Андрей Бронников
Книга судьбы

Лето 1987 года выдалось чрезвычайно боевым. Рейды следовали один за другим, об отдыхе мечтать не приходилось, да никто и не мечтал. Каждый выход сопровождался боестолкновением и результатом, но на этот раз группа безуспешно бродила по сопкам уже третью ночь, и следующим утром, после выхода на заданное место, ровно в шесть утра разведчиков должны были забрать вертолеты. Десятки километров, проглоченные за трое суток, оказались пустопорожними. Возглавлял группу 21-летний лейтенант Латаев Сергей по прозвищу «Прикол». Прозвище ему было дано не за то, что он был такой уж шутник – так, в пределах нормы молодого циничного армейского коллектива. Просто день рождения у него был 1 апреля, что само по себе было приколом.

Одиннадцатая боевая операция лейтенанта Латаева подходил к концу. За пять месяцев службы здесь он успел прослыть везучим командиром: каждый его выход в «поле» заканчивался результатом, и что самое важное – без потерь. Бойцы рвались идти с ним в бой, так как награда за пару таких рейдов была почти гарантирована. Начиная с четвертого выхода, мудрый комбат исправно писал на лейтенанта представления к награде, понимая степень риска и мастерства молодого командира. Однако где-то в штабе с устным комментарием «мало прослужил» очередное представление летело в урну. Пока Латаеву было достаточно уважения бойцов и более опытных командиров, однако о награде ему все-таки мечталось.

Сергей понимал, что после очередной боевой операции запас везения становится все меньше и меньше, поэтому напряжение с каждым выходом росло. Вот и сейчас, неожиданно для самого себя, Латаев решил остановиться на соседней сопке, то есть, не доходя до условленной точки. Ночь выжалась прохладной и лунной, светло было совсем как днем, разве что свет был неестественно серебристым.

Боец головного дозора внезапно остановился и тут же присел, подняв согнутую в локте руку, остальные отреагировали разведчики мгновенно залегли. Лейтенант на корточках подобрался к головному дозору, высунул голову из-за валуна и посмотрел в направлении, обозначенном ефрейтором Ивановым. У подножья сопки, в неглубоком мандехе, стояла тентованная «барбухайка» с задранным капотом. Ефрейтор срывающимся от возбуждения голосом прошептал:

– Товарищ лейтенант, халява!

Латаев отрицательно помотал головой. Он уже привык в таких случаях полностью полагаться на интуицию. Как будто невидимая рука вела его все эти пять месяцев, помогая выжить самому и спасти жизни других.

Боец уже умоляющим тоном опять зашептал ему на ухо:

– Товарищ лейтенант, ну хоть бухнем разок из «мухи», – сказал он, имея в виду реактивную противотанковую гранату, – а потом поглядим, что будет.

Латаев внимательно смотрел вниз: рядом с машиной никого не было видно. В принципе, можно было согласиться на предложение бойца, риска особого не предполагалось, но голова сама собой снова мотнулась в знак твердого отказа.

Лейтенант вернулся к разведчикам и, обращаясь к заместителю командира взвода, громким шепотом, так, чтобы слышали все, сказал: – Сидим тут до рассвета, а с появлением вертолетов обозначим себя дымами – заметят нас, а там посмотрим… Тут и до площадки подскока недалече.

Уставшие бойцы сразу попадали спать, выставленное охранение добросовестно приступило к своим обязанностям. Латаев мгновенно заснул, и, как показалось, тут же проснулся от толчка в плечо.

– Ну, товарищ лейтенант, вы даете, – изумленно шептал боец из охранения.

Лейтенант не сразу понял, чем он вызвал такое восхищение, а когда увидел, в чем дело, изумился не меньше остальных. На всех вершинах сопок вокруг «барбухайки», включая ту, которая была их целью, сидели «духи». Свободная, то есть занятая ими, была единственной, наверное, потому что была тактически не выгодной. Это была хорошо организованная засада с приманкой в качестве «барбухайки».

– Петруха, – обращаясь к радисту, зашипел Сергей, – вызывай «грачей» и предупреди, что тут «бородатых» целый кагал.

Дважды радиста просить не пришлось, ведь это был вопрос спасения и его жизни тоже. Бойцы стали деловито готовиться к бою. Сергей прислонился к валуну спиной и тоже начал доставать пачки патронов. Понимая, что для него это будет не прицельная стрельба, а сплошное целеуказание, лейтенант стал снаряжать еще один магазин. Он распечатал сразу две пачки патронов, поочередно доставал патроны то из одной, то из другой – один трассер, один простой. Достал из подсумка гранату, разогнул чеку и положил перед собой, а в освободившийся подсумок ссыпал оставшиеся патроны.

