# Пират

Аргирис Эфтальотис

Греческая литература конца XIX столетия представлена выдающимися прозаиками, чьи новеллы и повести переводились на многие европейские языки и достаточно хорошо известны европейскому читателю. Опыт переводов произведений Эммануила Роидиса, Георгия Визииноса, Иоанна Кондилакиса, Аргириса Ефтальотиса на французский, английский и немецкий языки насчитывает уже целое столетие, многие произведения переводились неоднократно, поэтому имеют собственную богатую переводческую традицию. На русский язык представленные в серии произведения переведены с языка греческих подлинников впервые и дают российскому читателю уникальную возможность познакомится с замечательными именами новогреческой литературы конца XIX века. О переводчике: Бондаренко Василий Юрьевич – выпускник Салоникского государственного университета им. Аристотеля. Литературный переводчик. Длительное время проживал в Греции. Преподаёт древнегреческий и новогреческий языки. Автор научных статей по древнегреческой филологии.

## Пират (Маринос Контар). Новелла

Ещё с юности любил я морские прогулки! Снаряжу лодку, наберу рыболовных снастей, отойду поглубже в море и, если есть настроение, ловлю рыбу, а то распущу паруса и несусь ещё дальше от берега, наугад, куда судьба выведет, пока не встречу тихую бухту, рыбацкую пристань, где всё оставлю, и отправляюсь пешью за новыми впечатлениями.

Как-то раз дневным бризом прибило мою лодку у Нерохори – если кто не знает про него, то это на самом Хлорониси. Вылез я на берег – и к посёлку: поставлю, думаю, свечку Николе Чудотворцу – слышал, что здешние его особо чтут. Тропинка в гору плетётся, я уже почти добрался, и – вот тебе на! – похороны. «Плохой знак!» – думаю я. Присмотрелся – спаси и сохрани! – совсем древнюю старуху к погребению приготовляют: у крайнего дома народ толпится, вытаскивают гроб и собираются в церковь нести. Позади процессии несчастный старик еле-еле на ногах стоит – под руки его ведут, поддерживают, сам уже идти никак не может, а рядышком ещё несколько старушек и двое-трое мужчин. Последовал и я за ними. Заходим все вместе в храм. «Замечательная прогулка получается! – проворчал я себе под нос. – Отправился красотой полюбоваться, а закончилось все безобразным мертвецом. Будет мне теперь перед глазами мерещиться – поди-ка потом усни спокойно!»

Церковь Святителя Николая Чудотворца была единственной в посёлке. Махонькая такая, приземистая, внутри всегда полумрак, ни колонн, ни купола сверху, плоская крыша, как у большинства сельских домов, – давнишний храм, лет ему сто, не меньше. Окон в нём мало, а те, что есть, – совсем крошечные; стасидии, почерневшие от времени, и земляной пол. Зато иконостас знатный: яркий, весь резной, из орехового дерева и тянется прям до самой крыши. Вот где все сокровища собраны! А икона Чудотворца-то даже побогаче будет, чем у самой Богоматери: одна лампада у образа чего стоит – почти целый слиток серебра, а венков и украшений всяческих превеликое множество; серебряные крестики и кораблики, золотые цепочки и якоря – там столько этого серебра и золота, что, окроме лика святого, ничего более и не видно.

Пока я разглядывал всё вокруг, внутрь внесли покойницу. Умолкли на мгновение певчие, и воцарилась полная тишина, только слышно было, как нервно потрескивали лампады и свечи. Печальный момент. Едва приступил пресвитер к заупокойной, оглянулся я рассмотреть старика – странным выглядел этот дед: стоять сам не мог, трясло его, словно был неизлечимо болен. Весь жёлтый и сухой, казался высоченным, хотя и сутулый; густые и лохматые брови его свисали местами до самых глаз; губы неприятно дрожали, а усы и волосы были уж совсем седые, почти белые, – удивительный, совсем дряхлый старик!

Через полчаса все направились на кладбище, что позади алтаря, а ещё через несколько минут тяжёлыми комьями влажной земли засып'али вырытую накануне могилу. Здесь старик уже не выдержал, опустился на колени, некоторое время бормотал себе что-то под нос, потом рухнул в траву и умолк. Ему побрызгали на лицо водой, надеясь привести в чувства, но всё бесполезно. Перенесли в келью священника и уложили на кровать. Через минуту он чуть приоткрыл глаза, взглянул внимательно на иконку Чудотворца и испустил дух – не стало больше старика. Что тут сказать?!

Не собирался я там более задерживаться, решил обратно к берегу вернуться. Меж тем уже по всему посёлку разнеслась новость, как от случившегося горя, потеряв дорогую свою жену, помер старый пират Маринос Кондар.

Спустился я к морю, нашёл таверну выкурить кальян и поправить настроение. Только сел, подходит ко мне поздороваться капитан Фанасис – он частенько наведывался в наши края со своим уловом, – так с ним и познакомились. Предложил я капитану угоститься мастичным ликёром, он выпил и присел рядом, напротив. Знал я, что для Фанасиса просто стопка мастики – это ни о чём, попросил принести нам ещё по одной, и вот тогда завязался промеж нас душевный разговор, подкрепляемый время от времени сладкими глотками согревающего напитка.

Надо бы сказать, что капитан Фанасис всегда был чрезвычайно словоохотлив, но а здесь ещё и повод был самый что ни на есть подходящий – дивная история про старика Мариноса Кондара, морского дьявола, разбойника, дикого скитальца, странствующего альбатроса…

– О, это был тот самый случай, когда достаточно одного мгновения – и вся человеческая жизнь внезапно переворачивается! Уж лучше я тебе всё по порядку! – заметил мне Фанасис, вздохнул полной грудью и начал свой необыкновенный рассказ.

