого плаща. Храмовник – дважды смертник. Первый раз он умирает для мира, принимая монашеские обеты, а второй раз он очень быстро погибает в бою, если учесть, что боевые потери храмовников часто доходили до 90%. А потягивая кофеёк и предаваясь возвышенным размышлениям в уютной тишине кабинета, считать себя членом Ордена – это недостойно. Счел бы для себя низостью претендовать на чужую честь.

В трилогии «Рыцари былого и грядущего» я писал о современных людях, которые стали настоящими монахами, и при этом с оружием в руках противостоят тем антихристианским силам, которые встают на путь агрессии. Это не художественный вымысел, а моделирование реальности. Я считаю, что Орден рыцарей-монахов в наше время вполне возможен, а, может быть он уже существует, как знать. Но я понимаю, что лично для меня принадлежность к такому Ордену совершенно непосильна. Тем, для кого это посильно – мой низкий поклон. Если это не ролевики и не ряженые.

А эти господа совершенно спокойно заявляют: «Мы – белое рыцарство Христа и православного русского царя. Вот так прямо: «Мы – рыцарство». Они имеют очень смутное представление о том, что такое Орден, а о том, что такое рыцарство не имеют даже смутных представлений. Неужели надо объяснять, что каждое слово имеет своё значение, слово нельзя употреблять только потому, что оно красивое. Что дает им основание называть себя рыцарями? На Руси рыцарей ни когда не было, и это не случайно, тому есть очень серьезные исторические и ментальные причины. У православного русского царя ни когда не было на службе рыцарей. Может быть, это достойно величайшего сожаления, может быть, этот пробел давно пора восполнить, но надо же немножко понимать, о чем речь.

Исторически рыцарство – это просто тяжелая кавалерия, о возрождении которой сейчас, полагаю, речи не идет. Но рыцарство – это ещё и особый психотип, порожденный германским феодализмом и ментальностью франков. И вот рыцарский психотип может быть вполне актуален в наше время, а для России – вдвойне актуален.

Автор этих строк потратил много трудов на то, чтобы сформулировать особенности рыцарского психотипа, результатом стал очерк «Песни меча и молитвы» (В книге «Священные камни Европы»). Раньше я касался рыцарской темы в очерке «Что значит быть русским?» (В той же книге). Уверяю вас, тема совершенно не разработанная. Кого она заинтересует, может прочитать мои тексты. Сейчас лишь очень кратко поделюсь некоторыми выводами.

Рыцарство – это прежде всего земельная аристократия, связанная между собой тонкими, но прочными нитями вассальных присяг. Рыцари ни когда не жили в городах, страной городов была Италия, поэтому там не было рыцарства. Рыцарь жил в замке, который доминировал над земельным наделом, населенным крестьянами. Крестьяне давали рыцарю хлеб, рыцарь давал им военную защиту. В своём замке рыцарь был очень одинок, отсюда пресловутый рыцарский индивидуализм. Но, защищая своих крестьян, рыцарь не мог спрятаться ни за чью спину, на нем лежала огромная личная ответственность, отсюда и представление о собственном достоинстве.

Много сказано о рыцарской гордыне, это действительно специфический рыцарский грех, но он проистекает из злоупотребления личным достоинством – безусловной добродетелью, которая является противоположностью холуйству, раболепству, лизоблюдству, короче – греху человекоугодия (Подробнее об этом в моей книге «На пути в Дамаск», в главе «Гордость. Гордыня. Достоинство»).

Высочайшее личное достоинство рыцаря основано на том, что он всегда и во всем привык полагаться на самого себя – на собственную силу и на крепость стен своего замка. При этом рыцарями являлись аристократы всех уровней – бароны, герцоги, короли. Они были равны в своём рыцарском достоинстве. Рыцарь мог отдать жизнь на службе королю, но ни когда не встал бы перед ним на оба колена. Рыцарство – царственное воинство. Достоинство каждого рыцаря равно достоинству монарха.

Рыцарская психология диаметрально противоположна психологии солдатской. Главный навык солдата – умение действовать, как единый организм с себе подобными, что достигается железной дисциплиной. Рыцари строем не ходят, они не могут составлять единый организм. Рыцарь – самодостаточная боевая единица. Так же и во власти рыцарь самодостаточен.

Рыцарство не может существовать без Церкви. Лишенный христианских добродетелей рыцарь превращается в такое чудовище, каким редко может стать не рыцарь. Все рыцарские достоинства – очень рискованные, они нуждаются в противовесах, какие может предложить только Евангелие.

В основе рыцарского благородства лежит умение со всеми сохранять дистанцию, при этом ни одного человека не считая хуже себя. Выдерживать этот баланс невероятно сложно, тут надо пройтись по лезвию меча, а ведь понятие благородства гораздо глубже и шире сказанного. И мы даже не коснулись ключевого вопроса – рыцарской чести. А это очень сложно. Но и сказанного, полагаю, достаточно, чтобы понять: нельзя произвольно объявлять себя рыцарством. Во-первых – честь слишком велика, во-вторых – психологическая реальность слишком сложна. На воспитание рыцаря не хватит ни какой жизни, требуется несколько поколений.

Уверен, что среди русских есть люди рыцарского психологического склада. Это ещё не рыцари, но они могут ими стать, если примут рыцарскую систему ценностей и получат надлежащее воспитание. Всей душой надеюсь на то, что русские рыцари ещё появятся, но вот просто так взять и объявить себя рыцарем, это всё равно что объявить себя царем.

Теперь можно вернуться к «орденской идее». Надеюсь, уже стало понятно, что романтический магнетизм слова «орден» связан не с чисто монашескими, и не с чисто рыцарскими, и уже тем более не с парамассонскими орденами, а исключительно с Орденом Христа и Храма, породившим несколько в той или иной степени удачных подражаний. У храмовников действительно была очень внятная идея: совмещение аскетизма монашеского с военным аскетизмом. Эта идея до сих пор не утратила своей привлекательности и жизнеспособности, но идея была не только в этом.

Кажется, рыцарей вообще невозможно было объединить ни в какую организацию. Каждый по достоинству равен монарху, каждый привык действовать совершенно самостоятельно. Рыцарям были чужды представления о дисциплине. Вы когда-нибудь видели стаю львов? Это невозможно, львы не сбиваются в стаи. А Орден – это именно стая львов, причем действующих согласованно. Создавая Орден, потребовалось при сохранении царственного достоинства каждого рыцаря, создать уникальную форму единства между ними. Это гармония, основанная на очень тонких принципах, что делает её гениальным произведением человеческого духа.

Рыцаря ни когда нельзя было абсолютно подчинить королю, рыцарь ни когда не выполнил бы приказ, противоречащий его представлениям о чести. Рыцарь признавал только одну форму абсолютного подчинения – Христу. Воинской дисциплины рыцарь не знал, но он узнал церковное послушание. Когда военное единство строится не на дисциплине, а на послушании – это нечто совершенно потрясающее и уникальное. Но такая форма единства невозможна между любыми военными, нужны именно рыцари, хотя бы люди рыцарского психологического склада.

Но вот Ларионов говорит о существовании «богатейшей русской орденской традиции». Удивительное заявление. Р.Б.Бычков поясняет, что, хотя в России и не было орденов, «однако это не означает, что ни чего подобного у нас не существовало… Ни чем иным, как военно-духовным Орденом была опричнина».

В опричнине действительно есть некоторые орденские черты и, вероятнее всего, Иван Грозный, хорошо знакомый с порядками ливонского ордена, внедрял эти черты вполне сознательно. Сходство – в попытке сочетания воинского и религиозного начал. Но, во-первых, опричники не были монахами, а, во-вторых, трудно представить себе людей, менее похожих на рыцарей, чем опричники. При всём уважении к Малюте Скуратову и к тому полезному делу, которое он делал, он и его люди были носителями чисто холопской психологии, то есть психологии принципиально антирыцарской. Да царь и не потерпел бы рядом с собой ни кого, кроме холопов, настоящего рыцаря в своём окружении он и пяти минут не выдержал бы. Это наша давняя русская беда – холуйское отношение к власти, недостаток личного достоинства. Опричнина – прекрасный пример того, что невозможно создать Орден, не имея рыцарей, хотя я отношусь к опричнине положительно, это был гениальный инструмент централизации государства.

Ларионов пишет: «Православным рыцарством многие склонны считать казачество… Некий аналог католическим орденам можно усмотреть и в православных братствах».

Казаки это вообще-то бандиты, бежавшие на окраины, а потом получившие от царя прощение за обещание эти окраины охранять. Увидеть во вчерашних бандитах рыцарей – это сильный ход. А братства лучше всего и называть братствами, а не латинским словом «орден».

Цитируемый Ларионовым Игорь Лавриненко пишет: «Мальтийский орден мог бы не только обновить дух русского дворянства, но и привнести в него то орденское начало, которое могло стать противовесом масонским ложам… Павел пытался выступить против идей разрушения, порожденных французской революцией, надеялся собрать под знамена Мальтийского ордена все живые силы старой Европы».

Когда православный государь возгласил католический орден – это была крайняя религиозная беспринципность, без пяти минут вероотступничество, кстати, и со стороны мальтийцев тоже, ведь они избрали магистром «схизматика». Это и есть тот самый экуменизм, который лежит в основе масонства, и для противостояния масонским ложам слабо пригодный. Я же говорил, что если русские осознают себя европейцами, это до добра не доведет. Ради очень абстрактной идеи староевропейского консерватизма не долго и православие предать. Не говоря уже о том, что Мальтийский Орден (вообще-то Орден святого Иоанна Иерусалимского) был тенью себя прежнего. Иоанниты давно уже не были монахами, а какими они были рыцарями, стало заметно по тому, как героически они разбежались, стоило Бонапарту топнуть ногой. Уж эти принесли бы в Россию «орденское начало». Скорее уж «орденский конец».

Владимир Ларионов пишет: «Задача современного российского ордена – подготовить монархическую элиту». Но ордена были структурами церковными, государству не подчинялись и «монархической элитой» не были. Орден на службе у государя – это вообще извращение.

«Стержнем русской орденской идеи на современном этапе является верность Истинному Православию отцов». «Отцы» наши ни каких орденов не знали, как им удавалось при этом сохранять верность православию – загадка.

Но Ларионов утверждает: «Ордена, как сообщества единоверцев, известны и на Руси». Вообще-то на Руси «сообщества единоверцев» ни когда не называли латинским словом. Нам русских слов хватало. Но о чем хоть речь? Ларионов поясняет: «Необходима только историческая преемственность к исконным русским орденским, в самом широком смысле, структурам: каликам перехожим, витязям, православным братствам, казачеству, Белым корпусам, Российскому имперскому Союзу-Ордену». При всем уважении к господам каликам, увидеть в них орденскую структуру весьма затруднительно даже при наличии самого буйного воображения. Это уже не расширенное толкование, это полное обессмысливание понятия. Ни как, видимо, не может душа смириться с тем, что ни когда не было на Руси ни каких орденов и полностью отсутствует орденская традиция.

Я, собственно, хочу выразить очень простую мысль. У каждого слова есть своё значение. Употреблять слово в другом значении нельзя. От этого делается путаница в головах. При этом я очень благодарен Владимиру Ларионову за то, что он хотя бы рядом поставил «орденскую идею» и русскую идеологию. Его мироощущение я вполне разделяю, сокрушаясь лишь по поводу провала его попытки перевести мироощущение на уровень мировоззрения.

России действительно очень нужны настоящие рыцари, весьма желательно – орденские рыцари. И вот почему. В основании русской государственности есть та червоточина, та гнильца, которая и до сих пор производит в нас весьма скверную работу. Русь появилась на торговом пути из варяг в греки, и первой русской элитой была не земельная аристократия, а торговая олигархия. Вот почему у нас ни когда не было ни настоящей аристократии, ни тем более рыцарства. Русский князь жил не в замке, который доминировал над земельным наделом, а в городе – торгово-ремесленном центре. Викинги не случайно называли Русь – Гардарик – страна городов. Та же история, что и с Италией, где ни когда не было рыцарства. Именно поэтому древняя русская политическая традиция, ярче всего выраженная Новгородом, есть традиция демократическая, то есть насквозь гнилая. Демократия – это власть торгашей. Новгородом правили деньги. Какая тут могла быть элита? Военно-земельная аристократия воспитывалась на принципах жертвенности, торговая олигархия жила по принципу: не обманешь не продашь. Психология торгаша вбирает в себя всё самое низменное, что только есть в человеке. Потому мы и доныне видим, как много в наших элитах холуйства и раболепства и как мало человеческого достоинства. Почему русская власть так любит унижать простых людей? Да потому что она и сама постоянно унижается перед верховной властью. Это низость души, заимствованная от торгашей. Это прямая противоположность рыцарскому началу, которое строится на личном достоинстве.

Вот почему нормальный русский человек, особенно если он духовно развит и достаточно чувствителен, так легко и быстро очаровывается рыцарством, «орденской идеей» и т.д. Русская душа интуитивно стремиться к тому, чего ей не достаёт, стремится восполнить тот пробел, который возник в нашей ментальности вследствие некоторых особенностей исторического развития. Нам не хватает латинской четкости и ясности мышления, у нас всё больше на интуициях, но интуиции-то верные.

Да, рыцарство и ордена – это нечто, увы, совсем не русское, у нас ни когда не было ни чего подобного. Но ведь и православие – не русское. Оно выражено и сформулировано благодаря философскому гению греков. Но мы приняли православие, и оно стало русским. Мы и сейчас можем принять то, что не нами создано, но не противоречит православию. А рыцарское начало и православное мировоззрение весьма органично сочетаются, на доказывание этого я потратил годы и кого-то, надеюсь, уже убедил.

Русская душа не только нуждается в прививке рыцарского начала, но и давно её ждет, и готова её принять. Вот только, господа, давайте ясно мыслить и четко формулировать, чтобы было понятно, о чем речь, иначе насоздаем потешных «орденов», как будто нам ряженых казаков ещё не достаточно.

Однажды меня познакомили с молодым человеком, который, прочитав первый том моих «Рыцарей былого и грядущего», сразу же решил создать орден. Замечательный русский православный юноша с возвышенной душой и кашей в голове. Конечно, меня очень порадовало то, как воодушевили его мои идеи и образы, но я содрогнулся, поняв, с какой легкостью можно броситься осуществлять то, в чем пока совсем не разобрался. Я постарался убедить его, что не надо торопиться создавать орден. Потом мне передали его слова: «Не думал, что всё так сложно». Он меня услышал.

Торопиться надо медленно. Если у нас появится для начала 2-3 настоящих рыцаря-монаха – это будет восторг и упоение. Если же у нас появится орден, состоящий из 200-300 нерыцарей и немонахов – это будет страшная дискредитация идеи, после которой к её реализации уже невозможно будет приступить.

Начав разговор о модели русского будущего, мы не случайно уделили столько внимания нерусскому феномену рыцарства. Это напрямую связано с вопросом об элите. Владимир Ларионов и его единомышленники прекрасно это чувствуют:

«Без наличия истинной, жертвенной и искренне верующей в Бога элиты спасение нашего отечества видится делом невозможным». «Качество аристократии проверяется её отношением к смерти, готовностью к самопожертвованию». «Современной России нужна особая аскетическая элита, готовая к суровой и напряженной жизни, презирающей праздность и роскошь».

Согласен на все сто. Но пока это только интуиции.


Часть вторая

Идолы нашего капища

Массовое сознание насквозь мифологизировано, оно едва ли не полностью соткано из мифологем. Факт перед мифом ничто. Логику миф рвет на части, вообще не напрягаясь. Человек, который хочет воспринимать реальность такой, какая она есть, тут же начинает вязнуть в липкой паутине мифологии и порою ни на шаг не может продвинуться к Истине.

Что ты будешь делать с тем, что «всем давно известно»? Как сокрушить всемогущество аксиом и доказать, что это вовсе не аксиомы? Легко ли расстаться с психологическим комфортом, который обеспечивает человеку пребывание в царстве мифов – таких привычных и удобных? Возможно ли привыкнуть к тому, что в ответ на логику и факты, на человека, который пытается думать своей головой, просто выливают бочку дерма? И как, освободившись от власти мифа, тут же не угодить во власть другого мифа, более изощренно выстроенного?

Есть мифы об исторических событиях. Есть мифы о гениях и сумасшедших. Есть мифы о науке и религии. А есть мифы о власти. Эти – самые могущественные, потому что их поддерживает мощь государства. Именно мифы о власти, мифы политические имеют склонность переходить на новый качественный уровень, превращаясь в идол. Идолы массового сознания – это уже не липкая мифологическая паутина, из которой не знаешь, как вырваться. Это гранит и бронза, перед которыми принято совершать жертвоприношения, очень часто – кровавые. И если человек не хочет совершать жертвоприношение перед идолом, то могут, чего доброго, принести в жертву и его самого.

Перед лицом идола нельзя думать. Перед ним надо просто склоняться. И попробуй не склониться, если окружен толпой идолопоклонников. Для тех, кто всё же пытается думать о содержании некоторых культов, порою предусматривают ответственность, вплоть до уголовной – «за отрицание» того, «за отрицание» сего. Откровенное бесстыдство этих законов поражает – государства, выше всего превозносящие свободу слова и свободу совести, вводят фактический запрет на осмысление некоторых фрагментов реальности. Это явный признак того, что миф уже перешёл в стадию культа.

Для начала на человека, который подкапывается под идол, спускают цепных псов. Один из таких псов – политкорректность. О том, что это за зверь, хорошо сказал Михаил Веллер: «Я презираю политкорректность. И всех, кто ею руководствуется. Мне всё равно, как называется ложь – фашизм, коммунизм, либерализм или политкорректность. Любой лжец – мой личный враг, он крадет кусок моей жизни, ибо только через правду мы видим и узнаем жизнь такой, какая она есть на самом деле. Лжец присваивает себе наглую и самозваную власть по своему усмотрению лепить моё представление о жизни. Если либерализм для своего существования требует лжи и умолчания, которое есть одна из форм лжи – это ещё одна тоталитарная идеология, стремящаяся узурпировать власть над умами».

В кои-то веки кто-то честно сказал, что в либеральном, то есть свободном обществе существует запрет на правду и вообще запрет на мысль. Идолам кланяются и нечего тут рассуждать, ведь можно ненароком обидеть идолопоклонников, а жрецы культа не для того потратили столько сил на создание капища.

Так что же делать человеку, который имеет хотя бы намерение быть слугой Истины? Молчать он не может, а говорить бесполезно и опасно. Мой скудный разум усматривает только два варианта: или заслужите статус городского сумасшедшего, и тогда вам будет можно многое из того, чего нельзя другим, или поставьте себя вне общества, разорвите все социальные связи, и тогда ни кому не будет дела до того, подо что вы там копаете у себя на огороде. Если же вы хотите быть респектабельным членом общества, председательствовать в собраниях и издавать книги – не прикасайтесь ни к одному из идолов даже мизинцем – порвут если не лично вас, то вашу респектабельность.

Итак, ответьте себе на вопрос: готовы ли вы задуматься о том, о чем думать запрещено? Если да, то нам будет, что обсудить.


Демократия

Демократия – самый мощный идол нашего капища, покруче Юпитера, Одина и Перуна вместе взятых. На идола демократии молится сейчас весь мир за крайне редкими исключениями. Европейская политическая модель покорила все земные цивилизации. Индия, Япония, Китай, Россия, Латинская Америка, Африка – все дружно строят демократию, или считают, что уже построили. У всех парламенты, у всех политические партии, у всех выборы. Разные политические силы разных стран могут расходиться по всем вопросам, но только не по вопросу о демократии, все твердо уверены, что демократия необходима. И коммунисты, и фашисты, и либералы дружным хором поют осанну демократии. И латиноамериканские генералы, и японские самураи, и русские монархисты, и африканские племенные вожди – все твердо уверены, что власть должна принадлежать народу. Меж собой спорят лишь о том, у кого демократия подлинная, а у кого – фальшивая.

Кажется, история человечества не знает ни одного другого примера столь поразительного единодушия всех стран и народов. Первое, что в этой связи приходится предположить – демократия действительно является наилучшей формой правления из всех возможных, раз уж это признало всё человечество. То, что власть должна принадлежать народу, не подлежит ни малейшему сомнению. Ведь так? Совсем не так.

Дело вовсе не в том, что существуют несовершенные или фальшивые формы демократии. Дело в том, что сам ключевой принцип демократии – не более, чем идол общественного сознания. Идол, слепленный из крайней глупости и беспредельной подлости, а потом отшлифованный до бронзового блеска.

Если бы интеллектуально развитому и хорошо образованному европейцу, например, XIV века описать модель парламентской демократии XXI века, он бы долго смеялся, а потом сказал: «Но ведь вы же не сможете найти даже двух-трех идиотов, способных поверить в такую глупость». Это была бы реакция свободного сознания, которое ещё не было подвергнуто массовому гипнозу.

Исходная мысль демократии, которую высказал Жан-Жак Руссо, действительно поражает своей глупостью. Он считал, что в результате выборов «крайности отпадут, а не ошибающаяся ни когда Общая Воля будет выяснена». Таково фундаментальное утверждение демократии – общая воля не ошибается.

Мысль абсолютно абсурдная, совершенно ни на чем не основанная и по сути своей антинаучная. Как можно доказать, что общая воля не ошибается, что народ всегда прав? Доказательств этому не только нет, но даже теоретически не может быть, а простейший житейский опыт сплошь и рядом свидетельствует об обратном. Это фактически обожествление народа, отдающее нездоровой псевдорелигиозной мистикой.

Об этом же писал Михаил Делягин: «Демократия выродилась в некий фетиш, символ, с которым нельзя шутить и который нельзя подвергать критическому осмыслению… При рассмотрении демократии как инструмента регулирования проблем и обеспечения развития такой подход выглядит необъяснимо странно. А вот если мы рассматриваем её, как религию, тогда всё правильно: не надо оскорблять чужих религиозных чувств».

Вот где в полной мере работает принцип еретика Тертуллиана: «Верую, потому что абсурдно». Как из суммирования ста миллионов некомпетентностей может родиться одна большая компетентность – это, конечно, величайшая загадка всех времен и народов. Иван Ильин недоуменно вопрошал: «Определяется ли истина прессованием недоразумений? Познается ли государственно полезное посредством арифметического подсчета частных вожделений?» Ещё Сократ ни как не мог понять: «Разве на корабле решают большинством голосов, спускать парус или поднимать его?» И в наше время митрополит Иоанн (Снычев) спрашивал примерно о том же: «Почему-то ни кому не приходит в голову выбирать при помощи всеобщего голосования хирурга или следователя, шофера или летчика. А разве управляться со скальпелем, машиной, самолетом труднее, чем с гигантской страной?»

Представим себе, что из десятка претендентов на пост, скажем, губернатора народ должен выбрать самого лучшего управленца. А как? По каким критериям? Тут надо очень хорошо разбираться в сфере управления, но подавляющее большинство избирателей в управлении ни чего не понимают. Как можно выбрать наилучшего профессионала ни чего, не понимая в этой профессии? Вы можете из десяти электриков выбрать лучшего, если вы юрист? А лучшего управленца из десяти, если вы электрик, вы, значит, сможете выбрать?

Вы будете смотреть их программы? Но ведь программу надо уметь квалифицированно оценить, а это требует специальной подготовки, которой у большинства избирателей нет. К тому же в программе можно написать что угодно, и в первую очередь то, что претендент совершенно не собирается делать. Вы будете смотреть биографии? А причем тут биография? Она может быть безупречной у того, кто совершенно не соответствует должности, на которую претендует.

Народ, конечно, хочет вполне конкретных вещей. Вот, скажем, вы хотите снижения подоходного налога? Разумеется. А не рухнет ли от этого бюджет? Да откуда же нам знать? Это же тонкие финансовые материи. А вот этот кандидат в президенты говорит, что с бюджетом всё будет нормально. И вот мы его выбрали, бюджет рухнул, всем плохо. С кого спрашивать?

Народ будет голосовать, исходя из своих желаний, не имея ни малейшего представления о том, к чему это приведет. Ведь желания народа и благо народа в большинстве случаев не совпадают. Народ даже теоретически не может иметь представления о том, от чего ему будет хорошо, а от чего плохо. То есть любой демократический выбор есть выбор неквалифицированный.

Не могу удержаться от смеха, когда российская оппозиция требует честных выборов. Всё время хочется спросить: «А кто вам сказал, что в результате честных выборов мы будем жить лучше? Или вы согласны жить хуже, лишь бы выборы были честные? Экие вы, братцы, маньяки». (Здесь и далее в некоторых случаях я использую фрагменты из своей книги «Священная русская империя»)

Михаил Делягин, доктор экономических наук, пишет: «Что бы инвестировать нечто в завтрашний день, нужно отобрать это нечто у сегодняшнего потребления. Нормальный человек, ни бедный, ни богатый, на это не пойдет. И демократия традиционная, нормальная, в которой решения принимает именно этот человек, блокирует технологическое развитие, если нет прямой угрозы жизни». Такой грустный факт.

Итак, демократия – это власть неквалифицированного большинства, не имеющего ни малейшего представления о том, в чем его польза, и о том, как надо управлять государством. Демократия полностью исключает экономическое развитие. То есть сама идея демократии принципиально абсурдна. Но почему и зачем кому-то пришло в голову реализовать на практике этот чистейший абсурд? И почему тогда на Западе вот уже пару веков благополучно существуют демократические государства? Теоретически они даже появиться не могли, а они живут и благоденствуют.

Демократия существует только за счет того, что её не существует. Ни когда ни в одной «демократической» стране власть на самом деле не принадлежала народу, потому что она не может ему принадлежать. Попытка осуществить на практике демократическую идею в чистом виде тут же приведет к краху любое государство. Кому же на самом деле принадлежит власть в «демократических» государствах?

Любая демократия на самом деле есть плутократия. Демократия – это власть денег, особенно в эпоху информационных технологий. Образ кандидата для большинства существует только в информационном пространстве, а там можно создать любой образ, не имеющий ни какого отношения к реальному человеку, это всего лишь вопрос технологий, то есть вопрос денег, как правило – больших денег, которых нет ни у одного кандидата. Любой представитель власти обязан своей властью тому, кто дал денег на предвыборную кампанию, а не избирателям, соответственно он и будет служить богатым покровителям, а не народу.

Речь идет не о недостатках демократии, от которых можно избавиться, а о самой её сути, хоть и не декларированной, но необходимой для существования любого демократического государства. Любая, самая что ни на есть классическая демократия – это только власть денег и ни чего больше. Можно не использовать грязных технологий, можно не допускать ни каких фальсификаций, можно отодвинуть в сторону административный ресурс, но и в результате кристально чистых выборов ещё заметнее станет, что на выборах побеждают только деньги.

Современный исламский мыслитель Гейдар Джемаль писал: «Человек, который принадлежит к полюсу «абсолютного богатства», в современном мире не просто имеет деньги – он включен в смысловой луч истории, является участником проекта, определяющего содержание и назначение человеческой жизни». Вот почему весь современный мир признал превосходство демократической формы правления. Потому что всем современным миром правят богачи, правит капитал. Имея большие деньги, людей можно заставить поверить во что угодно, даже в такую глупость, что власть может принадлежать народу.

Но зачем финансовой олигархии для осуществления своей власти потребовалось использовать именно демократическую идею, то есть идею откровенно абсурдную? Для того, чтобы это понять, надо представить себе, как утверждалась современная форма европейской демократии.

До XVIII века в Европе власть принадлежала не денежным мешкам, а наследственной аристократии. Аристократы и сами могли быть богаты, но не богатство давало им власть, а происхождение. Они могли быть и бедны, но это ни сколько не уменьшало их власти. А рядом с ними жили ростовщики, ломбардцы или евреи, порою сказочно богатые, но они не только не имели ни крупицы власти, их и за людей-то ни кто не считал.

Нищий аристократ раз за разом приходил к ломбардцу занимать деньги, но это отнюдь не ставило его в положение зависимое от богача. Конечно, богач пытался протащить через аристократа свои интересы, и это ему иногда удавалось, иначе он и существовать бы не смог, но аристократ в любой момент мог заехать богачу в зубы со словами: «Ты меня достал». Нищий граф мог задолжать ломбардскому крезу целое состояние, при этом крез не получал ни какой власти над графом.

Так уж было сконструировано политическое пространство средневековья: богач – существо низшего порядка, скотина, которую стригут и доят пока не надоест, а когда надоест – режут. Почет, уважение и реальная власть совершенно не зависели от толщины кошелька. К богатству относились, как к чему-то постыдному и позорному. У аристократов было то, чего нельзя купить за деньги – происхождение.

Угадайте с трех раз, нравилось ли такое положение богачу? У него горы золота, а его и за человека ни кто не считает. На свои деньги он может купить пол Парижа, но даже для того, чтобы хоть на что-то повлиять в Париже, он должен лебезить, заискивать и раболепствовать перед графом, а граф его выслушает, да и пошлет подальше, и ни какие графские расписки, давно уже пылящиеся у него в сундуке, не помогут. Его сиятельство не бросишь в долговую яму.

Богачи хотели получить власть, чтобы править народом при помощи своих денег. Но как этого добиться? Не придёшь ведь в Лувр и не скажешь: я самый богатый, поэтому буду самым главным. Понятно, что разговаривать о смене власти можно только с одной категорией населения – с теми, у кого нет ни происхождения, ни денег, а это большинство населения любой страны. Народ может отобрать власть у аристократов и передать её богачам. Но на хрен это народу? Сегодня над голытьбой стоит граф, а если завтра его место займет ростовщик, голытьба от этого ни чего не выиграет, может даже проиграет. У графа – войско, без крови у него власть не отберешь, зачем народу проливать кровь ради богачей?

Вариант один: обмануть народ. Надо дать денег самым энергичным, красноречивым представителям народа, они пойдут к своим и скажут: «Мужики, давайте скинем всех этих королей и графов. Что толку в происхождении? Править должны не самые знатные, а самые лучшие. Кто именно? Да кого вы сами выберете, те и будут править. Может вот ты. Или ты. Власть должна принадлежать народу. Демократия называется».

И за всем этим маячит ехидная физиономия ломбардца. Он не может купить аристократию, но нет ни чего легче, чем купить народных вождей. Он скидывает аристократию руками народа, и власть теперь принадлежит ему – богачу. А демократические вожди кричат: «Теперь свобода, кого захотим, того и выберем». Но выбирают всегда только тех, кого назовут богачи. Ещё вчера нищие аристократы презрительно говорили с богачами, потому что не зависели от них, а богачи перед ними заискивали. Сегодня богач так же презрительно разговаривает с демократическим лидером, а тот перед ним заискивает, потому что зависит от него полностью. А богач больше не кланяется ни кому.

Такова общая схема происхождения современной европейской демократии, таков её глубинный смысл: уничтожение монархии и аристократии с целью захвата власти финансовой олигархией. Народ здесь используется исключительно в качестве тарана, как тупая, бессмысленная, полностью управляемая сила. Интересы народа – только ширма для интересов олигархии. До настоящего дня в этом ни чего не изменилось и измениться не могло. Мысль о том, что народ управляет сам собой при помощи своих представителей слишком идиотична, чтобы воплотиться на практике, а поскольку народ управлять не может, то ведь кто-то же должен управлять вместо него, и это миллиардеры. Скучно даже примеры приводить.

Невозможно без слез смотреть на то, как иные прекраснодушные интеллигенты ратуют за демократию. Ведь они же порою нищие, и что им за радость от того, что деньги правят всем?

А ведь в России есть глубокая демократическая традиция, и идет она не только от разночинцев. Юный аристократ Михаил Лермонтов писал про Новгород, «где вольности одной служил тот колокол на башне вечевой». Между тем, Новгородом правило исключительно «злато-серебро» в лице торговой олигархии. Кто больше заплатит, у того сторонники и будут громче всех кричать на вече. Посадница Марфа Борецкая, отстаивая «древнюю вольность», просто засыпала сторонников деньгами. Когда служат не князю, а сундуку с золотом, это и есть демократия. И ведь не один Михаил Юрьевич, а многие ещё аристократы поддались этому очарованию «вольности», влюбившись в обман. Почему? Да потому что они не жили в Церкви. Чуткая душа не может без святыни, и если теряет святыню истинную, то обретает ложную.

Теперь мы легко снимем следующее недоумение: толстосума очень сложно представить себе за разработкой новой политической модели. Не ломбардцы же придумали демократию. Всё правильно. Её придумали все эти Руссо, Вольтеры, Дидро иже с ними – свора безумных безбожников, для которых их безбожие было куда дороже денег. Тут мы выходим на удивительный факт: на протяжении всей человеческой истории торгаши постоянно сливаются в экстазе с безбожниками или с самыми отвратительными и темными проявлениями религиозности. Об этом мы ещё будем говорить подробнее, а пока ограничимся констатацией: демократию создали богачи в союзе с безбожниками. Их интересы поразительно и не случайно совпали.

Рассмотрим главный принцип демократии вне зависимости от возможности его практической реализации. Этот принцип в том, что народу принадлежит верховная власть, а верховной является такая власть, которая ни кем и ни чем не может быть ограничена. Одновременно с этим народ является источником власти, то есть единственным критерием легитимности власти является то, что она исходит от народа. Референдум, как выражение воли народа – последнее слово в любом споре. Его результаты не могут быть отменены ни какой властью.

Отвергаемый демократией монархический принцип заключается в том, что источником власти является Бог. Богу, как Создателю и Промыслителю, принадлежит верховная власть над всем миром и над любой страной. Царь, как помазанник Божий, является проводником Божьей воли. Божья воля, изложенная в Священном Писании, есть высший закон, отменить который не могут ни царь, ни народ. Если Божья воля по некоторым вопросам неизвестна, царь и народ вместе её ищут, выясняют и стараются ей следовать. О монархии мы будем говорить отдельно, пока для нас важно лишь то, чем она отличается от демократии.

Демократия не просто отнимает власть у царя, она отрицает власть Бога. Главный смысл демократической идеи в том, чтобы отнять власть у Бога и передать народу. Но высшей властью в этом мире всегда будет обладать только Создатель этого мира, только Его власть реальна и законна, значит демократия – это незаконное присвоение власти. Демократия есть узурпация. Суть демократической идеи – атеистическая. Бог есть источник власти, а если источником власти провозглашен народ, значит, народ поставлен на место Бога.

Что происходит во время демократических выборов? Делегирование власти. Смысл происходящего в теории такой: избиратель, как один из представителей народа, обладает частицей верховной власти и передает эту частицу кому пожелает. То есть избиратель поступает, как источник власти. Но источником власти является Бог. Значит, избиратель играет роль Бога, присваивает себе исключительную компетенцию Бога.

С безбожников и взять нечего, но христианина, который участвует в демократических выборах, понять невозможно. В храме он обращается к Богу со словами: «Да будет воля Твоя». Потом идет на избирательный участок и действует по принципу: «Да будет воля моя».

Христианину-демократу не послужит извинением то, что власть на самом деле ему не принадлежит, и ни кому он в реальности ни чего не делегирует. Это лишь вопрос о том, что механизм не работает, поскольку идея ложная. Но если человек участвует в ритуале черной магии, это тоже не сработает, бесы не будут ему служить. И тем не менее в этом случае человек совершает смертный грех, потому что воля его отрекается от Бога. Так же воля участника демократических выборов направлена на то, чтобы стать источником власти, и хотя в реальности этого не произойдет, но отречение от Бога всё же состоится.

Но если проводником Божьей воли может быть монарх, то почему проводником Божьей воли не может быть народ в ходе выборов? Разве Бог не может являть Свою волю через демократические процедуры? Конечно, может, на том простом основании, что Бог может всё. Реализация Божьей воли не привязана ни к какому конкретному политическому механизму. Проводником Божьей воли может быть не только один человек (царь), но и общность людей (народ). Но! Весь вопрос, чего хотят люди: реализации своей воли или реализации воли Божией? Дело не в самих демократических процедурах, не в том, что они атеистичны сами по себе. Это лишь технология, она не может быть атеистична. Суть в том, на что направлена воля человека. Демократ идет на выборы с намерением заявить свою волю. А потом при подведении итогов выборов говорят: «Такова воля народа». Божьей воли тут ни кто не ищет. Грех не в том, что мы отпускаем бюллетень в урну, а в том, что мы заявляем свою волю, не интересуясь волей Божией. В любом случае всё будет так, как хочет Бог, но если мы ищем своего, а не Божьего, то остаемся без Бога.

А нельзя так, чтобы каждый избиратель на выборах искал Божьей воли, а не своей? Может его воля быть направлена на то, чтобы стать инструментом в руках Божиих? Может он молиться перед выборами: «Господи, просвети мой разум, чтобы я проголосовал так, как Ты от меня хочешь». Так можно. Но это уже будет не демократия. Процедура внешне демократическая, а сам смысл демократии отсутствует полностью, потому что нет цели узнать и утвердить волю народа, но у каждого есть цель узнать и утвердить Божью волю. Именно таков смысл Земского Собора, но о соборах мы будем говорить отдельно.

Итак, демократия – политический аспект атеизма. В свою очередь атеизм – религиозный аспект демократии. Новая европейская демократия, собственно говоря, и возникла из вопроса о том, откуда должна возникать власть, если Бога нет. Безбожников можно понять, если допустить, что Бога нет, то легитимнее народа в качестве источника власти и правда трудно что-либо придумать. Христианских демократов невозможно понять совершенно. Либо источником власти является народ, либо Бог. Игнорирование этого выбора равносильно полному отказу от разума.

Характерной особенностью демократической теории является её полная вненравственность. Лев Тихомиров писал: «Абсолютизм означает власть ни чем не созданную, ни от чего, кроме самой себя, не зависящую… Власть государственная, выражая самодержавие народа, делается абсолютной… Абсолютизм свойственен только демократии, ибо народная воля, ни чем, кроме самой себя не обусловленная, создает власть абсолютную… Формула абсолютизма выражает голос народа, который один может сказать: «Так хочу, и моя воля закон»… Демократия, основанная на верховной власти количественной силы, по существу враждебна влиянию нравственной силы».

Монарх, насколько бы самодержавным он не был, всегда ограничен в своих действиях и Священным Писанием, и Священным Преданием, и каноническим правом, изменить нормы, которого он не может, и постановлениями церковных соборов. Монарх со всех сторон ограничен четко выраженной Божьей волей, он не может против неё идти, потому что в этом случае автоматически утрачивает свою легитимность, теряет право на власть.

Воля народа в демократической теории не связана вообще ни какими нравственными предписаниями. В принципе нет ни какой мерзости, которая не стала бы законом, если такова воля народа, потому что власть народа теоретически не имеет ни каких ограничений. Если народ захочет вообще отменить «устаревшую мораль», в демократическом праве ни что не может этому препятствовать. Если народ на референдуме проголосует за то, чтобы убивать детей инвалидов или пенсионеров, это станет неотменимой нормой

Вовсе не имею намерения давать волю мрачной фантазии и выдумывать то, что кажется невозможным. Это вполне корректное изложение демократической теории, которая не предусматривает ни каких ограничений для воли народа. Кто-то, может быть, думал, что хоть на практике демократия оборачивается дерьмищем, но сам по себе демократический идеал – прекрасный и возвышенный. Так вот нет. Сам демократический идеал носит характер вненравственный, то есть не обусловленный ни какой нравственностью. Много ли в этом возвышенного?

Ленин как-то сказал: «Что нам полезно, то и нравственно». Эти его слова сейчас воспринимаются многими демократами, как проявление полной аморальности и крайней степени бесстыдства. Но помилуйте, господа, Ленин всего лишь выразил главный демократический тезис, и как демократ он в этом случае совершенно неуязвим.

Но это теория. А какие последствия она имеет на практике? Финансовая олигархия, которая осуществляет реальное управление, прикрываясь волей народа, получает в свои руки власть абсолютную и вообще ни чем не ограниченную, какой ни когда не имел ни один царь, ни один тиран и деспот. Свергнув монархов, или ограничив их власть конституцией, богачи получили в свои руки беспредельную власть. Что бы ни пришло в голову олигархам, им теперь достаточно убедить народ в том, что именно таково его желание, а уж в этом они поднаторели, они могут убедить большинство людей в чем угодно.

Может быть, кто-то склонен уповать на «здоровое нравственное чувство народа», на то, что большинство людей ни когда не захочет ни чего аморального? Но вы посмотрите вокруг себя. То что сейчас происходит в сфере нравственности ещё сто лет назад было бы воспринято общественным мнением, как полное нравственное разложение. Даже и полвека назад ни кто бы не поверил, что по телевизору можно показывать столь откровенную порнуху. А если бы вы тогда кому-нибудь рассказали про однополые браки, вас сочли бы не только извращенцем, но и сумасшедшим. А если бы вы рассказали про эвтаназию, то есть про то, что врачи будут убивать людей? Но ведь сейчас всё это уже понемногу становиться нормой. И это плоды вненравственной демократической теории. Что возможно в теории, рано или поздно станет возможно на практике. Что казалось мерзостью вчера, сегодня стало нормой, что кажется мерзостью сегодня, станет нормой завтра.