Все происходило спокойно и размеренно, будто люди готовились к какой-нибудь мирной плотницкой работе, раскладывая инструмент, а не к кровопролитной схватке. Минут через десять все было готово. Сергей сидел, прикрыв глаза, и мысленно прокручивал возможные сценарии боя, изредка выглядывая из-за валуна, чтобы проконтролировать действия «бородачей».

Нарастающий грохот послужил командой к бою – в небе появилось звено «грачей». В первую очередь надо было обозначить себя, чтобы не попасть в собственную «мясорубку», и Латаев скомандовал: «Поджигай!»

И как только оранжевый дым набрал силу и в полном безветрии потянулся к небу, дал первую очередь трассерами в направлении господствующей вершины.

«Бородачи» быстро сообразили, где находится группа, и понимая, что стрельба по самолетам бесполезна, всю мощь своего стрелкового оружия обрушили именно на разведчиков. Бойцы дружно ответили тем же.

Не успело отработать одно звено «грачей», как в работу включились самолеты, пришедшие на им смену. Одновременно в небе появились осиные точки вертолетов, и среди них только пара Ми-8 для эвакуации бойцов, а остальные – огневой поддержки.

«Грачи», отработав, ушли, их тут же сменили «вертушки». Шипенье выпущенных реактивных снарядов завершалось грохотом разрывов. Ответный огонь со стороны вражеских позиций ослаб, а затем прекратился вовсе. Группа спецназа продолжала вести стрельбу, но, скорее, только для того, чтобы выпустить волны азарта, охватившего всех при виде разгромленного противника. Внизу в мандехе полыхала «барбухайка», исполнявшая роль живца. По ней, конечно, не преминули «бухнуть» из «мухи».

Пара вертолетов, выбирая место для посадки, стала снижаться. Это был знак для Латаева, и он скомандовал: «Всё, уходим!»

Бойцы так же спокойно, как после завершения учебных стрельб, начали собираться, готовясь к отходу и последующей эвакуации. Пока группа бежала к месту посадки вертолетов, из них уже высадились бойцы, которые прибыли на подмогу. На этот раз собирать трофеи и «бакшиш» выпало им. Командир досмотровой группы, приветственно помахал рукой и прокричал сквозь вой вертолетов: «Счастливо, Серега!»

Латаев пересчитывал людей, хлопая по спине каждого, прежде чем тот ввалится в «вертушку». Сам он, едва схватившись за алюминиевый проем, почувствовал, как его втаскивают внутрь сразу несколько пар рук.

Уже в вертолете лейтенанту стало страшно, когда он представил, что могло бы быть, не прислушайся он в очередной раз к собственной интуиции…

* * *

Свет настольной лампы стал блекнуть, а обстановка в кабинете обретать более ясные очертания. Черный кожаный диван оказался коричневого цвета, ряды темно-серых книг – разноцветными. Мебель, во мраке ночи казавшаяся тяжелой и громоздкой, под окрепшими лучами солнца становилась невесомой и стройной. Наступал новый день, но с его приходом энергия творческого прилива ослабла, как завод механической игрушки, а затем и напрочь иссякла. Николай Харитонович со злостью отбросил ручку. Она, прокатившись по столу, упала на пол, издав трескучий звук. Фантазии ушли так же неожиданно, как и появились. Самочувствие резко ухудшилось.

Николай Харитонович Бессонов, литератор средней руки, имел несколько публикаций в различных толстых литературных журналах – пара повестей о сельской жизни и несколько статей и заметок в газетах. Вся эта серость была опубликована благодаря его другу писателю Кудеярову, обласканному властью и славой.

Бессонов и Кудеяров дружили с детства и были прямой противоположностью друг другу: Кудеяров, наделенный довольно глубоким писательским талантом, и бездарный Бессонов. Тем не менее, их дружба была искренней и равноправной. Кудеяров добросовестно пристраивал в издательство очередной опус своего друга, благо, что не так уж и часто это приходилось делать вследствие малой творческой плодовитости Бессонова. Николай Харитонович всю жизнь тяготился таким положением дел, но так уж распорядилась природа: одарив литературным талантом их обоих, поделила его между ними далеко не поровну.

На сей раз, похоже, все получалось иначе. Бессонов начал писать роман внезапно, под влиянием какого-то внутреннего озарения. Однажды вечером, поссорившись с женой, он ушёл спать отдельно, в свой кабинет на диван. Повернувшись к стене, он закрыл глаза и попытался заснуть, но вместо ожидаемого забытья в сознании вдруг стали возникать картины горных пейзажей, среднеазиатские кишлаки, обстреливаемые из орудий, какой-то лейтенант с вполне конкретной внешностью, именем и фамилией. Бессонов быстро вскочил с дивана, сел за стол и начал торопливо записывать всё, что ему только что привиделось

Роман получался о войне, не какой-то конкретной, а о сложной и непонятной, без линии фронта и боевых порядков. Где и за что воевали солдаты – ему было неведомо, но роман получался глубоким и захватывающим. Николаю Харитоновичу и самому уже было интересно, что будет дальше и как сложится судьба главного героя – лейтенанта Латаева. Имя и фамилию Бессонову тоже придумывать не пришлось, он как-то сразу ее знал, так же как и его прозвище – Прикол. Бессонов сам, не будучи фронтовиком и не имея к армии ни малейшего отношения, описывал технику, вооружение и тактические действия так, как будто всю жизнь только этим и занимался. Он точно называл наименования боеприпасов, терминология и команды были профессиональными настолько, что автору самому приходилось удивляться, откуда он это знает. Получались своего рода мемуары о том, чего в его жизни никогда не было.