– Был я ещё ребёнком, подвизался юнгой на шхуне капитана Маноли – царство ему небесное! Как-то в один прекрасный день заявился к нам в селение Маринос Кондар. Одному богу известно, чего это он в здешних краях надумал скрываться: натворил ли где или за ним кто охотился, ведь то и дело, окаянный, во что-нибудь отвратительное ввяжется – если не убийство, так воровство. А тут притащил с собою пять-шесть осьминогов, устриц и морских ежей – всё яко бы пользы ради здесь ошивается… Шельма ещё тот! То и дело сабля кровью обагрится, а порою и собственной, когда, подвыпивши да в хмельном веселье начнёт отчаянно себя полосовать, удаль свою показывать. Хотя он, бестия, и взаправду красавцем был замечательным и по-молодецки разудалым.

Пришвартовался он к берегу, высаживается – и напрямик вон в те самые виноградники Григория Фисеки. Перемахнул через ограду, нарвал себе целый фартук ягод – и тут же обратно. Только вылазит, а тут хозяин и давай на него шуметь – Григорий не из робких был, дюжий парень, а ещё первый в посёлке горлопан и задирала! Издалеча заприметил он вора и бросился на него с криком. Тот в ответ смеётся и дёру, Фисеки за ним, а там и народ от шума повыскакивал и тоже к берегу потянулся.

Меж тем Кондар уж в лодке своей уселся и как ни в чем не бывало лопает со своими дружками виноград. Наши совсем рассердились, кинулись скопом и повязать его хотят. Поднялся тогда пират, выскочил ловко на песок, достаёт свой кинжал да как рявкнет:

– Эй, чёртовы недотёпы! А знаете, с кем имеете дело?! Я Маринос Кондар!

Тут все прямо-таки и опешили! Ну а Григорию нехорошо было теперь отступать, насмехаться же потом все будут, вот он и напирает дальше:

– А меня Григорием Фисеки зовут! И если ты не трус, то брось-ка ты свой тесак и давай один на один, прямо здесь, на песке!

Маринос посмотрел пристально на Григория, ухмыльнулся в ус, зачехлил кинжал, скинул с себя жилетку, растопырился и, потрясая своими огромными руками, шаг за шагом, неспешно попёр на Григория.

– Кто первый рухнет, угощает вечером всю компанию! – поторопился добавить Григорий, приготовляясь к схватке.

– Всю ночь и до самого утра! – подхватил обрадованный Кондар.

– С музыкой и танцами!

– А как же! Конечно, с танцами!

Ещё немного потоптавшись, ринулись стремительно и злобно друг на друга. Ахнуть никто не успел, как Кондар вцепился Григорию в пояс и со всего маха опрокинул его затылком в песок.

– Хватит с тебя, Григорий, и так уж песка наглотался! – смеялись над ним наши.

«Уж лучше бы он винограда моего поел», – поднимаясь на ноги, думал про себя расстроенный Григорий.

Тем же вечером таверна дядьки Феохари гудела и звенела от радушия и гостеприимства! Всем посёлком собрались поглазеть на легендарного Кондара.

Тот, кто на промысле своём слыл беспощадным зверем, сейчас казался ангелом неземным. Только здесь и только у нас, на наших островах, могут народиться такие красивые парни: высоченный, словно кипарис, крепкий в плечах и стройный в поясе, с большущими, как у девицы, глазами и с чёрными, будто смоль, дерзко вздёрнутыми усами. Уставились все на Мариноса, а он тут меж нас сидит и шумно пьёт за здоровье Григория, называет братом и нахваливает его янтарный виноград! Григорий-то на друга своего никак не нарадуется, да и кто теперь ему вспомнит, как опрокинул его Кондар прямо головою в песок.

– Эх, в горле у меня пересохло, скажи-ка, чтоб нам ещё принесли, и я дальше буду рассказывать.

Нам налили по третьей стопке, Фанасис тут же залпом осушил свою…

– Ну, слушай же дале. За скрипками и инструментами послали в соседнее Мегалохори. Пока музыкантов везли, гостей потихоньку разогревали. Вот прибыла музыка, затянулись песни, замелькали платочки, заплелась хороводом верёвочка… К каждому подойдёт Кондар, каждого по отдельности пригласит он на танец.

Только время за полночь перевалило, всей гурьбою, да с распевами, отправились прямиком в дом Фисеки – он тогда у мачехи своей жил вместе с младшей сестрою Ириной. Разбудил Фисеки сестру, наказал по чарочке вина гостям поднести для угощения – был с ним в компании приятель один, которого Фисеки себе в зятья заприметил. Не имела привычки она перечить брату, поднялась от сна, в платья праздничные оделась и выходит к гостям вся нарядная, восемнадцати лет красавица, черноокая и белокурая, а в нежных руках своих поднос держит с угощением. Гости-то как девушку увидели, рты свои поразевали, но более всех в изумлении пребывал Маринос – в стороне стоит, усы теребит, накручивает, делает вид, что не замечает, а взгляд-то его так и мечется, так и тянется к Ирине, оторваться от неё не в силах. Григорий был человеком открытым, простодушным, потому ничего странного не приметил и к сестре своей доверие имел полное – бог миловал! Любил он сестру очень сильно, и гордость его переполняла, что все на неё смотрят как зачарованные. Выносит Ирина поднос, угостились все по очереди, через некоторое время она опять с напитками выходит, а потом ещё и ещё – так, к слову, до самого утра всё на ногах и ни разу не присела.

