# Полёт в ночи

Ирина Якубова

Обычная женщина занята, как и все, повседневными делами: воспитанием детей, семьёй, работой. Но, утопая в обыденной рутине, всё острее она ощущает одиночество своей души. Часто всплывает в памяти детство, проведённое с дедушкой, ветераном Отечественной Войны, который уже давно умер. Однажды случается невероятное: героиня попадает в духовный мир, где обитают мёртвые. Сон это или явь? Здесь открываются тайны прошлого. Что это? Увлекательное путешествие в иной мир или попытка познать себя? Многое скрытое вдруг становится явным и понятным. Роман, наполненный мистическими событиями, пронизан идеей патриотизма по отношению к своей Родине, к России, которую, как осознаёт героиня романа, она всегда будет защищать и любить.

Предисловие

Интересно, почему каждый ребёнок верит в чудеса, а взрослый – уже нет? Когда, в какой момент жизни теряется это таинство, это ожидание чудес и волшебства, вера в деда мороза, добрых фей, монстров под кроватью, привидений и волшебную палочку? В 7 лет? Позже? Или раньше? Наверное, это происходит тогда, когда кто-то из взрослых, а может быть просто более осведомлённый друг, скажет ребёнку: "Нет, хватит быть таким глупым. Чудес не бывает. Посмотри внимательнее: дед Мороз – это всего лишь переодетый твой собственный папа!" У малыша тут же "открываются" глаза, и он, стараясь не выглядеть дурачком, сразу буркнет в ответ: "Да я и сам знал!" И на этом всё. Сказка из жизни уходит навсегда. Но зато в Бога полагается верить. И потом, повзрослевшему ребёнку, начинают твердить: "Побойся Бога!", или "Не богохульствуй! Креста на тебе нет", или что-то в этом же роде. И он вынужден начать "верить". Опять же потому, что ему так сказали. Сказали, что существует Бог, что в него надо верить, иначе он и наказать может. Все так делают, и он, молодой человек, привыкает к тому, что надо быть как все, а то засмеют, или ещё чего похуже… Так и живёт человек чужими стереотипами, чужими верованиями, по инерции. Он же не мог допустить тогда, в детстве, что родители могли его обмануть, потому что сами когда-то так же приняли на веру от своих любящих родителей те истины, которые, возможно кто-то навязал или вообще придумал для своей выгоды. Может правительство, может церковь. Тогда, в древности, давным-давно, когда ещё и пра-пра-прабабушка его не родилась. Вот и передаются разные прописные "истины", "законы", "вера", "правда", "правильное и неправильное" из поколения в поколения, и не дай Бог, кому-то усомниться в правдивости этих знаний. Сразу "на костёр!"

И вот, уже взрослый, человек привыкает к мысли о том, что в череде серых будней места для волшебства нет. И перестаёт ждать. Тем более, если всё у него нормально: есть семья, работа, дом и так далее. Вроде бы, должен быть удовлетворён, наслаждаться своим существованием, покоем. Быть радостным и безмятежным. Но много ли таких счастливцев из нас? Тех, кто находит радость и смысл в каждом миге бытия, идёт по жизни легко, знает для чего он родился на планете Земля и может объяснить это другим в случае необходимости? Нет, таких мало. Я не встречала, например. Большинство из нас живёт неосознанно, и ощущение чего-то не свершившегося не покидает даже такого человека, у которого жизнь удалась. Такая, например, я. А кто-то отодвигает подобное ощущение куда подальше и живёт просто и незатейливо, будто построить дом, посадить дерево и родить детей – это единственное, для чего ему дарована жизнь. Таков, например, мой муж. Когда я (это случается редко) спрашиваю его: "а веришь ли ты в Бога? А как ты думаешь, откуда берутся мысли? Существует ли жизнь в других измерениях и куда мы попадём после смерти?" , он отвечает : "Надеюсь, что не в ад". Он не любит размышлять на эти темы и, кажется, считает, что я немножко "ку-ку".

Иногда я просыпалась с чувством тоски. С тяжестью на душе. "Да чего же мне не хватает?", – всё задавала себе вопрос. И я решила выяснить, что именно меня гнетёт. Тогда я увлекалась йогой. Не то, чтобы профессионально: посещать какие-то занятия у меня не было времени. Я занималась дома самостоятельно, стараясь не пропускать ни дня. В книгах по данной тематике я вычитала, что любую истину можно познать в состоянии не- ума, то есть медитации. Я решила заниматься упражнениями, а потом медитировать. Это было трудно. Постоянно приходилось отвлекаться, мысли начинали блуждать, не получалось ни сосредоточиться, ни расслабиться. Но я не оставляла своей затеи приблизиться к чему-то необычному, божественному. Ежедневно всего пятнадцать-двадцать минут упражнений, а потом – медитация. Только во время медитации, если заниматься ею долго и серьёзно, можно за пределы этого самого ума попасть. А там такой бескрайний, вечный, красивый, незнакомый мир. Мир духа. Но обо всём по порядку.


Глава первая

Мне восемь лет. Тёмно-каштановые, почти чёрные волосы, прямые и жёсткие как солома заплетены в тугой хвост на макушке. Тёмно-карие глаза и смуглая кожа. Вот что отличало меня, девочку азиатских кровей от местных российских ребятишек. Я с детства понимала, что я красавица, хотя никто мне, собственно, этого не говорил. Но не родись красивой, а родись счастливой. А я в своём, с виду счастливом, детстве как раз и считала себя самым несчастным на свете ребёнком. Всё дело было в том, что мне до смерти как хотелось иметь сестру или брата. И это была не просто прихоть. У всех моих друзей во дворе и одноклассников кто-то был. Я с завистью смотрела как за подружкой приходит в школу старший брат, и как она с гордостью вручает ему портфель, принимая взамен петушок на палке. Как бережно и с любовью другая моя подружка сжимает в объятьях плачущего годовалого братца, как тот успокаивается от ее нежного щебетания. А я всё время была одна, одна, одна. Ни одна из моих многочисленных подруг не променяла бы своего даже совсем задиристого брата или сестру на дружбу со мной. Со своими родителями у меня тоже были весьма прохладные и не доверительные отношения, поэтому своё детское одиночество я ощущала особенно остро. Как-то я заикнулась маме, о том, что не родить ли ей ещё кого-нибудь, на что мама ответила, чтоб я об этом даже думать забыла и к этой теме не возвращалась никогда. Мама с папой плохо жили, ругались, унижали друг друга, чему свидетелем часто была я. Поэтому, наверное, мама не хотела больше рожать. Для меня это был приговор. Ведь я ничего не могла изменить, это от меня не зависело. (Кстати, до сих пор я попрекаю маму этим. Ведь с отцом они так и не развелись, так и живут не в ладу уже сорок лет. А тем не менее сестры у меня нет…)