Когда накатывал очередной приступ загадочных фантазий, Бессонов как бы впадал в транс, и рука сама едва успевала записывать фразы и предложения, непонятно откуда возникавшие в его сознании. Одно он мог сказать точно: мук творчества он не испытывал. Более того, не было даже мыслительного процесса как такового, а тем более планов и набросков будущего произведения. Просто рука писала – и все.

В тот раз, когда Николай Харитонович начал писать этот роман, он всю ночь провел за столом в непрерывной работе. Оказавшись не готовым к такому темпу, он писал на том, что попадалось под руку, вернее, под ручку. Бумажные салфетки, обрывки листов, старые черновики – все шло в работу. Ручка была хорошая, шариковая, с надписью «Закопане» – ему ее привез в подарок Кудеяров из командировки в Польшу. Бессонов едва успевал проставлять номера на исписанных листках, чтобы потом не запутаться.

Все прекращалось внезапно. Каждый раз Николай Харитонович с силой отбрасывал ручку и несколько минут сидел, не осознавая происходящего. Однажды он, глядя на не вовремя вошедшую жену, долго не мог сообразить, что это за женщина и откуда она тут взялась. По мере того, как приходила узнаваемость реалий обстановки, его начинала бить лихорадка. Вот и сегодня, трясясь от внезапно нахлынувшего холода, он лег на диван и прохрипел: «Оля…»

Услышав его слабый зов, немедленно вошла жена Ольга, держа стакан с горячим чаем в одной руке и стопку с коньяком – в другой. Она поставила стакан на табурет рядом с диваном, поднесла, как микстуру, стопку коньяка и вышла из кабинета. Через минуту вернулась с пледом в руках и заботливо накрыла мужа, старательно подоткнув со всех сторон. Затем задвинула плотные шторы, выключила настольную лампу и тихонько вышла.

Лихорадка постепенно проходила, и судороги, пробегавшие по телу, становились все слабее и реже. Николай Харитонович сел на диване, шумно прихлебывая, выпил чай с лимоном и без сил вновь упал на подушку. Сейчас ему было необходимо поспать несколько часов, как тяжелобольному после кризиса, а уж потом, набравшись сил, приняться разбирать исписанные листы и перепечатывать их на пишущей машинке набело.

Исправлений в тексте, за исключением орфографических ошибок, практически не было.

* * *

…Лейтенант Латаев сидел в курилке штабного модуля. Он болел. Помятое и опухшее, заросшее рыжей щетиной лицо несло на себе отпечаток глубокого похмельного страдания. Латаев, в принципе, был малопьющим, но вчера его понесло. Сказались более чем годичная усталость, близость долгожданного отпуска и полученный, наконец-то, орден – все пересеклось в одной пространственно-временной точке и вылилось в грандиозную пьянку. Официальным поводом был врученный под аплодисменты личного состава орден Боевого Красного Знамени. При этом аплодисменты были не меньшей наградой, чем сам орден. Они означали, что орден был по-настоящему заслуженный, в противном случае он вручался бы в гробовой тишине. Такое тоже бывало, и не так уж редко.

Орден висел на груди лейтенанта и дробно позвякивал, трясясь вместе с отравленным алкоголем организмом его владельца. Тяжелый похмельный синдром требовал немедленного излечения, но «лекарство» принимать было нежелательно.

Несмотря на то, что в «мероприятие» накануне было втянуто все командование батальона, сегодня субординация требовала соблюдения уставных армейских формальностей. Подчиненный должен был предстать перед очами начальства хоть и больной, но не пьяный.

Лейтенант ожидал вызова к начальнику штаба батальона для получения отпускных документов, чтобы назавтра убыть к месту его проведения, то есть домой в Союз. Завтра было еще не скоро, здесь, на войне, планов далее, чем на вечер сегодняшнего дня, не строили – и то не ранее обеда. Короче говоря, завтрашний день был за пределами обозримого, а пока лейтенант сидел на скамейке, тщетно пытаясь трясущимися руками прикурить сигарету.