Песни и танцы в доме Фисеки продолжились с новой силой, но у Мариноса никакого настроения для веселий – словно весь задор куда-то улетучился: притворился, что захмелел, сидит себе в углу и какой-то тревожный сделался, будто подсел к нему сам сатана или прямо из ада что-то на ухо нашёптывает – настолько беспокойным он теперь казался. Уж утро забрезжило, подошёл к нему Фисеки, вцепился в рукав и танцевать тянет.

– Быстро ж, однако, вас, морских, хмелем с ног сшибает, – смеётся он над Кондаром.

Эх, захотелось Мариносу забыться, душу выплеснуть, и не стал он противиться: вышел в самую серёдку, сорвал со своей шеи платок и ну танцевать, исступлённо, словно бешеный, а сердцу его всё равно неймётся, песни оно просит. Бросился он к скрипачам, деньгами сыплет, музыку заказывает. Вот тогда впервые и прозвучали слова, которые мы и сейчас всякий раз на праздниках поём:

Белокура, черноглаза, душа моя, красавица,

Ох, на ланитах нежных озорные ямочки.

Что тут скажешь – и без объяснений всё уж и так понятно! А как умолкла песня, уселся Маринос опять к себе в угол, снова мрачный и снова в раздумьях…

– Эх, Григорий, – взмолился он вдруг, – нет больше моих сил, позови сестру, пусть принесёт нам ещё по одной, и ухожу!

Григорий, уже в стельку пьяный, послушался и зовёт Ирину. Вот тут-то всё и случилось! Поднялся Маринос из-за стола, взял с подноса стопку и, склонившись к девушке прямо лицом к лицу, пристально глядя ей в самые глаза, словно нет вокруг них ни души, ласково произнёс:

Забрёл плодов отведать спелых в твои тенистые сады,

Но слаще нежных губ девичьих мне не найти отныне.

А в довершение ко всему попытался её поцеловать! Вот ведь такому сраму случиться! Для здешних обычаев вещь, конечно, небывалая! Раскраснелась бедняжка от стыда и тотчас скрылась вся в слезах, разрыдалась, как малое дитя. Тут же и мачеха вступилась, да как гаркнет на Фисеки – компания так и приумолкла. Какое тут теперь веселье, кому ж теперь до праздника?! Вмиг протрезвел Григорий, огляделся вокруг, словно в чувства пришёл, – и нахрапом на Мариноса. А ангел снова зверем стал: разом выхватил из-за пояса нож, ощерился на Григория, блеснул по-дьявольски глазищами. Спохватились вдруг его приятели, повязали Мариноса, отняли нож, вытолкали во двор и потащили с собою в лодку, побыстрее убраться вон.

Всполошилось всё село, разошлись гости по домам вооружаться – кто с пистолетом, кто с саблей несётся, а у кого только топор. Собрались мужики на пристани, выстроились рядком, словно ополчение, и кричат Мариносу, чтобы выметался отсюда со своими дружками, иначе ему конец. А у Кондара войско-то не ахти какое, к тому же пьяное.

– Даст бог, ещё свидимся! – проворчал он со злой ухмылкой, схватил багор, отшвартовался и ушёл в море.

Немного погодя заявился и Фисеки с помятым тромбоном в руках, когда сообразил, что Кондара уже нет, распетушился, кинулся вплавь, словно в погоню собрался! Спьяну-то ещё и не такое вытворишь! Достали его из воды и домой отвели отсыпаться.

Тут дядька Фанасис кивнул мне красноречиво на пустой стакан – нам принесли ещё по одной, – он щедро смочил горло и продолжил.

– Это, дорогой мой, только присказка, слушай теперь саму историю: свидетелем я, конечно, не был, но, поверь, не раз слыхал её и от самого Мариноса, упокой его душу! Ну, значит, убрался далеко он от берега, всю дорогу был злой, как зверюга, долго и угрюмо молчал, но вдруг оживился и обращается к своим дружкам:

– Помните, сколько выручал я вас из всяких передряг?! Пришла, наконец, и ваша очередь оказать мне услугу! Эту девицу я украду – будет мне женой. В стольких сёлах и городах побывал, по стольким островам мотался в поисках женщины, от которой сердце бы дрожало и сжималось, но все без толку! А тут вдруг повстречал её, и что теперь – всё так оставить, забыть?! Либо она моя, либо, видит бог, вместе с нею погибать буду!

Дружки-то его знали, что Кондару сейчас не до шуточек.

– Слушай, – робко говорит один из них, – ну, а если не люб ты ей?

– Чё сказал?! – ухмыльнулся в ответ Кондар. Дурында! Это кого не любит?! Не заметил, что ли, как раскраснелась вся, стоило мне только глянуть на неё! Эх ты, чуня, будто женщины никогда и не видел! Значится, укроемся мы сейчас в той бухте, что напротив, а как только свечереет, к селенью поближе подберёмся и у мола пришвартуемся; я в нищего переоденусь, а вы у берега меня дожидаться будете!