Потом, будучи подростком, я часто страдала от того, что не с кем было поделиться ни горем, ни радостью. Иной раз тоска накрывала меня с головой (ведь жизнь полна разочарованиями и несбывшимися надеждами в шестнадцать-семнадцать лет!), а родственной души рядом не было. Первая любовь, конфликты со сверстниками, первый мужчина, сомнительные компании – всё это я переживала в одиночестве, потому что маме, папе не всё можно рассказать, а сестры и брата – не было. А подружкам было всё равно. Поэтому я хотела скорее вырасти, чтоб завести настоящую семью и нарожать кучу детей, чтоб все мы были единым целым, чтоб каждый ощущал теплоту и любовь друг друга, и чтоб долго валялись пред сном на большой кровати и болтали о том о сём перед тем, как заснуть.

Так вот, дорогой читатель, известно ли Вам, что значит скучать и ждать? Почему-то вспомнился мне именно этот эпизод детства, когда мне восемь лет, и я сижу на широком подоконнике окна 2 этажа и напряженно всматриваюсь вдаль. Я жду. Сейчас 17.00, я сижу примерно с пятнадцати часов и умираю от того, как долго тянется время. Кажется, оно замерло. Скоро на дорожке, ведущей к подъезду появится мой дедушка. Смена на механическом заводе, где он работал после ухода на военную пенсию заканчивается в пять вечера. И вот я вижу наконец его, торопливым шагом, направляющегося к подъезду. Он торопится. Кепка набекрень, одна половина рубашки выправилась из штанов, подмышкой пакет с кукурузными палочками. Моими обожаемыми. Он спешит ко мне, к единственной любимой внучке. С дедом я забывала обо всём. Шахматы, карты, домино, прогулки, парки и кино, чтение книг, игры в куклы и дочки-матери – дед не занимался ничем другим, когда я жила у них с бабулей. Мне никто не был нужен, и никого не было у меня дороже и роднее его. Через неделю меня увезут домой, и до следующих летних каникул дед не увидит меня. Мы будем скучать и тосковать друг без друга весь год. Только здесь, в этом городе у дедушки с бабушкой я ощущала себя нужной и незаменимой, здесь со мной считались, здесь я могла дать волю чувствам, я не стеснялась делиться с дедушкой самым сокровенным.

И так все школьные годы. Лето у дедушки с бабушкой, полное радости и веселья, и остальные девять месяцев печали и ожидания следующих каникул.

Однако, после распада Советского Союза мы оказались в разных государствах, и наши ежегодные поездки прекратились. Заболела и умерла бабушка. Дед жил ещё десять лет после её смерти. Однажды, как гром среди ясного неба, прозвучала новость от мамы: у дедушки случился инсульт. Он слёг, и последние восемь лет лежал парализованным . Я редко приезжала. Стала взрослой, появились свои дела и было как-то не до деда. Да и он сам стал всё забывать, постепенно угасая, и в конце концов перестал узнавать родственников. Умер тихо дождливым осенним днём накануне своего 92-летия. И перед тем, как навечно закрыть глаза, едва различимо прошептал: "Иван.."

Мой дед был ветераном Великой Отечественной Войны, военно-морским офицером. Наградной кортик – единственная реликвия, которая осталась в память нашей семье, и ещё парадный китель. Ордена и медали украл и пропил тётушкин муж-алкоголик, когда дед был при смерти. Слава небесам, дед об этом так и не узнал.

Я никогда не спрашивала деда о войне. В детстве мне это было не интересно. В школе мы проходили по истории эту тему, но мне казалась она нудной и не заслуживающей внимания. Я даже не особо гордилась дедом-ветераном. Тогда я ещё не знала, что мне предстоит узнать о той войне. И не просто узнать, а испытать… На похоронах дедушки был единственный оставшийся в живых его однополчанин, он много рассказал о подвигах моего деда, о храбрости, о чести и достоинстве, о том как однажды чуть не был пленён фашистами и чудом остался в живых. Я слушала и не могла поверить, мой дедуля был настолько скромен, никогда никому он не рассказывал о том, за что получил он свои награды. А ведь он был кавалером двух орденов красной звезды! Честно говоря, я всегда избегала рассказов, особенно фильмов на военную тематику. Жутко смотреть съёмки тех лет о пытках, гестапо и концлагерях. Меня всегда бросало в дрожь от этого, и я благодарила Господа, что живу в это время, а не в то. Даже уезжая с кладбища я вспоминала с теплотой именно то детское чувство любви к деду, самозабвенной любви. И долгие часы ожидания на широком подоконнике окна второго этажа.

– Александра Сергеевна, слезайте с подоконника, смена закончилась, – прервал мои воспоминания металлический голос медсестры.


Глава вторая

Сегодня в поликлинике тихо, наверное, потому что 13 января – "старый" новый год. И последние 20 минут до конца смены я просидела на подоконнике в процедурном кабинете глядя во двор, так как запись на сегодня закончилась. За окном шёл снег. Соседний корпус, где располагается детское отделение, был едва различим из-за тумана. По тропинке к корпусу спешили мамы с колясками, спотыкаясь и придерживая шапки, чтоб ветром не снесло. Работать врачом мне не очень нравится. Хотя это благородно, полезно. У меня большой стаж и опыт. И мне уже не интересно просто лечить больных. Потому что, черт возьми, всё у всех одинаково по сути. И лекарства все одни и те же и болезни. Как только пациент озвучит первую же свою жалобу, я уже примерно знаю, что я ему назначу и что покажет осмотр, анализы и обследование. Мне интересно общаться с людьми. С разными людьми. Наблюдать за их поведением, слушать об их жизни, выяснять и делать выводы (конечно только для себя) отчего и почему та или иная болезнь возникла именно у этого индивида. Конечно, больше бы я предпочла сидеть дома, заниматься семьёй, готовить разные вкусности и создавать уют, не думая о том, что завтра вскакивать на работу… Но, что имеем, то имеем. Не зря же я училась в медицинском институте и приобретала такую кучу знаний. Поэтому, хожу вот на работу…

Сегодня за мной заехал муж. У него выходной. Это здорово и приятно, когда у тебя есть муж и ещё машина, чтоб везти тебя домой. Тем более, когда на улице –10 С. Пока меня ждал, купил горячую лепёшку. Знает, что я их обожаю. Честно говоря, именно похрустеть горячим хлебушком мне сейчас и хочется больше всего. Да, я очередной раз констатирую факт: я счастлива, а счастье проявляется в мелочах, надо уметь видеть его. Мы трогаемся.