Спички в дрожащих руках ломались одна за другой. Во вкопанной бочке-урне уже лежало полкоробка переломанных. Потерпев неудачу, Сергей поднял глаза, взгляд его с трудом поймал в фокус посыльного по штабу ефрейтора Иванова. Докопавшись до умной мысли в своем воспаленном мозгу, лейтенант поманил его пальцем.

– Товарищ лейтенант… – начал докладывать ефрейтор, но был остановлен жестом офицера.

Машинально встряхнув коробком, Латаев протянул его бойцу и попросил:

– Спичку зажги.

Ефрейтор, поднося вспыхнувшее пламя к сигарете, продолжил:

– Вас начальник штаба вызывает.

Латаев, с наслаждением затянувшись, кивнул головой. Поднялся со скамейки сделал взахлеб еще две-три затяжки и уже на ходу бросил сигарету точно в урну. Пройдя по коридору, приостановился перед нужной дверью, для приличия стукнул по ней костяшками пальцев и сразу вошел: «Разрешите, товарищ майор?»

За столом сидел чуть менее страдающий начальник штаба майор Хамзин. Увидев лейтенанта, он с оглушительным грохотом открыл сейф. Звон ключей и скрип открываемой дверцы показались такими невыносимо оглушающими, что Латаев схватился за голову.

– Ты где это так вчера нажрался? – нагло ухмыльнулся майор Хамзин.

Сергей гыгыкнул, оценив незатейливый юмор начальника. Латаевская койка была всю ночь занята ни кем иным, как майором Хамзиным, бесчувственное тело которого было заботливо эвакуировано туда боевыми товарищами.

Начальник штаба наконец достал из сейфа документы и, хлопнув ими о стол, выложил их перед лейтенантом. Затем достал печать, старательно подышал на нее и приложил в нужных местах бумаг. Затем понюхал оттиск, назидательно поднял указательный палец к небу и доложил:

– О как! Теперь и оттиск воняет, будто с похмелья. Шутка! – затем уже серьезно продолжил: – Сегодня сиди в модуле и никуда не высовывайся. А завтра утром от нас бронегруппа сопровождения колонны в Кандагар идет или вертолет почтовый в обед. Выбирай на вкус.

Дверь приоткрылась. В нее заглянул замполит, который держал в руке бутылку водки. Начальник штаба тут же забыл о лейтенанте и, догадываясь о цели визита гостя, радостно сказал: «О, Борис Палыч, заходи»!

Лейтенант Латаев сложил полученные документы и пошел в свой модуль досыпать.

Следующим утром, как всегда повинуясь необъяснимому порыву, он решил ехать с бронегруппой. Быстрее и удобнее было лететь вертолетом, чем глотать пыль, сидя верхом на БТРе, но лейтенанту было невмоготу в пункте постоянной дислокации ждать вылета вертолета, лучше уж пусть медленно, но двигаться в сторону дома с самого утра. Бойцы, узнав, что лейтенант едет с ними, обрадовались. Латаев успел стать всеобщим талисманом.

Колонна наконец-то тронулась и, как всегда, с заметным опозданием. Лейтенант Латаев по праву отпускника сам выбрал себе место в колонне, и оно было на первом БТРе. Конечно же, движение на головной машине было сопряжено с несколько большим риском, но что это было в сравнении с тем, что на всех последующих пришлось бы глотать густую горячую пыль. Что Латаев уже в отпуске – «духам» было неведомо, а потому автомат лейтенант взял с собой, хотя, как показали дальнейшие события, стрелять из него не пришлось.

Гранатометного выстрела Сергей не услышал. Он вообще ничего не слышал в течение 10-15 минут, пока длился ожесточенный обстрел. Страх, охвативший его, лишил слуха и разума, оставив зрение только номинально, то есть Латаев фиксировал все происходящее вокруг, но осознавать, а тем более совершать какие-либо обдуманные действия, оказался не в состоянии. Букет взрыва, выросшего прямо перед БТРом, сбросил его в кювет, при этом линия гор, запечатленная глазами, несколько раз сменила положение с горизонтального на вертикальное и обратно. Лейтенант на четвереньках выполз наверх к БТРу, спрятался за броней и замер, вцепившись руками в раскаленный обод колеса. В такой нелепой позе он просидел все время обстрела. Это был парализующий тело и волю страх. Сергей видел, как его друзья ведут огонь, отстреливаясь, а наводчик-оператор, вращая башней, прицельным огнем метко вышибает одну за другой огневые точки.

Латаев так и сидел, уткнувшись лбом в колесо, пока не почувствовал ощутимое похлопывание по плечу. Он оглянулся – над ним склонился ротный, подавая ему автомат, который Сергей потерял самым позорным образом. Ротный произнес:

– Прикол, ты что?

– А? – Латаев не сразу понял смысл сказанных ему слов.

– Что с тобой?

– Не знаю, Петрович, – ответил Сергей, воля и разум постепенно возвращались к нему.