Так всё и случилось. Поздно вечером, когда совсем стемнело, в дверь Фисеки осторожно постучали. Григория не было дома, веселился он в этот самый момент со своей компанией в кофейне – музыканты ещё не успели разъехаться. Старуха-мачеха, так и не оправившись от потрясения, с самого утра всё причитала и неслышно вздыхала, а теперь пропадала где-то у соседей. Ирина оставалась одна и хлопотала по хозяйству. Целый день её душа тихо болела и ныла от стыда, щёки полыхали, а глаза воспалились от нескончаемых слёз. Дай бог здоровья соседкам-подружкам, что взялись её утешать, каждая по очереди, и заверили, что не станут позорить её и срамить или смеяться над ней, и ни словом, ни шуткой, ни намёками не припомнят произошедшего, поскольку нету в том никакой её вины. Успокоилась она только под самый вечер и принялась с печалью воображать: насколько было б лучше, когда как по-людски показал бы Маринос свою к ней любовь, и недолго тогда пришлось бы брата уговаривать – а теперь куда уж там! Нет ему больше к ним дороги! Именно в тот самый момент и раздался стук.

– Кто там? – спрашивает девушка через дверь.

– Благословит господь тебя и твоих сродников, дай бог вам здравия и усопшим упокоения! Сжалься, добрая душа, над слепым и старым человеком – вынеси мне что-нибудь поесть.

Приоткрыла входную дверь Ирина и просовывает в щель руку с краюхой хлеба.

– Дай боженька тебе здоровья! – бормочет по-стариковски Маринос и врывается силою в дом.

Сразу опознала она в дряхлом старике пирата Кондара и рухнула на пол без чувств. Не теряя времени, оглядел Маринос на всякий случай дом, завязал своим платком Ирине рот, водрузил её к себе на плечи, в два прыжка пересёк двор и ловко перемахнул через ограду, пробрался украдкой через руины старого соседского сарая на задворках, а оттуда – бегом в поля. Через некоторое время, убедившись, что нет погони, укрылся за деревом, аккуратно прислонил к нему Ирину и принялся брызгать ей в лицо лавандовой водой, которую предусмотрительно захватил с собою. Девушка приоткрыла глаза, Маринос удостоверился, что с ней всё в порядке, вновь завязал ей рот – и прямиком к шлюпке, где, сидя на вёслах, наготове их поджидали его дружки. Через час пиратский бот Кондара уже встал на якорь вблизи Калохори.

По дороге девушка опять очнулась, но, боже праведный, как страшно и отвратительно ей было. Маринос же нянчился с Ириной, словно родная мать, уговорами и ласковым обращением он не оставлял попыток её успокоить, ни грубым поступком, ни даже дерзким помыслом не смел он её оскорбить.

Помаленьку, по чуть-чуть начала она приходить в себя, задышала спокойнее, будто сердце ей что-то подсказывало, будто утишало оно разыгравшееся страхом и паникой девичье сознание. Вспомнила она о доме, о брате, о соседях… О, боже, каким посмешищем, каким позором станет теперь она среди односельчан! И снова обморок, и снова приводит её в чувства Маринос. Догадался Кондар, что так терзает и мучит совесть девушки, и опять ласковым словом пытался он её утешить: обещал, что не прикоснётся к ней, прежде чем их обвенчают, и не обвенчают их, доколе не даст она своё согласие, а поручителями его твёрдого слова пусть будут его верные друзья!

Уж зашла лодка к пристани у Калохори, но ни единого словечка так и не проронила Ирина. Напомнил ей Кондар, что нет более времени на раздумья – разрыдалась совсем бедняга, а пока швартовались и вязали узлы, набралась вдруг смелости и обратилась к пирату со словами:

– Если принесёшь мне клятву пред иконами Богоматери и Николы Чудотворца, перед священником, что нас обвенчает, о том, что жизнь твоя прям-таки с этого момента и навсегда будет мирной и доброй, под стать твоим речам, если бросишь свой жуткий промысел, оставишь оружие и вернёшься к нам в селение, а там пред всеми засвидетельствуешь, что в чести и правде взял меня себе в жёны, и если ты будешь верен мне до самой смерти, то даю тебе своё согласие.

А ничего другого ему и не надобно – на всё был готов Маринос Кондар ради её любви.

Высадились из шлюпки и тихой дорогою поднялись к церкви; нашли там приходской дом, зовут монаха и, не таясь, объясняют ему, что и как. Поначалу тот, конечно, заупрямился, но как разглядел на них сабли и пистолеты, пришлось ему на всё согласиться. Надел пресвитер свою епитрахилью и обвенчал их. Но прежде была принесена святая клятва: первый раз на Евангелии, а потом и пред иконою Николы Чудотворца, которого ох как боялся Кондар, ещё пуще Святого Евангелия.

– А теперь все за мной! И поп тоже пойдёт, – строго приказал Маринос.

За час до рассвета пиратский бот выбросил якорь неподалеку от нашего причала. Вся команда Кондара была вооружена до зубов, на всякий случай, если вдруг прознают об их возвращении.

Первым на берег высадили пресвитера, и он тут же отправился в дом Григория. Ах, что ж там творилось! Всю ночь напролёт целым селеньем, да с факелами и светильниками искали пропавшую Ирину, даже вознамерились отправить людей по соседним сёлам. В краткий миг всё для них прояснилось, когда батюшка, божий человек, подошёл к брату девушки, что словно зачумлённый, подперевши щёки, сидел в своём горе, и обратился к нему со словами:

– Чадо моё, да пребудет с тобою божья благодать, ты не бойся ничего и не переживай! Сестрица твоя и ныне в чест'и девичьей и праведности, как и родилась. Тот, кто взял её от тебя, уж совсем другой человек. Вот и клятва его со мною, а если не разумеешь грамоты, я самолично тебе её прочту: «На Евангелии Святом и пред иконою Николая Чудотворца – да спасёмся мы святым предстательством его – беру себе в жены отныне и до самой своей смерти девицу Ирину, по отцу Васильевну, из села Нерохори, и приношу клятву, что впредь оставлю море и разбой, не притронусь боле к оружию, поселюсь близ Нерохори, и никогда не услышит она от меня грубого слова, но будем жить мы вместе в мире, любви и согласии. Маринос Кондар».