Недавно один либерал сказал: «Представления о нравственности со временем меняются». Это не совсем так. Они не меняются, их меняют. Сознательно и целенаправленно. А задумчивые демократические интеллигенты смотрят на это и говорят: «Ну что ж, раз люди хотят жить так, это их право. И в конце концов, что есть норма? Кто это решает?» Однако, те, кто это решает, в действительности существует. Именно к ним были обращены горькие слова митрополита Иоанна (Снычева): «Вы опытны и хитры. Вы знаете, что всякий народ – дитя. Русский же народ сверх того – дитя доверчивое, доброе и простосердечное. Вы дурачите его сказками о «народовластии», мутите его разум с помощью «средств массовой информации», вымогаете ложью и лестью на всяческих референдумах его согласие на собственную смерть…»

А если представить себе, что олигархи вдруг решили отказаться от власти? Непонятно, с чего бы это пришло им в голову, но предположим. Если бы людьми ни кто не пытался манипулировать с заранее заданной целью? Тогда было бы то, о чем писал Лев Тихомиров: «Так как высшее развитие всегда составляет достояние меньшинства, дела же решаются большинством, то верховная власть вручается наименее способной части общества… При арифметическом подсчете большинство всегда окажется на стороне более глупых, менее совестливых, менее творящих и менее наконец влиятельных в народе. Арифметический подсчет всенародного голосования вообще дает выражение не высоты нации, а её низкого состояния».

То есть в наиболее чистом своём виде демократия как раз максимально отвратительна. Порою ведь действительно случается, что народу перепадают крохи власти с олигархического стола. Есть вопросы, в которые олигархат не вмешивается, потому что они не имеют для него принципиального значения, и тогда действительно может случиться, что «как люди захотят, так и будет». Бывает. И как это выглядит?

Об этом хорошо писал Иван Ильин: «Чернь … если ей всё-таки удается создать подобие режима, то этот режим осуществляет под видом демократии торжество жадности над общим благом, равенства – над духом, лжи над доказательством и насилия над правом. Этот режим зиждется на лести и подкупе и осуществляет власть демагогов… Демагог затемняет сознание массы, бросая ей в виде готовых популярных лозунгов соблазнительные для неё противогосударственные идеи, он развращает её чувство, питая в ней аффекты ненависти и жадности, он совращает её волю, наводя её на противополитические и порочные цели. Демагог осуществляет систему угождения темной массе, он мобилизует чернь там, где она имелась, и создает её там, где её ещё не было. И в этом угождении он естественно восхваляет чернь, изображая её суверенным народом, и славит её низкие вожделения и деяния, изображая их мнимую высоту и доблесть. Этим он воспитывает в душах политическую продажность, он внушает черни будто государственная власть есть её товар, который она может выгодно продать, и затем назначает цену этому товару в виде политических обещаний и посулов. Демагог ищет купить государственную власть так, как если бы она действительно принадлежала темной толпе. И покупая её противогосударственными, неосуществимыми и нелепыми посулами, он осуществляет худший, ибо наиболее утонченный и развращающий, вид политической коррупции, и в то же время он творит политический обман, ибо нелепое обещание заведомо безнадежно, а осуществление противогосударственного посула, если бы оно было предпринято, погубило бы и посулившего демагога, и полуразрушенный уже политический союз. И так, нагромождая обман на подкуп, демагоги осуществляют распродажу с молотка государственной власти».

Всё так, но не будем забывать, что демагоги и чернь являются главными лицами демократической реальности лишь в тех случаях, когда олигархи свою власть не употребляют. Это и правда случается, но редко. Чаще всего демагоги играют роль «служебных духов», которые работают не на себя, а на олигархов, ни как себя зримо не проявляющих, но выступающих в роли главного заказчика демократического непотребства. А чернь – просто управляемая биомасса, её прихоти и похоти иногда играют роль, но тоже не часто.

Демократическая реальность – очень сложная и запутанная, потому что власть олигархата не линейна, не всеобъемлюща и не всегда успешна. В конечном итоге толстосумы всегда добиваются того, что для них важно, но пока дойдет до этого итога, происходит много такого, что они вовсе не заказывали. Иной демагог в некоторых случаях действует вполне самостоятельно, лишь из соображений личной выгоды. Порою чернь взрывается и, ни кем не направляемая, действительно добивается того, что на самом деле хочет. Иногда харизма какого-нибудь демократического лидера, первоначально не учтенная, начинает играть роль самостоятельного фактора. Иногда вдруг автоматически срабатывают рыночные механизмы, действие которых олигархату в данном случае лучше было бы нейтрализовать, но это ж не сразу. Иногда некоторые группы (финансовые, политические, социальные) вдруг оказываются неожиданно и неудобно влиятельны. И т.д. Демократия – управляемый хаос. Разумеется, ни какой хаос не бывает полностью управляем. А кто-то, анализируя фрагменты чистого хаоса, потом говорит: «Вот видите, всё идет само собой, то есть именно так, как хочет народ». Но это очень наивно. Некоторые отклонения от цели отнюдь не доказывают, что цели нет. Взрослые не являются причиной всех без исключения поступков ребенка, но в целом жизнь ребенка направляют взрослые.

Для выравнивания ситуации, для возвращения иногда теряемого контроля, для того, чтобы в конечном итоге всегда добиваться своего, власть богатых имеет целый набор инструментов – это демократические институты. Парламент, депутаты всех уровней, политические партии, СМИ, НПО и ещё множество интересных изобретений, составляющих «систему сдержек и противовесов». Всё это набор инструментов, при помощи которых богачи управляют страной.

Трамп – ярчайший тому пример. Казалось бы, система дала сбой, к власти пришел не тот, кто был нужен, и деньги не помогли, потому что у Трампа собственных денег не меряно. Но ни какого сбоя не произошло, при помощи демократических институтов Трампа быстро подравняли, не позволив ему сделать ни чего из того, что он хотел, и вот Дональд на глазах становится покорным и перпендикулярным самому себе. Неужели кто-то думает, что это народ США смирил своего президента? Нет, это сделала группа богачей, реальных хозяев Америки, при помощи тех самых пресловутых институтов.

Те же принципы действуют в международной политике. Штаты могут управлять любой демократической страной через систему институтов, которую сами же развивают в этой стране руками своих «друзей». Авторитарными режимами они управлять не могут. Упрется какой-нибудь Каддафи во что-нибудь своё, и ни через какие институты на него не повлияешь, потому что там нет ни каких институтов. Политику определяет воля лидера, а он несговорчив. И тогда приходится метать в него «томагавки», потому что иначе эту страну не поставить под внешнее управление. А за ливийский народ в этой ситуации, если кто-то и переживает, так это как раз Каддафи, а уж ни как не заокеанские любители народовластия.

По тем же самым причинам наши «западные партнеры» так сильно переживают, что в России не действуют демократические институты. Они у нас вроде бы как и есть, но дистрофичны, а потому Штаты вроде бы как и пытаются проводить через них свою политику, но не весьма успешно. В России очень многое зависит от воли лидера, который таким образом получает возможность действовать в интересах своей страны. А вот Россия с развитыми демократическими институтами оказалась бы полностью покорна воле международной плутократии.

Об этом писал Михаил Делягин: «Стандартные демократические институты призваны обеспечивать власть и контроль над государством наиболее влиятельной общественной силе. Беда в том, что по мере развития глобализации… относительно слабые страны всё чаще сталкиваются с ситуацией, когда наиболее влиятельными оказываются внешние для страны силы, будь то иные государства или глобальные корпорации. В результате они вполне демократически… попадают в ситуацию внешнего управления». Надо лишь уточнить, что при демократии «наиболее влиятельной общественной силой» является мешок с деньгами.

Главный демократический парадокс в том, что на деле именно демократия, т.е. плутократия, меньше всего озабочена интересами народа. Авторитарный лидер хотя бы теоретически может быть озабочен народным благом, олигархи не озабочены им ни когда.

Очень комичное впечатление сейчас производят завывания демократической интеллигенции по поводу того, что в России «власть не подотчетна перед людьми». Дорогие друзья, ни какая власть ни когда и ни где не может быть подотчетна перед людьми, потому что если власть будет ориентироваться на «многомятежные человеческие хотения», это сразу приведет к сползанию в тотальный хаос.

«Подотчетность власти» – всего лишь один из приемов реализации власти плутократии. Толпе внушают определенные мысли, а это всегда очень не трудно, одни и те же люди сегодня будут кричать «осанна», а завтра «распни», даже не заметив, что у них тут что-то логически не срастается. Толпа требует кого-нибудь порвать на части, и это всегда оказывается именно тот, кого решили наказать плутократы. А демократическая интеллигенция потом восторженно констатирует: «Народ добился своего». Щас. «Народ», а точнее – тупая и злобная толпа, в очередной раз сыграл роль пса, которого натравили на кого следует. Это просто один из способов, при помощи которых неформальная власть добивается покорности от формальной власти. Способ, конечно, чреватый, толпа может стать неуправляемой, но её умеют возвращать в берега – технологии отработаны.

Одной из технологий, при помощи которых олигархат добивается покорности со стороны формальной власти, является коррупция. В демократическом государстве говорить о борьбе с коррупцией совершенно бессмысленно, потому что она является системообразующим элементом. Коррупция при демократии – это передаточная шестеренка, при помощи которой взаимодействуют формальная власть и капитал. Стоит выдернуть эту шестеренку, как государственную машину тут же застопорит. Поскольку демократия по самой природе своей – власть денег, так и не удивительно, что власть и деньги при демократии сливаются в экстазе. Власть через коррупцию открывает доступ к деньгам. Деньги, опять же через коррупцию, открывают доступ к власти. Коррупция не есть болезнь демократии, она органичная её часть, причем совершенно необходимая часть. Кто решил уничтожить коррупцию, тот должен понимать, что её можно уничтожить только вместе с демократией. Недемократическим формам правления тоже может быть присуща коррупция, но там это как раз болезнь, которую возможно лечить. А вот лечить от гриппа вирус гриппа бесполезно, потому что он и есть грипп.

Демократия может бороться с коррупцией только тогда, когда последняя проявляет раковые тенденции. Ведь коррупция – лишь один из инструментов реализации власти денег, но она может разрастись так, что начнет вытеснять другие инструменты и сильно портить общую гармонию. Вот тогда «демократы» могут и должны вернуть коррупцию в берега, чтобы она занимала строго отведенное ей место и не более того.

Главным врагом демократии является яркая личность. Таков ещё один из демократических парадоксов. Уж, казалось бы, демократия вознесла человеческую личность на недосягаемую высоту, вручив каждому взрослому гражданину частицу верховной власти. На деле всё наоборот: чем больше в демократических странах говорят о правах личности, тем меньше там личностей. Личность опасна для демократов, потому что, случайно дорвавшись до власти, она может стать неуправляемой и, благодаря своей харизме, повести за собой толпу. Тогда исчезнет самый смысл демократии – олигархия не сможет осуществлять свою власть. Олигархия привыкла покупать за деньги всё, но харизму за деньги не купишь, а потому для «демократов» куда надежнее, чтобы харизмы не было ни у кого. В демократических странах уже не первое столетие осуществляют отрицательную селекцию личностей. Это стало заметно даже по их лицам: какие-то они все стертые, невыразительные, безликие. Безликие лица? Да, это и есть демократия. Олигархам не нужны лидеры, им нужны только менеджеры.

Об этом интересно пишет Гейдар Джемаль: «Всё персонифицированное на мондиалистком уровне допускается лишь в качестве буффонады, фундаментальной самодискредитации. идеальной властной фигурой на Западе является шут, воплощающий «личное начало» для толпы. Сколько ни есть имен, на которых фиксируется массовое сознание, всё это шуты, и за каждым – четкий, внимательный, мертвый механизм обеспечения. Шуты берут взятки, … постоянно разоблачаются, как подкаблучники, импотенты, наркоманы или на худой конец придурки с нелепыми причудами, с них снимают штаны и порют всенародно. Если, не дай Бог, завелось подозрение на харизматичность, немедленно – импичмент и солидное выволакивание в грязи».

Демократическое правление – это всегда царство серости, посредственности, убожества. Это то, что Константин Леонтьев назвал «радикальной всепошлостью». И хотя при демократии власть ни когда не принадлежит народу, демократическая демагогия развращает народ.

Люди, которым постоянно внушают, что им принадлежит верховная власть в стране, меняются не к лучшему. Самые неразвитые и необразованные слои населения начинают понимать о себе очень много. Человеку постоянно внушают, что даже если он не будет ни чего знать, ни чего понимать, ни чего уметь, он в любом случае останется носителем верховной власти в стране. Даже если он будет самым бесполезным членом общества, за ним останется право ниспровергать и приводить к власти правителей. Как сказал на «Эхе Москвы» Михаил Борщевский: «а это наши эховские сумасшедшие, которые ни чего ни в чем не понимают, но по каждому поводу торопятся сказать своё «фи»». Да, человека, который с поразительной надменностью высказывается по вопросам, в которых ни чего не понимает, можно, пожалуй, уже считать и сумасшедшим.

А посмотрите на легендарный «Срач в комментах». Люди, едва умеющие читать, уже берутся писать. Люди, вообще не способные воспринимать содержание текста, высокомерно разносят всех подряд в пух и прах. Поражает даже не глупость интернетовских брехунов, а то с какой легкостью они ставят себя выше любого автора. Но стоит ли удивляться, если этим людям доверено формировать высшую государственную власть? Если человек может определять, кто должен быть президентом, то какой вопрос такому человеку может быть не по силам? Разумеется, эти демократические брехуны не оказывают ни какого влияния на процесс управления, но демократический процесс управления оказывает большое влияние на них. Если в уши неразвитых людей льются непрерывные потоки лести и заискивания, если им постоянно говорят: «Решать только вам», «Вы должны наконец взять власть в свои руки», «Чиновники – лишь наемники, которым вы платите», то ведь и довольно крепкий рассудок может от этого помутиться. Говорят, что власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно. Значит, при демократии оказывается развращенным весь народ, потому что именно ему по конституции принадлежит абсолютная власть.

Рузвельт однажды сказал: «Как жаль, что люди , которые прекрасно знают, как надо управлять государством, уже работают таксистами и парикмахерами». Вполне разделяю пафос этого высказывания, но не могу понять, а чему собственно удивлялся президент демократической страны? Если по конституции страной должны управлять именно таксисты и парикмахеры, причем без отрыва от производства, если именно эти почтенные граждане доверили на время президенту страну, так уместна ли его ирония? В России-то судьбами Отечества занимаются всё больше кухарки, такая, понимаешь, национальная специфика.

Знаете, в чем суть хамства? В полном презрении к любым стремлениям и интересам, которые хоть немного возвышаются над самыми низменными потребностями. Все, конечно, слышали этот хамский смех – глупый и наглый. Хаму смешно над всем, что не укладывается в его хамской голове, а укладываются там только производные от животных инстинктов. От скотины хама отличает только безумная гордыня, и отличает, сами понимаете, не в лучшую сторону. Так вот демократия – это всегда хамократия. Именно хамы создают демократическую атмосферу.

Хам это не обязательно представитель низов общества, огромное количество хамов проникает во власть. Хаму смешно над тем, что кто-то может воровать и не ворует. Хаму смешно от мысли, что кто-то может жениться без выгоды. Хам ни когда не сможет понять, что означает слово «идеология», потому что это явно не про жратву. Слово «духовность» хам воспринимает только как фрагмент демократической демагогии, и даже любит его употреблять, но только на публике и всегда не к месту. Хамы могут быть интеллетуальны и многознающи, что делает их хамство ещё более выпуклым, потому что интеллект и знания они используют исключительно для обслуживания своих хамских, низменных потребностей. Хамы любят демократию, это их родная власть.

Большинство людей живет очень примитивными, бесхитростными потребностями. Это не хорошо и не плохо, это данность. А для демократии большинство – это главный инструмент власти, поэтому любая демократия целенаправлено развращает большинство, чтобы сделать его удобным и управляемым, чтобы внушить большинству, что «от него всё зависит» и использовать его, как вздумается. Матрос с крейсера «Варяг» и петроградский революционный матрос принадлежат к одному психологическому типу, но первый – герой, а второй – хам. Первый получил нормальное воспитание, а второй развращен демократической демагогией.

В простых людях можно воспитывать скромность, любовь к иерархии, понимание своего места в жизни, прививать им нравственные нормы, и это будут прекрасные люди. А можно внушать тем же людям, что они – короли вселенной, и вправе жить, как захотят, и ни кто им не указ, и те же люди превратятся в быдло, в хамьё. Примитивность потребностей сама по себе не беда, беда, когда эти потребности возводят в абсолют.

Откровенная быдлятина вдруг заявляет: «Да, я дурак, я подлец, я тунеядец, я полное ничтожество, но именно я с корешами буду решать, как должна жить страна». В демократической теории ни что не препятствует такому образу мыслей, а демократическая практика всячески поощряет и развивает подобное мироощущение. Так демократия превращается в последнее прибежище ничтожества. Оказывается, не надо ни чего знать, не надо ни чего уметь, не надо пытаться стать достойным человеком, в любом случае ты получишь частицу верховной власти в момент совершеннолетия.

Достойный человек, пусть и скромный по положению, приложивший большие усилия, чтобы стать хорошим профессионалом, чтобы создать семью, воспитать детей, добиться уважения окружающих, не нуждается в демократической иллюзии, для того, чтобы почувствовать себя личностью. Его и так уважают. Но ничтожеству только демократия дает возможность ощущать свою значимость. Вне демократических процедур он и сам чувствует себя пустым местом. Он конечно и останется пустым местом, но у него возникает иллюзия, что он что-то значит.

Демократия даже эстетически отвратительна. Демократический пафос дышит безобразием, это отражается и в искусстве, и в одежде, и в поведении. Для того, чтобы почувствовать отвращение к демократии, достаточно иметь хороший вкус. Но демократия не развивает хорошего вкуса, утверждая равноправие вкуса и безвкусицы.

Умные русские люди с XIX века до наших дней понимали, что западная модель парламентской демократии несет в себе мало хорошего, но вот что удивительно: почти все критики демократии, отвергая то, что видят на практике, тут же начинают отстаивать сам демократический принцип. Это подтверждает, что демократия – идол, и власть демократического идола над сознанием даже мыслящих людей часто сохраняется, пусть и в ослабленном варианте. К какой только интеллектуальной эквилибристике не прибегают наши мыслители для того, чтобы сохранить в своём лексиконе хотя бы только слово «демократия» обязательно с положительным значением.

Михаил Делягин пишет: «Условность и заведомая практическая недостижимость общепринятых и повсеместно распространяемых представлений о демократии лишь подчеркивает её колоссальную значимость, как идеала, структурирующего стремлением к себе всю сумятицу и разнообразие современного мира».

В чем же демократический идеал? В том, чтобы власть наконец действительно попала в руки заведомо некомпетентного большинства, которое со всей неизбежностью блокирует не только духовное, но даже и экономическое развитие, что сам Делягин прекрасно понимает? Не знаю, что может структурировать стремление к хаосу, как к идеалу.

Делягин поясняет: «Демократия отнюдь не является формальным набором норм и институтов, исторически сложившимся в развитых странах и теперь навязываемом ими остальному миру. Демократия имеет не формальный, но содержательный смысл: это положение, при котором мнение и интересы членов общества учитываются государством в наибольшей возможной в соответствующих условиях степени».

Осмелюсь напомнить, что демократия – это власть народа. Надеюсь, это утверждение не слишком шокирует? Демократия – это именно власть народа, а не учет властью мнений и интересов народа. Учитывать «мнения и интересы» народа может и самодержавная монархия, и восточная деспотия, и любая форма диктатуры. Этот «учет» не является смыслообразующим признаком демократии. Править поперек народа вообще не может ни какая власть. Пушкинское – «сильны мы мнением народным» – это не демократический, а монархический тезис. Когда Ленин сказал о декабристах, что они действовали «для народа, но без народа», он озвучил формулу не демократии, а аристократии, впрочем, взбесившейся.

Но Делягин продолжает настаивать: «Сегодня под термином «демократия» обычно понимается демократия не содержательная, а формальная, не результат, а инструмент… Мы видим, что попытки превратить формальную демократию, то есть инструменты, которые работают в строго определенных культурных и исторических обстоятельствах в некую религиозную догму, универсальное правило, не работают. Мы видим, что попытки перепутать, смешать содержательную демократию с формальной неумолимо заканчиваются катастрофой… Содержательная же демократия универсальна».

Я так понял Михаила Геннадьевича, что хороша только мертвая демократия? Ведь он по сути предлагает убить то, что во всем мире считают демократией и утвердить вместо неё то, что демократией ни как не является, но назвав это демократией. Как же нам слово-то это дорого, что мы с ним боимся расстаться.

И Михаил Веллер тоже пишет: «Всё, что защищает интересы народа и одобряется им, это и есть демократия». А между тем любая вменяемая и адекватная власть, даже не имеющая вообще ни чего общего с демократией, будет защищать интересы народа и в силу этого получит народное одобрение. То есть под демократией наши мыслители понимают любую хорошую власть в противовес власти плохой. Ведь что они по сути говорят? Наровластие хорошо тогда, когда про власть народа ни кто и не вспоминает, а просто власть заботиться о народе и прислушивается к нему.

Александр Дугин высказывается ещё интереснее: «Демократические формы правления представляются для грядущей России оптимальными. Важно разделять западную либерал-демократическую систему, основанную на либерализме и чисто количественном подходе, и иные формы демократии. Евразийский проект противопоставляет концепцию качественной демократии, при которой во главе угла стоит принцип суверенности народа, как единого целого».

Вот я насчет «качественной демократии» очень заинтересовался. Как такое может быть, если смыслообразующим принципом демократии является подсчет именно количества голосов? Нафантазировать, конечно, можно что угодно, но тогда надо поделиться результатами своего творчества, а то совсем не ясно, что автор имел ввиду. Какие-такие «иные формы демократии»? Может быть, модели Сталина, Мао Цзе Дуна, Ким Ир Сена? Тут без примеров никак не обойтись. Но примеров Александр Гельевич не приводит. А потому совсем не понятно, что это за «принцип суверенности народа, как единого целого»? Как должны выглядеть те политические структуры, которые призваны осуществить этот принцип на практике? Либо это уже где-то было и тогда скажите где? Либо этого ни где не было, и тогда не соблаговолите ли описать своё изобретение хотя бы в общих чертах?

Боюсь, что мне понятна психологическая подоплека туманных рассуждений о такой-то другой, таинственной форме демократии. Мы видим, что демократия – это отвратительно. Но в нашем мире демократию принято любить и уважать. Что же нам делать? А давайте скажем, что демократия – это не демократия, а не демократия – это демократия. И это сразу понравиться всем, кто хочет «и душу спасти, и капитал приобрести».

К сожалению, этого соблазна не избежал и блестящий русский мыслитель Иван Ильин. Он писал: «Именно автономное правосознание составляет ту духовную сущность демократии, которая только и придает ей некий духовный смысл… В демократическом устройстве важна не система внешних действий, но внутренний уклад души, внутренний способ руководить своим поведением, мотивировать свои поступки, слагать своё воленаправление и поведение. И если этот способ внутренней жизни вырождается и исчезает, то демократия может оказаться худшим из политических режимов».

Это очень возвышенные мысли, но они не имеют ни какого отношения к реальности. «Этот способ внутренней жизни» не может «выродиться и исчезнуть», потому что он ни когда не был достоянием большинства. Ни когда большинство православных людей не станут святыми. Ни когда большинство спортсменов не побьют мировых рекордов. Ни когда большинство избирателей не достигнут того уровня правосознания, какой можно спрашивать лишь с правителя. Именно поэтому демократия была, есть и будет «худшим из политических режимов».

Иван Ильин считал, что необходимо «… Полное обновление демократического принципа в сторону отбора лучших и политического воспитания… Право голоса должно принадлежать верным гражданам, а не предателям, не черни, и не слепцам. Участие народа в государственном строительстве должно выражаться в отборе лучших».

Почему же на практике демократический отбор отправляет на верх не лучших, а худших? Потому что толстосумам лучшие не нужны. Толстосумам нужны хорошо управляемые холуи, без чести и совести, готовые провести в жизнь всё, что предначертано олигархией. Ошибка Ильина в том, что он воспринимает демократию именно как демократию, а это всегда плутократия. Иван Александрович был человеком с изумительно чистой душой, а такие люди часто принимают политические декларации за чистую монету, и выводы их порою отдают некоторой мечтательностью. Как он, к примеру, представлял себе лишение права голоса «предателей, черни и слепцов»? На практике ведь это совершенно невозможно, просто метода не отыщется. А рассуждения о «политическом воспитании» едва ли не равны ленинскому тезису о том, что каждая кухарка должна учиться управлять государством. Кухарка должна мыть кастрюли, ни какое «политическое воспитание» ей не нужно и не может быть ею воспринято в силу уровня развития. Если же кухарка вдруг неожиданно окажется надлежащим образом «политически воспитана», то она перестанет быть кухаркой, и тогда непонятно, кто будет мыть кастрюли? «Воспитать» всех граждан так, чтобы они относились к «отбору лучших» ответственно и компетентно, значит создать такую ситуацию, при которой в государстве вообще не будет необходимости. Это рай на земле. А он невозможен.

Ещё Ильин писал: «Демократия ценна и допустима лишь постольку, поскольку она создает аристократическое осуществление государственной цели».

Мы могли бы на множестве примеров показать разницу между депутатом и князем. Демократия не может быть способом отбора аристократии, потому что аристократы являются носителями тех уникальных качеств, о которых «демократическая общественность» имеет самые смутные и, как правило, искаженные представления. Аристократия может быть только наследственной и возникает только как результат многовековой селекции.

У нас часто принимают за демократию любую коллегиальность. Но если крестьяне на сельском сходе выбирают волостного старосту – это не демократия, потому что крестьяне не выступают носителями верховной власти, а лишь по воле царя решают самостоятельно некоторые местные вопросы. И если генерал на военном совете спрашивает мнение всех офицеров, начиная с младших, это не демократия, а лишь разумная и адекватная реализация принципа единоначалия. И если церковный люд на Поместном Соборе избирает патриарха, это не демократия, потому что на Соборе только один Избиратель – Бог.


***

Мне скажут, что я «сгущаю краски»? Но я всего лишь стараюсь быть последовательным. Однажды приняв Истину, я теперь могу в любой сфере жизни принять только то, что является логическим выводом из Истины. Последовательность всегда производит впечатление некоторой радикальности, но это совсем не так. Последовательность – это когда все части мировоззрения человека находятся в органическом единстве, и человек ни в чем не перпендикулярен самому себе. Если, к примеру, православный человек является демократом, он непоследователен. А пример последовательности в этом случае дает нам митрополит Иоанн (Снычев): «Все идеи демократии замешаны на лжи… Ни в одной из стран, считающих себя демократическими, народ на деле не правит… Более того, человеческая история на всем своём протяжении не знала ни одного государства, где был бы на деле реализован принцип народоправства… Всеобщее прямое избирательное право – явление аморальное и разрушительное, ибо развивает политический цинизм до невероятных размеров, делает народ объектом бесчестных манипуляций…»


***

Итак, подведем итоги. Демократия это всегда плутократия, то есть не власть народа, а власть богатых. Демократия по своей сути атеистична, потому что предлагает следовать не воле Бога, а воле народа. Демократия есть попытка узурпации власти, принадлежащей Богу. Демократия по определению вненравственна, и как следствие – безнравственна, поскольку власть народа провозглашается не связанной ни какими моральными нормами. На практике демократия препятствует развитию личности, поскольку любая яркая личность препятствует реализации власти олигархата. Демократия – всегда хамократия, потому что развращает народ, стимулируя развитие гордыни и неадекватной самооценки. Демократия – последнее прибежище ничтожества.


Равенство

Идол равенства подчинен идолу демократии по субординации, но ни чуть не менее силен. Хоть кто-нибудь в наше время рискнет усомниться в том, что все люди равны от рождения и должны быть равны перед законом? Это принято считать такой же аксиомой, как и то, что у всех людей по две руки и две ноги. Вокруг идола равенства нет ограды, его не нужно защищать, на него ни кто не нападает.

Чем же это оборачивается на практике? Тем, о чем писал ещё барон Эвола: «Я ни чем не хуже тебя», – говорит тебе человек, который хуже тебя буквально всем». Порок и добродетель, низменность и возвышенность души, честность и подлость оказываются уравнены не только в правах, но и в общественном мнении. У всех вдруг неожиданно обнаруживаются законодательно за ним закрепленные «честь и достоинство», хотя на деле-то куда уж. Самый дрянной и никчемный человечишка преисполнен теперь невероятного самомнения, на защиту которого в случае чего тут же бросятся и общество, и государство. Бурлящая гниль всесмешения стала теперь средой нашего обитания.

На самом деле равенство – это удел массы рабов. Только рабы во всем равны между собой, а обществу свободных людей присуще естественное органическое неравенство. Апостол Павел говорил: «Звезда от звезды разнится в славе» (1 Кор 15, 39 – 44). Русская поговорка гласит: «Бог и леса не выровнял».

И ведь при демократии равенства точно так же нет, как и самой демократии. Джордж Буш-младший не был равен своим согражданам по возможности стать президентом. Отпрыски Генри Форда не были равны прочим американцам по возможности быть богатыми. Человек с фамилией «Рокфеллер» совсем не то же самое, что представитель безликой массы Джонсонов и Джексонов. Не надо нам рассказывать про «общество равных возможностей». Зачем же отцам демократии потребовалось воздвигать идол равенства? Да затем, чтобы ни один человек не имел перед другими таких преимуществ, которые нельзя купить за деньги. В фильме про «королевского стрелка Шарпа» одна возвышенная барышня говорит американцу: «Как хорошо, что в вашей стране имеют значение только личные заслуги, а не происхождение», на что американец спокойно отвечает: «В нашей стране имеют значение только деньги».

Финансовая олигархия воздвигла идол равенства для того, чтобы власть приобрела полностью торгуемый характер, а не для того чтобы потешить самолюбие Пьеров и Жаков, хотя последние в смысле самолюбия тоже в накладе не остались. Теперь любой парижский сапожник мог подойти к принцу крови и сказать: «Я ни чем не хуже тебя». И этот кайф тоже кое-что стоит.

Иван Ильин писал: «Тяготение к равенству есть одна из основных человеческих слабостей, которая обнаруживалась ещё в древности и иногда при этом в самых острых и разрушительных формах». Так что идол равенства, можно сказать, воздвигали всем миром – олигархия совместно с чернью. Олигархия от этого получила власть, а чернь потешила своё самолюбие.

Иван Ильин так же писал: «Люди от природы и в душе не равны друг другу и уравнять их ни когда не удастся. Этому противоречит известный республиканский предрассудок, согласно которому люди родятся равными и от природы равноценными и равноправными существами. Напротив, монархическое правосознание склоняется к признанию того, что люди и перед лицом Божиим, и от природы разнокачественны, разноценны и потому естественно не равны в своих правах».

Константин Леонтьев недоумевал: «Как я, русский человек, могу понять, скажите, что сапожнику повиноваться легче, чем жрецу или воину, жрецом благословленному?.. Всеобщее равенство и всеобщая равноправность убийственны для разнообразного развития духа и свойств людских».

Итак, равноправие есть злейший враг развития личности. У нас для обоснования этого тезиса куда больше фактического материала, чем было у Леонтьева, который жил в сословном государстве и практического равноправия увидеть не успел. А уж мы-то знаем, что такое эгалитарное общество, когда все должны быть «одинакие» и ни кто не должен «высовываться», а тех, кто высовывается, безликая масса карает жестоко и беспощадно. Любое проявление таланта или интеллекта чернь воспринимает, как оскорбление. Общество уподобляется речному песку, где ни одна песчинка не отличается от другой. Любое творчество ставит человека вне толпы, а, следовательно, любое творчество наказуемо.

Леонтьев писал: «Сами сословия или, точнее, сама неравноправность людей и классов важнее для государства, чем монархия… Политическая неравноправность была в Англии противоядием, противовесом политической свободе, лишь благодаря долгой неравноправности Великобритания так долго, так успешно и поучительно переносила свободу».

Константин Николаевич помог мне разгадать одну загадку, казавшуюся неразрешимой. Великобритания, как государство, играла в новое время роль самого настоящего архидемона эпохи. Именно Британия стала тогда проводником всего того, что в конечном итоге приведет к власти антихриста. Морское могущество английских торгашей давило любой континентальный намек на то, на чем лежал хотя бы слабый отблеск духовности. Англия в очередной раз доказала, что торгаши и безбожники всегда образуют тесный союз (Об этом мы будем говорить подробнее, рассматривая концепцию «Континент и Океан»). И я ни как не мог понять, почему именно эта страна породила великую, в том числе и христианскую литературу – Честертон, Толкин, Льюис – христианские писатели, которых я называю великими британцами, выросли на почве, насквозь пронизанной духом торгашеского безбожия. Как такое могло произойти? За счет чего?

Теперь я понял – за счет и доныне очень сильного в Англии неравноправия. Английская реальность – сложная и переплетенная. Это не только страна торгашей, это ещё и страна лордов. И в наше время Великобритания – единственная страна, где одна из палат парламента формируется по аристократическому принципу – палата лордов. Если в США общество делится на высший, средний и низший классы исключительно исходя из количества денег, то в Великобритании и доныне не так. Миллиардер может принадлежать к среднему классу, а к высшему обществу – весьма небогатый человек, благодаря своей принадлежности к древней аристократии. И вот эта-то сословность общества, где деньги решают не всё, способствует развитию творческого духа далеко не только в среде аристократической элиты. В стране, где до сих пор есть лорды, сам воздух другой. Если в обществе сохраняется аристократическое начало, пусть даже сильно замутненное и искаженное, творческий дух такого общества всегда будет выше, чем в обществе эгалитарном, которое всегда и везде враждебно творческому началу.

Иван Ильин писал: «Люди равенства (эгалитаристы) не любят и не терпят превосходства, они отворачиваются от него, стараются его не замечать, они всегда готовы подвергнуть его сомнению, закритиковать, осмеять… «Мы не терпим ни какого превосходства, – говорили мне дословно умные республиканцы одного из демократических государств, – всякому выдающемуся человеку мы сумеем затруднить и испортить жизнь, чтобы он не заносился, но если он, не смотря на это, чего-нибудь достигнет, то мы, пожалуй, поставим ему посмертный памятник». «У нас в школах, – рассказывает профессор из другого демократического государства, – планомерно заваливают учеников необъятными фактическими сведениями и гасят в душах всё, что связано с творческим воображением: добиваются равенства, трафаретного сходства и убивают индивидуальность»».

Финансово-безбожная олигархия, в самой себе задушив всякий намек на духовность, может опираться только на безликую, равномерно перемешанную массу рабов «без имени и в общем без судьбы». Именно демократия превращает людей в рабов, лишенных индивидуальности. Опорой трона могут быть только яркие самодостаточные личности. Монархия невозможна без аристократии. Ильин писал: «Признание ранга есть потребность искать и находить качественное преимущество …уступать ему жизненную дорогу». А когда ни за одним человеком не признают качественного преимущества, когда все равны и значение имеет только количество, это начало распада как общества в целом, так и каждой отдельной личности, о чем писал Константин Леонтьев: «Все идут к одному … – к господству какого-то среднего человека. Революция есть всеобщее стремление к смешению, к ассимиляции, к смерти».

Эгалитарное государство рубит сук на котором сидит. С одной стороны, финансовая олигархия может управлять только однородной массой, любая личность с выраженными индивидуальными чертами – это покушение на её власть, но с другой стороны такая власть не может быть прочной, потому что полное равенство возможно только в смерти. Когда внутри системы исчезает разница температур, разница давлений, когда исчезает иерархия, когда нет больше разнообразия – это прекращение всех жизненных процессов.

Леонтьев писал: «Если бессословность зашла уже слишком далеко, если привычка к ней вошла уже в кровь народа (а для этого гибельного баловства времени много не надо), если ни какая реакция в пользу сословности уже не выносится, то самодержавный монарх, как бы он силен с виду не казался, не придаст один и сам по себе долговечной прочности государственному строю. Этот строй будет слишком подвижен и зыбок … Наполеон I жаловался на то, что эгалитарная почва Франции – песок, на котором ни чего прочного построить невозможно».

Это очень важный для нас вывод: на эгалитарной почве ни чего прочного построить невозможно. Если общество бездуховно – оно бессмысленно, а потому приговорено к исчезновению. Но ни какая духовность невозможна без иерархии. Дух человека должен подчинять себе душу, душа должна подчинять себе тело. Эта внутренняя иерархия человека должна находить отражение в структуре общества, в этом смысл сословий. Если граждане уравнены в правах, значит уже запущен механизм общественного распада. Ни какая духовная задача не может быть не только реализована, но даже и поставлена, если ноги равноправны с головой, если желудок равноправен с сердцем.

Есть, однако, тот смысл, в котором люди равны. Все равны перед Богом, потому что Бог одинаково любит всех людей – и грешных, и праведных, и духовных, и бездуховных. Нам трудно это понять, но Бог одинаково любит и самых страшных злодеев, и самых великих святых. И мы должны, подражая Богу, одинаково любить всех людей. Это практически невозможно, но таков идеал, к которому мы должны стремиться. Исходя из этого идеала, ни кто ни на кого не имеет права смотреть свысока. И, утверждая социальное неравенство, мы должны помнить о духовном равенстве людей. Создавая сословия, мы не должны забывать, что нет сословий высоких и низких, восхваляемых и презираемых. Все сословия одинаково хороши, пока остаются в собственных рамках. У людей должны быть разные социальные права, но право на спасение души у всех одинаковое. И в этом смысле сапожник равен принцу. И если принц смотрит на сапожника с презрительным высокомерием, значит он плохой принц.

Иван Ильин писал: «Каждый человек, кто бы он ни был, как бы ни был он ограничен в своих силах и способностях, имеет безусловное духовное достоинство и в этом своём человеческом достоинстве каждый человек равен другому… Справедливое право есть право, которое верно разрешает столкновение между естественным неравенством и духовным равенством людей».


Свобода

Идол свободы – особый. Он имеет своё материальное воплощение, то есть существует буквально – в виде известной американской статуи. Размеры статуи говорят о том, как много значит для современных людей свобода. Кто сейчас против свободы? Нет таких людей.

Ещё одна особенность этого идола в том, что «свобода» – понятие – перевертыш. На свободу начали молиться именно тогда, когда начали терять представления о том, что такое свобода, и вознесли этот идол до небес, когда большинство людей уже не имело ни малейшего представления о свободе. Свобода – ключевое понятие христианства, и вот мы видим, как это слово стало знаменем всех антихристианских сил.

Иногда люди как будто просыпаются, начиная догадываться, что свобода – это нечто совсем другое, а не то, о чем им говорят. В старом американском сериале о короле Артуре, довольно примитивном, есть один заслуживающий внимания эпизод. К юному Артуру подходит матерый воин и спрашивает:

– А ты за что сражаешься?

– За свободу! – патетически восклицает Артур.

– Тогда это не ко мне. Я уже свободен.

Понятно, что эти двое говорили о совершенно разных «свободах». Той свободы, которая действительно является таковой, невозможно требовать, за неё невозможно сражаться, точнее, сражаться за свободу можно исключительно с самим собой, но ни как не с внешними силами.

Современные «борцы за свободу» этого не понимают. Они думают, что когда добьются великого множества самых разнообразных гражданских прав, то станут свободными. А ни чего подобного. Если человеку с психологией раба дать много прав, он всё равно останется рабом. Какая польза от свободы слова тому, кто говорит только то, что принято говорить в его группе? Предположим, государство позволяет ему говорить всё, что он захочет. А у него ни одной своей мысли в голове. И он рабски воспроизводит лозунги «борцов за свободу». Неужели такой человек свободен? Он смертельно боится сказать что-нибудь такое, что не понравится жрецам его идолов. И что бы ни исходило от власти, он обязан это ругать. Похвалит – жрецы свободы не простят. Таковы рабы свободы.

Или, предположим, они добьются самых свободных на свете выборов. И будут голосовать не по указке власти, а за тех, в чью предвыборную кампанию вложено больше денег. Ведь за деньги можно хоть обезьяну раскрутить и выбрать президентом. И вот, голосуя за раскрученную обезьяну, они будут считать себя свободными людьми. Так же и со всеми другими «свободами». Что толку человеку от свободы передвижения, если он не знает, куда и зачем ему ехать и рабски воспроизводит в своём поведении рекламные слоганы турфирм?

Не бывает «свободы на баррикадах». Свобода – это внутреннее состояние человека. И бороться за свободу приходится не с «режимом», а с самим собой, то есть со своими страхами, со своими зависимостями, со своей ограниченностью – со всем тем, что мешает человеку быть самим собой.

Вот, например, получил человек хорошую работу, очень ею дорожит и ради её сохранения делает то, что не считает правильным. Это раб. Кто его освободит?

Или хочет человек сказать то, что думает, но не говорит, потому что в этом случае его товарищи перестанут ему руку подавать. Это раб. Кто его освободит?

Или алкоголик, который давно не хочет пить, мечтает о трезвой жизни, но всё равно пьет. Это раб. Кто его освободит?

Не бывает свободных стран. Бывают свободные люди. Эти люди останутся свободными в любой стране, при любом режиме, независимо от того, что написано в конституции, и соблюдает ли эту конституцию власть. Человек и в концлагере может быть свободным, а может и в президентском кресле оставаться рабом. Впрочем, президенты демократических стран – всегда рабы.

Абсолютно свободных людей не бывает. Борьба за свободу – дело всей жизни. Дай Бог каждому человеку отвоевать для себя столько свободы, сколько он сможет, сколько ему будет по силам. За свободу порою приходиться жестоко платить, отказываясь от денег, от должностей, от положения в обществе. А порою ради свободы всё это приходится приобретать. И ни кто вам не скажет, что надо делать, если вы хотите быть свободным.