– Как то мне грустно сегодня.

– Чего это вдруг, милая?

– Тревожно. Не могу объяснить.

– Да ладно тебе. Послушай, я лучше расскажу какой у нас сегодня на стройке случай произошел. Прораб наш Мишка…

– Ой, погоди. Телефон звонит, – я достаю из сумки мобильник и меня кидает в жар. Потом сразу в холод. На дисплее высветилось: Гришина Л.В.

– Вить, это директриса звонит! Что делать, Вить!?

– Да что за паника, узнай что она хочет.

– Ты что не понимаешь!? – я почти кричу. – Директор школы сам никогда не звонит родителям без веской причины. Витя, это с Владиком что-то случилось! Я знаю. Наверное, ему на физкультуре плохо сердцем стало и его на "скорой" увезли. Точно, у него сегодня физ-ра была! Или из окна выпал! Или…

– Да здоровое у него сердце! Возьми же ты трубку, наконец!

– Алло,

– Здравствуйте, – прозвучал строгий директорский голос. – Вы Александра Сергеевна, мама Влада Гордеева?

– Да, – у меня заледенело всё внутри от дурного предчувствия. – А что с ним?

– Да с ним-то как раз ничего! А вот Егору Колыванову из второго "В" повезло гораздо меньше. Ваш сынуля ему нос до крови расквасил и выбил зуб сегодня на перемене. Откуда такая агрессия у ребёнка?! Что к одиннадцатому классу от такого ожидать? Вот и хотелось бы на родителей посмотреть и побеседовать с вами о воспитании вашего сына. Срочно жду Вас в школе. Сегодня же. Надеюсь, Вы меня услышали?

– Да… Конечно… Простите, – как-то стушевалась я. – Может Владик случайно? Может зуб молочный был?

Примерно десять минут едем молча. Мне совершенно всё равно, что скажут в школе. Я прекрасно знаю, что мой сын никогда не полезет ни к кому первым. Я сама учила его защищаться и давать сдачи обидчикам, не позволять к себе задираться. Учила защищать девочек и тех, кто слабее. Значит этот Егор заслужил. Хотя кто знает? Может быть, я плохо знаю своего старшего ребёнка. Мои размышления прервал Виктор.

– Дорогая, ответь, ну что ты всё накручиваешь себя? Почему ты живёшь в постоянном страхе, что с детьми что-то непременно должно случиться? Откуда взялась эта фобия? То тебе мерещится, что их украдут, изнасилуют, утонут они, или заболеют чем-то неизлечимым и умрут.

– Да ладно, не преувеличивай.

– Вспомни, как осенью Дашенька болела с температурой под 40С. А ты была уверена, что у неё менингит и изводила и меня и педиатра в поликлинике. Всё тебе казалось, что ей хуже и хуже. А была обычная простуда.

– Лучше перестраховаться, чем что-то пропустить. Я это как доктор тебе говорю.

– Саша, невозможно жить в постоянном страхе.

– Знаю. Я просто очень боюсь их потерять. У меня в мозгу часто всплывают какие-то ужасные картины о том, как дети умерли. Я, конечно, гоню прочь эти навязчивые мысли, но ничего не могу с собой поделать. Так боюсь их потерять! Может мне к психологу сходить?

– Делать тебе просто нечего. У нас всё хорошо. Дети здоровы, я тебя обожаю, и работа, и квартира, и деньги есть. Нет же. Тебе скучно просто нормально жить. Тебе надо придумать себе какую-то проблему, чтобы её преодолевать, я прав? Отвлекись, займи свой мозг чем-нибудь.

– Чем?

– Придумай что-нибудь. Ты у меня фантазёрка ещё та.

– Придумала. Я книгу напишу.

– О чём?

– Да хоть о нас.

Мне вспомнилась история моего знакомства с мужем. Начиналась она банально, но потом случился настоящий конфуз. Познакомились мы на сайте знакомств в интернете. Я захотела выйти замуж, но не представляла тогда, где мне найти подходящего парня. Все знакомые мужчины были или уже женаты, или ну совсем не подходящей партией. Не на улице же искать. Я завела страницу на сайте знакомств, поместила туда свою фотографию, где я была снята издалека и в полумраке (это для того, чтоб если кто-то из моих пациентов на меня случайно наткнётся, чтоб не узнал…) Мой будущий муж пошёл ещё дальше: вообще не свою фотку установил на своей интернет- странице сайта. И не своё имя, как, впрочем, и я. И вот на просторах бескрайнего интернета мы, два лжеца, встретились. Пару месяцев общались на разные темы, не забывая активно врать друг-другу о собственных персонах. Наконец, был назначен долгожданный день встречи в городском парке на третьей от фонтана скамейке. К назначенному часу я, поправляя причёску и скрывая волнение за тёмными солнцезащитными очками, подошла к той памятной скамейке. Увидев того, кто меня ожидал, я обомлела. Это был высокий симпатичный парень в синих джинсах и кожаной куртке с букетом белых хризантем, Витя Гордеев. Мой пациент! Который вышел из моего кабинета буквально полчаса назад! Парень был изумлён не менее, чем я. Я села рядом и почувствовала, как краснею. Оба мы молчали. Ведь за месяц четыре раза ко мне на приём приходил! И самое ужасное, что я осматривала его. Видела голым! Видела в ходе осмотра его, так сказать, мужское достоинство. Кошмар, одним словом. Как в последствии выяснилось, уже после свадьбы, Виктор вообще в тот момент хотел встать и дать дёру, когда осознал всю нелепость ситуации. Но, какие-то высшие силы не дали ему совершить этот опрометчивый шаг, и он первый осмелился нарушить молчание:

– Здравствуйте, доктор. Это Вам.