Ой, как гневом враз вскипел Фисекис! А пресвитер-то в годах был – на своём веку успел разного повидать, – тут же всех зевак погнал вон, и остались они с Григорием один на один. Только и слышно было, как зверел и бушевал Григорий и как пел ему, увещевая, о чём-то священник. Уж начало светать, когда поутихли крики, всё больше человеческая речь доносилась изнутри, ну а как солнце вон ту гору припекло, выдвинулись все дружно: пресвитер с Григорием, сродников всяких и соседей, народу разного, да ещё с музыкой, и отправились к берегу за женихом и невестой.

Только заприметили музыкантов да радостные лица встречающих, словно малые дети разрыдались от счастья Маринос и вся его компания. И вот уже выходит под руку со своим братом растроганная до слёз Ирина. Всем селом, что собралось у пристани, затянули свадебные песни и направились в церковь.

В жизнь не забуду этот прекраснейший из моментов. Сначала каждый приложился к образу Николы Угодника – там же и поклялся пират продать свой бот и сделать для иконы серебряную лампаду – ну, ты, должно быть, её видел на похоронах… Поклонились иконе – и сразу же в дом к молодым. Принялись женщины наряжать невесту – вот и пришёл, наконец, час веселья. А ведь чудн'ая ж получилась свадебка – сперва тайное венчанье, но потом всем миром гуляния. Весь день и целую ночь до самого утра гудела шумным торжеством свадьба – мой первый взрослый праздник! Был я еще безусым пацаном, но уж танцевал вместе со всеми, а оттого знаю всё до самых мелочей. Ох, столько разного припоминаю!

Извинился я перед дядькой Фанасисом, что нет уж времени выслушать его рассказ до конца, потому как вечереет и мне пора домой. Угостил его ещё одной стопочкой и стал с ним прощаться.

– Постой-постой, – забеспокоился капитан, – ты ещё не знаешь конца всей этой истории, каким потом человеком сделалось это дикое чудище. А сколько счастья ему выпало с Ириной, а ещё, вишь, подфартило им и с виноградниками, что Григорий подарил! И я же не успел рассказать тебе, что были времена, когда Кондар даже за рыбой отказывался в море выходить, пока, наконец, не заявился к ним священник из Калохори – ну, тот самый, что повенчал их, и не поведал о том, как случилось у него во сне божественное видение, как посетил его Святой Никола Угодник, и будто сердит он был на Кондара, что тот морем более не промышляет. Вот только тогда стал выбираться он 'из дому, бросать невод и ловить рыбу для своей любимой жены.

Что тут ещё скажешь?! Пятьдесят лет жили в согласии и любви, так нынче вместе и померли. Лишь в одном им не свезло: детей у них не было, но во всём остальном, что ни возьми, – полное довольство! Видать, такова воля божья: спасла девица душу грешника – вот ведь женщины какие бывают! А говорят, что от них все беды! Тут, как видишь, разные жёны случаются! Моя, например, совсем стерва – скажи-ка на милость, и чего ж в том плохого, что здесь, в этой самой таверне я провожу свой каждый вечер?!

– Мне всё-таки пора, дай бог здоровья, капитан! Пойду-ка поставлю свечку и сразу же домой, а то, глядишь, и моя рассердится, если не вернусь вовремя.

Распрощались мы с капитаном. До заката оставалось около часа. Поднялся я снова к церковному кладбищу: безлюдно там было, калитка плотно прикрыта, ни священника, ни могильщика. Захожу внутрь и иду к свежей могилке – их теперь было две, и обе рядышком, бок о бок, а над ними крест, по-скорому, из лопаты и мотыги. Поклонился я и помолился господу, чтобы почаще в нашем мире случалось таких вот супругов, что начинают свою жизнь обнявшись и в могилу спускаются рука об руку.

1894 г.

## Ангелика. Новелла

Изрядный переполох на селе вызвал приезд Ангелики. Для местных жителей, привыкших к застенчивым сельским тихоням, городская девушка казалась настоящей богиней. С белой и нежной кожей, будто и на солнце отродясь не бывала, всегда улыбчивая и немного озорная, она сводила всех с ума, когда, смеясь, обнажала свои сияющие жемчугом зубы. Платьев простых никогда не наденет, зато во всём столичном ходит. Но главное-то не в этом: глаз от неё и вправду невозможно было оторвать: смотришь – не нарадуешься.

Кто бы мог подумать, что от простой учителки настоящее бедствие может приключиться. Незлобивые и радушные селяне никак не ожидали такого исхода! Намерения-то у них самые что ни на есть безобидные были. Они ведь чего хотели? Чтоб дочерей их грамоте обучали: посовещавшись, отправили письмо в город, а немного погодя прибывает к ним Ангелика…

Школу к тому моменту ещё не успели достроить, вот и решили разместить гостью в отдельном доме – там и открылись учебные классы для просвещения сельских девочек. Поначалу всё шло очень даже гладко. Старались, учились девочки усердно, а по окончании уроков непременно принимались за рукоделие. По домам расходились только под самый вечер, и у каждой было что отнести своему батюшке: кто кружевную салфетку покажет, кто тапочки, а кто расшитый узорами кисет. А для родителя и не было большего утешения, чем увидеть плоды школьных наук.