Либералы совершают подмену понятий, когда говорят, что борются за свободу. Они борются за то, чтобы государство им нечто предоставило. Но государство ни кого не может сделать свободным. Так за что же борются либералы, как в идеале выглядит их свобода? А это когда куклам в театре марионеток внушают, что ни кто их за ниточки не дергает, и ни каких ниточек вообще не существует, а это они сами так пляшут, потому что они свободные. Этим рабам свободы не надо даже платить (платят только кукловодам), их рабская зависимость от жрецов культа свободы делает их достаточно управляемыми. Им закачивают в головы 3 – 4 короткие мысли, которые они до бесконечности воспроизводят, при этом полагая, что они сами так думают. Хотя думать своей головой – это привилегия свободного человека, а таковых среди либералов отыскать затруднительно. Так «свободу», одну из величайших драгоценностей человеческого духа, превратили в инструмент манипулирования, в инструмент порабощения.

Почему так получилось? Кому, когда и зачем потребовалось извратить понятие свободы, изменив смысл этого слова на фактически противоположный? В связи с демократией мы уже говорили, что она стала политическим проявлением безбожия, а равенство и свобода – служебные идолы демократии. В демократическом мышлении свобода изначально была свободой от Церкви, от религии, от Бога. Церковь всегда что-то запрещала, но вот пришли «свободолюбцы» и всё это разрешили. «Свободные люди» не обязаны верить в то, чему учит Церковь. «Свободные люди» имеют право и на прелюбодейство, и на гомосексуализм, и на аборты. Долой все запреты, «свободный человек» имеет право на всё.

Всё, что начали разрешать себе и окружающим поборники свободы – это именно то, что запрещала Церковь. Но вот ведь какая штука – церковные запреты – это по сути правила техники безопасности. Церковь запрещает только то, что причиняет вред душе человека. Церковь предлагает жить в согласии с объективными законами бытия, игнорирование которых убийственно для человека. Если человеку известен закон всемирного тяготения, он не станет прыгать с крыши небоскреба, потому что знает, что убьется. Но вот приходят люди, которые говорят, что теперь свобода, и следовать закону всемирного тяготения больше не обязательно, и каждый свободный человек вправе прыгать с крыши, сколько хочет. И начали прыгать.

Последствия нарушения духовных законов не столь заметны, но столь же убийственны. Не Церковь придумала запрет на прелюбодейство и гомосексуализм, это Бог через Церковь предупредил людей, что такой тип поведения разрушителен, он сделает людей несчастными. Бог любит людей, желает им счастья и предупреждает, чего нельзя делать, если они хотят быть счастливыми. Так отец говорит ребенку, что нельзя совать гвозди в электророзетку. А ребенок хнычет: «Я хочу». Отец настаивает на своем запрете, а ребенок не может понять смысл запрета. Но вот приходит «добрый дядя» и говорит: «Пожалуйста, вот тебе гвозди, суй их в розетку сколько хочешь, твоему отцу лишь бы всё запрещать, а ты должен бороться за свою свободу».

На самом деле человек действительно свободен выбирать для себя любую модель поведения, в том числе и ту, которая его угробит. Но могут ли люди, которым известны объективные законы бытия, равнодушно наблюдать за тем, как «добрые дяди» совращают детей, не способных оценить последствия своих действий?

Иван Ильин писал: «Свобода не есть свобода духовного растления. Глазному врачу предоставляется свобода лечить глаза пациентов … но предоставляется ли ему свобода выкалывать глаза своим пациентам? Подобно этому всякая соблазнительная и разлагающая пропаганда безбожия есть не что иное, как систематическая работа над выкалыванием духовных очей у людей наивных и доверчивых».

Именно так – свобода в её современном понимании – это право духовно калечить людей. Нам говорят: «Не все думают так, как вы, люди имеют право думать иначе». Но, установленные Богом объективные законы будут действовать совершенно независимо от того, кто и что на сей счет думает. Если бы было достаточно не верить в ад, чтобы туда не попасть, так и правда – пусть бы люди верили, во что хотят. И если мы твердо знаем, что есть модели поведения губительные, так неужели мы должны равнодушно воспринимать пропаганду этих идей?

Разве не логично запрещать пропаганду того, что вредно? Сам по себе этот подход у поборников «свободы» сомнений не вызывает. Они умеют запрещать куда получше нас. Пропаганда нацизма, расизма, терроризма, наркотиков, суицида запрещены и ни кого это не смущает. Но пропаганда безбожия гораздо страшнее для человека, чем всё это зло вместе взятое. Все государства запрещают свободно убивать людей. Но ни одно демократическое государство не запрещает свободно убивать души людей. И вот тут становится окончательно понятно, что свобода им нужна только от Бога.

Но Бог – не враг свободы, Он создал людей потенциально свободными и Божьего дара свободы ни кто не может у человека отнять. Даже рабом, в том числе и рабом либерализма, человек может стать лишь по своей свободной воле. Без присущей людям свободы мир вообще теряет смысл. Этот мир и нужен лишь для того, чтобы человек сделал свободный выбор между добром и злом. Но, наблюдая, как люди делают выбор, ни кто не может сохранять нейтралитет. В этом случае нейтралитет оборачивается признанием равноправия добра и зла, а это само по себе уже зло. Именно к этому злу нас и подталкивают либералы.

Митрополит Иоанн (Снычев) писал: «Человеческая свобода, понимаемая, как свобода нравственного выбора – вот первопричина всех исторических хитросплетений. Драгоценнейшее свойство нашего духа, венчающее человеческое богоподобие… – свобода выбора между добром и злом определяла, определяет и до окончания века будет определять течение нашей жизни».

У Ивана Ильина есть замечательные слова: «Смысл жизни в том, чтобы любить, творить и молиться. И вот без свободы нельзя ни молиться, ни творить, ни любить … Свобода есть способ жизни, присущий любви … Без свободы гаснет дух, без духа вырождается и тонет свобода».

Итак, свобода – понятие духовное. Не развивая дух, невозможно реализовать богодарованную свободу. А дух – это то, что влечет нас к Богу. Значит, вне Бога и без Бога подлинная свобода невозможна. Без Бога человек становится рабом самых разрушительных страстей, и самых низменных вожделений, и тех сил, которые их воплощают. А либералы вместо этого подсовывают нам свободу жить без Бога, то есть предлагают рабство вместо свободы.

Ильин писал: «Политическая свобода сама по себе не облагораживает человека, а только развязывает его, выпускает его на волю таким, каков он есть со всеми его влечениями, интересами, страстями и пороками».

Иными словами, демократия – это кузница рабов – людей хронически зависимых от всего, что убивает подлинную свободу. А чтобы стать по-настоящему свободным, надо для начала сокрушить в своей душе идола «свободы», которого подсовывает нам современный мир.

Прислушаемся к Ильину: «Свободен не тот, кто ни кому и ни чему не подчиняясь, носится по прериям своей жизни, как сказочный всадник без головы, но тот, кто … свободно строит своё правовое подчинение добровольно признанному авторитету».

Человек не может быть существом абсолютно автономным и ни от кого независимым. Те, кто не хочет подчиняться царю, будут подчиняться финансовой олигархии. Те, кто не хочет подчиняться иерархии, будут рабски зависеть от толпы. Кто не хочет служить Богу, будет служить дьяволу. Кто не хочет зависеть от тех, кто его любит, будет зависеть от тех, кто его ненавидит. Ребенок, которому власть отца кажется слишком тягостной, попадает во власть уличной шпаны. Тот, кто думает, что Божьи заповеди сковывают его свободу, станет рабом собственных страстей. Отвергающий высшие истины, попадает в рабство к идолам общественного сознания. Нам остается лишь выбирать, от чего мы согласны зависеть, чем готовы себя ограничить – любовью или ненавистью.

Бог даровал нам свободу, Он хочет, чтобы мы её реализовали, стали свободными настолько, насколько это для нас возможно. Кто ищет свободы, должен искать Бога, потому что реальная свобода возможна лишь в Боге. Свобода от Бога – лишь форма тотального рабства. С Богом человек свободен делать всё, что для него не губительно. Он волен выбирать любой путь, кроме тех, что ведут в пропасть. С Богом человек ограничен лишь объективными законами бытия, нарушать которые – значит разрушать себя. Без Бога человек попадает во власть тысячи тиранов, каждому из которых наплевать на человека и его счастье.

Можно сказать, что есть свобода политическая, а есть свобода духовная. Но это не так. Есть лишь иллюзия свободы и свобода реальная. Политическая свобода – это фикция не только на практике, но и в чистой теории. Почему, когда я вынужден подчиняться воле безликого арифметического большинства, я более свободен, чем подчиняясь, например, воле царя? Большинство так же, как и царь, ограничивает мою свободу, и почему у меня должно быть больше к нему доверия, чем к царю? Потому что я могу повлиять на волю сограждан, как один из них? Но повлиять на царя любому из подданных гораздо легче, чем на миллионы соотечественников, и уж во всяком случае не сложнее. Даже если наверху не царь, а тиран, то из чего следует, что он в большей степени ограничит мою свободу, чем несколько сот депутатов? Даже у тирана есть душа, которая может любить. У парламента нет души. Парламент любить не может.

Если большинство решило не признавать над собой власть Бога, заменив её на свою собственную власть, то каким образом это делает меня свободным? Почему, признавать над собой власть Высшей Силы мироздания, которой ни один царь противиться не может, это несвобода, а признавать над собой власть безликого большинства людей – это свобода? Говорят, что унизительно быть рабом Божиим. А быть рабом арифметического большинства – не унизительно? Каким таким волшебным способом тирания миллионов дарует человеку свободу?

Однажды к Сократу прибежали возбужденные земляки и провозгласили: «Радуйся! Тирана свергли, власть перешла к совету тридцати». А он ответил: «Чему радоваться? Тому что теперь у нас будет 30 тиранов вместо одного?»

Итак, политической свободы не может быть даже в теории, а на практике её и тем более не бывает. Есть только один путь к свободе, о котором сказал апостол Иоанн: «Истина сделает вас свободными». А Истина – в Христе.


Патриотизм

Я очень люблю свою Родину. Люблю русскую историю. Люблю русскую культуру. Хотя ни историю, ни культуру нашу я не склонен идеализировать, но я их люблю. Я люблю великих русских людей – и полководцев, и правителей, и писателей, и святых. Я люблю русский национальный характер. У меня достаточно глубокое ощущение себя русским человеком, и это для меня очень значимо. Тысячу раз я готов повторить вслед за Пушкиным: «Клянусь вам моею честью, что я ни за что на свете не согласился бы ни переменить Родину, ни иметь другую историю, чем история наших предков, какую нам послал Господь».

Полагаю, что имею полное право считать себя русским патриотом. Но я, признаться, совершенно не могу понять, что такое патриотизм в смысле политическом? Если, к примеру, человек любит свою жену, то какие политические выводы для него из этого следуют? Ни каких. А если человек любит свою Родину, приверженцем какой политической системы, какой идеи это его делает? Не понятно. Как говорил кардинал Мазарини: «Политика политикой, а любовь любовью».

Но вот у нас теперь поговаривают, что патриотизм и есть наша национальная идея, и ни какой другой нам не надо. Это для меня непостижимо. Патриотизм – это чувство, а чувства и идеи – понятия из разных смысловых рядов. Понятно, что значит любить Родину, а вот что значит служить Родине? Служить чему именно? Русским березам? Русской культуре? Или той власти, которая есть на настоящий момент в России? Или тем, кто во имя блага России хочет свергнуть эту власть?

Власовцы пели: «Приходи и ты в наш полк, товарищ, если любишь Родину, как мы». А красноармейский поэт писал: «Ни кто не крикнул «За Россию», а шли и гибли за неё». И те, и другие, конечно, объявляли русский патриотизм своих врагов чистейшей демагогией. И те, и другие могли быть вполне искренни. Значит, политический патриотизм может завести нас в прямо противоположные стороны. (Впервые я изложил свои мысли по этому поводу в очерке «С чего начинается Родина?», который можно найти в книге «Священная русская империя»).

В современной России две главные политические силы называются либералами и патриотами. Патриоты считают либералов безродными космополитами, а себя причисляют к тем, кто служит России. В чем же главная идея наших патриотов? В том, что Россия превыше всего? Либералы это комментируют: «Помнится, кое-кто нечто подобное говорил про Германию, так плохо закончилось». Либералы считают патриотов фашистами. На это легко возразить: если человек любит свою жену, так это ещё не значит, что он ненавидит всех остальных женщин, хотя, конечно, своя жена для него действительно превыше других женщин. Но отсюда ещё не ясно, что такое политический патриотизм, или национализм – в наше время между этими понятиями перестали делать разницу.

Чтобы понять смысл идеи, надо проследить её происхождение. Так вот. Читая воспоминания Наполеона, я с удивлением обнаружил, что он говорит про две политических силы революционной Франции: «патриоты» и «сторонники старых порядков». То есть он именно либералов называет патриотами. Вот так неожиданность. А потом узнал, что и в Неаполе либеральных революционеров так же называли патриотами. Непривычненько.

Недоумение моё длилось недолго. Если иметь представление о революционной идеологии, то всё сразу же становится на свои места. Политический патриотизм – явление сравнительно молодое, до Великой Французской революции ни кому и в голову не приходило «служить Родине», потому что это и правда ни чего не значит. Раньше служили Богу, служили королю, сеньору. И Бог, и сеньор – личности, а потому служение им наполнено вполне конкретным содержанием. Но революция отменила Бога, короля и всех сеньоров. Французам стало не за что сражаться, а сражаться было надо, потому что против революционной Франции вдруг оказалась вся Европа. Вот тогда-то либералы и придумали «сражаться за Родину». Это было одновременно и глупо, и гениально. Глупо, потому что служение конкретным лицам подменялось служением маловразумительной абстракции. Ведь Францию создал не Робеспьер, и вандейская контрреволюция ни чего против Франции не имела, и даже Англия не заявляла о намерении стереть Францию с лица земли. И всё же, когда либералы объявили себя патриотами, это было гениально, потому что они перемкнули мотивации с области мысли на область чувства, а толпой всегда легче управлять при помощи эмоциональных мотиваций, мысли она плохо воспринимает, так что вопиющей нелогичности новоизобретенного «патриотизма» ни кто и не заметил, а сражаться за «милую Францию», которую они всегда любили, вдруг показалось вполне естественно.

Итак, патриотизм – чисто либеральное изобретение. Это плохо вяжется с нашими представлениями о том, что либералы – космополиты, но на самом деле космополитизм и патриотизм – это две стороны одной медали, сущностной разницы между ними нет. Это нам сейчас космополитизм и патриотизм представляются диаметрально противоположными ориентациями, но обе эти ориентации – порождения либерализма.

Представим себе ситуацию, когда людям сказали, что «Бога нет, царя не надо». А ведь Богу и царю не просто подчинялись, их любили. Собственно, любовь и была той причиной, по которой им подчинялись, во всяком случае – в идеале. Обворованный таким образом человек, чувствует пустоту, и надо же её чем-то заполнить. И вот ему говорят, что вариантов два: он может любить свою землю, свой народ, а может любить вообще всю землю, считая её своей Родиной, а своим народом считая всё человечество. Так становится очевидно, что разница между патриотизмом и космополитизмом – не качественная, а лишь количественная. Разница только в размерах Родины.

Говорят, что у человека есть малая родина – то место, где он родился, и большая Родина – вся страна. Тогда можно сказать, что космополитизм – любовь к очень большой родине – всей земле, и к очень большому народу – человечеству. Суть одна, а единственный смысл этих игр в слова – научиться жить без Бога. Если бы не либералы и не демократия, любовь к Родине так и осталась бы в ряду естественных человеческих чувств, не получив ни какого отношения к идеологии и политике. И отсутствие каких-либо особых чувств к одной – единственной стране не стало бы поводом для проклятий. Ведь не проклинают же человека за то, что он не хочет жениться.

Для обезбоженного сознания патриотизм и космополитизм – лишь две тактики, причем взаимозаменяемые. Либерал может быть патриотом, если его страна окружена странами, враждебным либерализму, тогда есть резон настаивать на любви к Родине и её защите. Так было во времена французской революции. Если же наша страна нелиберальна, при этом окружена либеральными странами, тогда удобнее быть космополитом, чтобы любовь к Родине не перекрыла доступ к единомышленникам. Так у нас сейчас.

Политический патриотизм оказался такой удобной штукой, что постепенно утратил прямую связь с либерализмом и начал легко увязываться с любой идеологией, а лучше всего – с отсутствием какой бы то ни было идеологии.

Вспомним, как во Франции после Наполеона наспех отреставрировали династию Бурбонов. И вот на какой-то роялисткой тусовке появился Талейран. Вот он идет к трибуне, этот всеми презираемый человек, патентованный подлец, профессиональный предатель. Всем же хорошо известно, что Талейран предал всех, кого только мог. Когда грянула революция, он предал Церковь, в которой уже успел стать епископом, предал древнюю аристократию, к которой принадлежал от рождения, предал Бурбонов, которым служил. Потом он предал и революцию, поступив на службу к Наполеону. Потом он предал и Наполеона, переметнувшись к Бурбонам, которых предал уже давно. Полагаю, его выступление ждали с некоторым даже интересом. Что этот подлец сможет сказать в своё оправдание? При помощи какой казуистики он сможет объяснить ту череду предательств, которая и стала его жизнью? Но Талейран не стал пускаться в сложную казуистику, а сказал о своей жизни только одну фразу: «Пятьдесят лет я служил Франции при всех режимах». И всё! И все его враги заткнулись. И нравственный урод вдруг предстал в ореоле героя Франции – великого патриота. Всё-таки Талейран был гением. Раньше меня, как русского патриота, которым я и доныне остаюсь, возмущала фраза: «Патриотизм – последнее прибежище негодяя». А теперь я понимаю её смысл.

Нам сейчас может быть не очень понятна гениальность Талейрана. Для нас такой подход привычен, мы уже без счету раз слышали от перебежчиков, и предателей, и политических проституток: «Пятьдесят лет я служил России при всех режимах». Но по тем временам этот слоган был ошеломляющим политическим изобретением. Раньше служили Богу и королю, потом служили идеалам революции, и только это делало патриотом, а тут оказывается можно служить Родине, и тогда ты получишь право предать не только Бога и короля, тебе можно уже предать и революцию, и всё тебе спишется, потому что ты «всё делал во имя Родины», а если и ошибался, так ведь кто не ошибается?

Вообще-то любая идеология по определению космополитична, в том числе и христианство. Мы уже привыкли к тому, что у нас православные – обязательно патриоты, что православие обязательно связано с традиционализмом и консерватизмом. Но ведь всё может быть и наоборот. В Японии и Китае, например, православные ни как не могут считать себя консерваторами и традиционалистами, да и патриотами им считать себя затруднительно, ведь они отреклись от богов своей земли. Православные во всех традиционно неправославных странах – классические космополиты, которые служат чему-то куда более высокому, чем Родина.

Да и в истории нашей Родины были периоды, когда слово «патриотизм» звучало очень по-разному. Если на царской службе человек мог сказать: «Я православный, поэтому я патриот», то на советской службе порою тот же человек говорил: «Хотя я и православный, но всё-таки я патриот». Чем ещё, кроме патриотизма, православный человек мог оправдать свою службу безбожникам?

«Патриотизм» и «космополитизм» – довольно примитивные игрушки, которые кому-то нравятся своим блеском, кому-то служат для самооправдания, кому-то весьма полезны в политике, но с высшими целями человеческой жизни они ни как не связаны.

Константин Леонтьев писал: «Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? За что его любить? За кровь? Но кровь ведь ни у кого не чиста, и Бог знает, какую кровь иногда любишь, думая, что любишь свою, близкую. И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное! Все великие нации очень смешанной крови.

Язык? Но язык что такое? Язык дорог особенно, как выражение родственных и дорогих нам идей и чувств…

Любить племя за племя – натяжка и ложь. Другое дело, если племя родственное хоть в чем-нибудь согласно с нашими особыми идеями, с нашими коренными чувствами.

Кто радикал отъявленный, то есть разрушитель, тот пусть любит чистую племенную национальную идею, ибо она есть лишь частное изменение космополитической, разрушительной идеи … Политика племенная, обыкновенно называемая национальной, есть не что иное, как слепое орудие всё той же всесветной революции.

Лженациональное движение группирует государства по языку и крови, а не по религиям и не по потребностям особого политического строя (с религией чаще всего столь тесно связанного), группирует не по мистике, личной и государственной, а по этнографии и лингвистике. Нет ни чего истинно национального, то есть культурно обособляющего, в современном движении племенного, физиологического национализма».

Трудно представить себе человека более русского, чем Константин Леонтьев. И вот этот истинно русский человек пишет о том, что чистый патриотизм, то есть патриотизм ни как и ни чем не обусловленный, есть «ложь и натяжка». Более того – «бесплодие духовное». Леонтьев обратил внимание на то, что «патриотизм» – частный случай космополитизма и тесно связан с разрушительной революционной стихией. Люди, которые готовы «служить Родине» только потому, что она – Родина, ставят себя под знамена антихристианской революции, которая уже не первое столетие идет по всему миру.

Мы любим Россию за то, что она – подножие престола Божьего, за то, что она – дом Пресвятой Богородицы. Мы любим русскую землю, потому что за тысячу лет она так пропиталась Истиной, как ни одна другая страна мира. Россия, если бы она отреклась от православия, ни чего не значила бы для нас, как пустая яичная скорлупа. В этом случае нам, русским патриотам, любая страна, сохранившая верность православию, была бы ближе и роднее, чем Россия. Это стало бы для нас трагедией. Но Истина дороже Родины.

Лев Тихомиров тоже был истинно русским человеком. Так вот он писал: «В том, где Отечество грешит против высшей правды, христианин не может быть ему слугой … Условный патриотизм христианских подданных можно считать более полезным с точки зрения широкой политики, чем «безусловный патриотизм», свойственный в сущности лишь народам, находящимся в состоянии варварства».

Сейчас Россия возвращается к «состоянию варварства», требуя от своих граждан «безусловного патриотизма». Это значит, что русские именно тем самым и хороши, тем самым и сильны, что они русские. И не важно, язычники они, или православные, или коммунисты, они всё равно лучше всех, потому что остаются русскими. Но мы оставим такой «патриотизм» язычникам, безбожникам и политическим пропагандистам. Православные могут предложить Отечеству лишь условный патриотизм, то есть они могут быть патриотами лишь при определенных условиях.

Великий русский мыслитель Иван Ильин предпринял очень красивую попытку истолковать патриотизм в духовном смысле. Он писал:

«Мой путь к духу – есть путь моей Родины, её восхождение к Богу – есть моё восхождение. Ибо я тождественен с нею и неотрывен от неё в обращении к Божеству. В этом религиозный корень патриотизма».

«Родина есть духовная жизнь моего народа, в то же время она есть совокупность творческих созданий этой жизни. То, что любит настоящий патриот есть не просто самый «народ», но именно народ, ведущий духовную жизнь».

«То, на что направлена моя любовь к Отечеству есть духовная жизнь моего народа… Именно духовная жизнь есть то, за что и ради чего можно и должно любить свой народ, бороться за него и погибать за него. В ней – сущность Родины…, с нею действительно стоит слить свою жизнь и свою судьбу, потому что она имеет объективную ценность перед Лицом Божиим».

Ильин очень точно и красиво описывает тот зрелый духовный патриотизм, который Тихомиров называет условным. Но не получается ли тут подмены понятий? Ведь если мы готовы служить Родине ради её православия, значит мы и служим православию, а не Родине. Если мы любим Россию ради её духовной жизни, то мы и любим духовную жизнь, а не Россию, как бы тесно они не были связаны, но это всё же разные реальности. Патриотизм – это просто чувство любви к Родине, к Родине, как таковой, со всем её весьма противоречивым содержанием. А любовь только к духовной жизни своего народа, это всё же о другом. Это скорее любовь к Истине. Может быть, нам просто нравится слово «патриотизм», но не нравится его значение, и тогда, чтобы сохранить для себя слово, мы изменяем его значение?

Кроме того, Ильин пишет так, как будто в мире существует только Россия. Нашу страну действительно можно любить ради её духовной жизни, но ведь мы пытаемся определять смысл понятий, а не описывать окружающую действительность. В мире есть очень много стран и народов, которые если кто и способен любить за «акт их духовного самоопределения», то до добра его это не доведет. Если патриот Индии любит свою Родину ради шиваистского служения злу и разрушению, то его, конечно, можно считать патриотом, но готовы ли мы его с этим поздравить? Если великий Китай фактически отрекся от духовной жизни, не выработав в качестве народа ни какого поклонения ни какому богу, то что же означает быть китайским патриотом? Любить собственную бездуховность? Если романно-германская душа Европы из сокровеннейших своих глубин произвела на свет ереси католицизма и протестантизма, губительные для духовной жизни, то для европейца любить «духовность своего национального характера» не означает ли губить свою душу?

Ильинское понимание патриотизма неизбежно порождает одно из двух последствий. Либо надо признать, что подлинный патриотизм возможен только в православной стране, либо надо признать равноправие подлинной духовности с самыми страшными духовными искажениями и даже с полной бездуховностью. Боюсь, что Иван Александрович, сам того не заметив, пошёл по второму пути. Он пишет:

«Обосновать идею Родины и чувство патриотизма, значит показать… их правоту перед всем человечеством». «Национализм открывает человеку глаза и на национальное своеобразие других народов, он учит не презирать другие народы, а чтить их духовные достижения и их национальное чувство, ибо и они причастны дарам Божиим и претворили их по-своему».

Эти слова были бы справедливы лишь в том случае, если бы Истины не существовало вообще. Я люблю и готические соборы, и Бернара Клервосского, и крестоносцев. Но я спрашиваю: «Содержит ли ересь католицизма «правоту перед всем человечеством»?» Я люблю японскую поэзию, люблю самураев, но я спрашиваю: «Является ли буддизм, по сути перекрывающий человеку дорогу к Богу, «причастным дарам Божиим»?» Я люблю Конфуция и восхищаюсь великой китайской стеной, но я спрашиваю: «Когда национальный выбор народа состоит в том, чтобы жить без Бога, является ли это духовным достижением?» Ещё я очень люблю Ивана Ильина, но я спрашиваю: «Не ведут ли его «патриотические» мысли к отрицанию объективности Истины?» Видит Бог, я ни когда не «презирал другие народы» и всегда «чтил их национальное чувство», но я ни когда не забывал о том, что Истина – одна, и она – во Христе, и только православие являет собой чистый, неискаженный тип духовности.

Может быть, патриотизм, которого ни когда не существовало и который вряд ли может существовать, весьма хорош. Но на нашей грешной земле патриотизм есть порождение обезбоженного демократического сознания, это заменитель Бога, потому он и существует, как идол, а идолы требуют жертв. Любого, кто позволит себе хоть одно критическое замечание о своей Родине, жрецы патриотизма тут же пытаются разорвать на части, потому что патриотизм – это не система взглядов и убеждений, это эрзац-религия. Вспомните, что сделали с Чаадаевым, который попытался понять Россию умом. Ни кто ведь не стал с ним спорить, его просто облили помоями и объявили сумасшедшим. А потом были процессы над «безродными космополитами», которым участь Чаадаева показалась весьма завидной. И в наше время то же самое. Стоило актеру Алексею Серебрякову критически отозваться о России, как на него «спустили всех собак».

Лично мне не близки позиции ни Чаадаева, ни «космополитов», ни Серебрякова, но со всеми ими я готов разговаривать «без гнева и пристрастия», на уровне аргументов, потому что я не молюсь на свою Родину, я просто её люблю. Мы станем настоящими патриотами только тогда, когда сокрушим в своей душе идол «патриотизма», то есть перестанем делать из него религию, и в этом нам помогут прекрасные слова Ивана Ильина:

«Истинный патриот любит своё Отечество не обычным слепым пристрастием, мотивированным чисто субъективно и придающим своему предмету мнимую ценность, но духовно, зрячею любовью, исходя из признания действительного, не мнимого, объективного достоинства, присущего любимому предмету».

«Здоровая потребность в самоуважении, не находя себе правильного удовлетворения, вызывает непреодолимую склонность к самоидеализации, к выделению в национальном характере одних светлых черт и вслед за тем, к превознесению национальных недостатков».

«Любить свой народ и верить в него … не значит закрывать себе глаза на его слабости, несовершенства, а может быть и пороки. Принимать свой народ за воплощение полного и высшего совершенства на земле было бы … больным националистическим самомнением. Настоящий патриот видит не только духовные пути своего народа, но его соблазны, слабости и несовершенства. Национальная гордость не должна вырождаться в тупое самомнение и плоское самодовольство, она не должна внушать народу манию величия».


Советская власть

Это идол местночтимый, имеющий значение только в нашей стране, за её пределами если и есть поклонники советской власти, то там это скорее носители экзотических мнений, а вот у нас советская власть всё больше и больше приобретает черты идола, трогать который становится всё более опасно.

Отношение к советской власти вышло далеко за рамки спора между коммунистами и их оппонентами, в сфере идеологической на советскую власть сейчас активно работают уже далеко не только коммунисты, а чуть ли не весь патриотический лагерь, включая православных. Это вполне закономерно. Ведь не трудно заметить генетическую связь между идолом советской власти и идолом патриотизма, который, не смотря на все увещевания Ильина, остается явлением принципиально бездуховным, основанным на служении Родине независимо от того, во что превратилась Родина, какие силы победили на Родине, и какие ценности навязаны народу. Родине, по мнению патриотов, надо служить даже если она отреклась от своей духовной жизни и встала на путь отрицания всякой духовности. Вот почему патриоты так тщательно оберегают советскую власть от нападок, а противникам советской власти говорят, что они «плюют на гробы своих предков» и являют собой «Иванов, родства не помнящих». По мнению наших патриотов, всё, что сделали наши предки, это по определению хорошо и не может быть плохо, потому что это ведь наши предки. «Любовь к отеческим гробам» патриоты простирают и на те гробы, в которых лежат отъявленные негодяи, самые худшие люди из среды нашего народа. «Ведь это наша история, – говорят патриоты. – все её периоды для нас драгоценны». Если поставить Родину на место Бога, то понятно, что бог всегда прав. Тогда и советская власть не может быть плохой.

На самом деле для русских людей СССР ни когда не был Родиной. СССР – это не другое название России, это название другой страны, возникшей на месте России. Государство, созданное на той же самой территории, это вовсе не обязательно то же самое государство. Юридическое правопреемство здесь не имеет решающего значения, гораздо важнее духовная преемственность, а вот её – то и не было между Россией и СССР.

Россия – это государство русского народа, а народ делает народом не этническая общность и не общность территории, во всяком случае – не это главное. Важнее общность ценностей, которые определяют общность исторической судьбы. А коммунисты, едва пришли к власти, тут же приступили к уничтожению русского народа. В значительной степени – к физическому уничтожению, но не только. Коммунисты решили стереть даже память о русском народе, создав вместо него совершенно другой – советский народ. Опять же, советский народ – это не объединяющее название всех народов России. Это народ, которого ни когда раньше не было в смысле традиций и ценностей. Советский народ с презрительной брезгливостью относился ко всему, что было дорого и свято для русского народа, одновременно, советский человек приходил в восторг от того, что приводило в ужас русского человека. Советские люди и русские люди могли совпадать этнически, при этом они не только не совпадали в духовных ценностях, но и были антагонистами.

Достоевский говорил: «Не понимаю, как можно быть русским и не быть православным». Коммунистические идеологи с ещё большей уверенностью утверждали: «Невозможно быть советским человеком и верить в Бога». Русского народа без православия ни когда не существовало. Именно православие и сделало русских такими, какими они стали. И вот к власти пришли коммунисты, объявили религию опиумом для народа, начали разрушать храмы и убивать священников, а православие велели считать уделом темных и безграмотных людей. Русская история в этот момент прервалась, потому что прервалась преемственность духовных ценностей. В каком смысле люди, растоптавшие духовные богатства, скопленные за тысячу лет русским народом, могут считаться русскими? Конечно, если для кого-то Россия – это «баня, водка, гармонь и лосось», так почему бы этим людям и СССР не считать Россией? Таков именно бездуховный патриотизм. Такова основа восторгов по поводу победы советского (а не русского!) оружия, и в этом я полностью согласен с Владимиром Ларионовым: «Пусть это будет звучать горько для многих, в том числе и для автора этих строк, но выбор тех, кто победил в этой войне на полях сражений, был выбором слепым и бездуховным, выбором тех, для кого Родина была суммой фетишей, но не духовной святыней».

«Патриотизм» всегда приводит к государствопоклонству. Патриоты преклоняются перед государственной мощью и видят в ней самоцель. Да, коммунисты в конечном итоге создали очень сильное государство, но это государство было по сути своей антирусским. Это было государство, поработавшее остатки русского народа и не переносившее русского духа, если с последним не отождествлять перегар. Это просто безумие – видеть в могучем сталинском Советском Союзе возрожденную великую Россию, хотя на эту иллюзию попадались даже некоторые белые эмигранты, во время Великой Отечественной рукоплескавшие победам советского оружия, думая, что это оружие русское. Между тем, государство – это не цель, а средство, и принципиальным является не то, насколько государство сильно, а то, какой цели оно служит. Русское государство было стальными доспехами Церкви. Коммунисты укрепили доспехи и начистили их до блеска, но внутрь посадила беса, а кто-то, не заметив подмены, и до сих пор рукоплещет блеску стали.

Конечно, всё не так просто. Это чистая схема, а жизнь всегда сложнее. И в антирусском советском государстве русское начало продолжало жить, сколько бы его не убивали. Русская душа, истерзанная, заплеванная, полумертвая, загнанная в подвал, всё-таки жила в Советском Союзе. Молитвы православных продолжали возноситься к Небесам и с территории Советского Союза, а значит и Россия всё-таки не до конца исчезла с этой территории. Советская реальность – сложная, смешанная, там был и русский компонент, хотя власть была антирусской. Сложно теперь разобраться, что в этом государстве надо приписать народу советскому, а что народу русскому (Здесь и выше – отрывок из моего очерка «Люди против нелюдей»).

Я отчасти согласен с Владимиром Ларионовым: «Не зря считал Иван Солоневич СССР не черным провалом в русской истории, не АнтиРоссией, но именно Россией. Тяжело, почти смертельно больной, сознательно лишенной своей национальной государственной элиты, но всё-таки Россией, даже при тоталитарном антирусском режиме правления сохраняющей свою таинственную сущность страны с огромным властным потенциалом».

Впрочем, для меня СССР – это именно АнтиРоссия, которая сосуществовала на одной территории с подлинной Россией, но это было сосуществование надзирателя и заключенного. Увидеть в СССР пусть «смертельно больную», но всё-таки Россию, можно лишь впадая в государствопоклонство и преувеличивая значение «огромного властного потенциала» вне зависимости от того, на что этот потенциал направлен.

Да, мы должны быть готовы воспринимать советскую власть сложно, но мы должны идти от простого к сложному. Для начала надо четко, просто и однозначно сказать, что советская власть, как власть государственного атеизма, есть не только власть антирусская, но и вообще античеловеческая. Власть, заставляющая людей жить без Бога, несет людям самое страшное зло, какое только может быть. Поэтому советская власть должна быть осуждена и признана властью отвратительной безо всяких уверток и виляний (Подробнее об этом в моем очерке «Что есть добро?» в главе «Империя зла»). И вот когда мы произнесем принципиальное и однозначное осуждение советской власти, тогда сможем говорить по частностям, усложняя картину советской реальности настолько, насколько захотим.

К числу этих сложностей относится, например, православное понимание Советской власти, как проявления Божьей воли. В принципе я с этим согласен, но не согласен с тем, что советскую власть можно на этом основании оправдать. Наши православные иногда забывают делать разницу между прямым проявлением Божьей воли и Божьим попущением. Бог не может быть источником зла, а попытка коммунистов уничтожить Церковь есть безусловное зло. Это произошло по Божьему попущению. Премудрый Промысел не воспрепятствовал злу ради конечного торжества добра.

Анализируя ход Гражданской войны, я убедился в том, что её исход был предопределен Божьим Промыслом. По всем земным человеческим соображениям, красные не имели ни одного шанса победить в этой войне. Беспристрастный анализ всей информации, имевшейся на конец 1918 года, кого угодно привел бы к неизбежному выводу, что красные проиграют. Но они победили вопреки всему и не смотря ни на что. Причина одна – так решил Бог. Может быть, ни где в истории России действие Премудрого Промысла не проявилось столь явно и очевидно, как в этой победе красных. Но вот тут-то и начинаются сложности в оценках.

Анатолий Степанов, главный редактор «Русской народной линии», председатель «Русского собрания», откликнувшись на мою книгу «Священная русская империя», кроме прочего писал: «Согласен со многими вашими идеями … Особенно порадовал редкий в наше время методологический принцип – попытаться увидеть действия Промысла Божьего в нашей истории … Но камнем преткновения для Вас стало советское прошлое. Тут вам, увы, изменяет беспристрастность. Тут вы забываете о своем намерении пытаться видеть действие Промысла Божьего в истории. И закономерно вы сами себе, как идеологу, выносите приговор – вы чужой на празднике Дня Победы, вы – чужой в путинской России, где идет реставрация советского прошлого … В условиях неизбежной реставрации советского прошлого, попытка представить Церковь силой антисоветской очень опасна.

На мой взгляд, перед нами сейчас стоит проблема гамлетовского масштаба. Помните, в пастернаковском переводе: «Порвалась дней связующая нить, и должен я её соединить». Надо соединить нить русской истории, увидев в ней действие Промысла Божия, ведь 1917 год не был случайностью, а был такой же неизбежностью, как перерыв династии Рюриковичей, что вы прекрасно показали … Вы же предлагаете не соединить разорванную нить русской истории, вы предлагаете отречься от старого (коммунистического) мира, стряхнуть его прах с наших ног. А потому ваше отношение к советскому прошлому не особенно отличается от отношения либералов, давно предлагающих вычеркнуть советское прошлое из нашей истории …»

Тогда я, кроме прочего, ответил Анатолию Дмитриевичу: «…Оценивая советское прошлое, я вовсе не «забываю о своем намерении пытаться видеть действие Промысла Божия в истории» … И я вполне согласен с тем, что невозможно «вычеркнуть советское прошлое из нашей истории», как невозможно вычеркнуть из Библии Апокалипсис. Но ведь и в правлении Антихриста тоже проявит себя Божий Промысел, что не даст православным повода этому правлению рукоплескать. И в предательстве Иуды тоже был Божий Промысел, однако, мы с Иуды икон не пишем. И черти в аду мучают грешников, фактически исполняя Божью волю, но это ещё не значит, что черти – хорошие ребята … Моя непримиримость к советской власти вызвана тем бесспорным фактом, что это была власть воинствующих безбожников. Власть, поставившую целью искоренить религию, невозможно считать русской национальной властью … и если мы ещё не утратили способности отличать главное от второстепенного, то должны осудить большевизм так же, как немцы осудили нацизм, не смотря на то, что Гитлер построил много хороших дорог. Я ни от чего не предлагаю отречься, но я убежден: пока русские патриоты не выразят принципиального отношения а советской власти, ограничиваясь вялым интеллигентским рассусоливанием («Было плохое, но было и хорошее»), мы не сможем предложить России другой путь. Я ни сколько не против того, чтобы «соединить разорванную нить русской истории», особенно если эти слова хоть что-нибудь значат. Но Гамлета не люблю. Мужик так долго переминался с ноги на ногу, что в итоге все умерли».

К написанному тогда хочу ещё добавить пару слов по поводу того, что моё «отношение к советскому прошлому не особенно отличается от отношения либералов». Я отрицательно отношусь к советской власти по основаниям, не имеющим ни чего общего с либеральными. Для либералов советская власть плоха постольку, поскольку это была диктатура. Для меня советская власть плоха постольку, поскольку это была власть безбожников. Либералов ведь ни сколько не пугает советское безбожие, это для них как раз нормально, либералам дороги и святы демократические институты, растоптанные большевиками, а я по этим институтам ни одной слезы не уроню.

Конфликт между либералами и большевиками – конфликт внутрипартийный, они ни когда не были антагонистами, расходясь только по вопросам о методах и средствах. Юлиус Эвола писал: «С точки зрения конечных целей, расхождений между коммунистическим и западным мифом практически нет … С духовной точки зрения исход этой борьбы (демократического Запада и коммунистического Востока) не имеет ни какого значения. Западная цивилизация, основанная на сущностном отрицании традиционных ценностей, ведет к тому же распаду, что и марксистко-коммунистический мир, отличаясь от него лишь формами и степенью разрушительных процессов и следовательно, так же, как и последний, не обладает ни какой высшей идеей».

Советская была плоха не тем, что растоптала демократию, а тем как раз, что была глубинно, сущностно демократична, лишний раз заставляя вспомнить, что диктатура – частный случай демократии. Иван Ильин назвал советскую власть «правлением подлинно худших людей», это как раз и создало в Советском Союзе подлинно демократическую атмосферу, несмотря на отсутствие парламентаризма. Это была власть хамов, объявивших свои убогие и низменные желания мерилом всех вещей. О чем мечтали люди «страны советов»? О «стране колбасы». О том, что когда-то «денег не будет, приходи в магазин и бери что хочешь». Они говорили о «светлом будущем», да что же светлого в неограниченном доступе к жратве? Советская власть действительно была демократической, потому что её цели и задачи определялись убогими запросами бездуховного большинства. Самое тупое и примитивное хамье чувствовало себя в СССР психологически комфортно, им с утра до вечера внушали, что «на них всё держится», что они «хозяева земли», и они в это верили, и они действительно были хозяевами во всяком случае общественной атмосферы, получив моральное право с высокомерной усмешкой смотреть на «очкариков», на «гнилую интеллигенцию». Под словом «труд» понимался исключительно труд физический, а «ученый» был интересен советскому хамью лишь как человек, придумывающий всякие полезные штуки. Человек, который в грязных сапогах шагал по начищенному паркету, не только не вызывал осуждения, но и встречался одобрительным урчанием: «Так им, гнидам».