Он протянул мне букет и продолжил:

– В смысле, мы сегодня здоровались, но всё равно…

Я сняла очки. Решив, что от судьбы не уйдёшь, стала держаться увереннее и предложила:

– Перейдём на ты, может?

– С удовольствием. Только…

– Что?

– Как-то неудобно. Ты меня видела без штанов.

– Ничего. Я у каждого пациента не запоминаю, что там и как.

Виктор рассмеялся, и мы пошли в кино. Через месяц мы уже были мужем и женой.


Глава третья

Наконец наступил вечер. Все дела переделаны, дети уложены. Я сижу на дочкиной кроватке и рассказываю сказку. Владик уже давно уснул, а доченька Даша всё крутится и засыпать никак не входит в её планы. Я смотрю на неё и любуюсь ею. Просто любуюсь. Она кажется мне совершенством. Всё в ней идеально: и лицо, и белокурые жиденькие (точно не в меня) волосики, и ручки с ножками, каждый пальчик, и манера разговаривать, характер, каждая слезинка, каждый вздох! Я обожаю её даже когда она меня бесит своим непослушанием. Такой нежной и всепоглощающей любви я не испытываю к сыну. Не знаю почему. С дочерью мы как будто связаны незримой прочной нитью. Я понимаю её без слов, а она меня. Каждый день я говорю Господу: "Спасибо за дочь".

К одиннадцати часам вечера и мою егозу сморил сон. Всё, я свободна до утра. Муженёк уютно расположился с ноутбуком за кухонным столом, в зале поблёскивает мелкими фонариками ёлка, на которую, честно говоря, уже никто не обращает внимания.

– Сашуль, я чайник поставил.

– Какой чай на ночь глядя? – откликаюсь я раздраженно. – День такой был суетной, я даже не успела позаниматься йогой. Пойду сделаю хоть пару асан.

– Значит, чай – это не правильно, а спорт ночью – это ничего, да? Понял, я как всегда не прав…

– Не заводись, моя птичка, – говорю я настолько ласково, насколько могу. (Чувствую, что фальшивлю, на самом деле я зверски устала и мне не до нежностей). – Я тебя очень люблю, и ты более, чем прав! Многие мамы двоих детей вообще не успевают за собой следить, а я ещё и работаю, кстати. Просто если я пропущу день, то расслаблюсь и вообще потом заброшу йогу.

– Толк хоть есть какой-то от твоих тренировок? – уступает Витя и смягчается понемногу.

Я задумалась, причём всерьёз.

– Ладно, иди. Я тоже скоро залягу. Завтра рано вставать.

Дежурный поцелуй на ночь. На самом деле, я знаю, скоро он не придёт. Так как страдает игровой зависимостью. В лучшем случае, около 4-х часов утра он, ценой неимоверных усилий, выключит свой "World of tanks". А мне это даже на руку. Я люблю уединение. Пока муж весь с головой в игре, я предоставлена сама себе. И вот дверь в спальню закрыта, постель расправлена и я на маленьком бордовом коврике возле кровати всё же делаю три ключевых упражнения на растяжку. Через силу, но делаю. Затем, когда в мышцах появляется приятная усталость, с чувством выполненного долга, я выключаю свет и укладываюсь под наше тёплое шерстяное одеяло. Несмотря на трудный день, сон как-то сразу не приходит. Моё тело напряжено. Мысленно я приказываю расслабиться каждой мышце начиная от пальцев ног, поднимаясь всё выше к коленям, животу, спине, груди, рукам и шее. Я представляю, как кровь течёт по бесчисленным нитям артерий и вен, как неустанно бьётся сердце, перекачивая очередную порцию густой, алой и горячей крови, как миллиарды нервных клеток зажигаются и гаснут, как мизерные светлячки, пропуская сквозь себя импульсы от других таких же светлячков – дружных солдатиков, неусыпно охраняющих мир и порядок внутри своего хозяина, такого неуклюжего, глупого и бессознательного существа. Миллиарды клеток обеспечивают тысячи различных и нужных процессов безостановочно и бесперебойно, без нашего участия, руководствуясь лишь одним своим вечным знанием. Как же совершенно человеческое тело, этот уникальный инструмент. Я сначала представляю, а затем и вправду ощущаю, как потоки праны, энергии жизни, перемещаются по моему телу в неуловимой последовательности, красивом и законченном танце, пронизывая всю меня золотистыми прохладными лучами. Я концентрируюсь на своём дыхании: вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Я вся – одно только дыхание. Точнее, меня – нет. Есть только вдох-выдох и пустота. На очередном выдохе пустота заполняет всё моё сознание, все мои внутренности, и я проваливаюсь куда-то.


Глава четвертая

Странное ощущение невесомости. Темнота понемногу рассеивается, и я замечаю вдруг, что окно находится где-то справа ниже уровня моих глаз. Хотя сказать уровень глаз, наверное, всё-таки нельзя, потому что моргать ими не получается, вообще не получается сделать какое-то движение не только веками, но и никакой другой частью тела, потому что я внезапно понимаю, что двигать-то и нечем. Я как- то вижу одновременно всю комнату сразу, в том числе себя, лежащую на кровати с закрытыми глазами. Трудно описать тот животный ужас, которое испытало всё моё существо, когда в моё сознание ураганом ворвалась мысль: "Ну вот и всё. Доигралась со своими медитациями. Умерла". Постепенно на смену страху приходит глубокое отчаяние, чувство бессилия и обиды: "Как же так? Мне 38. Завтра мне будить детей и отводить в садик и школу. И что же? Они просыпаются сами, ничего не понимая запрыгивают по привычке во взрослую кровать, начинают будить меня, а я – труп. Холодная уже к утру. Боже, что тогда будет?! " Мне захотелось заорать и позвать на помощь кого угодно, но чем орать?..

– Успокойся, ты не умерла. Ты совершила переход. Ты можешь легко вернуться обратно в своё драгоценное тело, стоит только пожелать. Только зачем спешить? Разве не для этого ты ежедневно выполняла этот древний ритуал? Здесь у нас очень интересно и познавательно. – произнёс чей-то вкрадчивый и до боли знакомый голос, который зазвучал совсем близко от меня.

– Кто это говорит? Что за переход? В другое измерение что ли? Я просто медитировала, технику этой медитации я вычитала в интернете в какой-то книге. – сказала я оправдываясь, и уже успокоившись наполовину. Опять же, "сказала" весьма условно, скорее подумала с намерением донести мою мысль до моего невидимого собеседника.