– Вставай, Серега, – сочувственно обратился к нему ротный. – Все закончилось, обошлось на этот раз. Для нас с тобой.

Во внезапно упавшей тишине было слышно, как по склону продолжали скатываться камешки. Хмурые скалы, еще несколько минут назад враждебно взиравшие на колонну военных, теперь, казалось, ехидно и презрительно ухмылялись, оказавшись свидетелями позора лейтенанта Латаева.

По колонне прошли доклады командиров подразделений, и ротный заулыбался – ни одного «двухсотого». При такой плотности огня потери были минимальные: двое раненых да горевший в хвосте колонны бензовоз, на который уже нацелился танк. Мощно рыкнув, танк сбросил его с дороги, и тот, разбрасывая ошметки пламени, покатился в пропасть. Через несколько минут бойцы уже заняли свои места, и колонна была готова двинуться дальше.

Латаев влез на броню последним, отметив при этом, что ему никто, как обычно бывало, не подал руки, чтобы помочь подняться наверх. Солдаты прятали глаза и старались не смотреть в его сторону. Остаток пути так и ехали в полном молчании, как будто у них на броне был «двухсотый». Хоть и обошлось без погибших, но потеря, по мнению личного состава, была. К потерям отнесли своего неожиданно струсившего взводного. «Хоть стреляйся», – думал Сергей, а орден, предательски позвякивавший на груди, только усугублял его двусмысленное положение. Сергей отвернулся, прикрыв рукой орден. На душе стало еще противней.

Колонна выехала из распадка и вышла на финишную прямую – уже был виден аэродром с рядами модулей пересыльного пункта. Миновав шлагбаум импровизированного КПП, колонна вошла в расположение пункта постоянной дислокации.

Ротный принял доклады подчиненных командиров, отдал какие-то распоряжения и сел на обочине возле БТРа. Бойцы неторопливо выгружались, чтобы после приема пищи и короткого отдыха выдвинуться обратно. Лейтенант Латаев продолжал одиноко сидеть на броне, пока к нему не подошел ротный. Старший лейтенант подергал его за штанину и сухо скомандовал:

– К машине. Приехали.

Сергей спрыгнул вниз, жестом остановил собирающегося уходить ротного и попросил:

– Петрович, построй людей. Пожалуйста.

Старший лейтенант, как будто догадавшись, для чего это необходимо, остановил проходящего мимо сержанта и распорядился:

– Быстренько, вот тут в две шеренги.

Сержант тут же лениво продублировал протяжным голосом:

– Рота, строиться…

В полной тишине, нарушаемой только бряцаньем оружия, бойцы неторопливо построились, и десятки холодных взглядов устремились на Латаева. У Сергея на глаза навернулись слезы, но он нашел в себе силы и произнес:

– Мужики, извините меня, пожалуйста, я не знаю, что на меня нашло… Знаете ведь… я ведь никогда…

Его прервал оживленный гомон, пробежавший по строю, и по обрывкам фраз Сергей понял, что его простили. Повеселевший ротный пожал ему руку и сказал:

– Видать, рано ты, Сергей Иванович, себя отпускником почувствовал. Напрягись. И расслабься, только когда выползешь из самолета в Ташкенте.

– Есть, – небрежно козырнул обрадованный Сергей: – Только вот не повезло на этот раз. Подвела интуиция, влипли слегка.

– Как знать, как знать, – прервал его незнакомый голос за спиной. – Извините, товарищ старший лейтенант, – это вмешался прапорщик с пересыльного пункта. – Только что сообщили… Почтовый вертолет разбился при взлете. Редуктор заклинило. Шесть «двухсотых», включая экипаж. Так что везунчик вы, товарищ лейтенант. Вы ведь с ним должны были прилететь?

Чья-то невидимая и твердая рука продолжала вести его как по написанному…

* * *

Николай Харитонович, сидя за рабочим столом, перечитывал очередной подготовленный кусок романа. Прошло уже почти три месяца с тех пор, как началась эта странная работа над не менее странным произведением. За это время Бессонов понял, что написанные им отрывки приходили к нему не в порядке очередности развития сюжета, поэтому их приходилось составлять и состыковывать, как мозаику. Эту работу приняла на себя жена Ольга.

Большая часть романа находилась сейчас на прочтении у Кудеярова, и сегодня он должен был вынести свой критический вердикт. По всей видимости, дело шло к концу, оставалось несколько провалов в сюжете, которые необходимо было восполнить. Окончание было уже готово.

Бессонов перечитал рукопись, выдвинул верхний ящик стола и достал оттуда суровую нитку и шило. Затем выровнял кипу листов, аккуратно зажал их струбциной в специальный станок и принялся старательно прошивать. Кудеяров должен был появиться с минуты на минуту. Николай Харитонович сильно волновался: мнение Кудеярова для него много значило, причем такое волнение после написания произведения он испытывал впервые.