Конечно, реальная власть в СССР не принадлежала широким массам, но перед хамьем реально заискивали, за ними признавали право быть законодателями мод. «Свинарка и пастух», развращенные советской пропагандой, на самом деле превозносились до небес и, не получив власти, всё же получили очень приятное психологическое самоощущение.

К чему сводится самая суть советской власти, если коротко и без демагогии? «Бога нет, а еду делим поровну». Вот и всё. И ни чего больше. Весь марксизм сводится исключительно к механизму распределения материальных благ. Это вполне хамократический идеал, в котором нет места ни чему светскому и возвышенному. Именно как хамократия, советская власть вполне демократична.

Из всего этого следует самый тяжелый и сложный вопрос: как русский народ ухитрился докатиться до советской власти? Конечно, к большевистской революции наш народ не имел ни малейшего отношения. И в Гражданскую войну народ отнюдь не «пошел за большевиками». Народ тогда вообще ни куда не пошёл и ни кого не поддержал, только потому большевики и победили. Но давайте честно признаем: позднее русский народ все же принял советскую власть как свою, народную, и не по принуждению, не из страха, а похоже, что от души. И сейчас значительная часть нашего народа ностальгирует по советской власти, как по своей, близкой, хорошей.

Кто-то считает, что большевики как внешняя злобная сила обманули и поработили доверчивый и простодушный русский народ. То есть в большевизме, в социализме нет ни чего нашего, национального, русского, это лишь вариация на тему западной идеологии, насильственно навязанная русским. Социализм действительно западное изобретение, и он действительно был насильно навязан России. Но русские люди в значительной своей части подозрительно благосклонно отнеслись к советской власти, не смотря на то, что она строилась на откровенно антирусских ценностях. Многие русские действительно полюбили советскую власть, и мы не можем это игнорировать, и не можем смотреть на советский период исключительно как на торжество внешних западных ценностей. Для утверждения советской власти в России явно были свои, внутренние причины. И эти причины нельзя свести к одному только духовному кризису. На Западе духовный кризис был куда похлеще нашего, но безбожный социализм почему-то победил именно в России.

Вторая точка зрения в том, что советская власть органично выросла из глубин русского национального духа и была вполне русской, национальной властью, и советский период есть органическая часть русской истории. Если без оговорок принять эту точку зрения, тогда получится, что русские – народ безбожников, всегда тяготившийся религией и мечтавший разрушить Церковь. Это тоже, знаете ли, не подтверждается фактами.

Но если мы не считаем, что социализм для русских нечто совершенно чуждое, и если не считаем, что социализм для русских есть органичный этап развития, тогда что остается? Остается осознать, что это очень примитивная постановка вопроса. Всё сложнее.

Для того, чтобы понять отношение русских к советской власти, надо сначала понять характер отношения русских к власти вообще. И тут мы сталкиваемся с глобальным противоречием, которое «веками непонятно» не только «чужеземным», но и своим собственным «мудрецам». Дело в том, что русским свойственно одновременно и любить власть, и ненавидеть её, причем и то и другое – совершенно искренне. Мало где ещё встретишь такую радостную покорность власти, такую долготерпеливую лояльность по отношению к власти, как у нас. И редко ещё где найдешь такое постоянное злобное урчание на власть, такое недоверие к власти. Это вечный «кукиш в кармане», иногда доставаемый из кармана и предъявляемый с безжалостной конкретностью.

Дело в том, что для русского человека власть – нечто внешнее, отдельное от народа, не имеющее в народе источника и с народом глубоко не связанное. Вспомните, как по сообщению Нестора-летописца наши страдали от того, что у нас нет порядка, и сказали варягам: «Придите к нам и володейте нами». Можно сколько угодно отрицать норманнскую теорию происхождения власти на Руси, но приходится признать, что это чисто русская история, мы легко узнаём в ней себя.

Славянские племена не могли создать государство и не могли больше жить без государства. Отсюда призвание варягов. Но почему наши славяне не создали государства сами, ведь в Восточной Европе славяне проявили достаточные способности к государственному строительству. Дело в том, что наши – не чистые славяне. Наши колонизировали земли, заселенные финскими народами, воевать с которыми не приходилось, тихие были ребята. И куда же делись те финны? Они растворились в славянах. Те финны – внутри нас. А финны начисто лишены способности к государственному строительству, ни какого государства у них не было. И вот эта-то финская составляющая нашей национальной души, основанная на женском начале, лишила нас способности создать государство. А бардак крепчал до такой степени, что жить уже стало невозможно. И пришлось позвать суровых мужиков, чтобы они навели порядок. И они его навели. И мы были им за это благодарны. Но поскольку порядок всегда утверждается с большим хрустом, мы навсегда остались на них обижены.

Потом произошла ещё одна прививка мужского начала, когда пришли татаро-монголы. Русь погрузилась в хаос междуусобиц, князья всё ни как не могли решить, кто из них главнее. И тогда это стал решать хан, выдавая ярлык на великое княжение. Монголы стабилизировали нашу государственную жизнь и, себе на беду, помогли нам создать единое государство. Но это были монголы – внешние, чужие. Так в нашем национальном характере окончательно закрепилось отношение к власти, как к чему-то внешнему.

Мы, русские, народ склонный к хаосу, мы не способны рождать порядок из глубин народа. При этом мы народ достаточно разумный, чтобы понимать необходимость порядка. И мы склонны этот порядок даже любить и почитать. Мы не очень-то способны к самоорганизации, для того, чтобы структурировать русский хаос нужна очень сильная (читай – жестокая) власть. И мы вполне признаём необходимость на Руси сильной власти, потому что недостаточно сильная власть у нас просто не сможет выполнить свою задачу. И мы ценим власть, как силу, которая гарантирует нам стабильность и безопасность. Но ведь ни кому же не нравится, когда его плетью-то поперек хребта, да копытами-то коней топчут. Поэтому мы ненавидим власть, как силу внешнюю и жестокую.

Мы не можем без сильной власти, но чем сильнее власть, тем более она склонна к злоупотреблениям. Мы способны вытерпеть от власти многое, понимая, что хаос нам выйдет ещё дороже, но злоупотребления власти доходят иногда до таких пределов, что дышать уже становится невозможно. И тогда глубинный русский хаос вырывается наружу. Срабатывает русский импичмент – бунт. Почему Пушкин назвал русский бунт «бессмысленным и беспощадным»? Наш бунт – это высвобождение темных хаотических глубин народной души. Упорядоченного, структурированного протеста у нас ни когда не будет. «Системы сдержек и противовесов», демократических инструментов у нас ни когда не будет. Русские интуитивно чувствуют, что эти европейские игрушки ослабят власть и убьют Россию. Органически свойственная России «система сдержек и противовесов» – это пугачевщина. Русским бессмысленно говорить, что пора бы уже завести у себя «сдержки» поцивилизованнее. Нам нельзя поцивилизованнее. Демократические институты угробят нашу страну быстрее любого бунта. Сдерживать русскую власть от запредельных злоупотреблений может только перспектива пугачевщины.

Но отсюда не следует, что пугачевщина – это очень хорошо и благостно. Бунт высвобождает в народе таких бесов, каких не приведи Господи увидеть при свете дня. Во время бунта выходит наружу всё самое темное , мерзкое, страшное, что только есть в русской душе. Поэтому русская власть должна помнить, что нельзя доводить народ до края. А русский народ должен помнить, что лучше чуток потерпеть, чем спускать с цепи своих внутренних чудовищ. Русский человек потому и долготерпелив, что сам боится того, на что в конечном итоге может оказаться способен. При этом русские любят стихию бунта, то есть одновременно и боятся собственного внутреннего хаоса, и млеют от перспективы выпустить его наружу.

Исходя из понимания этих вещей, легко понять русскую симпатию к советской власти. Русский народ увидел в ней пугачевщину. В комдиве Чапаеве он увидел Стеньку Разина. Недаром в народной песне про Василия Ивановича поется: «Гулял по Уралу Чапаев-герой». Не сражался за революцию, а именно гулял. Хрен ли нам эта иностранная революция? Мы в бунте.

Советская власть сделала нечто немыслимое и невообразимое. Она институционализировала пугачевщину. Многим нашим понравилось. Бунташная стихия хаоса оказалась воплощена в стройных формах советских институтов. Это «пугачевщина навсегда». Потом советская власть так закрутила гайки, как и Иван Грозный не решился бы. И опять нашим понравилось. Мы же любим сильную власть, и не всегда входим в рассуждение о том, на что эта власть направлена. «Порядок должен быть». Советская власть поразительным образом скрестила пугачевщину на уровне ощущений с железным порядком на уровне государственного устройства. Она позволила народу испытывать одновременно и чисто русскую ненависть к власти – прежней, и чисто русскую любовь к власти – нынешней. Вот в чем секрет очарования советской власти для русской народной души.

Вообще-то это гигантская спекуляция. Это ложь и обман. Русский народ позволил мерзкой антинациональной нечисти сыграть на струнах своей души, полагая, что поскольку струны – русские, то и песня тоже русская. Но это был «Интернационал».

Если использовать терминологию Александра Дугина, то можно сказать, что СССР вывел в логос темные стороны русского мифоса. Советская власть действительно опиралась на русское национальное начало, но именно на самое страшное и ужасающее, что только есть в нашей душе. У каждого человека есть свои достоинства и недостатки, так же и у народа. Власть, которая опирается на недостатки народа, вполне органична для этого народа, и, одновременно с этим она убивает народ, калечит его душу.

Иван Ильин писал: «Русский народ … на протяжении своей истории не раз обнаруживал и ныне в революции вновь обнаружил тягу к безвластному замешательству, к страстному разрушительному кипению, к хаотическому имущественному переделу, к противогосударственному распаду. Русский человек способен блюсти порядок и строить государство, он способен держать образцовую дисциплину, жертвенно служить и умирать за Родину. Но эта способность его проявляется и приносит плоды не тогда, когда она предоставлена самой себе, а тогда, когда она вызывается к жизни, закрепляется и ведется импонирующим ему сильным и достойным государственным авторитетом».

«Сам не имея зрелого волевого характера, русский человек требует воли от своего правителя. Он предпочитает … твердость уговариванию, дискуссиям и колебаниям, он предпочитает даже самоуправство волевому ничтожеству. Ему необходима императивная убедительность власти».

Остается ещё понять, как же так могло получиться, что русский народ в большинстве своем так легко смирился с отказом от религии? Православие было душой русского народа, причем лучшей частью русской души, и вдруг оказалось, что большинство русских вполне способно жить и без православия. Иные говорят: «Это как раз и доказывает, что русские ни когда не были особо религиозны». О нет, господа-товарищи, разнузданное богоборчество нашло себе место на Руси именно благодаря повышенной религиозности русских.

Константин Леонтьев писал, что при определенных условиях русский народ «из народа-богоносца станет мало-помалу, и сам того не замечая, народом-богоборцем, и даже скорее всякого другого народа, быть может».

Почему же «скорее всякого другого народа»? Да потому что русские, как народ с повышенной религиозностью, очень много думают о Боге. А если о чем-то много думаешь, так ведь неизвестно до чего можно додуматься, может быть и до полного отрицания того, что тебе дороже всего на свете. И тогда богоносцы становятся богоборцами. Народ, равнодушный к религии, ни когда не дойдет до богоборчества, всё, что касается Бога, ему просто не интересно, всё, о чем говорит религия, находится вне его сознания. Бессмысленно бороться с тем, что для тебя не существует. Человек, равнодушный к религии, просто не ходит в храм, а вот человек, думающий о религии день и ночь, вполне может броситься этот храм разрушать. Русское богоборчество – это обратная сторона русского боголюбия.

Александр Дугин писал о том, как богатыри заключительной былины киевского цикла «Камское побоище» доходят до чистого богоборчества. После победы над татарами некоторые из них начинают бахвалиться так, что бросают вызов Богу: «Кабы был здесь столб до неба, перебили бы мы всю силушку небесную». После этого татары оживают и каждый убитый раздваивается на двух новых воинов. Богатыри каменеют и исчезают. С тех пор, заключает былина, «богатыри на Руси перевелись».

Темная стихия богоборчества всегда дремала в душе русского народа рядом с высочайшим идеалом святости. Заметьте – богатыри не забывают о Боге, они бросают Ему вызов. Это не атеизм, это антитеизм. Это ужасно, причем ужасно чисто по-русски. Темная стихия русского хаоса вполне способна породить бунт, простирающийся даже до Небес. В русском большевизме вдруг неожиданно ожили те давно окаменевшие богатыри-богоборцы. «Патриоту» трудно адекватно воспринять эту мысль, потому что для него всё русское – прекрасно, и если большевистская революция была чисто русской, значит, она была замечательной. Но те, кто любит свою родину не слепой, а зрячей любовью, вполне понимают, что кроме самых высоких достоинств в русском народе есть и самые низменные пороки. Большевики выпустили наружу темный русский хаос и за это достойны вечной анафемы.

У Александра Дугина есть парадоксальная мысль: «Атеизм, материализм, прогрессизм были глубоко чужды русскому большевизму». Возможно, я понимаю, о чем речь. Если на Западе даже религия постепенно приобретает характер материалистический, то в России даже атеизм постепенно приобретает характер религиозный. Большевики даже атеистическую пропаганду превратили в крестовый поход. Невозможно же бороться с тем, чего нет, но мысли о Боге ни когда не покидали большевиков. Они думали о Боге постоянно, злобно, исступленно, по сути – религиозно. Какой уж тут атеизм, это антитеизм.

А сегодня советская власть сама по себе превращается в предмет религиозного почитания, в идола, который требует не рассуждения, а ритуального поклонения. Умнейшие люди, и далеко не коммунисты, вдруг начинают превозносить советскую власть так, как будто они вообще ни чего не знают о ней, хотя знают они много, но предпочитают на время об этом забыть. Это чистое идолопоклонство.

Михаил Делягин, к примеру, пишет: «Великий Октябрь был великим прорывом народа к справедливости. Да, к справедливости во многом ужасной…» «Целью Ленина было построение … более справедливого, более свободного, более гуманистического общества». «Что такое Сталин для современности? Это символ достижения справедливости любыми средствами, без оглядки на любые нормы, включая нормы морали…»

Итак, для Михаила Геннадьевича советская власть – это прежде всего прорыв к справедливости. В этой связи уместно вспомнить слова Ивана Ильина: «Нельзя вводить во имя справедливости такой государственный строй, который … разложит и погасит духовную жизнь народа, ибо справедливость служит духу, а не дух справедливости … Не стоит бороться за справедливую жизнь с тем, чтобы погубить и справедливость, и жизнь».

Но Делягин весьма далек от религии, так что слова православного мыслителя вряд ли произведут на него впечатление. Тогда попробую зайти с другого бока, и приведу пару примеров. Не из книжек, мало ли что можно в книжках написать. Поделюсь информацией, которую собирал лично.

В 1929 году в бывшем Спасо-Прилуцком монастыре под Вологдой был устроен пересыльный пункт для спецпереселенцев. Сюда свозили с юга России раскулаченных крестьян, с тем, чтобы позднее отправить их дальше к месту ссылки. О том, справедливо ли было отнимать имущество у самых трудолюбивых крестьян и высылать их на север, даже не спрашиваю. На кулаков ещё можно по-разному посмотреть. И в конце концов это взрослые игры – жестокие и беспощадные. Но дети … Кулаков высылали сюда с детьми. В нечеловеческих условиях пересыльного пункта ежедневно умирало по несколько детей. И так несколько месяцев к ряду.

Можно ли это считать справедливостью, пусть даже и ужасной? Что вообще заставило высылать вместе с кулаками их детей? Их не с кем было оставить? Нет, всегда были родственники, которые готовы были взять детей, некоторые из них даже приезжали в Вологду с просьбой отдать им детей ссыльных. И что характерно – здоровых детей им иногда отдавали, больных было запрещено отдавать. А больной ребенок в тех нечеловеческих условиях со всей неизбежностью умирал.

Кто-нибудь думает, что эти убийцы детей таким образом стремились к справедливости, пусть и ужасными методами? Под ужасной справедливостью ещё можно понимать ситуации, когда доведенные до отчаяния люди бесчеловечно расправляются со своими угнетателями. Но дети когда и перед кем могли провиниться? И чем они могли помешать колхозному строительству? Бессмысленное и преднамеренное убийство детей ни как не возможно оправдать самыми извращенными и аморальными представлениями о справедливости. И ведь это не эксцессы, не перегибы на местах, это советская система в действии, это самая суть советской власти, власти детоубийц. И это лишь крохотный фрагмент советской реальности. Неужели нельзя честно и прямо сказать, что к власти в России пришли нелюди, и справедливость их интересовала меньше всего.

Потом знакомился с подлинниками уголовных дел священников, репрессированных в 1937 году. Более других поразило одно дело, по которому проходило 19 батюшек, всем были вынесены смертные приговоры. Им инкриминировали создание контрреволюционной организации, но из самого дела с абсолютной неопровержимостью следовало, что ни какой организации не существовало. В деле не было даже ни одного доноса, который хотя бы косвенно указывал на вероятность существования организации. Ни один доносчик даже не приписал батюшкам хотя бы антисоветских высказываний. Следаки поленились даже фальшивки состряпать, ограничиваясь идиотическими обвинениями типа «выступал против закрытия кладбища» или «организовал сбор денег на ремонт храма». Большинство этих священников уже не служили, перебиваясь с хлеба на квас, это были затравленные люди, ни для кого не представлявшие ни какой угрозы, и даже мысли не имевшие хотя бы что-то говорить против советской власти, не только ли с ней бороться. А их просто взяли и убили, точно так же, как и тысячи священников на Руси. Это по-вашему ужасная справедливость? Это просто кровавый бред обезумевших маньяков, дорвавшихся до государственной власти. (Подробнее об этом в моей книге «Тихая моя родина»)

Вот если человеку давали десять лет за антисоветский анекдот, это ещё можно считать ужасной справедливостью, потому что такой анекдот действительно подпадал под определение антисоветской агитации и пропаганды. Тут мы видим лишь бесчеловечное несоответствие вины и наказания. Если человеку давали пять лет за несколько колосков, подобранных на колхозном поле, это ещё можно считать жестокой справедливостью, потому что юридически кража нескольких колосков – всё-таки кража. Но когда мы находим в советском УК такие пункты как «подозрение в шпионаже» или «член семьи врага народа», мы понимаем, что советской власти было вообще наплевать на какую бы то ни было справедливость. Правовая система самого деспотического государства строится на понятиях вины и наказания. Советская власть по ряду пунктов исключила из права само понятие вины, сам закон предполагал наказание невиновных. Если человека осуждали по «подозрению в шпионаже», тем демонстративно свидетельствовали, что вину этого человека ни кто не собирается доказывать, достаточно одного подозрения, чтобы дать ему пять лет, а за доказанный (или якобы доказанный) шпионаж, конечно, расстреляли бы. «Было бы за что, вообще бы убил». Так же, если человек осужден по пункту «член семьи врага народа», тем демонстративно свидетельствовали, что он ни в чем не виноват, его отправляют в лагерь именно потому, что он не виноват, был бы виноват, так расстреляли бы. Это ни как не вписывается в самые извращенные представления о справедливости. И это лицо советской власти.

И вообще, когда идеолог говорит о справедливости, дальше можно не слушать. Это понятие настолько извращено и девальвировано, что за его употреблением, как правило, зияет страшная пустота.

Давайте задумаемся, а что такое для среднего человека справедливость? Это всегда и только то, что ему хочется. Справедливость это не то, что должно быть, это то, что радует человека. Любой из нас много раз слышал: «Мне недоплатили! Это несправедливо!» А кто-нибудь хоть раз в жизни слышал: «Мне переплатили! Это несправедливо!» Объективно говоря, переплата – это такая же несправедливость, как и недоплата, но ни кто по этому поводу не вопит. Все требуют справедливости, но ни кому она на самом деле не нужна, все хотят только побольше урвать. К тому же нет ни каких объективных критериев, исходя из которых можно было бы определить, что справедливо, а что нет. Даже если человек, позабыв о собственной выгоде, будет искать объективной справедливости, он всё равно останется неизбежно субъективен.

Вот, скажем, при советской власти директор предприятия получал лишь раза в три больше, чем уборщица. И это было несправедливо по отношению к директору. Сейчас директор может получать раз в сто больше, чем уборщица. И это несправедливо по отношению к уборщице. Мне кажется, было бы справедливо, если бы первая и последняя зарплата на предприятии отличались раз в десять. Но это моё субъективное представление. Боюсь, это не показалось бы справедливым ни уборщице, ни директору.

Деникин в своих воспоминаниях писал, как однажды путешествовал на паровозе, и вот кочегар всю дорогу ворчал, что машинист получает в три раза больше его, а сам только ручкой вертит. С точки зрения кочегара это вопиющая несправедливость, потому что его труд куда более тяжелый. А если бы уравнять им зарплату? О несправедливости завопил бы машинист, потому что его труд куда более квалифицированный и ответственный.

Так вот «Великий Октябрь» был революцией кочегаров. Кухарок, свинарок и пастухов. Когда кровавое безумие большевизма поулеглось, советская власть создала царство уравниловки. Для огромных масс неквалифицированных работяг уравниловка – это и есть справедливость, потому что им уравниловка выгодна. Для квалифицированных специалистов уравниловка – вопиющая несправедливость. Советская власть была очень выгодна огромным массам бездарей и бездельников, которые ни чего толком делать не умели, да и научиться не пытались, но ни когда не рисковали остаться без работы и получали примерно столько же, сколько и все вокруг. Не в этом ли и есть один из секретов очарования советской власти для «широких народных масс»? Но с чего бы доктору экономических наук поддаваться этому очарованию?

Михаил Делягин пишет: «Люди, которые говорят, что советская история не является российской, русской, хотят откреститься даже не от своего прошлого – они хотят откреститься прежде всего от самих себя». Истинно так, Михаил Геннадьевич, истинно так. Пытаясь «откреститься от советского прошлого», я пытаюсь откреститься прежде всего от самого себя, то есть от всего, что есть во мне скверного, гадкого, советского, а оно, конечно, есть, потому что нельзя было безнаказанно прожить в СССР 28 лет. Я дышал советским воздухом, смотрел на мир глазами советского человека, и если не полностью, то в значительной мере разделял советские ценности, и навсегда остался ими отравлен. Я хочу отречься, откреститься от советской части самого себя, но полностью это сделать мне ни когда не удастся. Я очень рад тому, что наши дети не будут нести в себе советской заразы, и тот, кто сегодня распространяет эту заразу, оказывает своим детям очень дурную услугу. По-вашему «отречься от самого себя» – это всегда плохо? Нет, это всегда тяжело, но иногда необходимо. Скажите своим детям: «Вот этому и вот этому в нас ни когда не подражайте». Это очень трудно сказать. Но так надо.

Делягин настаивает: «Сегодня российская идентичность в том виде, в котором она вообще существует, является советской. Поэтому попытки разрушения советской идентичности являются попытками уничтожения российской идентичности…» Не в полной мере, но до известной степени так и есть – современная российская идентичность во многом продолжает оставаться советской. Но откуда такое смирение перед фактами? На чем основана уверенность в том, что любой факт – это уже благо? Может быть, советский компонент российской идентичности и надо как раз всеми силами разрушать, если мы хотим увидеть лучшие дни? Не стоит идти за толпой уже хотя бы потому, что толпа сама ни когда не знает, куда ей стоит идти. Но демократу это, наверно, трудно понять.

Только недавно я понял и оценил замечательные слова Булата Окуджавы: «Но из грехов нашей Родины вечной не сотворить бы кумира себе». Так вот не сотворите себе кумира из грехов нашей Родины. У нашей Родины, так же, как и у любого человека, есть свои грехи, свои дурные наклонности, поэтому не всё, что было в нашей истории, обязательно хорошо. Но патриоту это, наверное, трудно понять.

Осудить советскую власть – вовсе не значит осудить поколение наших родителей. Православный человек хорошо поймет, что осудить грех – не значит осудить грешника. Мы любим своих родителей, любим свою Родину, но это нелепость – считать, что они ни когда не ошибались. Двойная нелепость – канонизировать их ошибки.

И вдруг у Михаила Делягина появляется фрагмент, который очень плохо согласуется с общим строем его мысли, но зато очень хорошо согласуется с тем, что пытался сказать ваш покорный слуга. Я вполне согласен со следующими его словами: «Мои родители – это мои родители, и ни кто кроме меня и тех, кто общался с ними лично, не смеет давать им оценки. Я люблю и уважаю их такими, какими они создали меня и, не принимая их недостатки и трагедии, принимаю и признаю их в целом: это неотъемлемая часть меня. И я изучаю их недостатки не для того, чтобы пенять им тогда, когда уже ни чего не поделать, а чтобы не дать им проявиться во мне в той или иной форме, ибо, как их сын, я к ним предрасположен».


***

Все идолы нашего капища так или иначе связаны с попытками людей научиться жить без Бога. И демократия, и равенство, и свобода, и патриотизм, и социализм являются логическими выводами из безбожия и органично с ним связаны. Всё то, что уводит людей от Бога, заменяет им Его, уже отлито в бронзе, и это лучше всего характеризует современный мир. В нашем мире не запрещено быть христианином, надо только являться одновременно с этим идолопоклонником, то есть христианином всё-таки быть запрещено.

Что из этого следует? Только одно: всё идет согласно Священному Писанию, то есть всё идёт к царству Антихриста. Мы не можем ниспровергнуть ни одного из идолов, которым поклоняется наш мир. Это вам не Перун, в речку не бросишь. Но каждый человек в состоянии отказать идолам во власти над собственной душой. Со Христом это возможно.


Часть третья. Идолы и смыслы

Что такое смысл?


Большинству людей не нужен ни какой смысл. Ни в собственной жизни, ни в жизни страны. Дело не в том, что у нас сейчас «духовный кризис». Не без этого, конечно, но по большому счету всегда так было – большинство людей живет очень примитивными, преимущественно материальными потребностями. Бессмысленно по этому поводу рвать на себе волосы. Абсурдно призывать сограждан обратиться от низкого к высокому. Глупо надеяться, что широкие народные массы, если их надлежащим образом воспитывать, на первое место в своей жизни поставят вопрос о смысле человеческого существования. Этого ни когда не будет. И это ни хорошо и не плохо. Такова данность. Такова неотменимая структура любого общества. Для широких масс вопрос о смысле жизни всегда будет иметь характер комический – дескать, не лень же кому-то забивать себе голову ерундой.

Ещё гностики делили людей на «физиков» (людей тела), «психиков» (людей души) и «пневматиков» (людей духа). Это очень точная классификация, из неё лишь надо убрать свойственное гностикам высокомерие, и не думать, что это деление людей на первый, второй и третий сорт. Здесь все три сорта – первые. По простому говоря, «хорошие люди» есть в любой из этих категорий.

«Физиков» в любом обществе всегда подавляющее большинство. И не надо осуждать людей, живущих исключительно потребностями тела, они имеют право на существование уже хотя бы потому, что без них ни какое общество существовать не может.

«Психики», то есть «люди души», имеют устойчивую потребность в удовлетворении интеллектуальных и эстетических потребностей, а так же особых страстей – гордыни, тщеславия и т.д. В Советском Союзе, когда «Бога отменили», то, что связано с запросами «психиков», начали называть «духовностью»: любовь к искусству, например, заинтересованность наукой и т.д. На самом деле это не духовность, а «душевность», то есть стремление к удовлетворению запросов души, а не духа. Эта подмена происходит потому, что материалисты вообще отрицают существование духа.

«Пневматики» имеют, конечно, и телесные, и душевные запросы, но они подчинены у них потребностям духа, развитого в той или иной степени. Само собой, «пневматики» в любом обществе – едва заметное меньшинство.

Что такое «дух», «духовность», «духовная жизнь»? Митрополит Иоанн (Снычев) писал: «Дух, согласно учению Церкви, есть та сила, которую вдохнул Бог в человека, завершая сотворение его. Он есть искра богоподобия, горящая в душе человеческой, возвышая её безмерно над всякой земной тварью… Совесть – вот первое осязаемое проявление духовной жизни… Второе проявление духовной жизни есть свойственная нашему духу жажда Бога».

Иван Ильин писал: «Дух есть та творческая сила души, которая ищет подлинного знания, добродетели и красоты и, созерцая Божество, как реальное средоточие всякого совершенства, познает мир для того, чтобы осуществить в нем Его закон, как свой закон».

«Духовным называется такое состояние души, которое является восприятием, переживанием и осуществлением верховной объективной ценности. Такое состояние превращает душу в живой орган Божьей жизни, открывает человеку его назначение и в то же время указывает ему подобающие и необходимые формы бытия».

Итак, духовность – это в первую очередь жажда Бога, как высшей жизненной ценности. Духовность – наличие в душе вертикального измерения, устремленность души к высшему плану бытия. «Пневматик» не может жить без Бога, если он не обретает Бога, отчаяние превращает его в чудовище. «Пневматики» – не обязательно великие аскеты, но это люди, которые признают приоритет духа над брюхом. Им в разной степени удается воплотить свой духовный идеал, но они его имеют, и они не в состоянии от него отречься, потому что жить только материальными, интеллектуальными и эстетическими потребностями они не способны. «Пневматики» не чужды потребностям этого мира, но по-настоящему важно и актуально для них только то, что лежит вне этого мира.

Так вот. Вопрос о смысле имеет значение только для «пневматиков». И если мы начали разговор о смысле России, то должны понимать, что для большинства наших сограждан такая постановка вопроса не только не будет интересна, она вообще не будет понятна, и любая попытка заинтересовать широкие массы «каким-то там смыслом» была бы проявлением крайней наивности, так что мы сразу отсекаем от этой дискуссии основную часть общества.

Сейчас очень много говорят о будущем России все, кому не лень, но речь почти всегда идет об экономике, об уровне материального потребления, о том, насколько «справедливо» будет распределяться материальные блага. Большинство людей и так-то склонно воспринимать жизнь, как процесс материального потребления, а сейчас эта склонность уже оформлена в теорию. Называется «панэкономизм».

Михаил Веллер писал: «Сегодня в мире господствует панэкономизм, утверждающий, что всё вытекает из уровней производства и потребления. И все процессы в мире – следствие стремления потреблять больше и борьбы за это … Как наука, панэкономизм атеистичен. Как вульгарное течение панэкономизм формалистичен и механистичен: рассматривает людей, как роботов без души и без нервной системы».

Владимир Воложанин и Владимир Петров о том же: «Есть такое понятие «экономическая модель человека». В соответствии с данным понятием человек – это разумное социальное животное, жизненной целью которого является максимализация индивидуальных потребностей, носящих полностью торгуемый характер. В основе существующего миропорядка лежит как раз именно эта модель».

Так вот панэкономизм придумали «физики». Повторюсь: «физики» были, есть и будут. Это нормально. Но в наше время «физики» интеллектуально доминируют и рекрутируют элиты из своей среды. А вот уже совсем не нормально. Низшие потребности не могут и не должны управлять высшими потребностями, доходя до полного отрицания последних. В низших потребностях нет ни чего плохого, в той или иной степени они присущи всем людям, они лишь должны находиться в подчиненном положении. Если носители исключительно низших потребностей начинают доминировать – тушите свет.

При этом панэкономизм глубоко и сущностно демократичен. Он заведомо рассчитан на то, чтобы понравиться большинству, которое всегда состоит из «физиков». Панэкономизм не переспоришь, как невозможно переспорить желудок без ушей. И вот об это обстоятельство сейчас разбиваются попытки создания какой бы то ни было иделогии. Наши идеологи, отнюдь не страдающие панэкономизмом, пытаются противопоставить ему нечто столь же демократичное. Но это невозможно. Любая идеология по определению недемократична. Идеология – это об идеалах, а большинству ни какие идеалы не нужны вообще.

Вот, скажем, выражает человек некую идею, а ему говорят: «Это не может быть привлекательно для большинства людей, люди за этим не пойдут». Так демократизм нашего мышления губит на корню любую идеологию. Нет и не может быть идеи, привлекательной для большинства. Идеи – удел меньшинства. В нормальном обществе это меньшинство является правящим и ведет за собой большинство. Идеалы и смыслы определяют «пневматики». Любая идеологическая полемика возможна только внутри этой очень маленькой части общества. Так что не ждите «популярных идей». Их попросту не бывает.

В нашем демократическом обществе само слово «смысл» уже до того выветрилось, что придется объяснять его значение, хотя это вроде бы и не специальный термин, а слово из активного словарного запаса. Вопрос о смысле жизни потому и является тупиковым, что мы уже очень смутно осознаем, что такое смысл. Так что же это такое?

Недавно я гулял с четырехлетним внуком, мы подошли к реке. Он внимательно посмотрел на относительно прозрачную воду и спросил: «Зачем камни в реке лежат?» И я растерялся. Ведь я привык отвечать точно на поставленный вопрос. Вот если бы он спросил: «Почему камни в реке лежат?», так я бы ему целую лекцию прочитал. Но он спросил «зачем?», и я не знал что ответить. Я уже успел подумать, что он неточно сформулировал вопрос, ведь ребенок может вместо одного слова употребить другое, но тут он сам ответил, причем именно на вопрос «зачем?»: «Камни защищают реку». Я просто обалдел. Он спросил меня о смысле. И пусть в его ответе было больше поэзии, чем реальности, но и ответ был о смысле. Незамутненное детское сознание воспринимает мир, как нечто имеющее смысл в каждой своей детали, здесь даже камни лежат в реке не просто так. А ведь – воистину. О чем же спрашивают взрослые? Почему? По какой причине? Как долго? С какими последствиями? Всё это мелкие вопросы, ответы на которые ни чего не объясняют. А вот «зачем?» спрашивают очень редко.

Гейдар Джемаль писал: «Противостояние простому самотождеству бытия есть революционный прорыв в смысл». Прекрасные и горькие слова. Демократичность нашего сознания довела до того, что мнение «физиков» стало мерилом всех вещей, и чтобы пробиться к смыслу жизни нужен «революционный прорыв», безжалостно сметающий привычные обывательские полуправды.

Что такое человек, живущий со смыслом? Джемаль пишет: «Например, у тебя деньги в кармане, но ты не идешь в казино, не покупаешь «мерседес», а делаешь какое-нибудь дело, которое не приносит тебе непосредственно ни какой выгоды».

Впрочем, так может вести себя и человек, в жизни которого просто есть некакая сверхзадача. Цели, задачи и даже сверхзадачи не надо путать со смыслом. Цель человека может быть, например, в том, чтобы добиться всемирной славы. Побить мировой рекорд. Стать нобелевским лауреатом. Создать великую империю. Построить дом, посадить дерево, воспитать сына. Всё это цели и задачи, которые могут быть совершенно бессмысленными. Потому что по их достижении человека всё равно поджидает страшный, порою просто убийственный вопрос: «Зачем?» Зачем нужны были слава и власть? Зачем рекорды и открытия? Зачем дома, деревья и сыновья? Сколько раз люди, добившиеся целей, которые перед собой ставили, чувствовали полную опустошенность и спрашивали себя: «Зачем мне это было надо? Ну, вот я чемпион. Лауреат. Император. А теперь, кажется, что всё это не стоило потраченных усилий. Всё какое-то бессмысленное».

Смысл – это высшая окончательная цель, по достижении которой уже не спросишь «зачем?» Подлинный смысл человеческой жизни или жизни страны может придать только религия. Это бесспорно следует из простейшего и совершенно неопровержимого философского утверждения: цель процесса всегда лежит вне процесса. Если человек строит дом, его цель не может быть достигнута в процессе строительства, она будет достигнута, когда процесс завершится. Это тем более справедливо по отношению к высшей и окончательной цели – к смыслу жизни. Жизнь это процесс, смысл её может быть обретен только по окончании процесса. Смыслом жизни не может быть сама жизнь. Жизнь – не самоцель. Смысл земной жизни лежит за её пределами, он осуществляется лишь после её завершение. Если человек не верит в «жизнь после смерти», его жизнь по определению лишена смысла. Он будет иметь лишь тактические, по существу – ничтожные цели и задачи, достижение которых в конечном итоге ни на что не направлено.

Но не все религии предлагают понимание смысла человеческой жизни. Гейдар Джемаль тонко заметил: «Пантеизм бессмысленен. Там есть мудрость, есть понимание всего и вся. Смысла нет! Смысл – это то, ради чего».

Так же и все религии, основанные на вере в переселение душ, абсолютно бессмысленны. Если сама по себе личность исчезает, то есть исчезает тот, кто осознает самого себя в качестве самого себя, то для человека лишено всякого смысла стремление разорвать цепочку перерождений и уйти в небытие. Что мне за дело до того, что будет со мной, если это уже буду не я? Как сказал в «Матрице» агент Смит: «Единственный смысл жизни в том, что она когда-нибудь закончится». Вполне буддийская бессмыслица.

Есть только две смысловых религии – христианство и ислам. И сейчас мне доставляет большое удовольствие цитировать исламского мыслителя Гейдара Джемаля: «Религия по самому существу своему претендует на руководство во всех делах и отношениях. Она ищет и находит высшее слово и последнее слово, она указывает человеку то, через что сама жизнь его становится воистину жизнью и каждое действие получает свой существенный смысл… Подобно тому, как нет ни чего выше, значительнее и совершеннее Божества, подобно этому для человека нет ни чего выше, значительнее и благотворнее настоящей религии».

В этой цитате ни одно слово не вызывает у меня возражений, но будьте осторожны, читая мусульман, даже самых мудрых. «Исламский смысл» во многом отличается от христианского, это проявляется, например, в таких словах Гейдара:

«Человек не существует ради самого себя. Он является не самоценностью, не самоцелью, он является инструментом Провидения. Инструментом надо быть более или менее хорошим. Тупая стамеска, тупой топор – это плохо. В чем основная дефективность этого инструмента? В том, что человек не знает и не хочет знать, что он – инструмент».

Пафос этого высказывания до определенной степени приемлем, но христиане знают, что человек для Бога не только и не столько инструмент, сколько любимое дитя, которое Отец Небесный призывает к Себе. Отношения между человеком и Богом в исламе и христианстве понимаются по-разному. Ислам предлагает покорность человека Богу. Христианство предлагает любовь между человеком и Богом. Ислам говорит человеку во что он должен верить, и что он должен делать. Христианство говорит человеку, каким он должен стать. Это порождает существенную разницу смыслов ислама и христианства, но до определенной степени они совпадают. Поэтому нельзя не согласиться со следующими словами Гейдара, из которых даже не ясно, какую именно религию он имеет ввиду, и в данном случае это действительно не важно:

«Самая серьезная проблема России не в том, что ухудшается качество питания и уровня жизни, а в том, что народ России теряет великую веру и великую идею. Без них существование российского государства невозможно, оно обречено на медленное умирание, на распад. Поэтому спасение России в возвращении к такой форме существования, когда страна живет не ради самой себя, а ради исторической сверхзадачи, ради исполнения своей исторической миссии».

Это безупречная постановка вопроса, хотя ещё и не ответ на вопрос, но доберемся и до ответа, а пока подведем промежуточные итоги.

Как в жизни конкретного человека, так и в жизни страны должен быть смысл. Не смотря на то, что большинству людей ни какой смысл не нужен, судьба страны должна определяться идейным, духовным меньшинством, которое и должно вести за собой народ. Подлинный смысл возможно обрести только в религии, причем – в подлинной религии, вне веры истинной нет ни какого смысла ни в существовании человека, ни в существовании человечества. Александр Дугин верно заметил: «Если общество окончательно утратит смысл, оно исчезнет из истории навсегда».

Сейчас максимально неблагоприятный период для поисков русского смысла. Об этом и Дугин пишет: «В нашем российском обществе на старте нового тысячелетия болезненно ощущается дефицит идей … Большинство людей … руководствуются в своей жизни, в политическом выборе набором сиюминутных факторов, случайных интересов, преходящих эмоций. Мы стремительно утрачиваем общее представление о смысле жизни, о логике истории, о задачах человека, о судьбе мира … На место тоталитарного одномыслия пришло полное безразличие к мысли вообще».

Это так, но этим не надо смущаться. Мы должны стремиться к смыслу совершенно независимо от того, какое количество соотечественников готово разделить это наше стремление. И не надо оригинальничать, изобретая новые «идеи». Всё истинное – вечно. Мы ни когда не поймем о жизни больше, чем понимали наши православные предки.

Михаил Делягин, например, считает: «Попытка вернуться на 600 лет назад и восстановить национальное единство на основе религии, пусть даже православной, кончится плохо». Это всё равно что сказать: «Правда больше не работает, что бы нам соврать людям?» Религия может играть большее или меньшее значение в жизни общества, но Бог от этого не исчезает, и если сей непреложный факт уже не может объединить людей, то ни какое мнимое единство ни от чего нас не спасет.


Смысловой стержень

Тот факт, что Бог существует, является для нас смысловым стержнем. Ведь русский смысл выстраивается вокруг этого стержня. А в существовании Бога не может усомниться ни один свободно мыслящий непредвзятый человек. Атеизм принципиально антинаучен. Об этом можно написать монографию, но достаточно вспомнить второй закон термодинамики, который гласит, что самопроизвольно в замкнутой системе энтропия (мера беспорядка) не может убывать, обычно она возрастает. Частицы движутся обычно под влиянием случайных импульсов, не имеющих общей цели. Если импульсы случайны, всё будет двигаться от порядка к беспорядку, потому что способов достижения беспорядка всегда больше. Чтобы снизить энтропию, нужно подвергнуть систему внешнему воздействию и совершить над ней работу.