Но на этом-то всё не закончилось. Хотя старшие дочки уж никак для школы не годились, но тоже не хотели отставать – неужто кто допустит, чтоб их меньшие сестры смотрелись в людях достойнее и талантливее?! Набросились они с просьбами на учительницу, а там пошло-поехало – никакого покоя. Что ни вечер, соберутся все разом у Ангелики, посадят её посерёдке и просят историй про городскую жизнь, про порядки их особенные. Словно зачарованные слушали. А ещё пела она им городские романсы, шитью, крою и мастерству всяческому учила, и каждое её словечко затаив дыхание ловили, и, казалось, тут же позабыли все сельские забавы, песни да обычаи.

А сколько поводов бедная учителка давала для разных над собою шуток! По правде сказать, только она за порог – кто-то голосом её примется говорить и особенный выговор передразнивать, другая затеет её манерам подражать, а кто её игривому взгляду – разве ж можно девчатам позабыть такую науку! Всё, конечно, по-доброму было, без злобы и зависти, но уж всяко найдут, как им созорничать, а насмеявшись от души, снова с упоением вспомнят её добрую улыбку, прекрасные губы, её крохотную ножку и изящную походку, наряды и платья, все её таланты и исключительную красоту.

Стало быть, день ото дня, кто забавы ради, а кто и от восхищения, но приспичило местным скромницам изменять своим сельским привычкам: чуточку в речи, немного в манерах, а так всё больше в нарядах да безделицах. Мгновенной перемены, конечно, никто не ждал, а потому и не боялся, да и вряд ли такое могло быть всерьёз – от сущности-то своей разве ж можно попросту отказаться?! Однако все эти обстоятельства и породили в пожилых селянах недовольство учительницей, казавшейся им отныне холёной городской прелестницей.

Очень скоро семейных запасов тюля и батиста совсем перестало хватать – поди да купи дочкам новых тканей, а ещё ленточек всяких, пуговок разноцветных и побрякушек. Но хуже всего было то, что теперь одеваться принялись кто во что горазд – как могли, так и наряжались, а потому ажурная шляпка-шуте носилась вместе с массивным праздничным монистом, а пёстрая косынка надевалась поверх горжетки из пушистого лисьего меха. Впрочем, отнюдь не это беспокоило отца семейства, – так в глубине души каждый родитель даже гордился своим чадом. Настоящим расстройством стали расходы – они и были причиной всеобщей паники, – не мог не думать о деньгах глава семейства, и ужас всякий раз охватывал его при одной лишь мысли о предстоящих затратах. И пока прихорашивались в обновки его дочки, всё с большей рачительностью старался заботиться он о своей поношенной одёжке и терпеливо латал свои истоптанные ботинки.

Но если бы только этим ограничились все неприятности. Понятное дело, Ангелика девушкой была городской да шустрой, но навострился язычок и у сельских барышень, и ничто не могло теперь стать тому помехой. А случалось, что даже самому родителю возьмёт дочка да кольнёт едким словечком. Местные председатели и старейшины по добросовестности своей уж всяко, конечно, переживали о прогрессе и процветании села, но и об собственном хозяйстве не могли не думать, а потому всякий раз, как собирались поутру все вместе в кофейне, всё ума не могли приложить, как бы им угомонить бесцеремонную учителку. Выгнать её никак не годилось – нужна была для детей учительница, ну а потом кто б им дал гарантию, что не приедет какая-нибудь похуже этой…

– А я уже придумал, – говорит как-то один из них (его про меж собой Стариком звали, хотя старым он не был), – училку-то замуж нужно выдать! А как мужем обзаведётся, верно уж поуспокоится, ну и мы заодно!

– Интересно, и как же ты это собираешься сделать? Не помнишь, как давеча нас наши поучали, что не родительская это забота – замуж дочерей сватать, куда лучше, коль сами себе жениха выбирают!

– Ну и что ж с того?! Пускай учителка сама себе и выберет… а мы ей чуток подсобим!

К их общей радости, жил у них в посёлке ещё не пристроенный, молодой и одинокий мастер по имени Тихон – его-то и заприметили старейшины в кандидаты для Ангелики.

– Что ж ты молодость свою и свои лучшие годы попусту тратишь?! – обратился как-то к Тихону Старик. Ну где ещё найдешь такую красавицу, такое сокровище, такое солнышко?! Чего ж ещё в жизни-то нужно?! Пускай бесприданница, но у тебя ж самого хозяйство вона какое, и на ногах стоишь ты крепко… Давай-ка придумай несколько ласковых строк, чтоб п'о сердцу ей пришлись, да ступай себе с богом! Ну а если трудно тебе напевку сочинить, то нарви-ка ей цветов полевых иль предлог какой найди – всего и делов-то! В общем, незачем зазря времени терять: сегодня ж к вечеру заглянешь к ней – скажешь, что я послал стены и фундамент от трещин посмотреть. Ты, главное, не робей! Лиха беда начало, а дальше уж поглядим. А я о тебе тоже словечко беспременно замолвлю.

Поначалу Тихон не принял всё это всерьёз, зная за Стариком обычай шутки шутить да над другими забавляться, и настроение у него заметно подпортилось. А как к вечеру домой возвернулся, ещё больше озадачился, совсем покой потерял: «Ну зачем, скажите на милость, вздумалось Старику всю эту историю с ним затевать?! Неужто и впрямь издевается?! Ну а коли прав окажется и улыбнётся удача – кто ещё сможет похвастать такой женой, такой жемчужинкой?! Почему бы не попытать мне своего счастья! А ежели слухи про нас пойдут? А как станут селяне над учительницей насмехаться?! Вот пусть тогда Старик сам всё это и расхлёбывает – его в том будет вина!»