Чтобы не оставаться наедине со своими мыслями, Николай Харитонович пошел на кухню сварить кофе себе и ожидаемому другу. Писатель погромыхал дверцами кухонного шкафа, нашёл молоты кофе, насыпал его в турку, добавил воду, поставил наполненную посудину на плиту и стал ждать заветного момента, когда ее содержимое наконец закипит. Заветный момент наступил под звуки дверного звонка. Бессонов стал нетерпеливо перебирать на месте ногами, пытаясь сделать выбор: бежать ли ему открывать дверь либо дождаться полного завершения процесса приготовления кофе? Выбрал второе. К моменту, когда готовый кофе был разлит в маленькие фарфоровые чашечки, дверной звонок уже заливался непрерывной трелью. Поспешно шаркая ногами, Бессонов кинулся открывать дверь.

– Ф-фу, напугал. А я думал, что с тобой что-то произошло, – это были первые слова Кудеярова, сказанные им вместо приветствия. Он сделал шаг вперед и догадливо произнес:

– А-а, ты кофе готовил, оказывается!

– Угу, – лаконично ответил Бессонов и так же поспешно зашаркал обратно на кухню.

Когда он внес чашки с кофе в свой кабинет, Кудеяров сидел в кресле и держал в руках только что сшитый Бессоновым отрывок романа. Тот, что был на прочтении, очевидно, лежал в кожаной папке друга. Николай Харитонович протянул ему чашку с кофе и, прихлебнув из своей, стал выжидательно смотреть на друга, по выражению лица пытаясь определить его мнение о прочитанном. Кудеяров же, понимая, чего от него ожидают, не торопясь, сделал глоток ароматного напитка и, подражая выражению лица медицинского светила, наконец произнёс:

– Ну-с, больной, что я вам могу сказать… – но не выдержав, выпалил: – Коля, это гениально! Откуда это у тебя родилось? Прямо «Война и мир» двадцатого века. И эти фразы, военная лексика, терминология… Откуда это взялось?.. Кстати, что такое «двухсотый»?

– «Двухсотый» – это погибший, а почему это именно слово, так я и сам не знаю. Как это… «этимология данного слова» мне неведома.

– Написано очень здорово! Только есть некоторые критические замечания, – начал было Кудеяров: – Короче говоря, Коля, ярко, емко, глубоко. Только…

– Что «только»? – взволнованный Бессонов попытался прервать его, но был остановлен жестом руки.

Кудеяров продолжил:

– Есть два «но», – и после паузы добавил: – Первое это то, что имеются некоторые моменты, ну… натянутые, что ли…, например, там у тебя смелый и отважный лейтенант Латаев вдруг проявляет неожиданную трусость. Разве так может быть? Мне кажется, что этот эпизод надо убрать или изменить.

– Знаешь, Володя, – Бессонов задумчиво взял себя одной рукой за подбородок. – Самое удивительное, что после этого романа у меня самого психология и мышление стали как у фронтовика. Мне иногда кажется, что я сам прошел эту войну… Поэтому вот что я хочу сказать… Смелость – это не талант и не врожденное качество, как талант у художника. Если он умеет рисовать, то умеет – это всегда. А смелость это иное. Это внутреннее состояние человека в данной конкретной ситуации, поддерживаемое волевыми качествами. Все трудности в армии, порой искусственно создаваемые, имеют одну цель: воспитать волевые качества, а значит, и смелость тоже. Но бывают моменты, когда воля оказывается сломленной на какое-то время, а порой и навсегда. Как бы это тебе объяснить… Ну, например, если я тебе крикну в лицо, ты ведь не испугаешься? Нет. А если подкрадусь неожиданно сзади?

– Ладно, Коля, не буду спорить о том, чего не знаю, но тебя могут не понять…

– А мне наплевать, поймут меня или нет. Теперь давай свое второе «но».

Кудеяров замялся, не решаясь приступить к ответу. Похоже, второе «но» было существенней. Владимир Алексеевич с трудом преодолел нерешительность: – Николай, вот то, что ты написал сейчас, не опубликуют – ты ведь это понимаешь? Сам посуди, как может советский солдат убивать мирных жителей? Да еще явно в не освободительной войне?.. Согласен, ты все показал реалистично: и внутренний мир героя, и взаимоотношения фронтовика в мирной жизни, в обществе тех, кто не знает, что такое смерть друзей, живет сытно и благополучно. Циничное «я тебя туда не посылал» будет жить в веках. И законов мирной жизни фронтовик уже никогда не постигнет. Так что, Коля, хоть и прав ты, но не думай даже о публикации. Более того, не вздумай эту рукопись кому-то еще показывать – смешают с дерьмом и отправят жить за сто первый километр.