Проще говоря, порядок не может возникнуть сам по себе, как следствие случайных комбинаций. А между тем мы знаем, что вселенная от галактики до атома являет собой образец изумительной упорядоченности. Утверждение, что так получилось случайно, абсолютно антинаучно. То, что материя подверглась внешнему, целенаправленному, разумному воздействию, это не предположение, это факт, который можно считать установленным, если человек не намерен отрицать очевидное. Сама по себе вселенная не могла бы ни возникнуть, ни существовать. Сам по себе возникает только хаос, порядок всегда кто-то создает, и если не поддерживать порядок, опять водворяется хаос.

Одного только второго закона термодинамики достаточно, чтобы считать существование Бога доказанным, а кому интересно, тот найдёт ещё множество столь же неопровержимых доказательств.

Второе утверждение, относящееся к смысловому стержню нашей концепции – существование Промысла Божьего. Бог не только существует, но и заботится о своем творении, ведет его к намеченной цели, участвует в человеческой истории и в судьбе каждого человека. Не для всех это очевидно. В XVIII веке начал развиваться деизм – учение, признающее Бога, как Творца, но не признающее Его, как Промыслителя.

Деизм поражает своей бессмысленностью. Если Бога нет в жизни людей, то можно считать, что для людей Его нет вообще, то есть по своим выводам деизм равен атеизму. Если отрицать существование Промысла, тогда из факта существования Бога ровным счетом ни чего для нас не следует. Деизм приходится отвергнуть уже хотя бы потому, что он не отвечает ни на какие вопросы. Кроме того, он логически абсурден. Любой человек, даже если он обладает самым скудным разумом, что-то делая, обычно знает, зачем он это делает, его действие всегда направлено на какую-то хотя бы самую примитивную цель. Возможно ли предположить, что Сверхразум Творца вселенной не обладает тем свойством, которым наделен самый убогий человеческий разум – способностью к целеполаганию? Возможно ли такое, что бы Бог создал мир и тут же о нем забыл, то есть творение не имело ни цели, ни смысла? Творение не могло не преследовать некой цели, а, значит, Бог не мог оставить людей на произвол судьбы.

Константин Леонтьев писал: «Раз я допустил личного Бога, … , я вынужден уже одним холодным разумом допустить и постоянное вмешательство этой миротворящей Силы, постоянное исправление и направление механизма. И я сам – частица этого необъятного целого, частица и бессильная, и в своих пределах – могучая … не захочу ли я скоро приблизиться к этому уже признанному моим разумом живому и личному Божеству?.. Не захочу ли скоро знать, что именно от меня требует Бог?.. И ещё шаг – приближение к «алтарям» Его! Иначе не будет ли этот Бог «бесполезным Богом»?..»

Итак, существование Промысла Божьего логически следует из существования Бога. Значит, у Бога есть план, осуществлением которого и является человеческая история. Но разве не сами люди творят свою собственную историю? Да, сами. Как сказал диакон Андрей Кураев, всё в этой жизни на 100% зависит от человека, и всё в этой жизни на 100% зависит от Бога. Как такое возможно? Да вот как-то так. Утверждение о том, что всё в нашей жизни предопределено Богом, не соответствует действительности. Утверждение, что люди «творят, что хотят», не соответствует действительности. Собственно, человеческая история есть производная от человеческой свободы. Не будь человек свободен, в истории не было бы смысла. Но Бог, не лишая человека свободы, всё же реализует Свой план, и его реализации ни что не может воспрепятствовать. Это кажется непостижимым, в человеческом языке нет слов для описания этой реальности, но беспристрастный анализ реальности приводит к выводу, что она именно такова.

Лев Тихомиров писал: «Если бы в человечестве не было ни чего, противодействующего сближению с Богом, то весь исторический процесс мог бы представлять картину мирной эволюции, простого созревания духовного зерна. Но процесс совершается в непрерывной борьбе, потому что в ней действует в отношении Бога не одна центростремительная сила, но и центробежная, не одно приближение к Богу, но и удаление от Него…»

Иными словами, Божья воля в том, чтобы следовать Божьей воле было не обязательно. Человек реально, по-настоящему свободен. Человек может идти куда захочет, или вообще ни куда не идти. Одного только не может человек – стать полностью автономным и вообще ни от кого не зависящим.

Тихомиров писал: «Мысль об автономности человека по христианскому воззрению есть не более, как иллюзия. Откровение категорически отрицает возможность человеческой автономности, утверждая, что по состоянию сил человека у него нет другого выбора, как быть или «рабом Божиим» или «рабом диавола»… Диавол соблазняет человека мечтой автономности в уверенности подчинить его себе…»

Проблема в том, что в этом мире свободен не только человек. Враг рода человеческого так же имеет свободу, пусть и ограниченную. Мелкая рыба свободна плыть, куда захочет, но и крупная рыба имеет свободу сожрать мелкую, особенно если та буквально в рот ей плывет. Если бы дьяволу Бог не дал на время ограниченной свободы, то в человеческой свободе не было бы смысла – не из чего было бы выбирать. Но Бог ограничил свободу дьявола, потому что дьявол сильнее человека, результат поединка «чёрта с младенцем» был бы предопределен.

В конечном итоге Божия воля всё равно восторжествует. Но человек в этом участвует! Каким-то непостижимым образом от меня лично зависят судьбы мира. Всё решает Бог. Но! Я тоже всё решаю. Так хочет Бог.

Тихомиров писал: «Мировая жизнь есть область великой борьбы, в которой решались и решаются судьбы человечества, не только то, чем люди сами хотят быть и чего они желают лично для себя, но то, что высшими силами вселенского бытия поставлено целью мировой жизни, той целью, для которой люди получили именно данную, а не какую иную природу и способности».

Люди оказались в центре борьбы космического масштаба. Уклониться от этой борьбы мы не можем, потому что сама наша пассивность поставит нас на одну из сторон. Тогда что надо сделать? Прежде всего выяснить, между кем и кем идет борьба. И во имя чего. И какая из сторон желает добра лично мне. И на чьей стороне сила. И вот я выясняю, что сила на стороне Того, Кто желает мне добра. Повезло. Тогда надо выяснить, в какой фазе находится борьба, и что надо делать лично мне.

Тихомиров продолжает: «Разум, конечно, понуждает сказать, что сила наивысшая должна иметь и влияние наивысшее. Но если так, то мы, конечно, должны искать этот Высший Принцип, Высшую Силу, должны стараться уяснить себе их тенденции, их направляющее действие для того, чтобы так или иначе с ними сообразовываться… Жизнь и всё сознательное и бессознательное в ней проникнуто целями, поставленными Первоисточником жизни… Мы хотим жить, хотим ставить себе цели и осуществлять их. Но при этом мы становимся в то или иное отношение к тем мировым целям, которые устанавливает Высший Источник… Если мы – подобие Создателя, то полноту жизни нам может дать лишь такой путь развития, который отождествляет цели человеческой личности с целями Создателя…»

Вот почему смысл жизни можно обрести только в религии. Религия говорит о том, в чем смысл создания этого мира Богом. Постигая Божью волю и вписывая в неё свою собственную волю, мы попадаем в смысловой поток истории, который существует объективно и независимо от нас. Вне определяемого и направляемого Богом смыслового потока человека ожидает совершенно бессмысленное существование.

Лев Тихомиров писал: « Учение о цели мира и жизни человеческой может быть сформулировано так: человек создан на служение Богу, разумное и добровольное … Царство Божие, осуществляемое в разумной твари, есть последняя и окончательная цель творение мира… Историю мы видим уже как процесс борьбы за спасение людей, за свободное осуществление предначертаний Божьих».

У Ивана Ильина читаем: «Духовно верующий человек видит … в мире и человеческой истории некий высший смысл, высшие могущественные законы, правящие миром, законы Провидения, Духа и Божественных целей, а так же законы человеческой свободы, подвига, правоты и греха…»

Митрополит Иоанн (Снычев) подводит итог: «Невозможно человеку обрести смысл существования, пока он не осознает себя как религиозную (т.е. связанную с Богом известными отношениями и обязательствами) личность… Ни когда не поймут таинственного смысла человеческой истории те, для кого она представляется лишь скопищем случайных совпадений, разрозненных событий, поступков, явлений. Недоступным останется понимание истории для тех, кто во всем стремится отыскать действие мертвых, безличных и неизменных закономерностей, с равной неизбежностью определяющих жизнь природы и человечества. Лишь в рамках церковного вероучения история народов и царств, завоеваний и революций, наряду с вопросами, жизненно важными для каждого отдельного человека, получает цельное и непротиворечивое объяснение».


Континент и Океан

Карл Маркс считал, что движущей силой истории является классовая борьба. Очень примитивное объяснение, из которого следует, что вся человеческая история – это непрерывная борьба за жратву. Не без этого, конечно, но если считать это самым главным, тогда получается, что человек ни чем принципиально не отличается от животных. Между тем, человек по отношению к животному – качественно иное существо.

Арнольд Тойнби считал, что движущей силой истории является то, что общество сталкивается с каким-то вызовом и должно дать ответ на этот вызов. Где-то, наверное, так и есть, но это ни чего не объясняет. Вызовы бывают разные, в том числе и те, о которых говорил Карл Маркс. Вызовы могут быть главными и второстепенными, такими, которые определяют общий характер и направление движения, и такими, которые находятся в положении подчиненным и от которых мало что зависит. Так какие же вызовы являются главной, коренной движущей силой?

Вообще-то главной движущей силой истории является Бог. Только у Него есть общий план и Единая Воля, направленная на осуществление этого плана. Только Бог может видеть в деталях одновременно весь исторический процесс, включая будущее. Божий план невозможно разрушить. Бог приведет человечество из «точки альфа» в «точку омега» совершенно независимо от того, что об этом думают люди и думают ли они об этом вообще. Но Богу было угодно сделать людей соавторами земной истории. И наш вопрос именно в том, что является движущей силой человечества, как соавтора Бога в истории.

При такой постановке вопроса ответ уже очевиден. Не классовая борьба, не бессистемная череда вызовов является главной движущей силой истории, а непрерывное противоборство двух сил: центробежной и центростремительной по отношению к Богу. Одни люди сознательно или бессознательно работают на Божий план, а другие, так же сознательно или бессознательно противодействуют осуществлению этого плана. Одни – мельники на Божьей мельнице, а другие пытаются эту мельницу сломать. Сломать её невозможно, Богу ни кто не может противостоять, но противостояние идет между группами людей, и Бог ему не препятствует. И вот это противостояние тех, кто «работает на Бога» и тех, кто пытается им противодействовать, и является главной движущей силой истории. Не борьба за территории, не борьба за ресурсы, не борьба за рынки сбыта, не борьба за власть определяют поступательный ход истории человечества. Всё это в нашей истории есть, но всё это носит подчиненный, обслуживающий характер, а смысловой стержень всех исторических процессов – это борьба за приближение к Богу, либо за удаление от Него.

История человечества – это история войн. Мы привыкли объяснять войны экономическими причинами, а религиозные войны выделять в отдельную категорию, им, впрочем, тоже приписывая скрытые экономические причины. На самом деле все войны – религиозные. Любая война с древнего мира до наших дней всегда велась между носителями различных религиозных моделей, в той или иной степени приближенных или удаленных от Истины Божией. Конечно, в любой войне всегда была экономическая составляющая, но она всегда носила подчиненный характер. К захвату материальных ценностей противоборствующие стороны стремились для того, чтобы утвердить своё миропонимание, свою модель отношений с мистической реальностью. Даже если кого-то интересовал только грабеж или выгоды торговли, это всегда так или иначе связано с определенной религиозной моделью. Можно сказать, что главной движущей силой истории является борьба религиозных идей. Пошаркайте хорошенько экономику, и вы увидите религию.

В наше время это очевидно, как никогда. Может быть, кто-то думает, что США воюют по всему миру за контроль над нефтью? Где есть нефть, но нет желания подчиняться США, там сразу обнаруживается недостаток демократии, и туда вскоре оказываются направлены ракетные удары, если не удается решить вопрос при помощи санкций? Но это только поверхность процесса. Разумеется, Штаты озабочены контролем за любыми материальными ресурсами, но это им и надо только для того, чтобы утвердить свою мировоззренческую модель. Главной, стержневой движущей силой США является работа на «план Антихриста», противостояние «плану Бога». Простые американцы об этом и не догадываются, они уверены, что их держава борется за демократию во всем мире, но если вспомнить о том, что демократия есть политический аспект атеизма, то сразу всё срастается. Штаты борются за автономную власть человека, отвергающего власть Бога над собой. Это и есть «план Антихриста». Штаты могут сколько угодно затягивать на своем брюхе «библейский пояс» – это не должно обманывать. Для реализации «плана Антихриста» они придумали «христианство без Христа», подменив Живого Бога дешевым морализаторством. Их «христианство» – как кофе без кофеина.

Когда говорят, что США борются за власть над миром, забывают спросить, зачем нужна им эта власть? Как еда нужна для того, чтобы её съесть, так и власть нужна для того, чтобы её определенным образом использовать. Так зачем Штатам нужно мировое государство? Чтобы оторвать людей от Бога.

США лишь последний, хорошо известный нам пример. В мировой истории всегда была страна, главной движущей силой которой был антитеизм. И всегда была страна, которая ей противостояла. Антитеистические государства возникали, конечно, не сами по себе, а под влиянием демонов. Некоторые народы под демоническим давлением оказывались очень податливы. Народы, как и люди, делают свой духовный выбор, и не всегда этот выбор оказывается в пользу Света. Другие народы и созданные ими государства, даже ни чего не зная о Свете и не имея сознательного намерения Ему служить, всё же интуитивно противостоят тьме, хотя и редко бывают в этом последовательны. Божий Промысел действовал всегда, и даже в те эпохи, когда люди не имели о нем ни малейшего представления, всегда были страны, которые действовали на Его стороне, и страны, которые пытались Ему противостоять.

Разумеется, демоны, извечные враги рода человеческого, всегда пытались воздействовать на все страны мира, то есть на каждого отдельного человека, независимо от национальности и страны проживания. Всегда и везде у демонов были определенные успехи. За всю историю человечества вы не найдете такой цивилизации, такой страны, государственная политика которой была бы совершенно свободна от демонического влияния. И всё-таки всегда была такая цивилизация, такая страна, где бесам удавалось достигнуть максимального влияния, почти полностью подчиняя себе государственную политику. В такой стране они не просто влияли на поступки жителей и правителей, здесь они формировали ценностные ориентации. Здесь не просто совершали плохие поступки. Здесь плохое объявляли хорошим.

Итак, в каждую эпоху есть страна, где Сатана имеет свою главную базу, действуя с территории которой, он пытается подчинить этой стране все остальные страны мира, чтобы утвердить свою полную власть над миром. В каждую эпоху есть своё государство – архидемон. Его не так легко распознать. Раньше все страны были языческие, а мы любое язычество воспринимаем, как отверждение Бога Истинного. Но языческие системы очень сильно отличаются друг от друга по степени своей духовной недоброкачественности. Иные в своих ценностных ориентациях очень много сохранили от древнего истинного богопочитания, а иные уже полностью отвергли его, оказавшись под тотальным контролем бесов.

Явные черты демонического государства несут на себе, как ни странно, Афины. Мы привыкли видеть в этом древнегреческом полисе олицетворение всего прекрасного и замечательного, что стало фундаментом новой европейской культуры. Но стоило бы задуматься о том, не слишком ли близкой оказалась афинская культура творцам новейшего европейского безбожия. Когда Европа начала явно отходить от Бога, это назвали Возрождением, имея ввиду возрождение античных, прежде всего афинских идеалов. Для новой Европы Афины стали знаменем антитеизма, и это вполне логично. Афинский культ красоты, сам по себе вроде бы и не вызывающий возражений, стал фундаментом новой европейской религии человекобожия. Афины создали культ Человека, точнее – культ человеческого тела – культ принципиально антидуховный. Не случайно этот культ так понравился позднейшим антитеистам. И не случайно даже в Древней Греции, отнюдь не страдающей излишней приверженностью к нравственным нормам, Афины прославились своим развратом. И не случайно боги, которым молились афиняне, были так вызывающе, космически развратны.

Афины, казнившие Сократа и изгнавшие Фемистокла, заявили себя врагом гениев и героев. Афинская демократия, казалось бы, имевшая мало общего с современной европейской, сущностно была тем же самым – отвержением всего возвышенного в угоду всему низменному. Именно Афины впервые опробовали ту политическую систему, которая сейчас стала главной политической технологией безбожия.

Главным антагонистом и последовательным противником Афин была Спарта. На современного человека Спарта производит жутковатое впечатление и небезосновательно. Это было очень жестокое, безжалостное к человеку государство. Но! Настоящий спартанец был безжалостным прежде всего к самому себе. Спартанец презирал свои слабости, имел задачу одержать победу прежде всего над самим собой. Спартанец презирал комфорт, изнеженность, страх перед смертью. Наверное, ни где в древнем мире не найти такого стремления подчинить плоть духу. Утверждение приоритета духа над брюхом делало спартанцев воинами Света, хотя они, конечно, не догадывались об этом. Спартанец любил иерархию, подчинение, охотно признавал над собой власть тех, кто был духовно сильнее его. Спарта была монархией с развитой военной аристократией. Это почти идеальная форма правления, недостатки которой были вызваны лишь неведением о Боге Истинном. В Спарте шокирует презрение к интеллекту и естественным эстетическим потребностям души, но, совершенствуя спартанскую форму правления, можно было избавить её от диковатых и мрачноватых перекосов. А сама основа спартанской цивилизации безусловно делает её сражавшейся на стороне Божьего Промысла, требовалось лишь осознание этого. А вот Афины с их культом плоти бессознательно противились Богу Истинному ещё раньше, чем успели о Нем узнать.

Ещё более впечатляющим архидемоном древнего мира была Финикия, и в первую очередь финикийская колония на африканском берегу – Карфаген. Об этом писал Честертон: «Своей жизнью он (Карфаген) был обязан энергии и экспансии Тира и Сидона – крупнейших коммерческих городов. И как во всех колониальных центрах, в нем царил дух коммерческой наглости… Глубоко практичные, отнюдь не поэтичные люди любили полагаться на страх и отвращение… Им казалось, что темные силы своё дело сделают… В психологии пунических народов эта странная пессеместическая практичность разрослась до невероятных размеров. В Новом городе, который римляне назвали Карфаген, как и в древних городах финикийцев, божество называлось Молохом, по-видимому, оно не отличалось от божества, известного под именем Ваала… Почитателей Молоха ни как нельзя назвать примитивными. Они жили в зрелом развитом обществе… и Молох не был мифом, во всяком случае, он питался вполне реально. Эти цивилизованные люди задабривали темные силы, бросая сотни детей в пылающую печь…

…Такие денежные аристократы, как правило, не допускают к власти великого человека… Это холодный здравый смысл и проницательная практичность дельцов… деловые, широкие, реалистические взгляды… Карфаген пал, потому что дельцы до безумия безразличны к истинному гению… Они слишком практичны, чтобы быть хорошими, более того, они не настолько глупы, чтобы верить в какой-то там Дух, и отрицают то, что любой солдат называет духом армии. Им кажется, что деньги будут сражаться, когда люди уже не смогут. Именно это случилось с пуническими дельцами. Их религия была религией отчаяния, даже когда дела шли великолепно.

Карфаген пал, как ни кто ещё не падал со времён Сатаны. И те, кто раскопали эту землю через много веков, нашли крохотные скелетики, целые сотни – священные останки худшей из религий… Европа наплодила немало собственных бед, … но самое худшее в ней было всё-таки лучше того, от чего они спаслись… Коммерческие олигархии типа Карфагена застывают осклабившимися мумиями, и ни когда нельзя сказать, молоды они или бесконечно стары. Карфаген, к счастью, умер, самое страшное нападение бесов на людей было отбито… Содом и Гоморра лучше, человечнее Тира и Сидона. Когда мы вспоминаем бесов, пожирающих детей, мы понимаем, что даже греческий разврат лучше пунического сатанизма».

К сказанному Честертоном можно добавить то, что обязанность сжигать собственных детей распространялась так же и на «благородные» семейства. Сами родители обязаны были выражать по этому поводу радость, так как выражение печали оскорбило бы божество. Для нас привычнее, когда правящая антиэлита «бросает в печь» детей рядовых граждан, а уж собственных детей всегда найдет возможность уберечь. В Карфагене было не так, потому что правящая олигархия там по сути не правила, это государство находилось под непосредственным руководством бесов. Уникальный в истории случай прямой дьяволократии, по отношению к которой даже олигархия находилась в состоянии вечно изнасилованном. У преемников Карфагена будет то же самое, но уже не настолько явно и очевидно.

Роднит Карфаген с последующими дьяволократиями и страх перед личностью, перед харизмой, перед гением. Великий полководец Карфагена Ганнибал совершил невозможное и уже стоял у ворот Рима. Требовалось последнее усилие, чтобы Рим пал, надо было только получить хотя бы небольшое подкрепление, но олигархи Карфагена не послали ему подкрепление, тем самым вполне сознательно лишив себя победы. Дело в том, что Ганнибал был для Карфагена опаснее, чем Рим. Гениальный полководец, овеянный славой великой победы, создал угрозу для власти коммерческой олигархии собственного государства. И олигархи решили, что сначала надо погубить Ганнибала, а уж с Римом они потом как-нибудь разберутся. Так мы убеждаемся, что любая дьволократия деструктивна. Она неизбежно губит сама себя, и не по глупости, а потому что такова её природа. Точно так же будет и с властью Антихриста.

Что представлял из себя главный антагонист и победитель Карфагена – языческий Рим? Честертон пишет: «Нас поражает в римских культах их теплый, домашний характер… Мы должны благодарить тех, кто сохранил в язычестве человечность… Рим воплощал героизм, ближе всего во всем язычестве подходящий к рыцарству. Он защищал домашних богов и человеческое достоинство от чудовищ Африки…»

Разумеется, речь не о том, чтобы идеализировать римское язычество, мерзости там хватало, но духовное состояние Рима всё-таки было бесспорно ближе к тому, что хочет от людей Бог, чем карфагенский сатанизм.

Главная идея Рима – это идея порядка. Порядок – это душа Рима. Самое гениальное произведение римского духа – это легион. Четкой и рациональной структурой легиона, его образом действия, основанном на отточенных, согласованных реакциях, выносливостью, неприхотливость легионеров можно восхищаться до бесконечности. Легион – это разумное сверхсущество, это образец удивительной гармонии. А римское право не нуждается в презентации. Такой совершенный правовой системы не создал и не мог создать ни один народ. Сами принципы римского права – гениальные произведения римского духа. Латынь – язык права, язык разума, язык логики. Кристальная, прозрачная ясность латыни сделала её бессмертной, мертвый язык продолжает жить, обслуживая науку.

Итак, Рим – это порядок, а порядок всегда от Бога, так же как хаос – всегда противобожие, потому что хаос – предвестник смерти. Рим снижал энтропию по всему миру, а это Божье дело. Рим был очень несовершенным инструментом в руках Божиих, римский разврат и римская жестокость вошли в легенды, римская демократия отвратительна так же, как и любая другая. Но ни одна цивилизация не может быть совершенна, она может лишь быть ближе к Богу, чем другие. И Рим был ближе.

Но мистическую суть Карфагена разрушить невозможно, преемник всегда найдется. Архидемоном средневековья стала Венеция. Копаясь в истории средневековья, я был поражен тем количеством духовного зла, которое исходило от этого города-государства. Хотя в христианскую эпоху найти главную базу демонов ещё сложнее, чем в языческую, вроде бы все прославляют Христа, при этом зла хватает во всех странах. Тут надо разбираться, какие силы движут государством на самом деле, какие ценности исповедуют политические элиты. Венецианские ценности несли миру зло.

Венеция стала подлинным наследником дьяволократии Карфагена, главным врагом христианства, несмотря на формальную приверженность Церкви. Венеция стоит за одним из самых отвратительных деяний христианского Запада – захвата крестоносцами Константинополя. Дож Венеции Дондоло обвел вокруг пальца простодушных вождей франков, вынудив их делать то, что они делать совершенно не собирались. И в падении Византийской империи Венеция сыграла зловещую роль. Не одну сотню лет все государственные усилия Венеции были направлены против духовного центра православия – Царьграда.

Дьявольски изощренные венецианские банкиры путём сложных манипуляций сделали так, что Константинополь постепенно утратил контроль за своими собственными финансами, доходы Византии потекли на Запад. Архимандрит Тихон (Шевкунов) назвал Венецию Нью-Йорком XIII века, пояснив: «Здесь вершились финансовые судьбы народов». За венецианской экономической моделью точно так же, как и в Карфагене, отчетливо просвечивает определенная антидуховная модель.

Но не только Царьград был тогда центром тех сил, которые противостояли антитеизму. Само западное рыцарство, особенно в высшей точке своего духовного развития – в крестовых походах, противостояло планам Антихриста. На крестовые походы налипло много мерзости, но это во многом благодаря влиянию Венеции, да и кроме того – рыцари Света ни когда не бывают совершенны (Об этом моя трилогия «Рыцари былого и грядущего»). Не надо думать, что рыцарь-крестоносец – это ангел во плоти, а венецианский банкир – это демон во плоти. Мы говорим о тех силах, которые стояли за этими фигурами, и о том, в какую сторону эти силы тянули человечество. При этом понятно, что венецианцы не ели младенцев на завтрак, а крестоносцы в перерывах между сражениями не только молились.

Архидемоном нового времени стала Британия, доказательствами этого можно наполнить целую книгу. Британия весь мир заполонила идеями чуждыми христианству и разрушительными для Церкви. Достаточно вспомнить, что Британия стала родиной самого отвратительного типа протестантизма, когда монарх, то есть мирянин, провозгласил себя главой Церкви. По сравнению с этим даже непомерные амбиции епископа Рима выглядят относительно безобидно. Даже в Германии протестантизм всё же расколол страну, то есть полстраны не поддались безумию Лютера. А британские лорды дружно кивнули. На всю страну нашёлся лишь один стряпчий, Томас Мор, сказавший «нет». Точнее, не сказавший «да». Но и за это ему отрубили голову.

Вы думаете, почему именно Честертон создал такую яркую и убедительную картинку сатанинско-коммерческой цивилизации Карфагена? Да потому что он писал её фактически с натуры. Он открыто об этом говорил: «Люди, которых мы встречаем на приемах за чайным столом – тайные почитатели Молоха и Ваала. Именно эти умные практичные люди видят мир так, как видел его Карфаген». Духовно чуткий британец, сознательно отвергший мерзость англиканства, очень хорошо понимал, в каком государстве живет.

Кто же в новое время противостоял демоническому владычеству Великобритании? Две силы, ещё куда более несовершенные, чем Спарта, Рим, Царьград и рыцарство. Сначала Наполеон, пытавшийся реабилитировать и утвердить консервативные, традиционные ценности, включая рыцарский дух. Наполеон – гений порядка, не случайно он реанимировал римское право, создав знаменитый кодекс. Наполеон всё вокруг себя упорядочивал и структурировал, он явно был предназначен стать орудием Божьего Промысла, но «родимые пятна революции» не позволили ему осознать своё предназначение. Всю жизнь, воюя с Британией, он совершенно не осознавал её, как источник мистического зла, напротив, он тянулся к британцам, хотел видеть в них друзей, да вот они не хотели, прекрасно понимая, что замыслы Наполеона несут в себе глобальную угрозу их демоническому владычеству. Наполеон, конечно, не был совершенно слеп, он говорил: «Поведение Англии достойно первых веков варварства, это государство использует своё могущество во вред всем». Но из этого меткого наблюдения он не сумел сделать надлежащих выводов.

Второй инструмент был ещё хуже. Третий Рейх. Его идейной основой был антилиберализм и антикоммунизм. Рейх призван был сражаться против этих двух проявлений безбожия, но осознавал своё предназначение очень смутно.

Рейх так же выступал за консервативные, традиционные ценности, но здание своей идеологии он начал строить сразу с первого этажа, без фундамента. Европейский традиционализм имеет своим источником христианство, а Рейх пытался утверждать традиционализм без христианства, иногда лишь в чем-то пытаясь опираться на Церковь, одновременно заигрывая с язычеством, и в общем-то оставаясь религиозно безразличным. Рейх пытался без Бога бороться с безбожниками. А это логический абсурд. Из этого абсурда и выросли все мерзости нацизма. Если бы Рейх строил свою идеологию на церковном фундаменте, ни какого холокоста не было бы, потому что антисемитизм принципиально несовместим с христианством. В итоге главный враг британского демонического владычества рухнул не только не исполнив, но, даже не осознав своего призвания.

Что же Россия, которая к тому времени уверенно вышла на мировую арену, к тому же вполне осознавая себя главной в мире хранительницей веры истинной? Тут мы вынуждены констатировать факт столь же поразительный, сколь и удручающий. И в наполеоновских войнах, и в первой мировой, и во второй мировой Россия была союзницей главного архидемона эпохи – Великобритании. Британской дипломатии, и не в последнюю очередь – британским спецслужбам, каждый раз удавалось склонить Россию на свою сторону. Британия последовательно сталкивала лбами те силы, которые могли ей противостоять, неизменно добиваясь в этом успеха. В итоге естественные союзники сражались меж собой, а Россия выступала на стороне своих мистических, то есть главных противников.

Главная причина этого в романо-германском иге, которое установилось в России, начиная с XVIII века. Россия стала смотреть на мир европейскими глазами и естественно видела всё в искаженном свете. Произошёл страшный трагический разрыв между духовной сущностью России и её политической ориентацией. В храме Россия молилась Христу, причем очень искренне, потом выходила из храма и начинала обслуживать интересы врагов Христовых. Этим определяется весь трагизм новейшей русской истории, отсюда в конечном итоге и разрушение храмов.

Но вот на сцене истории появляется новый государственно оформленный архидемон – США. И как всегда в нем по сути не было ни чего нового. Об этом писал Константин Леонтьев, прозревший глубинную суть США ещё в XIX веке: «Соединенные Штаты – это Карфаген современности. Цивилизация очень старая, халдейская, в упрощенном республиканском виде на новой почве в девственной земле». Дальше вы знаете.

Уже когда все звенья этой цепочки четко встали в сознании на свои места, я вдруг заметил поразительные черты сходства между всеми государствами – архидемонами за всю обозримую историю человечества. Всё это великие морские державы, распространявшие свою морскую экспансию до куда только могли дотянуться. Афины ещё были государством региональным, но их сила уже полностью строилась на силе их флота. Финикийцы уже плавали вокруг Африки, а средиземноморье контролировали безраздельно. Венеция была исключительно морской державой, там даже главу государства, дожа, посвящали в должность через обряд «венчания с морем». «Правь Британия морями» – это известно. А главная составляющая военной мощи США – авианосцы.

Второе поразительное сходство – все эти державы – торговые. Конечно, любая страна торгует, и ни одна страна не может обойтись без торговцев, и в самой по себе торговле нет ровным счетом ни чего плохого. Но в перечисленных странах власть (!) принадлежала торговцами. Всё это торговые олигархи. В США власть принадлежит скорее финансистам, но финансисты – худшая из всех категорий торговцев – это торговцы воздухом. А во всех государствах, так или иначе противостоявших силам Тьмы, власть принадлежала военным.

И вот мы подходим к осознанию истины, совершенно для нас неудобоваримой и дискомфортной. Там, где власть принадлежит торговцам, скрытый сатанизм развивается бешеными темпами, постепенно становясь скрытым только от слепых. А там, где власть принадлежит военным, утверждаются консервативные, традиционные добродетели, берущие своё начало в Божьих заповедях.

Это кажется совершенно непонятным. Ведь война – это самое ужасное, что только может произойти между людьми, а мирная торговля – это прекрасно и замечательно. Но факт в том, что государства, где доминирует торговая олигархия, почему-то всегда оказываются на службе у сатаны, хотя бы их правители увешались крестами от макушки до пят, а государства, где доминирует военная элита, почему-то всегда стоят на страже добродетелей, в основе своей христианских. Почему-то всегда владыки морей служат Тьме, а сухопутные державы, во всяком случае, пытаются служить Свету.

И тут приходит время вспомнить о концепции «Континент и Океан». Автором этой концепции иногда называют немецкого геополитика Гаусхофера, одно время имевшего влияние на Гитлера. Он говорил об извечном противостоянии США и Германии, определяемых, как Океан и Континент. Ксения Мяло утверждает, что авторство концепции глобального конфликта Континента и Океана на самом деле принадлежит американскому адмиралу Мэхену. При этом Мэхен считал, что оплотом континентальной мощи является Россия. Германия же включалась им в Океан. Адмирал утверждал: «Морские державы должны создавать противовес этой мощи, … оказывая на Россию давление с флангов». Увидеть в Германии Океан можно было только после очень сильного испуга, а вот США это действительно Океан, и Россия – действительно Континент.

Западные создатели концепции Континента и Океана интуитивно набрели на некоторые фрагменты реальности, совершенно не осознав её глубинную, мистическую суть. Мы берем у них только термины, наполняя их куда более значимым для истории человечества содержанием. Океан – это слухи Тьмы. Континент – это воины Света. Их противостояние отражает извечную борьбу Сатаны против Бога. За появлением и крушением мировых империй всегда в глубине стоит мистическая, религиозная суть. Не экономическая, не примитивно понимаемая политическая, а именно мистическая. Не борьба за власть и богатство создают и разрушают империи. В глобальных мировых процессах одни силы всегда обслуживают дьявола, даже если они думают, что всего лишь набивают кошельки, а другие – творят Божью волю, даже если они об этом и не догадываются.

Интересные подробности добавляет к этой концепции Александр Дугин:

«Россия олицетворяет собой цивилизацию Суши… Геополитическая наука противопоставляет цивилизацию Суши цивилизации Моря, ведущей свою историю от Карфагена, Венеции, Голландии, Великобритании к США … Цивилизации Суши от Спарты и Рима до Константинополя и Третьего Рима – Москвы».

«Основной геополитический закон, яснее всего сформулированный Макиндером, гласит, что постоянным и основным геополитическим процессом в истории является борьба сухопутных держав (с естественной формой идеократического политического устройства) против островных морских государств (торгового, рыночного, экономического строя). Это извечное противостояние Рима – Карфагену, Спарты – Афинам, Англии – Германии».

«Морским торговым полюсом стали США, а сухопутным полюсом – Россия… Древнее архетипичное противостояние Моря и Суши, плутократии и идеократии, цивилизации торговцев и цивилизации героев».

Термины Дугина «Суша» и «Море» мне не понравились. Суша там, где сухо, а море там, где мокро – в нашем контексте характеристика малозначительная. «Континент» и «Океан» – категории глобальные, а потому более подходящие для геополитической концепции, а потому продолжу держаться изначально заявленных терминов.

Александр Гельевич воспроизводит почти всю цепочку, которую ваш покорный слуга вычленил из истории задолго до прочтения его книги. А если хотя бы два человека независимо друг от друга видят одно и то же, значит это реальность. Чрезвычайно важно, что Дугин видит в Океане цивилизацию торговцев, а в Континенте – цивилизацию героев. Одно только это уже помогает нам осознать глубинный смысл их противостояния. Так же как и противопоставление плутократии Океана и идеократии Континента. Надо лишь уточнить, что за плутократией тоже стоит идеократия – диаметрально противоположная по смыслу.

Очень важно ещё одно замечание Дугина: «Морское могущество с его типическими чертами: утилитаризмом, оптимизацией, прагматизмом, индивидуализмом, отчужденностью, моральной гибкостью, плутократией и т.п. оказалось конгруэнтно базовым предпосылкам западной цивилизации». Да, именно так. На сегодня уже можно поставить знак равенства между Западом и Океаном.

Но для евразийства Дугина характерна склонность воспринимать цивилизации как равноценные, равнозначимые. Это, конечно, вполне толерантно и очень современно, но в конечном итоге приводит к мысли о равноправии добра и зла. Получается, что группа людей, сделавших свой выбор в пользу Бога, и другая группа людей, сделавших выбор в пользу дьявола, каждая в чем-то по-своему права и в чем-то ошибается. Но это не так. Одни глобально правы, а другие глобально ошибаются, как бы это грубое утверждение не резало чей-то нежный слух. Цивилизационный выбор может быть ложным и ужасным. Отрицание этого означает фактическое отрицание Божьего Промысла.

Мысли Дугина очень глубокие, очень важные для нас и одновременно с этим – очень опасные. Он пишет: «Сухопутные ценности связаны с Востоком, с созерцательностью, неэкономической мотивацией труда, общностью, героической шкалой ценностей. Цивилизации Востока в качестве достоинств имеют душевную широту, идеализм, героизм, жертвенность, общинность, верность. На противоположном – отрицательном уровне эти же качества дают неорганизованность, лень, пассивность, покорность, терпимость к жестокости.

Морские, западные достоинства: оперативность, модернизм, динамика, инновации, хозяйственная гибкость, скорость обмена, технологический прорыв. Но они порождают и недостатки: цинизм, эгоизм, индивидуализм, утилитаризм, отчужденность».

Тут по большому счёту ни с одним словом не поспоришь, но в итоге как бы получается, что у каждого из цивилизационных типов есть свои достоинства и свои недостатки и выбор между ними становиться делом вкуса – кому что нравится. Но это не дело вкуса, а вопрос жизни и смерти. Ни кто ведь не скажет: кому-то нравиться жить, а другие предпочитают гнить, кому-то нравится убивать людей, а другие предпочитают лечить людей. Океан несет погибель человечеству, а Континент будет ему до последней возможности сопротивляться.

Недостатки Континента, которые действительно ему присущи, непринципиальны, не губительны, а вот достоинства принципиальны и спасительны. При этом у Океана даже его бесспорные достоинства оборачиваются конечным торжеством зла. Лучше плохо служить Богу, чем хорошо служить дьяволу, а кто не понимает, что разница между Континентом и Океаном именно в этом, тот не понимает главного.

Вообще, Дугину понятны наиважнейшие вещи, например: «Запад верит в то, что есть, Восток – в то, что может быть, в то, что должно быть». Именно такова и есть сущностная разница между психологией Океана и Континента. Для Океана, для Запада, единственной реальностью является то, что воспринимается при помощи пяти органов чувств. Но это не просто практичность, материализм всегда оборачивается сатанизмом. А готовность Востока верить в то, что должно быть, дает веру в Царство Небесное. Только надо быть осторожнее с термином «Восток». Есть восточное христианство, т.е. вера истинная, а есть такие темные восточные культы, что не приведи Господи. У ортодоксального христианства на Востоке ещё меньше союзников, чем на Западе. С точки зрения духовной геополитики «Востока» просто не существует.

Духовная концепция Континента и Океана остается неразработанной. Тут бы надо ещё много о чем говорить, например, о роли в мировой истории Испании и Португалии, которые некогда являлись великими морскими державами, но имеют признаки принадлежности к Континенту. Надо говорить о Голландии, которую я вообще не упоминаю, но которую не без оснований упоминает Дугин. Важно понять, имеет ли эта концепция отношение лишь к развитию Средиземноморской цивилизации, либо ко всему миру, и тогда как в неё вписываются великие цивилизации Востока? Надо ли усложнять эту концепцию, вводя дополнительное понятие «береговая зона», как это иногда делают? Тут ещё многое неясно, но сказанного вполне достаточно, чтобы сделать выводы о судьбе России и русском смысле.

На сегодня Россия последняя на европейском географическом пространстве сила Континента. Вся Европа, кроме нашей страны уже полностью затоплена Океаном. Ждать вспышек континентального мышления внутри цивилизации Запада теперь уже окончательно поздно. Даже православные страны, присоединившись к цивилизации Запада, уже являют собой часть Океана. Пока ещё не всё ясно разве что с Сербией, но Океан уже показал Сербии, что с ней будет, если что.

Как последняя сила Континента Россия сейчас глобально одинока, и сама уже отчасти затоплена антидуховной стихией Океана. Самое страшное в том, что на уровне элит Россия сегодня совершенно не осознает своей великой мистической роли в мировой истории, своей вписанности в смысловой поток человеческой цивилизации, в планы Божьего Промысла. Глубинный мистический смысл современного конфликта между Россией и Западом неформальные лидеры Запада вполне осознают, но лидеры России совершенно не понимают. Россия пытается спорить с Океаном на языке Океана. Последняя живая сила Европы пытается доказать окружающей её гнили, что и она уже тоже сгнила и испрашивает себе пропуск на кладбище.

Впрочем, иногда наши элиты интуитивно, неосознанно действуют именно как Континент, то есть, несмотря на полное непонимание происходящего, работают на реализацию исторического предназначение России и выполняют предначертания Промысла Божьего. Концепция Континента и Океана должна помочь нам понять, как, с каким смыслом и с какими задачами вписана Россия в историю человечества, и перейти к осознанному служению тем высшим ценностям, носителями которых мы в любом случае являемся.


Монархия

Прежде всего Россия должна стать сама собой, то есть собственно Россией. А это значит, что она должна стать монархией. Россия без царя не сможет исполнить своего исторического предназначения, во всяком случае не сможет исполнить его в полной и необходимой мере. Если русский народ сделает свой окончательный выбор в пользу демократии, это будет означать фактический отказ от следования Божьей воле, и тогда историческое бытие России утратит свой смысл, наша страна станет ни чем не лучше любой страны Запада, и тогда лучше уж сразу броситься в объятия Запада, и каяться во всех грехах, в которых ему угодно будет нас обвинить, и терпеливо дожидаться, пока мировые лидеры соблаговолят принять нас на всемирную помойку.