– Ты в мире духа. Сюда приходит душа после смерти физического тела и отсюда же отправляется снова в мир людей. Именно здесь ты просыпаешься от своего земного сна, длиною в жизнь.

– Пока я вижу только свою комнату. А где тогда другие души? И с кем я в конце концов говорю? Или общаюсь телепатически?

– Я – твоя Душа. А другие души находятся каждая в своём собственном мире, который создают, творят себе здесь, в духовном бесконечном и бескрайнем пространстве, после того как обнаруживает способность создавать миры. Любые миры. Ты можешь увидеться здесь с кем угодно, стоит пожелать.

– Какой же смысл что-то себе создавать, если этот мир нематериален, тела при тебе нет, потрогать ничего нельзя. И как это ты можешь быть моей душой, если я разговариваю (то есть, обмениваюсь мыслями) с тобой? И вообще, говорить с кем-либо невидимым непривычно и неприятно для меня.

– Созданный тобою мир можешь наполнить любыми запахами, вкусами, звуками, материальными объектами на любой вкус и цвет. Ты можешь, если хочешь, летать, плавать, делать здесь что угодно. Всё, на что способно твоё воображение можно создать, а также создать себе любое тело.

– Я что раздвоилась или растроилась? Раз моё тело там, на кровати, а с тобой, невидимой душой, я разговариваю, тогда Я что же из себя представляю?

– До тебя быстро доходят важные вещи, молодец. На самом деле человеческое существо тройственно. Тело (материальная субстанция) помогает мне (Душе) находиться среди людей на Земле. Тело человека поддерживает своё существование автоматически, у каждой клетки свой собственный разум, благодаря которому она выполняет в организме свою роль. Тело, в свою очередь состоит из эфирного, астрального и нескольких других тел, ты об этом много знаешь из книг по йоге. Чакры, энергетические вихри – это тоже всё составляющие Тела. Личность – вторая составляющая человеческого существа. Это твой образ самой себя, по- другому – Эго. Личность тоже помогает мне (Душе) существовать в материальном мире. Личность формируется под влиянием внешних факторов, среды, социума. Мама двоих детей – жена – доктор – женщина с сильным характером и т. д. – это твоя Личность. Душа – третья составляющая человеческого существа. Это и есть сам Человек. Личность и Тело преходящи. Они меняются от воплощения к воплощению. Душа вечна. Она всё знает. Она всегда чиста. Она Божественна по своей природе. Она мудра. При помощи Тела и Личности Я (Душа) выполняю свою миссию в мире людей. Человеческое существо смотрит на мир либо с уровня Тела, либо с уровня Личности (как ты в данный момент и в любой другой момент своей жизни). Но на самом деле, главная в этом трио – это Я – Вечная Душа.

– То есть, я сейчас разговариваю сама с собой? Я- Личность говорю с Я- Душой?

– Да. Мы и раньше, в более привычных для тебя обстоятельствах повседневности, говорили с тобой. Внутренний голос – это мой голос. И я очень рада тому, что ты часто ко мне прислушивалась. Большинство людей не слышат ни шёпота, ни крика своей Души. Так и маются их нераспознанные Души от инкарнации к инкарнации, меняя Личности и Тела в надежде, что вот, возможно, в этот раз Личность познает свою Душу. Они сольются и тогда Человек станет смотреть на мир с уровня Души, а не Личности, он станет цельным, и перед ним откроются все тайны бытия.

– А может это называется осознанность, когда живёшь на уровне Души?

– Да, ты права. При таком мировосприятии, когда человек целен, управляет всем именно Душа. Для такого человека становится естественным состояние счастья и умиротворённости. Ведь Душа подобна Богу, она не знает зла. Такая жизнь и называется духовной.

– У меня сейчас мозг взорвётся от избытка информации. – сказала (вернее, подумала) я. – Ой, это, слава богу, невозможно, в моём нынешнем состоянии…

– Давай создадим тебе какое-нибудь тело. Для удобства общения. Я научу тебя как.

– Тогда и себе создай, а то я как-то нелепо себя чувствую.

– Хорошо, – ответила Душа. Ты должна в мельчайших подробностях нарисовать в своём сознании то, что сейчас желаешь получить и сконцентрироваться на этом. Ты должна помнить, что ни у души, ни у личности в действительности нет формы. Отнесись к этому как к игре. От силы твоего намерения зависит, насколько быстро желаемое воплотится. Здесь, где мы находимся, всё случается почти моментально, так как земного понятия времени здесь нет. Оно статично. Не пытайся вникнуть в это, всё- равно не получится. Ты, как Личность, живёшь по законам физики материального мира. Загадывай себе тело, смелее!

– Меня, в целом, устраивает и моё родное тело, но только 10-тилетней давности. Только волосы должны быть длинными с мелкими кудряшками, как у латиноамериканки, а глаза зелёными.

– Отлично. А я, пожалуй, приму образ Айлы, рыжеволосой красавицы, одной Личности из моих прошлых воплощений. В той своей жизни, будучи прекрасной принцессой, я испытала множество приятных моментов, поэтому мне так дорог тот образ. Итак, сосредоточься.

– В смысле, в прошлой жизни я была принцессой?

– Не ты, а Я – Душа была. В одной из прошлых. Не забывай, ты, как Личность по имени Саша, живёшь впервые. Не отвлекайся.

Я сделала над собой усилие и переменила ход своих мыслей. Я вспомнила себя 28-летней. За год до свадьбы. Как же я была красива и стройна. Нравилась самой себе на все 100! К своему образу я добавила новую прическу и живые, изумрудного цвета глаза, вместо карих. Бах – я снова в теле! Я осматриваю себя обновлённую и невольно улыбаюсь. Я трогаю свою шелковистую кожу и она вполне осязаема, к моему удивлению. И я уже не парю под потолком своей спальни, а сижу (О Ужас!) на ветке дерева за окном моей квартиры. Сидеть невероятно удобно. На мне привычная одежда, напоминающая ту, в которой я раньше ходила: черные обтягивающие джинсы, белая трикотажная водолазка, кожаная куртка, кроссовки. Волосы, точь-в-точь, как в моей мечте, спадают чёрными вьющимися прядями на плечи. Жаль, нет зеркала, увидеть глаза.