Собрался Тихон и отправился прямиком к учительнице. Возле школы в волнении остановился перевести дыхание, осторожно глянул на приветливые окна, и тут вдруг душа его будто возликовала, взыграла, затрепетала и словно сама песни запросила. Однако совладал он с собой и подошёл к двери. Сердце стучало как безумное, в горле пересохло, и лёгкая испарина выступила на лбу. Прежде чем постучаться, украдкой посмотрел в окно: на террасе хлопотала нянечка, дверь в комнату была открыта настежь, за столиком с вышивкой в руках сидела Ангелика.

– А верно мне говорил Старик: и впрямь чар'овница какая! Вот ведь чертовка! – проворчал себе п'од нос Тихон. И что ж мне ей сказать-то?! Войду-ка, поздороваюсь, и будь что будет!

Постучал легонько в дверь, ему скоро открыла школьная няня, и он уверенно переступил порог.

– Доброго вечера, хозяйка!

Ангелика, немного смущённая, встала из-за стола и вышла к Тихону в прихожую, вопросительно уставившись своими огромными, очаровательно чёрными глазами на нежданного гостя.

– Мне бы лампу… в подвале посветить. Я по поручению Старика, новую стену проверить – переживает, как бы не просела ненароком.

– Марула! – громко позвала она няню, не отрывая испытующего взгляда от Тихона. – Принеси-ка мастеру лампу! Надеюсь, что всё у нас тут в порядке, – как бы примирительно добавила она.

Тихон спустился вниз и через некоторое время вернулся.

– Я проверил и внутри, и снаружи – опасного ничего не нашёл, и родителям можете передать, чтоб спокойно отпускали дочек в школу.

На мгновение он вновь оказался очень близко, совсем рядом с учительницей. Был он заметным парнем: высокий, видный, усатый, с большими приветливыми карими глазами, всегда речистый и словоохотливый, а тут вдруг что за напасть – стоит, словно язык проглотил! Да и что тут скажешь, когда няня ни на шаг от них не отходит?!

– Надо бы и школу посмотреть, – нашёлся что предложить Тихон, оглядел сосредоточенно стены, взял лампу и направился внутрь классов, размышляя на ходу, с чего б ему начать знакомство.

– Подите-ка сюда! – позвал он вскоре Ангелику.

Полумрак просторной классной комнаты озаряли ровные всполохи от крошечного масляного светильника. Ангелика неслышной поступью прошла между партами и встала перед Тихоном, точно прекрасное изваяние. В лёгкой и небрежно накинутой сорочке, с глубокими чёрными глазами, белоснежной шеей и сложенными у самой груди в замок, словно подзябшими, руками, она казалась ещё неотразимее.

– Эту, стало быть, трещинку углядел Старик, оттого и напугался. Э, ничего страшного – чуть штукатурки добавить и всех делов. Дом крепким получился, так что обустраивайтесь! По правде признаться, девчушки наши здесь в люди выйдут.

– Спасибо за добрые слова! – не скрывая благодарной улыбки, ответила Ангелика.

– Знаете ли, мы ж, сельские, привыкли прямо, без обиняков высказываться. Есть у меня на уме ещё одно признаньице, да только боюсь я, что рассердит оно Вас.

– Что за признание такое? – озадачилась учительница и подошла вплотную к Тихону.

– Да парень есть у нас в посёлке, вот он совсем от вас без ума!

– Вот так новость! – весело ухмыльнулась Ангелика. И что это за парень такой? Давай, скажи-ка, пока нас никто не слышит.

– А коли разгневаетесь?

– Обещаю, что сердиться не буду, кем бы он ни был! Зачем это мне?!

– Хорошо, скажу я вам. Он, знаете, такой… совсем не старый, но и не бедный, не шибко чтоб грамотный, но людей и мир успел повидать. Ремеслу своему не у нас на селе обучен, но мастер он толковый! О чувствах и о страсти своей не сумеет рассказать гладко, чтоб как по книжке было, зато споёт о них, словно птица лесная. На языках чужеземных поздороваться как должно не знает, но о любви своей скажет по-нашему – от самого сердца.

– Ну а имя-то его как? – хлопнув себя по ноге, всё допытывалась Ангелика.

– Не-е, вот имени не могу сказать – не посмею! – пробормотал Тихон и будто сник.

– Высокий он, симпатичный, видный парень? – почти смеясь, спрашивает Ангелика.

– Не-е, не могу вам сказать. В голове моей всё перемешалось, вот-вот захлебнуся, прям как эта самая лампа.

Тихон смущённо поставил светильник на парту и словно замер в глубоких раздумьях.

– Что с тобою случилось, сердешный? Почему загрустил?

Поворачивается к ней Тихон и, глядя прямо в самые её глаза, произносит:

– Для сердца злее горя нет, чем тайная любовь без света и без воли.

Не могла не разгадать намёка учительница, не могла не понять, но то ли поиграть ей вздумалось да времечко занять, или, быть может, захотелось ей ещё послушать Тихона, только сделала она вид, будто ни о чем не догадывается:

– Большая же любовь у тебя, как видно! И кто ж она, несчастная зазноба твоя, что и не ведает, какое к ней чувство ты в своём сердце носишь?

Загадочным огнём вспыхнули его огромные глаза:

– Ты нектар мой, Ангелика, ты напиток мой медовый, ты родник воды студёной – небесных ангелов отрада, – пропел вполголоса Тихон.

Теперь уж никак не годилось делать вид, будто ничего и не происходит. Испытала Ангелика волнение на душе. Нельзя было оставаться с ним наедине – он ведь мог и поцеловать её. Отступила она от него пару шагов, изменилась в лице, словно впервые его видит, и сухо произнесла:

– Спасибо за хлопоты, благодарны вам, что тщательно всё проверили. Всего хорошего! – сказала и тут же исчезла у себя.