Кудеяров умолк, и в кабинете повисло тягостное молчание. Бессонов сник, хотя и раньше понимал, что, скорее всего, так и будет, но надеялся все же на связи и помощь друга. Кудеяров достал из заднего кармана брюк плоскую фляжку и протянул ее Николаю. Тот взял было ее, но затем отрицательно покачал головой, и протянул обратно. Кудеяров равнодушно пожал плечами, отвернул пробку и приложился к горлышку.

Молчание длилось целую вечность. Кудеяров нерешительно кашлянул, чтобы хоть как-то прервать затянувшуюся паузу, и затем произнес:

– Коля, ты все же пиши. Времена меняются, а талант требует выхода. Если Господь дал тебе это, то даже не важно, когда это прочитают – важно, чтобы было написано.

Кудеяров потянулся к своей кожаной папке, достал рукопись и выложил ее на стол. Погладил стопку листов и еще раз сказал:

– Ты пиши, Коля, пиши обязательно. Это когда-нибудь оценят, не могут не оценить, – надел плащ и не то вопросительно, не то утвердительно добавил: – Я пошел.

Бессонов молча кивнул и тоже поднялся, чтобы проводить друга. В прихожей, так же молча пожав друг другу руки, друзья попрощались, и дверь за Кудеяровым закрылась.

После этого разговора Бессонов, скорее всего, напился бы, но вдруг почувствовал, как внутри знакомо начала сжиматься невидимая пружина. Николай Харитонович лихорадочно стал готовить чистые листы бумаги. Теперь, как только Бессонов начинал чувствовать такой прилив эмоций, он уже знал, что за этим последует, и успевал приготовить все необходимое. Перед глазами начали вставать знакомые пейзажи и уже ставшие родными лица героев романа. Рука быстро побежала по бумаге, корявым и неразборчивым почерком выводя строки последнего, недостающего эпизода. Для Бессонова все окружающее исчезло, он был там, в горах, среди своих друзей, без которых уже не мыслил своего существования…

Неожиданно какофония глухих разрывов и свист пуль сменились странными и мелодичными звуками. Дым горящего кишлака рассеялся, и его сменил яркий, но не слепящий свет. Напряжение боя сменилось легкостью и ощущением безбрежного счастья. «Что это? Начало нового романа?» – подумал Николай Харитонович, но ответа не было. Писатель Бессонов Николай Харитонович умер.

* * *

Сергей шел по родному городу и улыбался. Ничего особенного не произошло, душа светилась просто от осознания того, что он идет по родному городу и его, старшего лейтенанта Латаева, война закончилась. Секунды и минуты вновь растянулись в месяцы и годы, а значит, впереди лежала долгая и счастливая жизнь. Он шел по проспекту, с интересом разглядывая рекламные щиты и вывески. Многое здесь изменилось с тех пор, как он отсюда уехал. Тогда, много лет назад, он покинул отчий дом с одной небольшой сумкой, и встретившаяся на выходе из подъезда соседка спросила, надолго ли он, думая, что Сережа идет в магазин. Латаев ответил тогда, что навсегда. А вот оказалось, что он тогда погорячился с таким категоричным ответом, и это было такое счастье!

Внимание Сергея привлекла вывеска с непонятной надписью «Магазин-библиотека “Читатель”. Старший лейтенант зашел внутрь только для того, чтобы удовлетворить заурядное любопытство. Это действительно был и магазин, и библиотека. В одном зале стояли ряды полок с книгами, а в другом, смежном и поменьше, несколько столов для чтения. Если первый зал был ярко освещен, то другой, читальный, был погружен в полумрак и освещался только настольными лампами.

К Сергею подошла женщина лет пятидесяти и заученно начала говорить тоном музейного экскурсовода:

– В большом зале вы можете выбрать и приобрести понравившуюся вам книгу либо, уплатив небольшую сумму, пройти в читальный зал. У нас очень богатый выбор учебников и научно-популярной литературы, которую нет необходимости покупать. Вы можете воспользоваться ею здесь же…

– Спасибо, спасибо, – прервал ее на полуфразе смущенный Сергей.

Он вовсе не собирался ничего ни покупать, ни читать. Любопытство его было удовлетворено полностью, и он уже направился было к выходу, но его внимание привлек стенд с надписью «бестселлеры месяца». На стенде стояли несколько книг. Среди них выделялась одна, в черной обложке, на которой бело-красными буквами было написано лаконичное название «Война». Латаев подошел к стенду и взял книгу, намереваясь быстренько ее перелистать, но женщина-администратор вежливо и настойчиво направила его в читальный зал. Сергей посмотрел на часы, решил, что у него есть некоторое время, и сел за стол. Со снисходительным выражением лица фронтовика, знающего о войне все, он начал перелистывать книгу.