– Держи зеркало . Так-то лучше, – говорит мне моя Душа в образе Айлы. Она сидит рядом и болтает ножками. Красота этой девушки какая-то самобытная. Волосы огненно-рыжие, заплетены в диковинную косу. Пурпурное платье из бархата, расшитое золотыми и серебряными нитями развевается на ветру. Туфельки на ней какого-то старинного фасона, с невысоким каблучком, атласные на вид. На улице снегопад, но вся эта картина, я имею в виду мой дом, улица, перекрёсток и одинокие пешеходы видятся мне в каком-то полупрозрачном виде, размытыми и нечёткими, будто бы коснёшься любого предмета, а он рассыплется песком в руке или растает снежинкой. Я храню молчание. Не могу никак осознать в полной мере, что со мной происходит.

– Тебе страшно? – догадывается Айла, заглядывая в глаза.

– Есть немного. А я точно не умерла? – спросила я с тревогой.

– Ты права, милая подруженька, – вздохнула моя собеседница. – Для первого раза слишком много всего свалилось на твой бедный несчастный разум. Отправляйся-ка ты обратно. Поразмысли немного, прочувствуй всё, что ты видела и ощущала здесь. И главное, успокойся. Мне тоже надо отдохнуть. Я ведь со своей Личностью встречаюсь впервые. Ты, Александра Гордеева, одна единственная из всех, с кем я проводила долгие годы на Земле, по-настоящему захотела узнать меня, хоть это желание было неявным и зыбким. Пока! Я буду тебя ждать.

Айла – Душа продолжала сидеть рядом со мной, разглядывая носик своей изящной туфельки и напевала невнятно мотив старинной песни, похожий на колыбельную. Я закрыла глаза, на которые я так и забыла полюбоваться, и мысленно представила своё лежащее под одеялом такое родное и любимое тело, увидела внутренним взором каждую морщинку на лице, прикрывающую лоб неровную чёлку, маленькую выпуклую родинку над правой бровью, своё безмятежное во сне выражение лица. Затем я почувствовала сильный толчок в спину, от которого буквально влетела в окно своей спальни сквозь пластиковые стёкла, отчего слегка шевельнулась ажурная занавеска. Ко мне вновь вернулось то странное зрение, когда обозреваешь всё пространство одновременно, и я поняла, что снова зависла под потолком. Тем не менее, моё придуманное тело (Тело Личности, так я решила его обозначить) не исчезло, а стало лишь едва заметным, будто состоящим из тумана, как мираж. Прямо по курсу – я спящая. Делаю рывок вниз и словно вливаюсь в тело сквозь кожу и мышцы, ощущая приятное тепло. Каким-то краешком своего измученного сознания понимаю: всё в порядке, я жива. Затем провал.


Глава пятая

Будильник зазвонил в 6.00. Я вскочила, как ошпаренная, показалось, проспала. Да нет, успокаиваюсь я потихоньку. На часах шесть утра. Сейчас быстро разбужу и соберу детей, галопом в садик и школу, и на работу. Сегодня первая смена в поликлинике. Виктор просыпается позже, у него ненормированный рабочий день. Везёт же. Всё, что случилось со мной ночью постепенно всплывает в памяти, но думать об этом боюсь. До конца непонятно, приснилось или правда? В то, что это – правда мозг отказывается верить. Полноценно позавтракать как всегда не успеваю. Дети собраны и разведены мною по учреждениям. Вспотев в своей дублёнке от беготни туда-сюда, я заваливаюсь в маршрутку, где ни одного пустого места. Слава богу, успела. "Достало уже везде торопиться, бегать в мыле. Вот бы не работать! Вернулась бы сейчас домой и спать…" – подумала я уже не в первый раз.

Рабочий день тянется неумолимо долго, а я ощущаю себя разбитой. "На автомате" приняла двадцать три пациента по записи и ещё двоих с острой болью. Осталось десять минут до конца смены. Открываю Google и набираю в поисковой строке: "Как понять, не сошёл ли ты с ума". На первом же попавшемся сайте обнаруживаю статью профессора психиатрии на тему: "первые признаки помрачения сознания". Первым пунктом, как ни странно, идёт не слышанье голосов и галлюцинации, а манера вычурно, кричаще одеваться. Надо же, кто бы мог подумать. Курс психиатрии в институте совсем забылся. Слава богу, нормально я одеваюсь. Дочитать до конца статью не удалось, так как пришла моя сменщица. Я наскоро удалила историю браузера – ещё ни хватало, чтоб кто-то на работе заподозрил, что у меня едет крыша.

По дороге в школу за Владиком я всё вспоминала детали произошедшего со мной. Нет! Держать это в себе я больше не могу. С кем же поделиться? Уж точно не с мужем. Подруги? Нет, ещё хуже. Даже обидно: столько у меня друзей и родственников, а поведать о сокровенном и некому. О! Сыну расскажу. Точно. Ему – восемь. Он очень рассудительный мальчик. В случае чего, скажу, что пошутила и дело с концом. Он всё-таки ребёнок.

И вот мы уже идём из школы, сын деловито сам тащит четырёхкилограммовый ранец и коньки.

– Влад, – начинаю я таинственным голосом и немного заискивающим тоном, – а я летала сегодня ночью.

– Ну и чё.

– Ты оглох? Повторяю : я ле- та- ла!

– Ну и что? И я летал.

– В смысле? Каким образом? – опешила я.

– Ой, да просто. Взлетал под потолок и летал по нашей хате.

– И что ты видел?

– Ну тебя с батей, Дашку спящую, телек и всё остальное.

– И на улицу ты летал?

– Не, на улицу боялся.

– Но почему ты мне не рассказывал об этом, сынок?!

– На фиг надо, ты бы не поверила.

– И сейчас ты летаешь тоже?

– Я что, дурак по-твоему? Мне больше заняться не чем что ли? Да это давно было, когда я ещё в школу не ходил. Мам, пошли быстрее на каток, меня Равиль с Арсением ждут.

Мы подошли к стадиону, Владик резво побежал к друзьям, кинув тяжеленный рюкзак мне под ноги, чуть не завалив меня в снег. По-моему, в тот же момент он начисто забыл о нашем разговоре.

Всю вторую половину дня во мне боролись два чувства: страх, любопытство и недоверие к своему собственному разуму. Хочу ли я снова попасть в тот мир? Наверное, да. Но блин! Дал бы кто-то гарантию, что я вернусь живой и невредимой!