Почему же так драгоценна для нас монархия? Почему только царская Россия имеет смысл? Не потому что это традиционная для России форма государственного управления. И не потому что это максимально эффективная форма управления. И даже не потому что это форма правления богоустановленная, и ни какое иное государственное устройство не угодно Богу.

Что касается традиций, то их вообще не стоит канонизировать. Когда-то устоявшейся традицией зарождающейся Руси было язычество, но мы эту традицию отвергли. И вече было традицией далеко не только для Новгорода, но и вечевая демократическая традиция была отвергнута Русью. И советская власть успела стать традицией и кто-то сейчас цепляется за советскую традицию из последних сил, но пора бы это прекратить. Мы не евразийцы, чтобы молиться на Традицию. Мы должны выбрать не то, что было давно и долго, а то, что хорошо само по себе.

Что касается эффективности царской власти, то отрицать её, конечно, невозможно, но не это для нас главное. У А.С.Пушкина есть замечательные слова: «Зачем нужно, чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого закона? Затем, что закон – дерево, в законе слышит человек что-то жестокое и не братское. С одним буквальным исполнением закона далеко не уедешь, нарушить же его или не исполнить ни кто из нас не должен. Для того-то и нужна высшая милость, умягчающая закон… Государство без полномощного монарха – автомат: много-много, если оно достигнет того, чего достигли Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина. Человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит. Государство без полномощного монарха, то же, что оркестр без капельмейстера. Как не хороши все будут музыканты, но если нет среди них одного, который бы движением палочки всему подавал знак, ни куда не пойдет концерт…»

Всё в точности так и есть, ни с одним словом не поспоришь. Но! Не это главное. Пушкинским требованиям вполне отвечала бы и диктатура, и восточная деспотия, ни чего общего с православной монархией не имеющие.

Мы не готовы согласиться даже с тем, что монархия есть богоустановленная форма правления, и тем самым в достаточной мере обоснована её необходимость. Эту точку зрения активно отстаивал архиепископ Серафим (Соболев): «Учение о царской власти входит в самый состав христианства и есть не что иное, как учение Христово и вообще учение богооткровенное… Даже сомнение в богооткровенности царской власти и в её ценности самой по себе является актом, направленным против Священного Писания… Отрицание веры в богооткровенную истину о богоустановленности царской власти как таковой есть грех… Учение о царской власти основано на Священном Писании, следовательно, в своей основе это учение богооткровенное».

Владыка Серафим обосновывает свою весьма радикальную точку зрения кроме прочего следующими цитатами из Священного Писания: «Сердце царево в руце Божией» (Притч.21, 1) «Мною цари царствуют» (Притч. 8, 15) Но во времена Соломона едва ли можно было где-нибудь отыскать иную форму правления, кроме монархической, не говоря уже о том, что многие цари той поры были скорее родо-племенными вождями, чем полноценными монархами в нашем смысле. В «Притчах» речь самым явным и очевидным образом идет о том, что Бог является Источником любой власти, власти, как таковой, а не именно царской власти. И под царем здесь безусловно надо понимать не именно монарха, а любого правителя вообще.

Владыка Серафим даже слова Христа «кесарю кесарево» (Мф 22, 21) понимает, как «богооткровенное учение о значении для нас православного царя». Но вот ведь незадача: тот самый «кесарь», которому Господь предписал воздать «кесарево», был вообще не монархом, а первым должностным лицом республики. Древний Рим вообще боялся царской власти, как чумы. Вначале в Риме были цари, но их власть так не понравилась римлянам, что они потом сделали всё возможное для того, чтобы власть была какой угодно, только не царской. Гая Юлия Цезаря зарезали по одному только подозрению, что его диктатура начинает приобретать некоторые признаки царской власти. Так что Господь по сути предписал платить налоги республике, что мы в настоящее время и исполняем с разной степенью усердия.

Так же и слова апостола Петра «Бога бойтесь, царя чтите» (1 Петра 2, 17), на которые владыка Серафим ссылается в обоснование богоустановленности царской власти, относятся к той власти, которая была современна апостолам, то есть к власти республиканской. Это не интерпретация, это факт: Христос и апостолы жили на территории республики и, когда говорили о власти, ни какую иную власть не могли иметь ввиду.

Нас могут сильно сбивать с толка некоторые слова из славянского и русского переводов Священного Писания. Привычное нам слово «царь» происходит от латинского «Цезарь», но ни Цезарь, ни последующие «цезари» как раз и не были царями, даже похоже не было. По латыни «царь» – «рекс». И если бы кто-то назвал римского цезаря рексом, это равнялось бы обвинению в государственной измене. И если мы находим в русском переводе послания апостола Петра слово «царь», то понимать под ним надо цезаря, а не царя в нашем понимании. Царя тогда не было ни в Иерусалиме, ни тем более в Риме.

Конечно, Господь и апостолы не дали оснований для особого почтения именно к республике, они говорили об отношении к власти, как таковой, к любой власти. Вот абсолютно бесспорный факт: в Священном Писании нет ни одного указания на преимущество монархии перед другими формами правления. Поэтому сомнения в «богооткровенности царской власти и её ценности самой по себе» ни как не могут быть «актом, направленным против Священного Писания». Всё наоборот: против Священного Писания направлено учение архиепископа Серафима (Соболева), потому что, искажая смысл слов, владыка находит в Писании то, чего там нет.

От учения владыки Серафима больше вреда для монархического мировоззрения, чем пользы, потому что его выводы легко опровергаются беспристрастным чтением Священного Писания, а отсюда кто-то может сделать вывод, что монархия – не от Бога, от чего избави Господи. Владыка Серафим вступает на очень тонкий лед, потому что тот единственный фрагмент Библии, где сравниваются две формы правления, по внешним признакам свидетельствует не в пользу монархии.

При пророке Самуиле народ израильский потребовал себе царя: «Пусть царь будет над нами, и мы будем, как прочие народы» (1 Цар 8, 18-19). И это требование установить царскую власть огорчило Бога, Он сказал пророку Самуилу: «…Не тебя они отвергли, но отвергли Меня, чтобы Я не царствовал над ними». «Итак, послушай голоса их, только представь им и объяви права царя».

На основании этого фрагмента многие считают, что в Библии царская власть не одобряется. Шлоссер, к примеру, считает, что учреждение царства резко противоречит законодательству Моисея, по которому главой государства признается только Бог. Шлоссеру, конечно, стоило бы заметить, что Бог в конечном итоге одобрил избрание царя, так что этот автор обвиняет в нарушении закона Моисеева Самого Бога. Но факт остается фактом: требование царя прогневало Бога: «Они… отвергли Меня», после чего говорить о том, что только царская власть является богоустановленной должно быть уже неловко.

Дело в том, что до того момента народ израильский имел формой правления, можно сказать, прямую теократию. Царем был Сам Бог, Он сообщал народу Свою волю непосредственно через вождей. Но прямая теократия оказалась народу не по силам, они захотели жить «как все нормальные люди». За требованием иметь царя стояло желание как бы прикрыть себя его фигурой от Бога. Они не отреклись от Бога, но предпочли отодвинуться от Него на чуть большее расстояние. Они предпочли прямой теократии теократию делегированную. Израильтяне отказались от лучшего и предпочли хорошее. То есть нельзя сказать, что царская власть Богом не одобряется, точно так же, как нельзя сказать, что Богом одобряется только царская власть.

Владыка Серафим писал: «Православная Церковь не может предпочесть власть народа царской власти по той причине, что народоправство не есть богоустановленная власть, её нельзя отнести к той, о которой сказал апостол Павел: «Несть бо власть, ащё не от Бога».

Тут всё не так. Мы отвергаем демократию не потому что Бог её не устанавливал. Бог много чего не устанавливал. Мы отвергаем демократию потому, что она подменяет власть Бога властью народа. Понимание этой истины делает совершенно ненужным настойчивое утверждение о богоустановленности монархии. И ап.Павел говорил про любую власть, в том числе и демократическую, существующую по Божьему попущению. «Власть от Бога» – ещё не значит хорошая власть.

Итак, мы утверждаем, что без монархии существование русского народа постепенно утратит смысл по одной единственной причине – монархия на сегодня единственная доступная нам форма боговластия (Предпочитаю термин «боговластие» термину «теократия», поскольку с последним ассоциируется власть духовенства, а мы – о власти Бога). Только монархическая форма правления позволит русскому народу отдать себя во власть Бога и следовать Божьей воле.

Ценность монархии не абсолютна вопреки утверждению владыки Серафима. Теоретически можно представить себе другие формы боговластия. Во времена Моисея, Иисуса Навина и Судей израильский народ жил без царя, но с Богом. Но если даже израильтяне той поры, куда более религиозные, чем русские сейчас, такого «прямого боговластия» не потянули, так нам этот вариант можно вообще не рассматривать.

Конечно, если каждый гражданин страны изберет своим главным жизненным принципом следование Божьей воле, так не надо будет и огород городить ни с какими формами правления, будет уже без разницы, как организована власть. Но ведь мы же с вами знаем, что это невозможно. Поэтому нам и не без разницы. Нам сегодня по силам принять власть Бога только как власть делегированную.

Теоретически формы делегированного боговластия тоже могут быть разными. Например, святой горой Афон управляет протат из четырех человек, у каждого из которых есть четвертинка от печати протата, то есть решения они могут принимать только единогласно. Так вот если четыре игумена молятся о том, чтобы Бог открыл им Свою волю и действовал через них, то это боговластие. Хотя это не монархия, а тетрархия. Но предлагать такую форму правления государству совершенно бессмысленно.

Теоретически можно представить себе, что верховная власть в стране принадлежит не царю, а Земскому Собору, который единым сердцем ищет Божью волю и едиными устами её изрекает. Но ведь не надо и доказывать, что мы такого чуда не потянем. И хотя я вовсе не склонен канонизировать традиции, но идти поперек традиций там, где в этом нет ни какой необходимости, всё же глупо.

Итак, единственной доступной для нас формой боговластия является монархия. Смысл монархии лучше всех разъяснил Лев Тихомиров:

«Признание верховной государственной власти одного человека над сотнями тысяч людей и миллионами подобных ему человеческих существ не может совершиться иначе, как при факте или презумции, что в данной личности – царе – действует некоторая высшая сверхчеловеческая сила, которой нация желает подчиняться или не может не подчиняться… Это может быть произведено только влиянием религиозного начала, тем фактом или презумпцией, что монарх является представителем какой-то высшей силы, против которой ничтожны миллионы человеческих существ».

«Теократическая идея… выражает непосредственно управление Бога человеческим обществом, именно Бога, а не какого-либо сословия жрецов, духовенства или священства».

«Царь земной есть власть, делегированная от Бога. Он обязан творить не свою волю, а Ту, Которая поставила его на царство».

По Тихомирову монарх есть носитель верховной власти, так же как при демократии носителем верховной власти является народ. Он пишет: «Верховная власть юридически ни чем не ограничена. Она не подчиняется ни чьему суду, ибо если бы был высший судья, то ему бы и принадлежала верховная власть».

При этом Тихомиров неоднократно настаивает на том, что настоящая монархия не является вообще ни чем не ограниченной, не является абсолютной:

«Монархия истинная, то есть представляющая верховную власть нравственного идеала, неограниченна, но не абсолютна <потому что> имеет власть не в самой себе. Властью абсолютной обладает только та сила, которая ни от чего, кроме самой себя, не зависит, истекая из самой себя». «Монархия ограничена содержанием того идеократического элемента, для выражения которого признана верховной». «Монархия представляет верховную власть нравственного идеала». «Монархия ограничена содержанием своего идеала». «Царь есть верховная власть нравственного начала».

Общий смысл того, о чем пишет Тихомиров, в том, что воля монарха ограничена волей Бога в тех случаях, когда последняя выражена четко и однозначно. Монарх не может творить всё, что захочет, он не может предписывать подданным нарушение Божьих заповедей, в этом случае его власть автоматически теряет свою легитимность. Но мне кажется, что Лев Тихомиров напрасно так настаивает на том, что власть царя ограничена «идеократическим элементом» и «нравственным идеалом». На самом деле она ограничена только Богом. Разница существенна. Идеал – абстракция, а Бог – Личность. Власть абстракции – это, собственно говоря, и не власть, это просто наши убеждения. Только личность может обладать властью. Тем более не стоило бы в этом контексте называть идеал нравственным. Он не нравственный, а духовный, т.е. религиозный.

Нравственность регулирует отношения между людьми, а религия – между людьми и Богом. Наши нравственные идеалы вторичны по отношению к нашей религии. Нравственность возможна и без Бога. Так что не «нравственным идеалом» ограничена власть монарха, а Богом.

Теория Тихомирова строится на четком разграничении власти верховной и власти управительной. Он пишет: «Роль царственная, как верховная, состоит в управлении управительными силами… Монарх приводит в движение управительную машину, а не превращается сам в неё… Построение правящего механизма тем более совершенно, чем реже при нем приходится монарху покидать свою роль капитана корабля и лично браться за руль».

Вроде бы всё так, но не является ли власть царя управительной, если считать, что верховная власть принадлежит Богу? Тут возникает вопрос об источнике власти. Тихомиров пишет: «Источник верховной власти – божественная делегация». Мне кажется, это утверждение строится на внутреннем противоречии. Власть делегированная не есть власть верховная. К примеру, если народ делегировал свою власть президенту, то последний не есть власть верховная. Верховной властью обладает народ, и только в силу этого он может её делегировать. А если Бог делегировал власть царю, то царь точно так же не является верховной властью, потому что верховная власть ни кем и ни чем не может быть ограничена, а власть царя ограничена Богом.

В демократической теории источником власти является народ. Народ так же является носителем верховной власти. Это две разные функции, и если в демократической теории они совмещены, то в монархической теории Тихомирова они разделены: источником власти является Бог, а носителем верховной власти является монарх. А такое вообще может быть? Не является ли источник власти так же и носителем подлинной верховной власти, и не является ли монарх по отношению к нему властью управительной?

Это не теоретические тонкости, это вопрос, имеющий большое практическое значение. Если царь есть власть верховная, то народ, объявляя себя носителем верховной власти, всего лишь ставит себя на место царя. Это не более, чем наглость. Но если Бог есть власть верховная, тогда народ ставит себя на место Бога. А это уже не просто наглость, это кощунство. Я вовсе не пытаюсь построить теорию так, чтобы демократия выглядела как можно более ужасно. В любом случае по демократической теории источником власти является народ, и в любом случае по монархической теории источником власти является Бог. Так что по-любому, народ ставит себя на место Бога, а не на место царя. Но в том-то и дело, что Тихомиров, рассуждая о различии властей верховной и управительной, не уделяет должного внимания вопросу об источнике власти, поэтому его логика дает сбой.

Понятно, почему у него так. Он объявляет власть царя властью верховной, потому что на земле она «самая верховная». Выносить верховную власть за скобки этого мира, значит говорить уже не о политической модели, а об устройстве вселенной. Понимаю. Но. В Церкви-то ведь именно так. Согласно православной экклезиологии Главой Церкви является Христос, а не патриарх. То есть верховная власть в Церкви как раз вынесена за скобки этого мира. И это не мешает земной части церковного организма существовать под управлением патриарха, который верховной властью в Церкви не обладает.

Почему аналогичным образом не может быть выстроена монархическая модель? Мне кажется, признание верховной власти только за Богом, а за царем лишь управительной власти, сделало бы наше монархическое мышление более внятным и логичным.

Но вернемся к монархической теории Тихомирова. Он блестяще объясняет, какие отношения существуют между царем и народом в рамках правильной монархии:

«Власть монарха возможна только при народном признании, добровольном и искреннем… Монархическая власть является представительницей не собственно народа, а той высшей силы, которая есть источник народного идеала».

«Такой власти народ подчиняется безгранично в пределах её Божия служения, т.е. пока монарх не заставляет подданного нарушить воли Божией… Полная независимость от народной воли и подчиненность народной вере».

«Государственная власть может лишь … реализовать то, что имеется в нации. Творить из ничего она не может. Монархия … есть власть правды, признанной народом».

«Народное представительство в монархии есть собственно общение монарха с национальным духом и интересами. Эта идея общения не только не имеет ни чего общего с идеей представительства народной воли, но даже с ней несовместима».

Так Тихомиров опровергает распространенный в наше время предрассудок о том, что только демократия являет собой власть в интересах народа, а монархия презирает народ. На деле всё наоборот. Царь не может править поперек народа. Царь, который не слышит, не чувствует, не понимает свой народ – не царь, а деспот. Царь и народ объединены общим служением Богу. Царь молится за народ, а народ молится за царя. Это создает между ними мистическую связь. Если этой связи нет, то нет и монархии. Вот почему подлинная монархия невозможна при недостаточном уровне религиозности народа. Если мистическая связь между царем и народом утрачивается, если народ перестает признавать царя таковым, то он и перестает быть таковым, хоть его каждый день помазывай на царство. Настоящая монархия дает возможность власти и народу создать органическое единство.

А вот при демократии народ всегда становится игрушкой тех сил, о существовании которых даже не догадывается, и которым на народ совершенно наплевать. Конечно, царь может быть плохим. Но демократия не может быть хорошей. Монархия может быть ложной, и всё пойдет плохо. Но самая подлинная демократия тем именно и плоха, что она подлинная.

Не будем забывать, что мы сравниваем идеалы. Идеал монархии – возвышенный, идеал демократии – низменный. Подлинная монархия связывает целый народ с Высшей силой мироздания. Подлинная демократия – это бурление самых низменных страстей. При этом монархия – это очень сложная форма правления. Это сложнейший небесно-земной механизм, хорошая работа которого требует учета огромного количества тонкостей, требует высшего духовного творчества. А демократия очень примитивна, чем, кстати, и привлекательна для неразвитого сознания. Демократические механизмы по сравнению с монархическими, это как заводная игрушка по сравнению с человеческим мозгом.

В монархии не всё возьмешь на логику, потому что логически разложить действие Божьего Промысла – задача непосильная даже для гениального человеческого разума. К примеру, династичность с точки зрения формальной логики выглядит странно, но вот что об этом пишет Тихомиров:

«Посредством династии единоличный носитель верховной правды становится как бы бессмертным, вечно живущим с нацией. Династичность устраняет всякий элемент искания, желания или даже просто согласия на власть… этот династический дух выражает в высочайшей степени веру в силу и реальность идеала, которому нация подчиняет свою жизнь».

Иными словами, принимая династию, народ отрекается от своей воли и принимает волю Божию. Примитивные демократы недоумевают: что если наследник престола родится слабым и глупым? Что тогда будет со страной? Но в истории полно примеров, когда именно слабые и не сильно умные цари спасали страну, а сильные и даже гениальные губили её. Только Богу известно, какой царь уместнее сейчас на троне, а народ, принимая того царя, какой есть, проявляет тем самым доверие к Богу. А демократическое стремление избежать «случайностей» престолонаследия путём народного избрания правителя основано на странной уверенности в том, что люди умнее Бога. Если это разумно, тогда что такое клинический идиотизм?

Таков в общих чертах монархический идеал, а в рассмотрение деталей и тонкостей монархического правления мы сейчас не имеем возможности входить. Что касается истории развития и воплощения этого идеала, то в наиболее чистой и выдержанной форме он воплотился как раз в русском самодержавии. Византийская монархия выросла из римского принципата, который в свою очередь вырос из диктатуры. Власть римских принцепсов, которых у нас чаще называют императорами, была делегированной от «сената и народа», то есть не имела высшей санкции. Византия наследовала эту по сути своей диктаториальную, то есть в основе – демократическую власть. Но возвышение Византии с самого начала было органически связано с ортодоксальным христианством, а потому и представления о характере власти базилевса, там постепенно начали черпать из учения Церкви, но эти представления о божественном характере власти не успели достаточно вызреть. Византии была чужда династичность мышления. Династии были, но часто менялись, по существу любой удачливый, то есть самый наглый солдат мог провозгласить себя базилевсом, и народ это принимал. Базилевс получал власть как бы и не от Бога, а то ли от народа, то ли от своего меча.

А вот на Руси сразу же сложились представления о власти монарха, как имеющей высшую санкцию. Церковные учители говорили уже князю Владимиру: «Ты поставлен от Бога». Иван Грозный очень четко говорит: «Аз есмь царь Божьим произволением, а не многомятежным человеческим хотением». И русский народ всегда в глубине души вполне осознавал, что царя дарует ему Бог. Но наша русская беда в том, что мы не любим теорию, пренебрегаем формулировками. Поразительно, но до Петра I на Руси не было законодательно закрепленных определений монархической власти. Но вот явился царственный реформатор и устами Феофана Прокоповича в «Правде монаршей воли» возвестил, что народ «воли своей отрекся и отдал её монарху». То есть первое же русское определение монархии оказалось принципиально порочным. Прокопович выразил принцип абсолютизма, согласно которому народ делегирует власть монарху. Это сущностная демократия, которая рядится в одежды монархии. Подлинное самодержавие – это когда Бог делегирует власть монарху. Народ это чувствовал, но не умел формулировать. Умники понемногу начинали формулировать, но понимали всё не так. Воистину, главное национальное русское блюдо – это «каша в голове».

Русская монархическая мысль развивалась не ходко не валко, пока в начале XX века не появился фундаментальный и доныне непревзойденный труд Льва Тихомирова «Монархическая государственность». Вот только читать эту книжку было уже не особо кому. Время Тихомирова пришло сейчас. Так же как и время других русских мыслителей, давших нам образы подлинного и глубокого монархического сознания. Не откажу себе в удовольствии процитировать трех русских мыслителей, первый из которых был современником Пушкина, а третий жил в наши дни.

Святитель Филарет Московский: «В семействе должно искать начатков и первого образа власти и подчинения, раскрывшихся потом в большом семействе – государстве. Именно: отец есть первый воспитатель, … но как власть отца не сотворена самим отцом и не дарована ему сыном, а произошла вместе с человеком от Того, Кто сотворил человека, то и открывается, что глубочайший источник и высочайшее начало первой власти и следовательно и всякой последующей между человеками власти есть в Боге, Творце человека. Потом, когда … из семейства выросло государство … Бог дал этой власти новый искусственный образ и новое имя в лице царя … Бог по образу Своего небесного единоначалия учредил на земле царя, по образу Своего небесного вседержительства устроил на земле царя самодержавного, по образу Своего царства непреходящего … поставил на земле царя наследственного».

Иван Ильин:

«Монархическому правосознанию свойственна потребность в олицетворении государственного дела … Процесс олицетворения (персонификации) состоит в том, что нечто неличное (государственная власть) или сверхличное (родина) или многоличное (народ) переживается, как личное существо. Однако, не просто в качестве символа, ибо символ только замещает и представляет, а в смысле живого тождества, преодолевающего раздельность и личностно воплощающего живое единство».

«Для того, чтобы понять сущность монархического олицетворения, необходимо всё время иметь ввиду его религиозную природу. Монархическому правосознанию … присуща склонность воспринимать и созерцать государственную власть как начало священное, религиозно освящаемое и придающее монарху особый, высший, религиозно осмысленный ранг».

«Монархия держится любовью подданных к монарху и любовью государя к своим подданным … Нет этого отношения, и монархия превращается в пустую видимость, в иллюзию, в какое-то тягостное и опасное всеобщее недоразумение … Любить же своего государя, значит чувствовать в нем благую, добрую силу, которая искренне хочет своему народу добра и живет только ради этого добра и этого служения».

«Нелепо было бы говорить, что монархическое правосознание не знает свободы и не ценит её … У республиканцев есть такой предрассудок, будто монархия ведет к рабству и будто лояльность монархиста сама по себе уже доказывает, что он не созрел до понимания свободы. На самом деле всё обстоит совсем иначе. Ибо лояльность и дисциплина могут быть приняты свободно и добровольно и тогда о рабстве говорить совсем не позволительно».

Митрополит Иоанн (Снычев):

«Богоучрежденной формой существования православного народа является самодержавие. Царь – Помазаник Божий. Он не ограничен в своей власти ни чем, кроме обязанностей общего всем служения. Евангелие есть «конституция» самодержавия. Православный царь – олицетворение богоизбранности и богоносности всего народа, его молитвенный председатель и ангел-хранитель».

«Христианство признает один источник власти – Бога … Высшая неограниченная самодержавная власть Бога промыслительно охватывает бытие мира во всех подробностях».

«Самодержавие не имеет своих самостоятельных нецерковных идеалов и целей … Православная государственность России не претендовала на самоценность, в идеале смиренно довольствуясь ролью «ограды церковной». Целью такой власти является всемерное содействие попыткам приблизить жизнь народа … к евангельскому идеалу. Иными словами, цель богоугодной власти – содействие спасению душ подданных …»

Русских мыслителей монархистов толком не прочитали, не услышали, а то и вовсе проигнорировали. С монархической теорией можно спорить, но нельзя же делать вид, что её вовсе не существует. Между тем, широкие политизированные массы определяют своё отношение к монархии просто анализируя определенный период русской истории, причем с опорой на информацию из советского учебника. Отношение к монархии формируется по типу: «Если при царе Николае, при царе Иване, при царе Горохе было то, что нам не нравится, значит монархия нам не нужна». Нас губит то, что мы не любим теорию, а потому оказываемся неспособны отделить своё отношение к идее, как таковой, от отношения к конкретно-историческому воплощению этой идеи. Монархизм – это принцип, и надо сначала определить своё отношение к принципу, а потом уже говорить о том, насколько косо и криво он был реализован на практике. Трудно найти собаку без блох, но надо же понимать, что собака и блохи – не одно и тоже. А у нас, когда вспоминают о собаке, говорят почему-то только о блохах.

Впрочем, с широких масс и взять нечего, но когда такой сильный теоретик, как Александр Дугин, определяет своё отношение к перспективе реставрации монархии на основании отношения к романовской эпохе, это уже невозможно понять. Он пишет: «Возврат к царской геополитике таит в себе страшную угрозу. В последние полвека царствования Романовых внешнюю политику правящего дома определяли проанглийские и профранцузские проекты, ради которых Россия вмешивалась в самоубийственные конфликты на стороне своих естественных геополитических противников. Русское православие в романовскую эпоху довольно далеко отстояло от идеала Святой Руси. Самодержавие всё больше утрачивало сакральное значение … Прямая апелляция в наших условиях к реставрации уваровской триады скорее всего приведет к восстановлению того худосочного и в большей степени того демагогического компромисса, который на практике скрывался за этими тремя принципами в позднюю романовскую эпоху … Попытка следовать позднеромановской славянофильской линии в наших условиях не может привести к хорошему результату. И даже сама апелляция к дореволюционной России несет в себе потенциально самоубийственные политические мотивы, намного более опасные для русского народа, нежели проекты советской реставрации».

Это вообще не понятно о чем, а в итоге делается очень конкретный вывод: лучше советская реставрация, чем реставрация монархическая. Сначала мы слышим скорбный плач о том, как далеко Романовы ушли от Святой Руси, а потом нам говорят, что лучше вернуться к государственному атеизму, чем к Святой Руси.

Полностью согласен с тем, что «проанглийские и профранцузские проекты» российской монархии были губительны для нашей страны, но я не понимаю, при чем тут монархия, как форма правления? Беда в романо-германском иге, под которым мы и до сих пор благополучно пребываем, а вовсе не в том, что Россия была монархией.

Вспомнив про уваровскую триаду, Дугин предпочел заняться футурологией, рассуждая о том, к чему приведет апелляция к ней, но почему-то ни слова не сказал о содержании триады. «Православие. Самодержавие. Народность» – это принципы. Они хорошие или плохие? Если они хорошие, то остаются таковыми независимо от того, кто и каким содержанием их когда-то наполнял, и каким содержанием они могут наполниться сейчас. Давайте говорить об их смысле, чтобы не впасть в «худосочный компромисс». А если это плохие принципы, тогда давайте говорить об этом. И уже после этого будем сравнивать позднеромановскую и постсоветскую эпохи.

Я не понимаю главного: почему мы думаем, что если речь идет о реставрации монархии, значит мы говорим о возвращении в позднеромановскую эпоху? Монархия – это идея, это принцип. Если Романовы исказили этот принцип, то устранять надо искажения, а не сам принцип. Если самодержавие «утратило своё сакральное значение», то надо вернуть ему это значение, а для начала вернуть самодержавие. И причем тут «славянофильская линия», как будто ни какой иной линии быть не может? Давайте разберемся, что из наследия славянофилов нам пригодится, а что нет, но это не о самой монархии. Монархия может существовать в разных формах, так давайте говорить о том, какая форма для нас предпочтительнее. И начать действительно лучше с того, чем была плоха позднероманская монархия. Но этот разговор возможен лишь после того, как мы определим своё отношение к монархии, как таковой. Сначала надо определиться с идеологией, а потом уже с политикой, а смешивая две эти темы, мы и сами запутаемся, и всех запутаем.

Дугин делает вывод: «Нет и не может быть единой политической формы, наилучшей для всех времен и народов, пора угаснуть этому мечтательному и беспочвенному предрассудку». То есть Александр Гельевич, не подвергнув ни какому критическому анализу монархическую теорию, поплевав только для острастки в дом Романовых, в итоге кроме прочего фактически объявляет приверженность монархическому принципу предрассудком.

Но бывают чудеса и почудеснее тех, которые продемонстрировал наш любезный евразиец. В своё время церковная комиссия по канонизации царской семьи особо подчеркнула, что это не означает канонизации монархии. С тех пор иные иерархи, как завидят икону царской семьи, так сразу и говорят, что канонизация монархии тут не причём.

А мне вот хотелось бы задать нашим отцам и владыкам ряд простых вопросов. Бог-то существует во всяком случае, в этом вы, очевидно, не сомневаетесь? И в существовании Божьего Промысла, надеюсь, у вас нет сомнений? И с тем, что Господь Вседержитель имеет абсолютную власть над миром вы тоже, наверное, не будете спорить? Тогда мы либо признаем власть Бога, и это можно назвать боговластием, либо отказываемся её признавать, и это в конечном итоге оборачивается дьяволократией. Выбор между боговластием и дьяволократией вам, очевидно, не сложно будет сделать? И тогда, пожалуйста, назовите мне хоть одну форму боговластия, кроме монархии. Из известных нам политических систем только монархия признает верховную власть Бога.

Бог действительно не учреждал ни какой конкретной политической модели в качестве обязательной для всех людей. Бог просто любит людей и зовет их к Себе в вечную радость. Бог не требует от людей послушания, Он просто предлагает им его, как условие спасения души. Так же любящий отец ждет послушания ребенка не для того, чтобы утвердить свою власть, а потому что иначе ребенок погибнет. Погибнет и целый народ, если откажется от послушания Отцу Небесному и объявит самого себя источником собственной власти и заявит, что будет подчиняться только самому себе.

Если понять, что принципы боговластия и народовластия несовместимы, взаимоисключающи, тогда станет ясно, что нет необходимости в канонизации монархии, всем, кто верит в Бога, ни чего другого просто не остается, выбирать не из чего. Мысль о том, что монархия устарела – это логический абсурд, просто потому, что Бог вечен.


Соборность

Наши патриоты постоянно носятся с «соборностью», как с одной из специфических русских ценностей, с удовольствием противопоставляя её западному индивидуализму, но забывая объяснить, чем соборность отличается от колхозности. В постсоветской России, где двое или трое собираются во имя народное, там и колхоз посреди них, со всем его курением и говорением. Да ведь и Запад при всем своем индивидуализме не только не отрицает коллегиальность, но и настойчиво её утверждает в форме парламентаризма.

В чем же специфика собственно соборности? Митрополит Иоанн (Снычев) писал: «С точки зрения внутреннего «регламента», соборные решения признаются подлинными, если приняты всем собором единогласно и не противоречат догматам Церкви. Этот принцип коренным образом отличает собор от иных представительных собраний, на которых вопросы решаются арифметическим большинством голосов. Собор принимает к решению любые несогласия, даже если они исходят от незначительной группы или одного участника. Несогласия разрешаются до тех пор, пока путем свободного рассуждения соборяне не приходят к взаимопониманию. Иначе говоря, собор не может принять законного решения, поправ при этом мнение сколь угодно незначительного меньшинства несогласных».

«Если соборность предполагает в качестве своей необходимой основы наличие органической общности мировоззрения (т.е. цель соборов есть всеобщее примирение и объединение в рамках некоторой общей идеи), то коллегиальность являет собой простое «механическое» внешнее сотрудничество».

«Если соборность предусматривает нравственную цельность и монолитность соборян, которая одна лишь делает возможным доверие нации к самодержавному монарху, ощущение гражданского долга, как религиозного переживания, мистического призвания, то коллегиальность напротив представляет собой систему тотального недоверия. В основе такой рационалистической системы лежит убеждение в том, что все люди по природе своей недобросовестны, и лишь взаимный контроль членов коллегии друг над другом позволяет избежать печальных следствий людских пороков и страстей».

Всё вроде бы понятно, но … не понятно ровным счётом ни чего. Определения владыки Иоанна – очень глубокие и тонкие, но теория подобна пряже – где тонко, там и рвется. Представим себе, что мы решили созвать Земский собор. Первым делом надо будет объяснить людям, чем собор отличается от парламента или какого-нибудь народного собрания. Объяснить предельно четко, коротко и конкретно. Какие базовые принципы мы можем вычленить из объяснений владыки Иоанна? Первое. Собор принимает решения только единогласно. Второе. Собор требует единства веры. Третье. Собор имеет целью созидание органического единства, а не простую победу большинства над меньшинством. Об этом же, кстати, писал Лев Тихомиров: «Соборное начало имеет своим смыслом целостное действие какой-либо коллегиальности». Это, пожалуй, всё. В словах о «религиозном переживании и мистическом призвании» больше поэзии, чем конкретного значения. А отвергая демократическое убеждение, что «все люди по природе своей недобросовестны», чем мы можем его заменить? Утверждением, что все люди добросовестны? Но это не правда.

Я, кажется, что-то начинаю чувствовать. Собор как бы должен стремиться к созданию из соборян единого организма, некой сверхличности, имеющей цельное, нечленимое восприятие проблем, а не победы над оппонентами. Но чувствовать мало, надо формулировать. От тонких, ускользающих, едва уловимых смыслов мы должны придти к чеканным формулам, которые для всех понятны и исключают двойственное прочтение, иначе собор со всей неизбежностью превратится либо в заседание парламента с его «буйством глаз и половодьем чувств», либо в колхозное собрание, а колхоз есть специфическая советская форма коллективной безответственности, где каждый мнит себя хозяином земли, но ни за что не хочет отвечать.

Что надо сделать для того, чтобы собор стал собором, и каковы признаки того, что это получилось? Владыка Иоанн писал: «строго говоря, особенность собора, как одновременно духовного и юридического акта, заключается в том, что окончательным свидетельством его истинности и богоугодности является лишь зримое благотворное влияние соборных решений на жизнь общества, а не те или иные формально правовые признаки».

Подлинно так. Иначе говоря, собор познается по плодам. Только по прошествии времени добрые плоды собора могут свидетельствовать о том, что собор получился, что это был действительно собор, а не колхозное собрание. Если результат демократической процедуры безупречен настолько, насколько безупречно подсчитаны голоса, то результат собора сразу после его окончания ни когда не известен. Бывали соборы, которые потом объявляли «разбойничьими». Но это потом. А сразу казалось, что всё в порядке. Тут ни какая безупречность соблюдения процедур не гарантирует результата. Вот, скажем, сто человек хором читают молитву, и ни когда не известно, молятся ли они на самом деле, или только произносят слова.

Но в чём самый главный, смыслообразующий признак собора? В чем его цель и смысл? Вспомним, что определения вселенских соборов содержали формулу: «Изволилося нам и Духу Святу». То есть, собственно, «изволилося нам» ровно постольку, поскольку это угодно Святому Духу, то есть Богу. Вселенские соборы были коллективным поиском Истины, а не философскими дебатами, где что-то может зависеть от силы аргументов и красноречия полемистов. Истину о Боге может открыть только Бог, значит, соборяне собирались не для того, чтобы спорить о Боге, а чтобы услышать голос Бога. Совместная молитва тут значила куда больше, чем аргументы и красноречие. Определения соборов – это голос Бога. На этом держится вся наша вера. Вне этой веры ортодоксии просто не существует.

И поместные соборы, даже если на них рассматривались не вопросы Истины, а частные вопросы церковной жизни – это поиск Божьей воли. Собор – это способ определения, чего именно хочет от нас Бог. Собор – своего рода модель Церкви, а Глава Церкви – Христос, Он и глаголет через соборные определения, если люди искренне к этому стремятся. Если же соборяне только на словах ищут Божьей воли, а на деле ищут лишь торжества собственной воли – собор не получается, и тогда его решения не принимаются, они оказываются отторгнуты жизнью, потому что в них нет Божьего, а есть только человеческое, причем – не лучшее. Если, скажем, на Поместном Соборе избирают патриарха, то Избиратель только Один – Бог, а соборяне пытаются выяснить, что хочет от них Бог, а не переспорить людей с другим мнением.

Очень интересна была процедура выборов патриарха на Поместном Соборе 1918 года. Сначала каждый мог предлагать любую кандидатуру, потом провели голосование, выявив трех кандидатов, набравших наибольшее количество голосов. А потом пригласили святого старца и предложили ему из трех бумажек с именами кандидатов выбрать одну. Старец вытянул имя епископа Тихона (Белавина), хотя по голосам лидировал митрополит Антоний (Храповицкий).

Конечно, соборяне молились о том, чтобы Господь просветил их разум, конечно, они стремились не настоять на своём, а стать инструментами Божьей воли. Но они не рискнули полностью положиться на чистоту своей молитвы, на то, что сумели в своей душе четко разграничить «Божье веление» и «многомятежное человеческое хотение», они решили довериться жребию, чтобы Бог их поправил, если они ошибаются. И Бог их поправил. И время подтвердило, что, несмотря на все блистательные качества владыки Антония, Русская Церковь нуждалась тогда в патриархе несколько иного склада, в таком, как святитель Тихон.

Итак, демократическая процедура – это способ выяснить народную волю, а соборная процедура – способ выяснить Божью волю. В этом их принципиальное, корневое отличие. Остальное – частности.

Чем же земские соборы отличаются от церковных? Насколько мне известно, ни кто, ни где, ни разу не утверждал, что церковные соборы – это одно, а земские соборы – это совсем другое. Поэтому я был так удивлен, обнаружив у Льва Тихомирова следующие мысли: «Истинная монархия почти не может существовать без присутствия около себя «голоса земли», каких-либо «совестных людей» той или иной формы «земского собора»… А между тем, земский собор – учреждение демократическое. И однако, составляя для монархии огромную потребность, он ни чуть не дает верховной власти – демократии».

Несмотря на авторитетность этого суждения, продолжаю пребывать в уверенности, что земский собор учреждение отнюдь не демократическое, а теократическое. Приведу простой пример. Когда в 1613 году земский собор избрал царя, от кого Михаил Романов получил власть: от Бога или от народа? Если от народа, тогда с тех пор у нас правильной монархии не было вообще, народ фактически получил значение источника власти и царская власть стала делегированной от народа. Если же царь получил власть от Бога, тогда как можно называть земский собор учреждением демократическим? Если через собор проявила себя воля Божия, тогда собор получает значение боговластия, а отнюдь не народовластия. Весь вопрос в том, чего искали соборяне – своего или Божьего. Понятно, что на соборе хватало бурления людских страстей, понятно, что там сшибались чисто человеческие интересы и мнения, и каждый тянул одеяло на себя. Но это проявление человеческого несовершенства, люди могут, прикрываясь Божьей волей, просто думать о том, какой царь им выгоднее. Но так же ведь и самодержец порою может выступать в роли самодура, обслуживая собственные прихоти или интересы олигархических групп, вместо того, чтобы пытаться следовать Божьей воле. Тем не менее, мы вместе с Тихомировым продолжаем считать, что смысл монархии именно в том, чтобы царь следовал Божьей воле. А если это не всегда бывает так, то лишь в силу человеческого несовершенства. Потому и не в раю живем, что все мы, включая царя, порою бываем очень скверными исполнителями Божьей воли даже тогда, когда искренне к этому стремимся.

Так же и с собором. Если он порою являет собой буйство «многомятежных человеческих хотений», то это не определяет смысл собора, это относится к его недостаткам. А сам смысл собора именно в том, чтобы выяснить, что хочет от людей Бог, кто будет угоден Богу в качестве царя, и так далее. К сожалению, на Руси есть вечевая традиция, и мы можем соскользнуть в эту сторону, но если собор превратится в вече, он перестанет быть собором.

Вы думаете, это теоретические тонкости, в которых не много смысла копаться? А вот представьте себе, что мы решили реставрировать монархию и созвали с этой целью Земский собор. Если мы будем понимать смысл собора так, как понимает его Тихомиров, избранный соборянами царь ни чем не будет отличаться от президента. Получивши власть от «учреждения демократического», он окажется фактически подчинен народной воле. Ведь имеющий власть всегда зависит от того, от кого он получил власть. Вот такие милые «пустяки».

Но дальше я вообще перестал понимать Льва Александровича. Он пишет: «Так соборное начало в Церкви стремится дать целостное выражение мнения и действия всей Церкви … В Земских Соборах это начало имеет целью выразить мнение всей нации».

Похоже, Тихомиров и церковные соборы понимает в смысле демократическом? Неужели, когда в Символе веры мы называем Церковь соборной, мы имеем в виду Церковь демократическую? А как ещё понимать утверждение, что «соборное начало в Церкви стремится дать целостное выражение мнений…»? Осмелюсь напомнить, что Глава Церкви – Христос, а у Христа ни по какому поводу нет и не может быть ни каких «мнений», потому что Христос есть Сама Истина. И либо мы пытаемся приблизиться к Истине, и собор нам в этом помогает, и тогда мы в Церкви, либо собор превращается в «обмен мнениями», и тогда это дело уже не богочеловеческое, а чисто человеческое.