Тихон остался один в классе: никакой надежды – всё казалось потерянным! Его сердце тяжело терзалось от смешанного чувства любви, досады и стыда. Он огляделся вокруг, высматривая отдельный выход из класса, чтоб избежать повторной встречи с гордой Ангеликой. Обнаружил дверь, через которую обычно расходились девочки после вечерних занятий, отпер щеколду и тихо, почти неслышно, вышел наружу.

Оказавшись во дворе школы, Тихон выбрался на главную улицу и направился вниз по дороге обратно домой. От моря дохнуло свежестью, и мастер потихоньку начал приходить в себя: стыд и досада незаметно улетучились – в сердце теперь обреталась только нежность и любовь. Он прошёл еще несколько шагов, и взору открылся прекрасный вид на широкую бухту. Луна переливами играла в прибрежных волнах, искренняя радость и щедрость наполнили душу смыслом, и песня вдруг эхом разразилась на всю округу:

– Мой друг, моя душа! В безмолвии ночном приветствую тебя!

Я имени боюсь произнести – в слезах любви утонет сердце.

……….

– Спойте, спойте ж мне ещё что-нибудь! Порадуйте меня этими вашими умопомрачительными напевами, – обратилась к девочкам Ангелика. (Был поздний вечер, и они все вместе, по обычаю, сидели за вышивкой в классе). – Ох, какие ж они сокровенные, эти ваши песни, какие душистые и ароматные, терпко-пряные, словно горные травы! Спойте мне ещё! Без ума я от них – что ж вы ими пренебрегаете? Вы себе даже не представляете, каким сокровищем обладаете! О, какие ж у нас прекрасные сёла! Ах, где ещё, скажите, бывают такие задушевные ночи! Ну где ж ещё услышишь таких благоуханных песен?! Непременно их выучу! Я жизни своей без этого всего представить не могу!

И начала вдруг Ангелика негромко напевать знакомый сельский мотив:

– О мой высокий кипарис, склонись к щеке моей ты, дай три словечка нашептать – и усну навеки.

Разом все обомлели, лишь только её услышали, да как прыснут от радости:

– Ну надо ж! Как красиво поёт! Вот так ловкачка, будто сама родом из села!

– А то как же! Неужто не из села?! Маленькой я была, когда меня привезли в город – ни матери, ни отца со мной рядом не было. Бедный дядька мой, пресвитер Фест меня к себе забрал и наукам выучил. Помню несчастную маму мою, словно вчера всё и приключилось. Вот такой я её запомнила – говорят, что я очень похожа на неё.

Взяла Ангелика платок, перемотала вокруг головы и сидит задумчивая, печальная, будто со старой картины.

Смотрят на неё девочки, не проронив ни словечка, а две-три даже прослезились.

– Ты не чужая для нас, ты нам родная, Ангелика! – расчувствовалась самая старшая. – И не тревожься совсем, не задурманишь ты нас своими городскими науками.

– Да разве ж получится, мои дорогие?! Храни Господь! Смотрите ж, чтобы вам меня вдруг не задурманить, особенно сейчас, когда я насовсем стану здешней поселянкой. Ещё неделька – и петь вам мне свадебные распевы!

Все так и оторопели, на мгновение замерли и, переглянувшись, зашумели, побросали свои пяльцы и вышивки, повскакивали с мест и прильнули к Ангелике с расспросами.

– Дайте, дайте ж мне рассказать все по порядку! – воодушевилась учительница. – Полюбился мне парень, и я замуж за него выхожу, но вы не ревнуйте – жениха ни у кого не отбирала. Мой совсем другого рода-племени: он не старый, но и не бедный. Наукам книжным не обучен, но своего дела мастер! О любви не умеет говорить красиво, зато споёт о ней, словно птица певчая.

– А как его зовут? – всполошились все девочки разом.

– Лучше я Вам его загадаю! Представьте себе природу, что вечерами умолкает, утихает после жаркого трудного дня…

– Это ж Тихон! – с восторгом выпалила старшая.

– Верно! Тебе и невесту наряжать! Свадьба будет в доме Старика.

Так оно и сладилось. Свадебными приготовлениями занимался исключительно Старик – все хлопоты взвалил на себя, бедняга, словно отцом был ей родным. Зато какой знатной невеста получилась! И всего у молодых было в достатке: мониста на девушке богатая, украшений с угощениями тьма-тьмущая и веселья в избытке. Недаром говорится, что на селе свадьба – радость в каждый дом!

Ну а что до жениха, то неудержим он был в своём счастье. А на венчании прошептал тихонько Старику:

– Теперь я царь, а Ангелика – корона моя, ты же слову моему – Визирь!

А так взаправду и случилось: будто завзятый министр, всё им устроил Старик. Это ж он затеплил и бережно раздул огонёк в девичьей душе Ангелики. Он и сватом у Тихона был. Уж через две недели всё и порешить успели. А матушка Тихона окончательно уверилась в счастье сына и невестки своей и клятвенно обещалась, что как внуки у неё пойдут, так присматривать за ними самолично будет, пока Ангелика из школы не возвернётся.

Вот такая история приключилась! Так и управились они с учителкой, и наряжалась она с тех пор по всем правилам и обычаям тамошним, да и разговаривать теперь принялась по-ихнему, по-сельски. А главное – девчушек уберегли от странностей и глупостей разных, а то ж совсем срамно – словно иноземцы какие!

1894 г.