Заинтересованность появилась сразу же – главный герой романа был полным его тезкой. Совпадали и имя, и фамилия, и даже отчество. Пролистав несколько страниц, Сергей взглядом выхватил в тексте фразу «…Лейтенант на четвереньках выполз наверх к БТРу, спрятался за броней и замер, вцепившись руками в раскаленный обод колеса. В такой нелепой позе он просидел все время обстрела. Это был парализующий тело и волю страх. Сергей видел, как его друзья ведут огонь, отстреливаясь, а наводчик-оператор, вращая башней, прицельным огнем вышибал одну за другой огневые точки…»

В его жизни был такой же позорный случай, и забыть его он, конечно же, не мог, также маловероятно, что подобный случай мог произойти с кем-то еще. Объяснения мистическому совпадению не было, как и не было на его жизненном пути журналистов или писателей, которые могли бы знать эту позорную историю.

Латаев стал дальше лихорадочно просматривать текст. Следующая глава также начиналась со значительного в жизни Сергея факта, а чем она закончится – он уже знал. В груди похолодело – весь сюжет книги был, по сути, его, лейтенанта Латаева, биографией. Или его жизни? Небольшие отличия были лишь в именах его друзей и прочих действующих лиц романа. Все остальное: эпизоды, факты и даже мелкие детали – совпадали полностью. Это было невероятно, но факт оставался фактом. И даже тот эпизод его случайной трусости был описан настольно точно, что внутренние терзания и переживания героя романа полностью совпадали с теми, что он испытывал тогда.

Сергей оторвался от чтения и беспомощно огляделся вокруг, постучал по карманам в поисках сигарет. Сообразив, что покурить здесь не получится, встал. Потом опять сел и начал листать книгу с самого начала, пытаясь найти хотя бы малейшее отличие, чтобы написанное можно было попытаться отнести к случайному совпадению. Тщетно – все было один в один. Захотелось, как тогда, залезть под БТР и крепко вцепиться руками в колесо, чтобы не открываться уже никогда.

Сергей захлопнул книгу и направился к выходу, но не для того, чтобы уйти, а для того, чтобы перекурить и взять себя в руки, как перед броском в атаку. На улице Латаев пыхнул несколько раз сигаретой и опять вошел внутрь. Затем решительно открыл последний лист книги и прочитал: «Сергей шел по родному городу и улыбался. Ничего особенного не произошло, душа светилась просто от осознания того, что он идет по родному городу и его, старшего…»

Латаев оборвал чтение, опустился взглядом еще ниже и прочитал: «конец первой части». В левом нижнем углу страницы стояла дата окончания работы над романом – «1 апреля 1965 года». Это была его дата рождения. Ничему уже не удивляясь, на последней странице обложки Сергей прочитал аннотацию и сведения об авторе, написанные неким Кудеяровым. Имя автора ему тоже ни о чем не говорило, но стало ясно, что он давно умер.

Сергей встал, с книгой в руках подошел к администратору и спросил:

– Скажите, пожалуйста, а вторая часть есть?

Женщина, по-своему истолковав взволнованность офицера, ответила вопросом на вопрос:

– Что, понравилась книга? Согласитесь, ведь искренняя и правдивая? А ведь автор не то что фронтовиком, и военным-то не был.

«Да куда уж правдивей», – подумал Сергей, а вслух лишь повторил вопрос.

Женщина улыбнулась и наконец дала ответ по существу:

– Молодой человек, если вас это действительно интересует, то вам повезло. Когда этот роман публиковался впервые, я работала как раз в том издательстве. Рукопись принесла вдова писателя, и я точно знаю, что вторая часть есть. Только… только публиковать ее она отказывается без объяснения причины.

– А что там в ней?

– Насколько мне известно, главный герой тот же, но больше я ничего не знаю. Позвоните ей, может, она даст вам ее прочитать, учитывая ваши заслуги, – сказала женщина, глядя на боевые награды, висевшие на его груди. – Как фронтовику – не откажет. Я дам вам ее номер телефона.

Склонившись над столом, она написала номер телефона, сложила листок вчетверо и отдала Сергею. Латаев сунул сложенный листок в карман, наскоро рассчитался за книгу и рванулся домой с горячим желанием прочитать хотя бы окончание второй части. Чем ближе он подходил к дому, тем слабее становилась его решимость, и к тому моменту, когда он оказался возле телефона, от решимости ничего не осталось. Сложенный листок лежал перед Латаевым на столе, а в руках он держал телефонную трубку. Оставалось только развернуть листок и набрать номер.

Сергей положил трубку на место и взял листок в руки. Затем достал зажигалку и сигарету, чиркнул несколько раз зажигалкой, сломал и выбросил сигарету. Молодой человек посидел несколько минут и вновь чиркнул зажигалкой. Двумя пальцами взял листок, резко выдохнул и решительно поднес к нему едва заметный огонек. Бумага, охваченная пламенем, быстро сворачивалась и чернела, превращалась в пепел. Сергей положил догорающие остатки в пепельницу и задумчиво смотрел на угасающее пламя…