Так же и с Земским Собором. Если это способ выразить «мнение всей нации», тогда это просто демократия. Каким же ещё словом называется стремление нации жить согласно собственному «мнению»? Либо мы понимаем собор, как способ постижения Божьей воли, которая не зависит ни от каких человеческих «мнений», и тогда цель собора совсем не та, о которой говорит Тихомиров.

Мне кажется, я понимаю, откуда у Льва Александровича появились такие мысли. Похоже, он создал теорию, опираясь на практику, а на практике земские соборы у нас действительно понимались, как «голос земли», как учреждения, при помощи которых царь советовался с народом. Нет ни малейшего сомнения в том, что такие учреждения нужны, и что без них «истинная монархия почти не может существовать». Царь должен слышать свой народ в лице «каких-либо совестных людей», но вовсе не обязан поступать по их воле. Эти «совестные люди» не имеют власти над царем, они вообще не имеют ни какой власти, а зовут их действительно для «обмена мнениями», что само по себе безусловно есть благо. Речь идет о совещательном органе при особе монарха, каковой, конечно, должен быть, и каковой часто в нашей истории получал название собора, но собором по сути не являлся. Нельзя же брать церковное понятие и переводить его в гражданский оборот с совершенно другим значением. Церковные соборы ни когда ни чего не «советовали», они не были голосом «выборных людей», они являлись голосом Церкви в её мистическом значении, то есть голосом Христа. Поэтому совещательные учреждения при особе монарха нельзя называть соборами, хотя такая традиция есть. Вообще, теорию опасно создавать, опираясь исключительно на практику, потому что практика пестрит благоглупостями.

Итак, Земский Собор есть инструмент боговластия наряду с особой монарха, и в этом смысле он есть учреждение монархическое. Монархия получает необходимую устойчивость, когда наряду с единоличным проводником Божьей воли – царем, действует так же коллегиальный проводник Божьей воли – Земский Собор.


Элита

Подлинная монархия невозможна без подлинной аристократии, составляющей особое сословие. Именно аристократия являет собой главную опору трона. И вот тут мы вынуждены признать, что на Руси ни когда не было настоящей аристократии, и в этом была главная слабость русской монархии.

Русская монархия как таковая была едва ли не лучшей в мире, потому что являла собой наиболее внятный и законченный образец боговластия. Несмотря на полное отсутствие монархической теории, царь и народ понимали смысл царской власти одинаково, как власть дарованную Богом ради служения Богу, в этом царь и народ были едины, и это было не только политическое, но и духовное единство – подлинное чудо государственного строительства.

Русская монархия далеко превзошла Византийскую, связанную с римским образцом пожизненного диктатора и имеющую очень смутные представления о династичности. На Руси ни какой наглый солдат, будь он всех храбрее и всех умнее, ни когда не мог провозгласить себя царем, русское монархическое мышление было изначально строго династическим. Русское сознание избежало соблазнов западного абсолютизма, когда власть короля понималась, как делегированная народом, хотя Петр I по сути провозгласил именно абсолютизм, но русский народ, похоже не узнал об этом, оставаясь в уверенности, что царь правит милостью Божией, а не милостью народной. И ни когда русское самодержавие не было восточной деспотией, где источником власти падишаха по сути является его собственная воля. Русские люди всегда знали, что как они подчиняются царю, так и царь подчиняется Богу.

Но вот что касается аристократии, то она у нас словно списана с восточных деспотий. Русский боярин относился к царю примерно как сатрап к падишаху. Перед царем боярин готов был ползать на брюхе, регулярно предоставляя государю все необходимые доказательства собственного ничтожества, а вот «людишек» боярин топтал конем, они для него – грязь. Перед царем боярин унижался, не считая это проблемой, а народ боярин унижал, находя в этом удовольствие. Это всегда так: любят унижать других только те, кто и сам склонен к холуйству и раболепству. Главная проблема русского боярина, псевдоаристократа – хронический недостаток человеческого достоинства.

Настоящий аристократ готов отдать за государя жизнь, но он не встанет перед ним на колени, потому что на колени он встает только перед Богом. Настоящий аристократ пожертвует для государя всем, но он не станет перед ним унижаться, а потому и сам не склонен унижать подвластных ему людей. Настоящий аристократ – это подчеркнутое личное достоинство, чуждое холуйству и раболепству. Своё достоинство аристократ полагает равным монаршему, но принимает положение вещей, и служит трону не за страх, а за совесть. Аристократ исполнен смирения, но чужд человекоугодия. На тонком ощущении грани между смирением и человекоугодием и строится настоящая аристократия.

И где вы видели у нас такую аристократию? Русская псевдоаристократия выросла из торговой олигархии, это её родовая травма. Наши удельные князья, а позднее – бояре несут на себе явный отпечаток низменной торгашеской психологии (Подробнее об этом в моем очерке «Что значит быть русским?») Позднее, в имперский период, что-то начало меняться, русское дворянство начало приобретать некоторую аристократичность за счет того, что впитало некоторые европейские идеалы. Парадокс, правда? Запад, воспринимаемый нами, как источник всяческой заразы, влиянием своим облагородил русское дворянство. Пушкин, желая подчеркнуть благородство и великодушие Николая I, сказал: «Наш государь – настоящий рыцарь». Видите как – рыцарь. В русском языке подходящего слова не нашлось. Но какая разница, из какого языка слово, если понятие за ним скрывается хорошее. Православие выражено и сформировано тоже не нами, но оно стало нашим. Так почему бы и рыцарству не стать нашим, особенно если учесть, что Запад давным давно утратил рыцарское начало, оно кроме русских сегодня уже ни кому не может быть интересно.

Итак, Русь создала лучшую в мире монархию. Европа создала лучшую в мире аристократию. Совмещение принципов русской монархии и европейской аристократии – наш идеал. Ещё Константин Леонтьев писал: «Германские народы развили в течение своей исторической жизни такие великие образы аристократичности …, что мы должны же сознаться: нам в этом отношении до них далеко». «Русское дворянство нужно, нужен особый класс русских людей, более других тонкий и властный, более других рыцарственный («чувство чести»), более благовоспитанный, чем специально ученый и т.д.»

Рыцарственность строится на двух основных принципах – чести и благородстве. Об этом Иван Ильин: «Во всяком государстве и при всяком строе власть должна принадлежать лучшим людям. По своей цели и по своему существу государство аристократично … Государство, не умеющее выделить лучших граждан, обречено на прострацию и вырождение. При всем этом критерий, по которому выделяются лучшие граждане, не условен, не относителен и не спорен: это способность к бескорыстному служению духу … Политическое благородство – не то же самое, что «древность рода» и «знатность» или тем более богатство, это есть благородство воли и правосознания … Основные формулы чести: «быть, а не казаться», «служить, а не прислуживать», «честь, а не почести», «в правоте моя победа»».

Понятия благородства и чести – очень тонкие, эфирные, трудноуловимые. Об этом мой очерк «Песни меча и молитвы», и трилогия «Рыцари былого и грядущего». Повторяться сейчас не буду, скажу только, что человеком чести, человеком благородным очень трудно стать, весьма желательно родиться в той среде, где рыцарственность разлита в воздухе, где «чувство чести» – это шестое чувство человека. Благородному человеку не надо объяснять, что это такое, в нем это закреплено на подсознательном уровне.

Иван Ильин, который прав во всем остальном, недооценивает «древность рода». Подлинная аристократичность наращивается в роду из поколения в поколение – по небольшой черточке, по маленькому оттенку восприятия реальности, по всё новым и новым особенностям мышления и чувствования. В этом значение древнего рода. И вот мы уже видим человека иного качества, такого, какого нельзя добиться простым воспитанием. Это закрепляется даже на генном уровне – у аристократов другие лица, не говоря уже о том, что взгляду, улыбке, повороту головы аристократа невозможно подражать.

Человек может захотеть стать космонавтом, академиком, маршалом и при наличии необходимых способностей и надлежащем упорстве он осуществит свою мечту. Но нельзя захотеть стать аристократом и стать им. Если человек чувствует, что в его душе живет аристократическое начало, пусть совершенно неразвитое, пусть затравленное демократическим воспитанием и сильно замутненное образом жизни, тогда – вперед. Пусть такой человек развивает в себе благородство натуры и чувство чести, опираясь на образцы подлинного аристократизма, пусть эту кропотливую работу над собой продолжат его дети и внуки, и тогда может быть при благоприятном стечении обстоятельств правнук этого человека станет аристократом.

Настоящая аристократия может быть только наследственной, потому что аристократы это не просто лучшие люди, это люди другого качества. Аристократию нельзя отобрать из общей массы людей, её можно только воспитать, вырастить, потратив на это ну хотя бы лет сто. Если, конечно, для начала аристократов наберется, хотя бы на роль воспитателей. Всё это невероятно сложно. Из ста плебеев не сделать одного патриция. Из тонны стекла не сделать алмаз.

Царь может отобрать из среды народа самых умных и талантливых, самых честных и справедливых людей, и это могут быть действительно лучшие люди страны, но это не будет аристократия, а править должна именно аристократия. Не говоря уже о том, что ни великий ум, ни железная воля, ни самые возвышенные устремления не могут сделать человека царем. Нужна царственность. Особый вид харизмы. Человека с такой харизмой можно отыскать только в древнем аристократическом роду. Вот ещё почему монархия и аристократия тесно связаны. Если династия прервалась, родоначальника новой династии можно найти только в среде аристократии, а в нашем случае для начала ещё придется отыскать аристократию.

Тогда только и состоится монархия, когда состоится то, о чем писал барон Юлиус Эвола: «Истинный король хочет иметь подданных, являющихся не тенями, не марионетками, а личностями, воинами, живыми и могущественными существами. Его гордость заключается в том, чтобы чувствовать себя королем королей».

Гордость современных президентов, особенно на Западе, в том, чтобы чувствовать себя главными плебеями, их особый шик в том, чтобы подчеркивать свою принадлежность к сословию, которому не дано править. Современные общества уже настолько эгалитарны, что разговор о наследственной аристократии вызывает лишь хлопанье ресницами. «Имеет значение не знатность, а личные достоинства» – эта убогая мыслишка стала аксиомой общественного сознания. И ни кому не объяснить, что для управления страной нужны такие личные достоинства, которые дает только знатность. И ни кто не хочет видеть, что когда знатность отвергли, ни какие личные достоинства не только не восторжествовали, но и оказались окончательно втоптаны в грязь.

Чернь с упоением смакует истории об аристократах-придурках, которые ни чего из себя не представляют и «способны только кичиться заслугами предков». Чернь не может понять, что любая популяция неизбежно проявляет признаки вырождения, и если мы видим аристократа-вырожденца, это ни как не опровергает аристократического принципа. Чернь сентиментально грустит, вспоминая о прошлом, когда «достойные люди» не могли «пробиться наверх» только потому, что «не были знатными». Чернь не интересуют бесчисленные примеры того, что вот как раз достойные люди у всех народов и во все эпохи пополняли ряды аристократии, пусть сначала формально, но их потомки становились настоящими аристократами. Сословные перегородки ни когда не были непроницаемы, аристократия всегда нуждалась в «свежей крови» именно для того, чтобы предотвратить тенденции вырождения. Да, аристократия может вырождаться, но эгалитарное общество само по себе является продуктом вырождения.

Барон Эвола писал: «Запад больше не ведает мудрости: он не знает благородного безмолвия тех, которые преодолели самих себя, не знает светлого покоя тех «которые видят» … На место мудрости вступила риторика философии и культуры, мир профессоров, журналистов, спортсменов – схема, программа, лозунги». «Если сегодня и появятся истинные вожди, достойные этого звания, а именно люди, которые пытаются пробудить в человеке силы иного рода, не суля им взамен материальные блага, но, напротив, требуя от каждого суровой дисциплины, люди, которые не опускаются до торговли собой во имя достижения эфемерной и бесформенной личной власти – эти вожди не смогут оказать практически ни какого воздействия на современное общество».

Эта безнадежная картина вполне адекватна. Но мы сейчас не о том, возможно ли ещё возродить настоящую аристократическую элиту. Мы говорим про аристократический идеал, как таковой. При этом мы понимаем, что носители идеала не могут его не распространять, они волей-неволей будут менять воздух вокруг себя. Поэтому у Эволы есть высказывания, которые отнюдь не дышат пессимизмом: «В тишине, строгой дисциплине самообладания и самоопределения мы должны с холодным настойчивым усердием создавать из единиц элиту, <объединив> всех одиноких и мужественных людей, остающихся неисправимо благородными в этом мире торговцев, уголовников и сумасшедших». Барон призывал «возродить аристократические ценности, те ценности качества, дифференциации и героизма, тот смысл метафизической реальности, которым противоречит сегодня всё, и которые мы, однако, вопреки всему отстаиваем».

Эвола считал себя язычником, но это просто недоразумение, вызванное, очевидно, тем, что он не рассмотрел в современном ему христианстве мужского начала. Между тем, христианство это именно воплощение солнечного мужского начала, которое Эвола проповедовал, сам не понимая, что это ценности Континента, то есть в основе своей они христианские. Староевропейское рыцарство собственно и опиралось на мужское начало христианства, впрочем, не избежав искажений, связанных с католицизмом. Но с ортодоксальным православным христианством мужское рыцарское начало сочетается куда лучше. Православные стали бы куда лучшими рыцарями, чем были католики. Беда лишь в том, что православные об этом не знали.

Само по себе православие основано на доминировании мужского начала, но в православном общественном сознании доминирует начало женское. Выровнять этот перекос, значит глубже понять собственную веру. Православие в основе своей религия очень мужественная, она требует мужества даже от женщин. Устремленность православной души к Царству Небесному порождает особое отношение к смерти не как к катастрофе, а как к очень ответственному переходу в мир иной, ради которого мы, собственно, и живем. Ответственное, серьезное и вместе с тем очень спокойное и хладнокровное отношение к смерти, чуждое всякой паники и истерики, должно стать главным признаком православной аристократии. Это поможет нам понять исламский мыслитель Гейдар Джемаль, мысли которого, впрочем, надо использовать с большой осторожностью, но они очень для нас важны.

«Точка окончательного расхождения – отношение к смерти. С одной стороны стоят те, кто носит свою смерть внутри себя, для кого она – реальный центр их существа, не то, что случится с ними когда-нибудь, в неопределенном виртуальном будущем, но то, что составляет именно суть актуального «здесь-присутствия». Эти люди составляют кадровую основу религии единобожия … Для других смерть есть нечто категорически внешнее, как железная коса для зеленой травы. Смерть для них – максимально виртуальная, исчезающее малая возможность. Мощной действительностью, вытесняющей смерть со всех горизонтов, для таких людей сказывается само общество, которое они воспринимают, как некий пир … «Братство через смерть» – осознание того, что ты являешься братом тебе подобных людей, потому что вы стоите перед лицом смерти … Для братства смерть является внутренним, принятым в себя освобождающим началом».

Гейдар Джемаль говорит о сознании героической элиты. Для православных это не менее актуально, чем для мусульман. Русская православная аристократия, основанная на рыцарском начале, как раз и должна являть собой героическую элиту. Это не значит, что она должна формироваться исключительно из военных, из «ветеранов спецназа». Нет, она должна формироваться из людей духа, которые имеют особые отношения со смертью. Главное сокровище их жизни – в Царстве Небесном, а смерть – это ворота в Царство Небесное. Человек духа не может панически бояться смерти, потому что смерть для него – тот самый переход, который обещает ему исполнение самой главной жизненной цели, самой трепетной мечты. Именно со смертью связан главный смысл жизни. И в этом смысле человек духа «носит смерть в себе». Мысль о смерти, как о моменте перехода в лучший мир – смысловой центр его личности.

Конечно, средний человек, даже религиозный, не может слишком глубоко переживать смерть, как момент осуществления мечты. В нас слишком много земного, плотского. Множество разнообразных нитей связывают нас с материальным миром, и наши мечты в большом количестве случаев связаны с этой очень грубой формой бытия. Мысль о том, чтобы потерять всё, что мы имеем здесь, пугает нас. Мы пытаемся жить запросами духа, но запросы души и тела очень сильны в нас и порою выходят на первый план. Умом мы понимаем, что всё лучшее – там, но состояние нашей души не позволяет нам слишком туда стремиться. Но наша элита должна быть лучше нас, на то она и элита. Русская правящая элита, русская аристократия либо должна быть духовной, либо в ней не будет смысла.

Если мы говорим о том, что смысл существования России связан со служением Христу, с попыткой коллективного прорыва в Царство Небесное, с «колонизацией Неба», то русская аристократия должна переживать цели национального бытия гораздо глубже, чем средний человек. Русский князь должен быть как тот рыцарь, который мчится на своём коне прямо в Царство Небесное. Русский аристократ должен быть готов в любой момент отдать жизнь ради высшей цели национального бытия.

Нам сейчас это кажется просто сказкой, да ещё и не самой умной, но это лишь потому, что мы слишком долго рассматривали современные «элиты» – группы холенных и жадных мошенников, ни о чем не способных думать, кроме личного обогащения. Но элита не всегда была такой. В первую мировую один молодой великий князь, представитель дома Романовых, получив на фронте смертельное ранение, умирая, говорил: «Как я счастлив, что пролилась кровь царской семьи, как это должно воодушевить народ». Заметьте, это было сказано перед смертью, когда на красивую демагогию времени уже не оставалось, просто юный русский принц так чувствовал. Он так жил и так умер. Его так воспитали.

Конечно, не все были такие, и даже не большинство. Но тогда этот предсмертный восторг русского аристократа не поражал так, как он поражает сейчас, тогда он казался более естественным. Речь идет именно об идеалах. Есть общенародный идеал, которому люди соответствуют в разной степени или вообще не соответствуют, но все знают, в чем идеал, и всем известно, что стремиться к нему – хорошо, а удаляться от него – плохо. А есть идеал аристократии, куда более возвышенный, чем общенародный, формулирующий куда более высокие требования, чем те, которые можно предъявить к среднему человеку. Народный идеал и идеал аристократии вырастают из одного смысла, аристократический идеал лишь более радикален, настолько радикален, что приводит к появлению людей иного качества. Идеал – это тот огонь, на который мы либо идем, либо не идем, но все прекрасно видят, куда надо идти, а дальше – личное дело каждого. Так вот идеал аристократии по природе своей жертвенный. Настоящий аристократ должен быть готов в любой момент отдать жизнь за то, что по его представлениям дороже земной жизни.

Настоящая европейская аристократия была выкована в огне и крови крестовых походов. Сколько бы мерзости не налипло на эти предприятия, сколько бы чисто шкурных интересов не просвечивало порою за ними, но это просто уму непостижимо, сколько там было рыцарей-идеалистов, мечтавших умереть за Христа. Там рождалась духовная аристократия – суровая, аскетическая, жертвенная.

Аристократ может много заботиться о земных интересах (и не может не заботиться), но подходит тот момент, когда он пренебрегает земными благами и идет на смерть. Он всегда об этом помнит, потому и не привязывается к земным благам, даже если их имеет. Аристократичность всегда предполагает умеренное материальное потребление, презрение к богатству, в идеале – аскетизм. Если речь не идет о «мещанах во дворянстве» и «полумилордах-полукупцах», демонстрирующих признаки разложения аристократии. Но даже «полукупцы» среди «полумилордов» прекрасно понимают сами, что они не лучшие представители аристократии.

Таких людей, людей особого качества, всегда мало. И дело тут вовсе не в плохом воспитании. Если в душе человека нет аристократического начала, этой тонкой, едва уловимой материи, то даже десять самых настоящих аристократов не смогут сделать из него такого же, как они сами. Аристократическое начало в человеке можно и нужно развивать, но если его нет – развивать будет нечего. Вот факт удивительный, странный, необъяснимый – аристократом надо родиться. Иногда это происходит в семье, далекой от аристократии, но редко. А иногда в семье герцога или князя рождается ну совершенно не аристократ, но и это редко. Всё-таки чаще всего в каждом сословии рождаются люди с задатками своего сословия. Им лучше оставаться в своем сословии, просто потому что каждому человеку лучше быть самим собой.

Когда Наполеон создавал новую аристократию, он, очевидно, думал, что всё просто. Нея, сына мясника, он сделал герцогом, а Мюрата, сына трактирщика, королем. Ней и Мюрат были блистательными маршалами – редкими храбрецами и талантливыми военачальниками. Но аристократами они не стали. В решающий момент они проявили фатальное отсутствие представлений о чести. А представители древней аристократии, такие, как маркиз де Коленкур и граф Лас-Каз, остались верны императору до конца. Маркиз и граф не думали о том, что такое честь и как им её не потерять, для них это было на уровне рефлексов. Может быть, правнуки Нея и Мюрата и стали бы настоящими аристократами, но так уж вышло, что выяснить это не удалось.

Итак, люди рождаются разными, и на этом природном факте строится понимание того, что общество должно быть сословным. И понимание этого было в человеке всегда. Ещё Платон строил своё идеальное государство на разделении трех «сословий». Первое, правящее сословие – духовное или философское. Второе – военное, защитное. Третье – рабочее, питающее общество.

Не думаю, что Средневековье очень внимательно прочитало Платона, но и там выделили три сословия: ораторес – те, кто молится, беллаторес – те, кто сражается, и лабораторес – те, кто трудится.

Почти об этом же говорили гностики, разделившие людей на «пневматиков», «психиков» и «физиков». Причем, говорили они не о сословиях, а о трех разных человеческих породах, но само понимание о необходимости сословий как раз и строится на понимании того, что люди от рождения принадлежат к разным породам.

Варлам Шаламов как-то заметил, что от мужика до Канта большее расстояние, чем от мужика до лошади, что недавно с полным согласием процитировал либеральнейший Виктор Шендерович. Я, кстати, не согласен с троцкистом Шаламовым, потому что и у мужика, и у Канта есть бессмертная душа, а у лошади её нет. Так что от мужика до Канта всё же неизмеримо ближе, чем до лошади. Но я согласен с тем, что мужик и Кант принадлежат к разным человеческим породам. Мужик ни когда не станет философом, а Кант ни когда не станет пахарем. Я вот только не понимаю, как либералы, вроде Шендеровича, согласуют эти свои представления с требованием социального равноправия.

Питирим Сорокин в истории общества так же выделяет три фундаментальных типа. Идеационное общество представляет собой социальную структуру, ориентированную на запредельность и духовность, устремлениую к далеким горизонтам, великим идеям и проектам. Сенсуальное (чувственное) общество основано исключительно на материальных ценностях. Идеалистическим является общество, балансирующее между трансцендентным и материальным и ориентированное на эстетический идеал красоты.

Рискну заметить, что это не три разных типа общества, а три разных страты внутри любого общества, и разница между обществами в том, какая из этих страт доминирует, какая выражает идеалы и смыслы для всего общества. И терминология Сорокина (идеационное, сенсуальное, идеалистическое) не представляется мне удачной. Не понятно, зачем было городить этот огород, когда о том же самом в гораздо более внятных и точных терминах уже давно сказали гностики.

Интересно, однако, то, что и в XX веке человеческая мысль вертелась вокруг всё того же самого разделения людей на три породы. И мы с вами давайте уж не будем отрицать очевидного: люди рождаются принадлежащими к разным породам, а потому нормальное, здоровое общество должно быть сословным. Правящее сословие должно хотя бы примерно соответствовать высшей человеческой породе – людям духа. Таков смысл аристократии, без которой невозможна правильная монархия.

Монархическое законодательство должно быть сословным, то есть аристократия безусловно должна иметь привилегии. Но в обмен на привилегии к аристократам должны предъявляться более высокие требования. За что трактирщику – штраф, за то графу – Бастилия. За что мужику – каторга, за то князю – плаха.


Третий Рим?

Главный русский смысл должен быть выражен четко, внятно, афористично, красиво, воодушевляющее. Сложную, разветвленную теорию надо сжать в одну короткую фразу, которая отскакивала бы от зубов. Этой цели и призвана была служить идея «Москва – третий Рим» и доныне очень популярная среди православных патриотов. Эта идея вписывает Россию в контекст мировой истории, свидетельствует о значительности места нашей страны в судьбах человечества, тешит наше национальное самолюбие и бальзамом проливается на душу, растерзанную комплексом национальной неполноценности. Но, откровенно говоря, третьеримская идея поражает своей внутренней нелогичностью и полным отсутствием реального смысла.

В чем убеждает нас идея «Москва – третий Рим»? То, что Москва приняла эстафету центра православной империи от Константинополя – это не вызывает сомнения, и это очень важно для нас. Русская держава действительно является преемником Византии, это преемство духовное и суть его – в охранении и сохранении Вселенского Православия. Но скажите, при чем тут первый Рим, то есть собственно Рим? У него-то мы что унаследовали и какие «римские ценности» намерены сохранять?

Когда-то воздвигнутая императором Константином новая столица империи получила название второго Рима. Но это ни чего не означало, кроме смещения центра власти на восток, это был всего лишь факт политический, даже технический, не имеющий ни какого духовного значения. То, что в Римской империи появился новый центр власти, отражает лишь перипетии политической борьбы, то есть нечто временное, преходящее. Вечных ценностей Новый Рим от Древнего Рима отнюдь не унаследовал, и в этом смысле ни как не являлся его преемником. Константинополь не принимал от Рима эстафету хранения Истины, не принимал веру. К моменту появления на востоке нового политического центра Рим был языческим и в плане религиозном новой столице ни чего приличного завещать не мог, а христианизация западной и восточной империей шла одновременно.

Итак, преемственность Константинополя от Рима – явление политическое. Преемственность Москвы от Константинополя – явление духовное. Цепочки не получается. Чтобы спаять эти три звена, надо увидеть в них факты либо исключительно политические, и тогда почему бы не увидеть четвертый Рим, например, в Вашингтоне? Там тоже есть сенат. Либо надо увидеть в них факты мистические, и тогда получится, что Москва – наследник древнеримского язычества.

История тысячелетнего Рима – это история язычества. Государственной религией сделал христианство в Риме император Феодосий в 380 году, а он был последним настоящим римским императором. Имперский Рим пал именно тогда, когда стал христианским. И вот теперь попытайтесь объяснить, почему для Москвы так важно вести свою родословную от языческого Рима?

Впервые пророчество о Москве, как о третьем Риме было произнесено иноком Филофеем, старцем Псковской Елизарьевской пустыни в царствование Василия Иоанновича, отца Ивана Грозного: «Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти». Откровенно говоря, имя инока Филофея и в истории осталось только потому, что он изрек удачный афоризм, который всем понравился. Ни чего не известно о том, что вышеозначенный инок обладал высоким духовным авторитетом и был наделен даром пророчества, он во всяком случае не был канонизирован. Если бы это сказал прп Сергий Радонежский, стоило бы прислушаться, а мало ли что брякнет безвестный инок? Но в лесть так хочется верить, что не возникает желания воспринимать её критически. Ни кто не спросил у Филофея: «А ты, старче, что собственно имел ввиду и как можешь обосновать своё смелое заявление? Не мог бы ты это объяснить подробнее?» Ну, может быть, и были такие вопрошания, но следа в истории они не оставили, остался только красивый и беспочвенный афоризм, так что теперь остается лишь гадать, что имел ввиду Филофей. Его логика была, видимо, такова: поскольку Москва (Русь) приняла веру от Константинополя, а он есть Рим второй, то Москва соответственно – третий. Этим умозаключением наш инок доказал, что умеет считать до трех, но отнюдь не продемонстрировал способности отличать факты политические от фактов духовных. Но кто тогда стал бы копаться в таких тонкостях?

А в 1589 году в соборной уставной грамоте, узаконившей патриаршевство на Руси, всему миру было объявлено, что «ветхий Рим пал от ереси», что «новый Рим», Константинополь, порабощен безбожными агарянами, и что потому третий Рим есть Москва. Так красивый афоризм получил значение государственной теории.

Здесь у третьеримской идеи появляется смысл, наличие которого совсем не учитывают современные имперцы. Под «Римом» понимается не центр империи, а папский престол – «ветхий Рим пал от ереси». Римская империя окончательно прекратила своё существование в V веке, и не «от ереси», а под натиском германских племен. А в XI веке римские епископы утратили «первенство чести» в православном мире, и это действительно «от ереси». Между этими двумя фактами – 600 лет, и они ни как не связаны друг с другом. Который из этих фактов мы имеем ввиду, когда говорим о падении Рима? Мы говорим об истории империй или об истории поместных церквей? Если третьеримская теория была выводом из церковной истории, тогда зачем было говорить, что второй Рим пал, поверженный «безбожными агарянами»? Тут пала именно империя, а Константинопольская церковь ни куда не делась и чувствовала себя под османами гораздо лучше, чем Церковь в СССР. В этой древней теории такая каша, на которой ни чего порядочного не основать. Но ведь основали же. Как?

Наши цари понимали мысль насчет третьего Рима очень буквально, в смысле династической преемственности. Иван Грозный прямо говорил: «Мы ведем род от Августа кесаря». Это не были случайные слова, и в грамоте об избрании Михаила Романова упоминается «прекрасноцветущий и пресветлый корень Августа кесаря» от которого производили Рюрика.

Очень жаль, что наши цари позарились на лживую генеалогию, пытаясь утвердить трон на вранье, к тому же очень глупом. От «Августа кесаря» было весьма затруднительно вести свой род, потому что у него не было сына и ему наследовал пасынок – Тиберий, у которого тоже не было сына, и ему наследовал племянник Калигула, которому тоже наследовал отнюдь не сын, а «дядя Клавдий», которому тоже наследовал отнюдь не сын, а пасынок – Нерон. Династия Юлиев была юридической фикцией, к тому же не понятно, что за радость вести свой род от своры кровавых маньяков и извращенцев, происходивших от «пресветлого корня Августа». Что же касается Рюрика, то о нем вообще ни чего не известно, нет возможности выяснить даже кто был его отец, а говорить про его род совершенно бессмысленно.

Наши предки очень плохо знали историю и не отличались латинской логичностью мышления. Предков простим, но поинтересуемся: изменилось ли в этом смысле что-нибудь? Вот очень уважаемый мною митрополит Иоанн (Снычев) пишет: «Первоначально служение принял Рим – столица мира времен первохристианства. Отпав в ересь латинства, он был отстранен от служения, преемственно дарованного православному Константинополю – «второму Риму». Покусившись из-за корыстных политических расчетов на чистоту хранимой веры, согласившись на унию с еретиками-католиками (на Флорентийском соборе 1439 году) Византия утратила дар служения, перешедший к третьему Риму последних времен – к Москве, столице Русского православного царства…»

И опять непонятно, пишет ли владыка об истории империй, или об истории поместных церквей? Какое, интересно, «служение принял Рим», когда был «столицей мира»? (Если вообще допустимо ставить знак равенства между миром и средиземноморьем). Рим добросовестно и увлеченно истреблял первых христиан, а когда Рим принял христианство, так почти сразу же стал добычей германских племен. Римская империя ни когда не была христианской и к «ереси латинства» уж точно не имела отношения. Когда епископ Рима в XI веке был отлучен от церкви, это было трудно считать «отстранением от служения» самого Рима, который тогда по большей части служил пастбищем для скота. Римская империя и Римская церковь – несовпадающие понятия. А мы говорим про некий абстрактный «Рим», как будто специально не желая, чтобы стало, понятно империю или Церковь мы имеем ввиду.

Насчет Флорентийской унии – ещё менее удачно. Уния действительно была изменой православию, но Константинополь её не принял, там все были против унии. Оказалось мало подписать предательский документ, Константинопольская Церковь осталась православной и остается таковой до ныне, и более того – Константинопольский патриарх продолжает носить титул вселенского, и продолжает иметь «первенство чести» в православном мире. В духовном смысле Константинополь отнюдь не рухнул, и в этом смысле Москва ему не наследовала. Хотя, когда на смену османам пришли младотурки, Константинополь продолжил сближение с папским Римом, но уже не в форме унии. Если мы об этом, тогда надо отказаться именовать Константинопольского патриарха вселенским и именовать вселенским Московского патриарха. Но такого радикального предложения не доводилось слышать ни от одного носителя третьеримской идеи.

Владыка Иоанн пытается истолковать «Третий Рим» в духовном смысле: Рим пал от ереси, а второй Рим от того, что примкнул к ереси. Но эта цепочка строится на двух ложных утверждениях: и Рим пал не от ереси, и второй Рим к ереси фактически не примкнул. При этом владыка Иоанн неожиданно резюмирует: «Россия стала не только по духу, но и по форме преемницей и наследницей христианского империализма Римской и Византийской империи – вот три последовательных исторических этапа воплощения в жизнь великого имперского принципа». Ещё раз приходится напомнить, что Древний Рим ни когда не был носителем «христианского империализма», если же говорить об «имперском принципе», как таковом, то этим владыка Иоанн перечеркивает то, что выше говорил о духовной преемственности. Эта страшная путаница просто шокирует.

В.А.Грингмут писал в конце XIX века: «Юридическая основа этой идеи была выработана в полном совершенстве в Риме. Но этому материальному целому не доставало духа, не доставало христианства. Лишь в Византии римское самодержавие стало самодержавием православным и достигло полного юридически-церковного совершенства. Но выработанной в Византии идее самодержавного православия не доставало однако ещё подходящей народной почвы для её осуществления. Почва эта была дана ей в России. Из кабинетов византийских юристов и богословов идея православного самодержавия перешла в сердца русского народа и, просветив эти золотые сердца, сама получила в них недостававшее ей глубокое этическое просветление. Таким образом, римское самодержавие, византийское православие и русская народность соединились в одно гармоничное неразрывное целое».

Очень стройная теория, но она рушится от одного маленького пустячка – в Риме ни когда не было самодержавия. Римский принципат вообще не был монархией, а уж самодержавной монархией и подавно. Да и в Византии самодержавие отнюдь не достигло «полного юридически-церковного совершенства». Где нет мышления династического, там нет и настоящего монархического мышления. У Грингмута интересны мысли о преемственности между Византией и Россией, но это уже не про третий Рим.

И вот Егор Холмогоров пишет: «Национальная идеология у России есть… Эта идеология, связавшая единой цепью Римскую империю, Византийскую империю и Россию, на многие столетия стала смыслом государственного и народного бытия России… Но вот что характерно… Все точно сговорились на том, что ни какого реального смысла эти слова не имеют, что они общая декларация… Нормальный курс истории России должен состоять из трех отделов – Римской истории, Византийской истории и Русской истории … Империя для того и высшая ценность, чтобы служить для Церкви надежным панцирем. Любое покушение на римлян и ромеев воспринималось, как прямое восстание против Божественного миропорядка, любой мятеж против христианского римского императора был мятежом против Бога».

О-хо-хо… Тут проблема-то в чем? Да в том, что «эти слова» на самом деле «ни какого реального смысла не имеют». Ни кто по этому поводу не «сговаривался», но поскольку смысла нет, так его ни кто и не может объяснить. И разве сам г-н Холмогоров объяснил нам, в чем смысл теории «Москва – Третий Рим»? Он ведь даже и не попытался ну хоть как-нибудь доказать, что история Древнего Рима есть органичная часть истории России. Звучит красиво, а смысла нет. Объясните же мне наконец, какие конкретные «древнеримские ценности» сегодня хранит Россия и только Россия?

Римская империя ни когда и ни каким панцирем для Церкви не была, поэтому всё, что говорит Холмогоров, обессмысливается. И владыка Иоанн напрасно пишет о той роли, которую сыграла римская империя «благодаря своему «воцерковлению» при императоре Константинополе». Ни какого воцерковления империи при Константине не было. Сей дивный муж лишь прекратил гонения на христиан, а сам до конца своих дней оставался верховным жрецом империи, и в качестве жреца совершал языческие жертвоприношения, а качестве императора издавал законы в пользу жрецов, а в качестве живого бога имел свой собственный храм. В 333 году, через 8 лет после первого вселенского собора, был уставлен культ рода Флавиев, т.е. императорской семьи, включая самого Константина, лишь жертвоприношения в новом храме были запрещены. И на том спасибо.

Сделал христианство государственной религией в 380 году последний настоящий римский император Феодосий Великий, когда империя стояла на пороге исчезновения и играть роль «надежного панциря Церкви» уже не могла.

Ещё раз. Между Древним Римом и Новым Римом – Константинополем существует политическая преемственность. Между Константинополем и Москвой существует духовная преемственность. Между Древним Римом и Москвой никакой преемственности не существует. В силу этого теория «Москва – Третий Рим» бессмысленна. Предположил бы другую идею: «Москва – Новый Царьград». Обосновать эту идею очень легко, в неё войдет весь рациональный остаток от идеи «Москва – Третий Рим». Но новые идеи очень тяжело приживаются и очень медленно становятся достоянием общественного сознания, так что не настаиваю.

Мне не доставляло ни какого удовольствия крошить третьеримскую идею, напротив, я искренне пытался найти в ней хотя бы некоторый смысл, и в известной степени мне это всё же удалось. Концепция «Третий Рим» приобретает реальное звучание только если вмонтировать её в концепцию «Континент и Океан». Если посмотреть на Древний Рим, как на силу, которая пусть и неосознанно, и в силу этого очень коряво, но всё же противостояла главному оплоту сатанизма той эпохи – Карфагену, тогда прорисовывается некоторая преемственность с Москвой. Карфаген являл собой власть Тьмы настолько густой, что боровшийся с ним Рим, тоже не особо светлый, всё же олицетворял Свет. И в этом смысле Москва является преемницей Древнего Рима, потому что тоже принадлежит к Континенту, противостоит архидемону эпохи, и, кстати, тоже не слишком осознанно, если учесть светский характер Российской Федерации.

Но, господа, всё это очень сложно. Трактовать излюбленное нами триединство, как единство сил мистического Континента, пришлось бы с таким количеством оговорок, учитывая при этом такое количество нюансов, что это потребовало бы филигранной работы мысли, а общественным сознанием сложный интеллектуальный продукт не воспринимается. Общественное сознание обязательно всё упростит и поймет «с точностью до наоборот». Народу можно предложить только такую идею, которую сколько не упрощай, а она всё равно останется верной, которую сложно исказить, даже приложив к тому немалые усилия.

Владимир Ларионов пишет: «У нас появилась уникальная возможность … реализовать программу русских царей – одна вера, один царь, один народ. Такое государство действительно будет Новым Израилем, Святой Русью, но не перестанет быть и универсальной империей с универсальной миссией нести свет истины в мир, то есть останется до конца времен Третьим Римом …»

Это напоминает логику ребенка, который ни как не может выбрать в магазине одну из трёх игрушек и просит купить ему все три. Но чем больше игрушек, тем меньшее значение имеет каждая из них, по внукам вижу.

Что касается «Третьего Рима», я вовсе не предлагаю бросаться к людям и доказывать им, что это не правда. Мы так привыкли к этому высокомерному имперскому лозунгу, что отними – и расплачемся. Кому нравится, пусть себе играют в Третий Рим. Предлагаю лишь оставить эту игрушку без рекламы и не навязывать её людям, как аксиому.

Что касается Нового Израиля, то это правда. Россия действительно Новый Израиль, потому что наша страна является главным в мире хранителем истинного богопочитания. Но вряд ли стоит игнорировать тот факт, что в современном мире существует государство Израиль, которое является, мягко говоря, нехристианами. Со словом «Израиль» у нас ассоциации – не очень. Скажи только «Новый Израиль» и ни как не сможешь обойтись без комментария на десять страниц, причем одни из этого комментария поймут, что пора уже бить жидов, а другие твердо усвоят, что евреи – наши старшие братья, и пора уже к ним на поклон, хотя ни первого, ни второго призыва в том комментарии не будет.

Святая Русь … Да, Святая Русь. Это не наша национальная идея, на фиг все идеи. Святая Русь – наш национальный идеал.


Святая Русь

Митрополит Иоанн (Снычев) писал: «Богу угодно вверять сохранение истин Откровения, необходимых для спасения людей, отдельным народам и царствам, избранным Им Самим по неведомым человеческому разуму причинам… Спасение души – смысл жизни человеческой. Этой главной цели подчиняется в идеале вся народная жизнь. Русь не потому «святая», что живут на ней сплошные праведники, а потому что стремление к святости, к сердечной чистоте и духовному совершенству составляет главное содержание и оправдание её существования. Это ощущение всенародного религиозного служения столь сильно, что понятие «Святая Русь» приобретает в русских духовных стихах вселенское, космическое звучание. Святая Русь есть место, понимаемое не географически, но духовно, где совершается таинство домостроительства человеческого спасения. Такова её промыслительная роль, и народ русский есть народ – богоносец в той мере, в которой он соответствует этому высокому предназначению».

Большая радость – найти слова, с которыми согласен полностью, безоговорочно, безо всяких «но». Эти слова владыки Иоанна для меня именно такие.

Но вполне ли мы понимаем, что такое святость? В бытовом сознании святой – значит праведный, духовно совершенный, угодивший Богу, достигший Царства Небесного. Всё это так, но не только. Святой, кроме прочего – это избранный, право верующий. Так называются иудеи в отличие от язычников и христиане в отличие от иудеев и язычников. Апостол Павел обращается к «святым и верным во Христе Иисусе» (Еф 1,1) Апостол, безусловно, не имел ввиду, что все эфесяне уже достигли духовного совершенства, но они – право верующие, и потому избранные, и в этом смысле – святые.