Для того, чтоб наконец определиться, что же мне делать дальше, я решила заняться самовнушением и написала на листочке четыре, на мой взгляд, подходящих в данной ситуации утверждения:

а) Чудеса случаются.

б) Чудо может случиться с каждым.

в) Дети – особый вид. Они необычное воспринимают как само собой разумеющееся.

г) Мне ничего не угрожает.

Весь остаток дня я твердила в уме эти фразы, делая упор на четвёртый пункт. Но ничего не получалось. Рассудок буквально кричал мне: "Остановись, глупая. Выкинь дурь из головы и живи как все нормальные люди. Ты не имеешь права рисковать, у тебя двое детей!" И я почти было согласилась с ним, как вдруг, перед отходом ко сну, муж, выходя из ванной говорит совершенно обыденным тоном:

– Милая, забыл тебе сказать. Я сегодня кровать заправлял и у тебя под подушкой одну вещь нашёл. Наверное, Дашенька из садика притащила, опять поменялась с подружкой. Я на верхнюю полку положил, возле фотоаппарата. Ты завтра, когда её поведёшь, возьми. Пусть обратно отнесёт, не нравится мне, когда она берёт чужое.

Меня пронзило молнией. Ничего особенного, всё естественно. Дочка часто под утро приходит поспать в нашу кровать, и часто с игрушкой. Поэтому Виктор не удивлён. Я подошла к шкафчику и протянула руку. Я знала, что сейчас увижу. В моей руке оказалось маленькое круглое зеркальце в деревянной оправе цвета слоновой кости. Сердце бешено колотилось. Я повертела зеркальце в руках, погладила и даже понюхала. Это оно, зеркальце Айлы. Теперь сомнения отпали. От судьбы не уйдёшь, и я приняла решение сегодня же ночью отправиться туда. На встречу с рыжеволосой красавицей, которая на самом деле была не где-то там, а здесь и сейчас со мной. Или я с ней.


Глава шестая

Под храп Виктора невозможно сосредоточиться на выполнении медитации. Я беру плед и ухожу в зал на диван. Вдумчиво повторяю текст древней медитации, выполняя расслабления каждой мышцы тела, представляю потоки праны вдоль позвоночника и концентрируюсь на дыхании. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох- выдох, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох и вот оно: знакомое ощущение невесомости и парения. Я понимаю, что отделяюсь от своего тела и медленно лечу к потолку, принимая постепенно образ моего Тела-Личности, которое я создала в прошлый раз. Я опять обретаю необычное, удивительное свойство зрения, когда видишь одновременно то, что перед тобой, сзади и с боков. Тело, как и в тот раз, полупрозрачное, но вполне осязаемое. Я делаю рывок к полу и встаю на ноги. Подхожу к зеркальным дверцам шкафа и вижу себя во всей красе. Длинные, до пояса тёмно-каштановые волосы с завитушками блестят в свете полной луны, которая сквозь незанавешенное окно, единственная, наблюдает за моим превращением. "А что мне, собственно, мешает отрастить такие волосы по правде?" – вдруг подумала я.

– Айла, – позвала я шёпотом.

– Привет, – отозвалась спустя несколько секунд моя Душа. В какой момент и каким неведомым образом она отделяется от других двух моих ипостасей (Личности и Тела) – мне не понятно. Она, рыжеволосая стройная красавица явилась через дверь, как обычный человек. На этот раз, толстая её коса была закручена спиралью на макушке, платье было другое: нежно-бирюзового цвета, с пышной гипюровой юбкой чуть выше щиколотки, туфельки снова атласные, белые, чем-то напоминающие пуанты балерины. На её шее я увидела необыкновенной красоты ожерелье с крупными перламутровыми бусинами, отливающими синим и голубым оттенками.

– Это – голубой жемчуг. Восхитительно, да?

– Настоящее? – изумилась я.

Айла-Душа засмеялась и, не обращая внимания на мой вопрос, спросила с серьёзным выражением лица:

– Для чего ты явилась?

– Ну… – замялась я, – не знаю, как объяснить. Ты говорила, что в этом мире, духовном мире, можно всё узнать. По-моему, говорила. И что всё неясное проясняется здесь. В общем, у меня столько вопросов… Ещё ты говорила, что Личность должна познать свою Душу и слиться с ней, чтоб человек стал цельным. Но вот как мне познать тебя? Вот первый мой вопрос. И что я стану ощущать и как жить, если это случится. Как устроено мирозданье? Есть ли бог и управляет ли он нами? Почему моя жизнь сложилась так, а не иначе, и кем я, то есть ты – Душа была в прошлой жизни и всех остальных жизнях очень хочется мне узнать. Что такое карма, и повинна ли она в наших бедах? Почему случаются катастрофы и погибают невинные люди? Ещё…

– Подожди, – прервала меня Айла. – Половину из всего того, что тебе хочется узнать, твоё бедное, ограниченное пока сознание не сможет воспринять. Если я тебе просто скажу, что это происходит так, а то – вот так, ты просто подумаешь, что так не бывает. Просто потому, что твои органы чувств и твой мозг, как атрибуты Личности и Тела, настроены на определённую волну приёма информации. Ты не волнуйся, всё можно познать и узнать постепенно, по мере расширения твоего сознания, для чего тебе, Александра, придётся потрудиться в своей земной жизни. А теперь, я хочу тебе показать кое-что.

– Что?

– Кино.

– Ты здесь хозяйка, и лучше знаешь что мне нужно, – сказала я, вздохнув. – А о чём киношка?

И тут Айла достала из маленькой тряпичной сумочки, которую я раньше у неё не заметила, самые что ни на есть современные чёрные очки для просмотра кино в формате 3D.

– О! Кино будет объёмным! – удивилась я. – Вот уж не ожидала, что высокие технологии доберутся и на тот свет!

Айла улыбнулась и надела мне на глаза очки, которые мне были очень в пору, как влитые сидели на лице. Вторые такие же очки она нацепила на себя и стала выглядеть слегка комично в этих очках и своём средневековом наряде.

– Отбрось мысли и смотри. Не давай оценок увиденному. Считай всё игрой. И вообще помни, что наши с тобой нынешние тела лишь выдумка, иллюзия, что ты и я – одна сущность, – сказала Айла и придвинулась ко мне. Мы удобно уселись на моём диване и уставились в плазму. Она взяла меня за руку, и в этот момент мной овладела спокойная уверенность в том, что я сейчас именно там, где и должна быть, что всё, что со мной происходит – не зря.