Святой – это ещё и отделенный на священное употребление, освященный, посвященный Богу. В этом смысле мы говорим о святых иконах, о святых храмах, о святой земле.

У наших предков в дохристианскую эпоху слово «святой» означало – сильный, крепкий, рослый, светлый, сияющий, незапятнанный, чистый, почтенный. Таково значение корня «свят» в древнерусском имени Святослав. Слова «светлый» и «святой» – однокоренные.

Русь можно назвать святой во всех смыслах. Она и прославленная великими угодниками Божьими, она право верующая и в этом смысле – избранная. Она и посвященная Богу, и в этом смысле отделенная. Она и сильная, и крепкая, и светлая.

Русь посвящена на служение Свету. Кто-то может в этом усомниться, наблюдая специфические проявления русской тьмы. Так ведь ни кто и не считает, что Русь – это рай земной. Русь шла по пути Света и останавливаясь, и уклоняясь, и спотыкаясь, потому что человек слаб и несовершенен, и ни один народ не может быть совершенным. Сколько раз Сам Бог называл своих избранников – евреев «народом жестоковыйным». И русский народ давал не меньше поводов так себя называть. Но евреи худо-бедно исполнили своё мистическое предназначение, и русский народ его исполнит, несмотря на все свои уклонения. Да, мы сильно спотыкались на пути Света, а некоторые другие народы тем временем бодро, энергично, безо всяких спотыканий следовали по пути Тьмы. А некоторые народам ни когда не было дела ни до Света, ни до Тьмы, и не трудно догадаться, на какой путь они в силу этого попадали.

Грязи и мерзости хватало всегда и везде. Но о горах надо судить по вершинам, и о народе надо судить по идеалам. А идеал – это не теория, так же как Истина – не теория. Истина открыта людям в личности Христа. Так же идеал приобретает своё реальное значение тогда, когда воплощается в конкретной личности. И воплощением русского идеала всегда был святой угодник.

Вспомним, как Русь колонизировала огромные пространства. Святой отшельник уходил в «пустыню», в непроходимый лес. Он уходил не от мира, а от страстей мира. Он жаждал одиночества не потому что не хотел служить людям, а потому что избрал высшую форму служения – он молился за людей. Душа отшельника была наполнена жаждой Бога, жаждой чистой нерассеянной молитвы, и это, как ни что другое, укрепляло его духовную связь с соотечественниками. И люди тянулись к отшельнику. Сначала рядом с ним появлялись монахи, желавшие подражать его чистой жизни, и возникал монастырь, а потом миряне проявляли желание жить рядом с монастырем, и возникал посад. Потом посад разрастался, и возникал город. Потом другой отшельник – монастырь – посад – город. Это повторялось бесчисленное множество раз, и так были колонизированы огромные пространства, которые подлинно заслужили название Святая Русь.

В чем же была экономическая выгода для крестьян селиться вокруг монастыря? Забираться в глухомань, страдать от бездорожья, значит разорвать все экономические связи, это не может быть выгодно, при том, что сборщики податей нашли бы крестьянина и на дне морском, не то что в глухом лесу. Да ведь и жизнь в лесу тоскливая, для среднего человека это психологически очень тяжело. А крестьянин ведь существо очень земное, ему бы землицы да скотинки, ему бы покушать плотно, да водочки выпить. Всё так, но оказывается – не только. Крестьянина тянуло туда, где святость. Монах – отшельник был воплощением его духовного идеала, крестьянину хотелось жить поближе к своему идеалу, чтобы подпитываться от него благодатью. Крестьянин ни чего толком не сумел бы объяснить, но он чувствовал, что рядом с монастырем его душе хорошо. Крестьянин глубоко переживал своё несовершенство, он не дерзал мечтать о личной святости, но он хотел быть поближе к святости, иноки были для него наполовину уже небожителями, они были «иными», и молиться вместе с ними он почитал для себя величайшим счастьем, а пользоваться советами богомудрого игумена было для него счастьем ещё большим.

Дело даже не в том, каков был крестьянин сам по себе, дело в том, в чем он видел свой идеал, кого он считал человеком, достигшим самого главного в жизни. Идеал человека воплощен в том человеке, на месте которого он хотел бы оказаться. Крестьянин наивысшим человеческим типом считал угодника Божьего – святого, потому что он ведь одной ногой уже в Царстве Небесном. Русь была святой не потому что состояла из святых, а потому что была святолюбива, потому что наивысший свой идеал видела в святости. Крестьянин считал святого человеком «достигшим успеха».

Кого сейчас считают людьми успешными? Миллиардеров, потому что им доступны все материальные блага мира. Поп-звезд, потому что они постоянно блистают на публике и купаются в лучах славы. Хорошо быть знаменитым футболистом – это и деньги, и слава. Хорошо быть модным писателем – это то же самое. Ещё министром или губернатором быть неплохо, и кому же непонятно почему? И так далее. Всё это самые успешные люди нашего времени, на месте которых хотели бы оказаться те, кто не на их месте. Они воплощают собой идеал нашего времени, и этот идеал по сути строится на возможности системно и неограниченно совершать все семь смертных грехов.

А что такое идеал Святой Руси? Идеал – это то, воплощением чего мы восхищаемся. Когда я думаю, например, о прп Сергии Радонежском или о прп Серафиме Саровском, у меня просто дух захватывает от ощущения духовного величия этих святых. Они смогли в такой невероятной мере подчинить свою плоть духу, что плоть уже практически не имела над ними ни какой власти. Так скудно питаться, как они, обычный человек не может, он просто помрет. Не получая необходимую организму энергию от еды, человек должен получать энергию каким-то иным способом. То есть они уже в значительной мере и самым буквальным образом питались благодатными Божественными энергиями. Они фактически разорвали материальный план бытия, как можно разорвать живописный холст, с тем, чтобы увидеть в разрыв подлинную реальность. Оставаясь в теле, они жили уже не совсем в этом мире, отчасти переселившись в огромный и прекрасный духовный космос. Их связь с иным планом бытия, с Высшей Силой мироздания была такой, какую мы и представить себе не можем. Великие святые – космические существа, подлинные человеки, по сравнению с которыми мы – лишь подобие людей. Величие их подвига восхищает в той предельной степени, в которой конкретный человек способен чувствовать восхищение.

Ваш покорный слуга – прискорбно средний человек, находящийся на самой низшей ступени духовного развития, если и это утверждение – не слишком большая самоуверенность с моей стороны. Но мой идеал – это Святая Русь, и выше этого идеала нет ни чего на свете. В храме во время литургии я хотя бы умом понимаю, что сейчас мне дана возможность соприкоснуться с иным миром, с высшим планом бытия, что здесь и сейчас совершается чудо евхаристии – величайшее из всех возможных на земле чудес, что я нахожусь в непосредственной близости к Творцу Вселенной, и весь вопрос лишь в том, насколько глубоко я способен это прочувствовать и пережить. И если я кому-то завидую из живущих на земле, так это настоящие монахи, вся жизнь которых посвящена достижению высшего духовного идеала. Мне не по силам монашеская жизнь, и это то единственное, о чем я реально жалею.

Говоря об идеале, неловко говорить о самом себе, но в том то всё и дело, что идеал – не абстрактная идея, идеал существует только тогда, когда он живет в человеческой душе, и если не говорить о конкретной душе, то невозможно ни чего объяснить. Захватывая множество душ, идеал становится народным. А русский народ имеет счастье назвать свой идеал внятными и даже привычными словами – Святая Русь. К этим двум словам невозможно ни чего добавить, их можно только постараться как можно глубже понять.

Лев Тихомиров писал: «Идея Царства Божия, поскольку она развивается в земной жизни, требует лишь подчинения материальных потребностей духовным потребностям, требует, чтобы основной целью жизни было душевное спасение и чтобы второстепенные цели, создаваемые потребностями земной природы, не заглушали своими приманками того, что есть главная задача».

Только это и необходимо для того, чтобы приступить к реализации идеала Святой Руси – признать приоритет духа над брюхом. Эту мысль невозможно усовершенствовать, невозможно каким-то образом приспособить её к требованиям эпохи, для этого она слишком проста: либо дух правит брюхом, либо будет наоборот. Русь будет либо святой, либо окаянной. Иной «концепт» предложить невозможно.

По большому счету именно об этом пишет Александр Дугин: «В нынешний период общество находится по сути дела перед выбором – к чему из русской структуры обратиться в первую очередь, какую сторону идентичности воскресить, поднять, а какую задавить и загнать внутрь».

Именно так. На Руси всегда существовала традиция окаянства. Она проявляла себя и в былинах о богатырях-безбожниках, и в скоморошестве, и в некоторых русских князьях, и в Стеньке Разине с Емелькой Пугачевым, и в советской власти. Не надо обольщаться, думая, что всё это не наше, не русское. Ещё как наше. У каждой медали есть две стороны. И либо мы будем опираться на традицию русского окаянства, либо постараемся эту традицию задавить, и вернемся к идеалу Святой Руси. Третьего не дано, потому что у народа может быть только один идеал, и народ его либо утверждает, либо отвергает, то есть даже теоретически могут быть только два образа действия.

Митрополит Иоанн (Снычев) писал: «Православное сознание … обосновывает своеобразие русской судьбы просто – промыслительным назначением России стать последним препятствием на пути всемирной апостазии … Ход истории зависит не от нас. Но от нашего выбора зависит то место, которое мы займем в её течении. То ли, руководимые Законом Божиим и совестью, мы осознаем свой личный религиозный долг как частицу всенародного служения, промыслительно определенного нам неисповедимыми судьбами Божьими, то ли, боясь лишений и тягот этого пути, отречемся … Роль России, как последнего прибежища истинной веры … времен всеобщей апостазии и воцарения антихриста, придает русской истории вселенское, космическое значение … Понимание русской судьбы – истории России с её взлетами и падениями, благодатными прозрениями и соблазнами богоборчества возможно лишь в рамках исторического осмысления извечной борьбы, ведущейся падшим духом против рода человеческого. Оторвать душу человека от спасительной церковной благодати, исказить евангельские истины, уничтожить Православную Церковь и её ограду – русскую государственность – эти богоборческие порывы сатаны были теми внутренними толчками, которые на поверхности русской жизни отражались войнами и смутами…»

Ещё в XIX веке примерно об этом же писал Николай Данилевский: «России, не исполнившей своего исторического предназначения и тем самым потерявшей смысл своего исторического бытия, свою жизненную сущность, свою идею, ни чего не останется, как бесславно доживать свой жалкий век, перегнивать, как исторический хлам, лишенный смысла и значения … Россия есть первичный, самобытный, великий исторический факт, основания которого лежат в таинственных глубинах всемирно-исторического плана развития судеб человеческого рода … <Русскому народу> достался исторический жребий быть вместе с греками главными хранителями живого предания религиозной истины – православия, и таким образом быть продолжателями великого дела, доставшегося на долю Израиля и Византии, быть народом богоизбранным. Со стороны субъективной, психологической русские … одарены жаждой религиозной истины, что подтверждается как нормальными проявлениями, так и самыми искажениями этого духовного стремления».

Да, русские – религиозно одаренный народ, в нашем национальном характере есть та доминанта, которая позволит нам вернуться к русскому смыслу. Но нет такого «жребия», который нельзя отвергнуть, и нет такого «предназначения», которое нельзя втоптать в грязь. Ныне большинство наших соотечественников одолеваемы либо соблазнами демократии, либо просоветскими симпатиями, и даже патриоты, которым «нужна великая Россия» далеко не всегда понимают, что это значит, и в чем смысл всё нарастающего противостояния Запада и России.

Об этом пишет Егор Холмогоров: «Россия должна быть великой державой не ради удовлетворения чьих-то горделивых амбиций, а для того, чтобы служить надежным оружием Бога, творящего человеческую историю. Россия должна быть силой, противостоящей «Новому мировому порядку»… Россия должна быть готова к духовному и вооруженному противостоянию один на один со всем миром, который хотел бы нас уничтожить за то, что мы не даём ему низвергнуться в адову пропасть…»

Да, нас ждут очень суровые времена. Либо русские будут воевать один на один со всем миром, либо этот мир нас сожрет и спасибо не скажет. Война – это не только то, что происходит на поле боя, в известном смысле уже идет война, а нам не хочется воевать ни в каком смысле, потому что война – это всегда тяготы и лишения. Но капитуляция грозит нам куда большими лишениями и тяготами. Запад не будет воевать против нас только в том смысле, если без войны получит то, что мог бы получить в результате войны. Западу в первую очередь нужны не наши материальные ресурсы, а наше духовное порабощение. Мы можем отдать им все свои полезные ископаемые, но они не успокоятся, пока мы не уничтожим у себя Православную Церковь, превратив её в красивую оболочку без внутреннего содержания. Но ведь мы на это не пойдем, всё же – не те ребята. Несмотря на русскую кашу в голове, несмотря на просоветские и даже прозападные симпатии, русские не позволят превратить свою Церковь в музейный экспонат, просто генетическая память не позволит это сделать и те, кто чувствует свой народ, прекрасно это понимают. Значит, давление Запада на Россию по любому будет усиливаться, и мы по любому вынуждены будем ему противостоять. Но сегодня Россия противостоит Западу без знамени, без понимания того, что происходит. Возвращение к идеалу Святой Руси придаст смысл этому противостоянию, к тому же сделает нас сильнее. «Кто на тебя, когда Господь с тобой?» Всё равно будет тяжело, но станет хоть понятно, за что страдаем.

Это ответ тем, кто уже решил, что возвращение к идеалу Святой Руси дорого выйдет России – весьма влиятельные мировые силы нам этого не простят, да и внутри страны возникнет ожесточенное сопротивление. Да, это так и есть. Осталось лишь понять, что это обострение всё равно неизбежно, и либо мы пойдем на него со смыслом, реализуя своё высшее предназначение, либо без смысла, как сейчас, ещё и обижаясь на наших врагов, что они не хотят понять, какие мы хорошие.

Все умрут – не переживайте. Но можно умереть на поле боя с оружием в руках, а можно сдохнуть от голода в концлагере. Сколько не пляши перед охраной за дополнительный паёк, всё равно же сдохнешь. И если Россия ради выживания окончательно отречется от идеала Святой Руси, она не только не выживет, но и напротив – гораздо раньше прекратит своё существование. Такая уж у нас страна, что без смысла она существовать не сможет.


Образ будущего

Ваш покорный слуга – не футуролог, мне ни чего не известно о будущем. Я представления не имею о том, какой станет Россия через 50 лет или через 100, произойдет ли в ней оздоровление духовного климата, или наоборот. Я не страдаю розовым оптимизмом и не занимаюсь политической демагогией, а потому не стану кричать: «Мы победим!» Я знаю, чем закончится мировая история, но мне не известно, чем закончится история России. Однако у меня есть представления о том, что для России лучше, а что хуже. У меня есть идеальный образ будущего, к которому России стоило бы стремиться. Этот образ нет смысла детализировать, пока до дела не дошло, да и не должен это делать один человек. Поэтому ограничусь изложением самых общих принципов.

Россия должна стать государством русского народа. Фактически она и сейчас таковой является, но юридически Россия – государство многонациональное. Это очень странно, если учесть, что по международным нормам мононациональной является страна, более 80% населения которой принадлежит к одному народу, а в России русских 84%. Значит, решили объявить Россию многонациональной либо остолопы, либо откровенные враги. Только остолопы могут думать, что многонациональной является страна, где живет много национальностей. В любой стране живет много национальностей, но многонациональной можно считать только такую страну, где ни одна из национальностей не доминирует. А враги забили в нашу Конституцию принцип многонациональности с целью принизить значение русского народа, а в перспективе вообще растворить его в безликой массе «россиян». Полагаю, что это сделали не остолопы, а враги, а остолопы при этом кивали. Чтобы стереть даже память о русском народе, наши враги растоптали даже международные нормы, во всех остальных случаях для них драгоценные.

Многонациональность России – логический абсурд, это понимает даже Михаил Веллер, которого трудно заподозрить в излишней приверженности к традиционализму: «Интересы русского народа будут безоговорочной доминантой… Человек – существо системное. Народ – это система. Национальность – это совокупность качеств и признаков принадлежности к системе. А нам пытаются впарить, что это ни чего не значит. Или это страна русских, в которую на равных правах вливаются другие, или это страна всех в ней живущих, где русские лишь равные среди равных. Но тогда прощайтесь с единой страной».

Но к каким юридическим последствиям приведет объявление нашей страны мононациональной и признание того бесспорного факта, что Россия есть государство русского народа? Опять же, только остолопы могут подумать, что русские в этом случае станут «нацией господ» и начнут угнетать другие народы.

Россия – дом русского народа. Русские построили этот дом для себя. В нашем доме не возбраняется жить и любому другому народу. Но правила проживания устанавливает русский народ в соответствии со своими национальными традициями. Отнюдь не переоценивая значение традиций, мы констатируем тот факт, что русские традиции тесно связаны с универсальной Истиной и было бы нелепо не использовать этот факт для утверждения Истины.

Например, исламская традиция допускает многоженство. Если государство исламское, гражданское право так же может допускать многоженство. Но если государство христианское, то законодательство может допускать только моногамию. И однополые браки не могут быть разрешены законом, потому что в Библии содомия объявлена смертным грехом. При этом, если шариат предусматривает за содомию смертную казнь, то в христианском государстве такого быть не может. У нас нет обычая убивать за грех.

Второй принцип, неразрывно связанный с первым: православие – религия русского народа. Православие в России не должно быть религией государственной, оно должно стать религией национальной. Церковь и государство сосуществуют согласно византийскому принципу симфонии. Это разделение властей на гражданскую и духовную. Государство поддерживает Церковь материально, Церковь поддерживает государство духовно. В ряде случаев государственный закон обязателен для церковных структур, в ряде случаев церковный закон обязателен для государственных структур. Но безусловно признается приоритет канонического права над гражданским. Любой закон, противоречащий нормам канонического права, автоматически считается недействительным. А каноническое право много что регламентирует, включая размер банковских процентов (максимум – 12% годовых).

Когда мы говорим о том, что в русском государстве правила будут устанавливать русские, речь идет прежде всего о религиозных нормах. Мусульмане вправе запретить в своем государстве продажу свинины и алкоголя, но в русском государстве они не смогут даже поставить этот вопрос. При этом ни кто же не будет насильно кормить их свининой и поить вином. Религия есть дело свободного человека, принуждения тут быть не может, ни кто ни кого не будет насильственно христианизировать. В русском государстве человек, конечно, будет иметь право исповедовать ислам или буддизм, но свободная проповедь нехристианских религий будет безусловно запрещена. Свободно проповедовать ислам или буддизм можно будет только в местах компактного проживания мусульман и буддистов. А так, пожалуйста – создавайте общины, стройте храмы (там где вам разрешат), издавайте и продавайте свою литературу (там где вам разрешат). При этом ни в одной точке русского государства не может быть запрещено строительство православного храма или продажа православной литературы.

Запрещать – вообще дело скверное, но иногда приходится. Если нехристианские религии будут иметь ограниченную свободу, то антихристианские религии будут запрещены. Например, сатанизм и некоторые его вариации. Как это совмещается с богодарованной свободой? Просто. Сатанизм не будет криминализован, то есть исповедание сатанизма не будет считаться преступлением. Человек вправе гробить свою душу любым способом, каким пожелает. Но создание устойчивой сатанинской группы – уже преступление, даже если эта группа вообще не выходила на улицу. Каждый человек свободен делать что захочет со своей собственной душой, но в некоторых случаях к душам других людей он не смеет даже прикасаться. Так же каждый человек вправе быть гомосексуалистом, но создание подпольного гей-клуба – преступление. Ну что ты будешь делать – правила здесь устанавливают русские.

Так же будет полностью запрещена пропаганда некоторых политических направлений. Вне закона безусловно окажутся расизм, либерализм и марксизм. Всё это идеологии не просто противные. Они богопротивные. В русском государстве ни кто не будет иметь право свободно губить души других людей. Только свою собственную.

Но что значит быть русским? Этому вопросу я посвятил одноименный очерк, сейчас ограничусь лишь одним замечанием. Как-то один грузинский князь сказал: «Русским можно стать, грузином надо родиться». А ведь и правда. Грузинская душа – это такой тонкий и сложный узор, это такое невероятное хитросплетение самых изысканных нитей, которые едва видны, но без которых рисунок распадается, что любая попытка скопировать этот узор ни чего кроме смеха не вызовет. Воистину, грузином надо родиться. Хотя грузины – православные, но, проживая в Грузии, стать православным, совсем не значит стать грузином. А вот стать православным, проживая в России – это уже без малого стать русским. Конечно, русская душа тоже несводима к нашей вере, но там ещё совсем немного надо добавить. Если немец, который принял православие, примет так же в качестве родного русский язык, полюбит русскую культуру, ощутит русскую историю, как свою, то это уже русский, и это полностью возможно уже во втором поколении. Это совсем не сложно, надо только желание иметь. Примеров – тьма.

Если ты живешь в России, но ты не русский, а правила здесь устанавливают русские, так ведь и ты можешь стать русским, а твои дети, так и вовсе без проблем. Не хочешь – не надо, твоё дело. Главное понять, что здесь нет ни какого предопределения, быть ли человеку русским – это вопрос личного выбора. Русская судьба – универсальна, и русский смысл универсален, они имеют не просто национальное, но всемирное, даже космическое значение, поэтому, наверное, стать русским гораздо проще, чем войти в любой другой народ. Русская душа готова вместить в себя весь мир. Вот почему русские не могут быть националистами. Мы не склонны противопоставлять себя другим народам, мы склонны вбирать их в себя, не просто делая их такими как мы, но и сами делаясь чуточку такими, как они, при этом ни сколько не теряя своей коренной самобытности, но обогащая её. Русский человек не боится «инаковости», он относится к ней с большим интересом и любопытством, вот почему настоящий русский не может быть ксенофобом. По отношению к любому другому народу, даже самому малому, русский видит себя скорее учеником, чем учителем, и вот именно поэтому русский имеет моральное право быть учителем. Так что русское государство – это совсем не страшно, господа. Это здорово. Для всех.


***

О монархии и демократии мы уже всё сказали. В монархическом государстве не может быть демократии, так же как в огне не может быть снега. Однако, монархия не только допускает, но и прямо нуждается в широчайшем народном самоуправлении. Царь получает власть не от народа, а от Бога, но часть этой власти царь делегирует народу. Люди на земле сами должны решать, как им жить и что им делать. Там, где все знают друг друга в лицо, людям виднее, кому доверить решать местные вопросы, пусть выбирают лучших из своей среды, ведь с высоты трона деталей не видно. Скажете, это и будет демократия, и теоретические тонкости тут мало значат? Но демократия и самоуправление похожи только внешне, по сути между ними нет ни чего общего. Когда царь передает часть своей власти на самый низ общества, он сохраняет за собой контроль за тем, как употребляется дарованная им власть. Царь неподотчетен перед народом, а вот представители народа подотчетны перед царем за успехи и провалы местного самоуправления. В случае провалов губернатор по воле царя мизинцем сковырнет зарвавшегося волостного старосту, и тот не станет верещать, что получил свою власть от народа, потому что это не так.

Губернатора, конечно, назначает царь, а волостного старосту пусть избирают люди. Но между губернией и волостью есть ещё один уровень – уездный. Тут можно по-разному. Уездных начальников, наверное, всё же лучше назначать губернаторам, но рядом с руководителями уездов могут быть и уездные органы местного самоуправления из выбранных людьми представителей. Но это уже детали, их не сложно дотянуть, когда дойдет до дела.

При государе обязательно должен быть совещательный орган из выборных представителей губерний. Это ни разу не парламент. Это орган исключительно и только совещательный. Это способ общения царя и народа. Смысл его в том, чтобы государь слышал голос земель и не отрывался от реальности. Это можно назвать государственным советом или царской думой. И Земские Соборы, может быть стоило бы собирать регулярно. Смысл Земского Собора – совсем другой. Собор – коллективный орган боговластия наряду с единоличным органом боговластия – царем. Собор – способ поиска Божьей воли, его смысл в том, чтобы придать боговластию более устойчивые формы.

Если в работе органов местного самоуправления, так же как и в работе совещательного органа при государе, могут принимать участие подданные русского царя независимо от вероисповедания, то в работе Земского Собора могут участвовать только православные по причинам, которые нет необходимости объяснять.


***

Должна ли Россия стать империей? В этом нет уверенности. После того, как от нашей страны отвалились 14 приличных кусков, которых хватило на целую вереницу суверенных государств, что делает Россию империй? Наличие в ней Кавказа и Татарстана? Откровенно говоря, маловато для имперских амбиций.

И раньше-то Россия не была вполне империей. Даже когда наша страна находилась на пике могущества, можно было сказать, что русскому царю не идет титул императора. Царь он и есть царь. Что ещё за император? Выдумка. Петр принял титул императора совершенно произвольно, чтобы звучать погромче, его совсем не заботило, много ли у него оснований считать свою страну империей.

Что вообще дает такие основания? Когда монархию с полным законным правом можно назвать империй? В строгом смысле слова император – это царь царей. В императорском титуле появляется необходимость только тогда, когда монархия включает в себя другие монархии. Если среди подданных императора есть полноценные цари, то его достоинство уже невозможно обозначить ни каким титулом, кроме императорского. Так было, например, в Германской империи, где императору подчинялись короли и курфюрсты, то есть полноценные монархи.

Было ли такое когда-нибудь в России? На пике могущества в известном смысле – да. Грузия и Армения были древними царствами, Казань была царством, Польша – королевством, Финляндия – великим княжеством, азиатские эмиры были монархами, да и крымские Гиреи имели монаршее достоинство. Специфика российской империи была в том, что русский царь окучил все короны в своём личном сундуке, то есть он всё-таки не был царем царей, он был «много раз царем». В известном смысле это все же можно считать империей, но когда это было, и что нам осталось от былого величия? Какие короны сегодня могут быть в сундуке у русского монарха? Корона Казанского царства? Да ещё корона Гиреев, которую мы недавно вернули? Про них можно вообще не вспоминать, уж больно жемчуг мелкий на этих коронах.

Не всегда объявляют себя империями даже те монархии, которые имеют на это право. Например, Соединенное королевство Великобритания. Когда-то на их территории было множество вполне полноценных королей, а Шотландия так это уже весьма серьезная древняя монархия, и Уэльс тоже, да ещё кусок Ирландии. Британская корона это по сути корона имперская, но Великобритания ограничилась скромным названием соединенного королевства. В своё время существовало условное название «Британская империя», но оно использовалось лишь для обозначения суммы колоний, и английские короли отнюдь не считали, что управление Британской империей дает им право на титул императора. Официально британским монархам принадлежал лишь титул императоров Индии. Тут уж было ни куда не деться, Индией правили раджи – полноценные монархи, причем, они сохраняли свою власть, и власть над ними иначе, как императорской невозможно было назвать. И сегодня в сундуке у английской королевы куда побольше корон, чем могло бы быть у русского царя, но там – королевство. А мы хотим считать Россию империей?

Слово «империя» у нас произносят легко, даже не задумываясь о его значении. Например, Римская империя. Но это государство было республикой, оно ни когда не было монархией, а слово «император» в Риме имело совсем не то значение, какое приобрело позднее. С тех пор начавшаяся путаница всё ни как не прекратится. Современные сторонники Российской империи могут четко сформулировать, каково значение термина «империя»? Хотя бы в общих чертах мы можем описать его значение? Или это вообще не термин, а просто красивое слово?

У нас как-то так принято считать, что империя это государство, объединившее много народов. На самом деле в любой стране живет много народов. Во Франции, к примеру, бретонцы, бургундцы, провансальцы, лотарингцы – это совершенно разные народы, говорившие на разных языках. Но Франция ни когда не называла себя империей. А уж сколько народов живет в Испании, но испанский король ни когда не называл себя императором. Уж молчу про Италию, итальянцев вообще не существует, и люди там говорят на разных языках, но, объединив эту страну, её объявили королевством, а не империей. Даже у маленькой Грузии есть основания считать себя империей, потому что это объединение различных картвельских царств.

У России по сравнению с этими и многими другими государствами меньше всех оснований считать себя империей, во всяком случае – в сегодняшних границах. Россия – моноэтническое государство, и уже в силу этого ни как не государство имперское. Кроме русских у нас всех остальных народов вместе взятых – 16%. Россия – это ни как не объединение разных стран и народов, и уж тем более не объединение разных монархий, то есть в любом смысле считать Россию империей было бы очень большой натяжкой.

Откровенно говоря, в словосочетании «Российская империя» мне постепенно перестали нравиться оба слова. Мы назвали свою страну латинским словом «Россия» только с наступлением романо-германского ига. А ведь было же своё слово – Русь. С чего оно нам разонравилось? Нашу монархию я назвал бы Русским царством, а не Российской империей. Имперцам предложил бы дать четкое терминологическое определение империи, без чего разговор о российской империи не может быть конструктивным.


***

У старой российской монархии были существенные недостатки, которые нельзя тащить в новую. Один из них – демонстративная роскошь. Если на корону российской империи ушло целое ведро бриллиантов, этим всем и каждому давали понять, что страной правит богатство. Если на один придворный бал тратили целое состояние, этим давали понять, что личные монаршие развлечения куда важнее для царя, чем благо подданных. Если у иной императрицы было несколько тысяч платьев, то можно было сделать вывод, что и трон был ей нужен только для приобретения этого гардероба. Если царская семья владела множеством великолепных дворцов, то все понимали, что царствовать – значит наслаждаться роскошью.

Всё это ужасно унижало нашу монархию, демонстрировало дурной вкус наших царей, их низменную приверженность к неумеренному потреблению материальных благ. Об этом тогда не думали, полагая, что иначе и быть не может, ведь при всех дворах так. Даже лично очень скромные государи на публике демонстрировали роскошь, полагая, что так принято, такова традиция.

Откуда взялась эта традиция? Когда-то королем становился самый сильный воин, и то, что он при помощи своего огромного меча награбил для себя больше всех богатств, было доказательством его силы. Если он не самый богатый, то как он докажет, что он самый сильный? Не будешь ведь каждый день разрубать мечем человека надвое. Отсюда склонность к показной роскоши – попробуй-ка награбить столько же, сколько я, тогда и будешь оспаривать мою власть. Это логика звероподобного дикаря. Ну а потом как-то так закрепилось представление о том, что царь должен быть богаче всех, на то он и царь.

Но если царь весь в золоте, то все видят, что страной правит золото, что власть и богатство не только неразрывны, это фактически одно и то же. Если царь – один из богачей, то все понимают, что страной правят богачи. Если за царской трапезой подают сто перемен блюд, все понимают, что страною правит брюхо, вместо духа. Возможно ли после этого хоть кого-нибудь убедить, что царь – это проводник Божьей воли?

Царь, напротив, всем должен показать, что для жизни семьи из нескольких человек достаточно небольшого домика с несколькими комнатами, и царская семья не считает нужным жить в роскошных дворцах. Царь и члены его семьи должны одеваться подчеркнуто скромно, и не носить дорогих украшений, демонстрируя презрение к богатству. За обедом у царя должны подавать самые простые и немногочисленные блюда, чтобы гости видели – власть существует не для ублажения брюха.

Новая русская элита должна быть элитой духа, то есть элитой аскетической, а царь должен подавать и аристократии , и народу пример ограниченного потребления, пример равнодушия к материальным благам. Как иначе можно объяснить людям, что человек живет не ради бесконечного удовлетворения материальных потребностей? Царь должен постоянно подчеркивать, что он не есть царь богатых, что он – слуга Божий, и что он ведет народ не во всеобщую обжираловку, которую сам презирает, а в царство Небесное, куда и сам стремится. Демонстрируя богатство, царь уже не сможет доказать, что оно для него ни чего не значит, а Царство Небесное ему дороже. Он на глазах у всего народа будет смешно карячиться, как верблюд, пролезающий в игольное ушко, и все его слова о приоритете духовных ценностей будут звучать, как бессмысленная демагогия.

Высшей ценностью Русского царства должно быть объявлено спасение души, а не максимальная продолжительность биологического существования, как сейчас. И главная цель русского государства – создание наилучших условий для спасения души. И народ должен видеть, что царь сам стремится туда, куда ведет. Это несовместимо с демонстративной царской роскошью.

Первой задачей русской монархии должна стать изоляция богатства от власти, а власти от богатства. Богатство и власть должны быть, как два электрических провода, которые идут в одном направлении и работают на общую задачу, но надежно заизолированы друг от друга. Власть не должна давать богатства. В идеале царь и аристократия вообще не должны иметь собственности. Богатство не должно давать власти, деньги не должны править, богачи должны быть поставлены в такое положение, когда возможность купить власть за деньги станет полностью исключена. Под эту главную задачу должна быть заточена вся государственная модель. Если деньги и власть будут по-прежнему сливаться в экстазе, такая монархия будет ни чем не лучше демократии.

Другой порок старой монархии – создание класса богатых тунеянцев. Это началось, когда Петр III освободил дворянство от обязательной государственной службы. Богатые люди получили право быть самыми настоящими паразитами, жить в своё удовольствие, ни кому ни чего не будучи должны. Этому же способствовало награждение за службу поместьями. Положим, ни Суворов, ни Потемкин, ни Кутузов не могли не служить, сколько бы им поместий не дали. Служба была их натурой, они при всем желании не могли от неё отречься. Служили бы и не получая ни каких поместий, потому что люди, наделенные экстраординарными способностями, будут стремиться к самореализации совершенно независимо ни от чего. Их потомки – совсем другое дело. Получая по наследству огромные земли, которые их предки получили за свои заслуги, они становились «первыми людьми», не имея ни каких заслуг, порою – вообще ни каких способностей, а чаще всего и ни малейшего желания послужить государю и народу. Нет сомнения в том, что аристократия должна быть наследственной, но это не значит, что она должна обладать огромными наследственными богатствами, а уж аристократия, которая не служит – это просто клуб по интересам.

Вообще, награждение за службу землей – принцип, порочность которого была изначально очевидна. Россия – не безразмерная, земля должна была когда-нибудь закончиться, и постепенно она чуть не полностью перешла в руки паразитам. Чем же тогда награждать за службу новых достойных людей? Когда-то что-то можно отобрать у паразитов и изменников, но чтобы затеять такую перетряску земли, как Иван Грозный, надо быть Иваном Грозным, а это редко. Можно отобрать землю у монастырей, как Петр и Екатерина, но ведь и это не бесконечный источник. Ситуация постепенно заходила в тупик, за службу было уже не чем награждать. Даже если бы вдруг отменить дворянскую вольность и призвать всех паразитов на службу, это не было бы решением проблемы. Во-первых, ещё неизвестно, насколько пригодными они сказались бы к службе, а во-вторых – не чем было бы награждать новых людей, а аристократия нуждается в свежей крови, иначе она вырождается.

Проблема даже не в том, что для новой знати земли было взять негде, положим, новые Меньшиковы и Орловы вполне готовы были удовлетвориться мешком с бриллиантами, из которого без труда извлекли бы и землю, и дворцы, и тридцать три удовольствия. Проблема в том, что за службу награждали именно богатством, то есть главный мотиватор службы был экономическим. Настоящая аристократия – это люди, которые отдали свою жизнь служению высшим духовным ценностям, поэтому они всегда очень умеренны в потреблении. Если же их награждать за службу богатствами, если богатство станет главным отличительным признаком аристократа – это отрицание самого смысла их служения. Послужишь духу лучше всех – набьешь брюхо лучше всех. Это логический абсурд. Именно в нем причина такого сильного засорения аристократии людьми плоти, того, что аристократия порою становилась неотличима от олигархии, давая образцы «полумилордов-полукупцов».

Если мы хотим утвердить боговластие, элиты должны иметь неэкономические мотиваторы активности. Нас уже убедили в том, что человека ни каким иным способом не заставишь рвать жилы, иначе как дав ему перспективу обогащения. Это аксиома эпохи быдлоэлит. Это справедливо лишь в том случае, если человек – экономическое животное, а элита формируется из самых успешных экономических животных. Если принять это утверждение за истину, тогда просто не о чем говорить. Если люди – это просто скоты, движимые по жизни побуждениями, ни чем не отличимыми от скотских, то пусть ими правит кто угодно и как угодно – «паситесь, мирные народы, вас надо резать или стричь». Ни чего лучшего словесная скотина не достойна. Но к счастью, человек есть носитель духа, и в некоторых людях дух управляет плотью, а не наоборот, и если именно из этих людей формировать элиту, то вы удивитесь, насколько безразличны они окажутся к экономическим мотиваторам.

Главная мотивация людей, которые наделены Богом значительными талантами – стремление «не зарывать талант в землю», стремление к самореализации, к тому чтобы воплотить в жизнь свои замыслы. Если такому человеку дать всё необходимое для жизни, причем только самое необходимое, он вообще перестанет думать о материальных ценностях, думая только о воплощении своих замыслов. Любой, кто прожил жизнь, встречал немало таких людей на своем пути, вопрос лишь в том, чтобы именно этим людям принадлежала власть.

Власть должна принадлежать тем, кто к ней не стремится. И богатство должно принадлежать только тем, кто к нему не стремится, тем для кого богатство – лишь инструмент для реализации своих замыслов, причем – духовных замыслов. Чтобы собственность перестала быть кражей, она должна стать служением. Если человеку в распоряжение попала груда золота, он должен увидеть в ней способ усовершенствования общественной жизни, а не способ удовлетворения личных потребностей. В идеале человек ни к чему не должен относиться, как к своему, а лишь как к дарованному Богом для определенных целей.

Вся земля и все богатства должны принадлежать царю, а царь должен раздавать аристократии землю и богатства не как награду за службу, а как способ служения. Царь дает князю землю не в собственность, а в распоряжение с тем, чтобы князь отвечал за благополучие на этой земле, а доходы с земли тратил не на личное потребление, а на развитие земли. Разумеется, князь распоряжается этой землей лишь до тех пор, пока справляется с задачами, поставленными царем, а не справляется – земля передается другому. Князь может и по наследству эту землю передать, если его сын примет на себя отцовские обязательства и будет так же хорошо с ними справляться. А нет, так нет.

Это, собственно, феодализм – система, которая строится на гармоничном сочетании свободы и служения. Ни что ни кому не принадлежит, все и всё получают только от монарха. При этом все фактически самостоятельны, но несут возложенные обязанности. Если обязанности выполняются плохо, царь отбирает дарованное владение и передает другому. А если обязанности выполняются хорошо хоть в десяти поколениях, то владения мало чем отличаются от наследственных, но лишь до тех пор, пока владелец вместе с правами наследует так же обязательства.

С понятием феодализма у нас обычно связывают понятие феодальной раздробленности, но раздробленность – это как раз искажение главного принципа феодализма. Феодал так врастал в свой феод, что переставал воспринимать его, как данный на определенных условиях, начинал относиться к нему, как к собственной земле. Феод фактически превращался в аллод, и это было разложением феодализма. Феодал должен понимать, что монарх легко дал и может так же легко забрать, а чтобы не забрал, ему надо служить. А монарх должен иметь реальную возможность забрать пожалованное обратно, иначе все вассальные присяги превратятся в фикцию. Так что в наше время, если вводить феодальную систему, то лучше сразу монтировать в неё опричнину, как механизм перераспределения пожалований, чтобы ни кому феод аллодом не казался.

Объектом феодальной собственности может быть не только земля, но и любой источник дохода, хоть банк, хоть завод. Получающий этот доход должен расходовать его на определенные цели, самому себе обеспечивая определенный уровень жизни.

Феодальная собственность – это то, что юридически принадлежит государю, а фактически принадлежит мне, но лишь до тех пор, пока я сам принадлежу государю.


***

Здесь можно было бы ещё о многом написать. А можно было бы что-то отсюда и убрать. Взяв за принцип четкое разграничение идеологии и политики, я, похоже, не во всех случаях следовал этому принципу, местами начиная сползать в политику. Идеология и политика так тесно соприкасаются, что не всегда возможно провести между ними четкую грань.

Напомню, что идеология – это о том, что идеально, а политика – о том, что реально. Идеология – о том, что мы хотим, политика – о том, что мы можем. Идеология – о наилучшем, политика – о возможном. Подменяя идеологию политикой, мы ни когда не сможем выразить свой идеал, потому что раз за разом будем убеждаться, что и то, и это невозможно в наше время, и мы так скажем даже о том, что вполне возможно.

Но Бог существует независимо от того, сколько людей в Него верят. И стремление к Богу – наилучшее из человеческих стремлений, независимо от того, сколько человек это стремление разделяют.

И Святая Русь останется нашим национальным идеалом, даже если большинство русских перестанет так считать. Абсурдно говорить, что идеалом Святой Руси наш народ теперь уже не увлечь. Идеал останется идеалом, даже если его ни кто не разделяет. «Ведь храм оставленный – всё храм». Дважды два всё равно четыре, даже если все современные споры идут между теми, кто считает, что три, и теми, кто считает, что пять. Если люди уже не готовы принять правду, то неужели мы будем рассуждать о том, что лучше всего соврать? В любом случае, надо сначала разобраться, в чем правда. И тогда вдруг станет понятно, что правда куда более привлекательна для людей, чем мы думали до сих пор.

У меня есть представление о том, какие первые шаги мы могли бы сделать по направлению к нашему идеалу. Очень реальные шаги, целиком принадлежащие к области возможного. Но сейчас не об этом. Я уже придумал название следующей книги – «Теополитика». Но вряд ли я её когда-нибудь напишу. Если я говорю, к примеру, что надо идти на север, но очень мало кто считает так же, то было бы довольно глупо рассказывать о подробностях северного маршрута. Сначала мы должны договориться о том, куда нам идти, а потом уже и будем маршрут прокладывать.

05.08.19.