Вдруг комната озарилась ярким светом, и я оказалась как бы внутри фильма, ну точь-в-точь как происходит в стереокинотеатре. Всё, что я видела и слышала, было со всех сторон от меня, сверху и внизу. Я будто бы была внутри происходящих событий и в то же время, меня не было, я не была их участником, лишь незримым свидетелем. Иногда мне приходилось отвлекаться, чтоб ущипнуть себя украдкой и напомнить себе, что я лишь смотрю кино, и меня там нет. Иногда мне хотелось сорвать с себя очки и прекратить смотреть, но в такие моменты моя Душа в образе средневековой принцессы Айлы сжимала с силой мою руку, давая понять, что я должна смотреть. И я повиновалась.


Глава седьмая

Комната озарилась ярким светом. Ванька проснулся в хорошем настроении, несмотря на то, что весь прошлый вечер маялся от боли в животе и долго не мог уснуть. Рядышком посапывала сестрёнка Лидочка четырёх лет от роду. Ванька боялся пошевельнуться, чтоб не разбудить свою любимую кровиночку, и молча любовался её сладеньким невинным личиком с ещё пока пухленькими щёчками. Лидочка во сне с неистовой силой чесала белокурую головку – полчища вошек сновали туда-сюда в спутанных волосиках, не давая малышке покоя. И у Ваньки были вши, но он к ним привык. Иногда мать мазала им и старшему пятнадцатилетнему Павлуше головы каким-то вонючим мылом, после чего вши пропадали, но не надолго.

Шёл 1933 год. В Поволжье свирепствовал голод. Из двух сотен домов в Ванькином селе Старецкое жилыми оставались не более тридцати. Остальные, почерневшие и покосившиеся деревянные хаты стояли с забитыми наглухо окнами, не привлекающие никого, кроме кучки беспризорников, обосновавшихся в глубоком овраге на краю села. Иногда кто-то из них, обычно группами по четверо-пятеро мальчишек совершали набеги на брошенные дома, и, не находя там ничего съестного, просто оставались на ночь погреться. Уходя по утру забирали оставшееся после хозяев тряпье, старую посуду и, если повезёт, лапти или калоши. Грабить своих, деревенских, боялись, потому что знали, в случае чего местные могут выдать, где находится их логово инспекторам ДСИ (Детской Социальной Инспекции), которые приезжали в село каждые два-три месяца. Эти самые инспектора устраивали облавы на беспризорников, арестовывали старших и отправляли в трудовые исправительные учреждения. Мелких – в приёмники распределители, затем в детские дома.

Ванька ужасно боялся остаться без дома, потому что дом у него был добротным, по сравнению с остальными в деревне. За то, что у них был такой хороший бревенчатый дом, скотина и пять гектаров земли в поле, где раньше мать с отцом и другие крестьяне сеяли пшеницу, его отца раскулачили. И отобрали всё. Правда перед этим отец собственноручно спалил скотину в хлеву. Огонь пожара видно было в соседней деревне, так рассказывали старожилы. Ваня часто слышал как родители с соседской бабкой Прасковьей и другими соседями говорили о какой-то коллективизации, раскулачивании и хлебозаготовках. Он не придавал значения этим непонятным словам, и уж никак не думал, что они знаменуют начало его горемычной жизни. Так вот, на следующий день после пожара, папку арестовали. Прям в хату зашли грозные дядьки в черных сапожищах и больше трёх часов допрашивали родителей. Все трое, Пашка, Ванька и Лида сидели в сенях и жались друг к другу. Потом отца увезли в город, и с той минуты они стали детьми врага народа. Больше отца они не видели, мать сказала, что его отправили в ГУЛАГ, это такое исправительное поселение, и там он будет трудиться на благо родины. С того самого 1930 года, когда они лишились отца, мама перестала улыбаться и вообще стала неразговорчивой и неласковой. Она запретила им упоминать имя отца и расспрашивать о нём. В пять утра мать, в числе прочих, уезжала на повозке на работу в колхоз – результат той самой коллективизации, и возвращалась к ночи. С Ванькой и Лидией оставался Павел, которому было тогда тринадцать лет. Павел заменял младшим отца. Ванька играл с сестрёнкой, в которой души не чаял. В селе осталось мало детей, и никто из них не играл с Ваней и старался не подходить без особой нужды. Ваня всё чаще и чаще ощущал себя голодным, еды почему-то было мало, не как при отце. В соседнем доме недавно умерла девочка, младше Лидочки. Бабка Прасковья, единственная, кто ещё захаживала к ним, сказала, что от голода. Что у неё был кровавый понос, а потом рвота. Говорят, её родители ели крыс и кошек. Ванька не верил, что так бывает. Потому что их мать доставала где-то еду. Потом Ванька подглядел, что мамка ночью, когда дети спали, отодвигала половицу в сенях, доставала ключ и ходила в погреб. Там имелся заваленный горелыми поленьями и всяким хламом вход в чулан, умело замаскированный и даже заросший паутиной. Мать доставала оттуда по четыре сморщенные картофелины, горсть манки. Готовила, плотно закрыв ставни. Мальчики ели картофель, а доченьке мать варила манную кашу на воде. Щёчки у Лидочки даже немножко румянились. Но запасы, заботливо схороненные когда-то отцом, кончались. Часто мать приносила гнилые овощи и варила их вместе с кожурой. Дети ели горькую мешанину, из-за чего мучились коликами и поносами.

Однажды осенью Ванина мать усадила детей на скамью в центре хаты, присев на край массивного дубового табурета и проговорила срывающимся голосом: "Завтра мы с Павлом уезжаем в город. Будем работать на фабрике. Отсылать деньги и провизию будем вам сюда. За вами присмотрит Прасковья". У Ваньки в горле застрял комок и он закричал:

– Вы что, нас бросаете? Все, кто из села в город уехали – никто не вернулся, маменька!

– У нас нет другого выхода. Погибает деревня, скоро развалится колхоз. Мы заберём вас с Лидией, как устроимся.

По измождённому маминому лицу, которое последние три года не выражало никаких эмоций и было точно окаменелым, потекли ручьём слёзы. Лидочка залезла к маме на колени, стала вытирать ручонками мамины глаза и щебетать быстро- быстро: "Мамочка моя миленькая, самая юбименькая на свете, не плачь, моя ты лодненькая, ладость моя!"

У Ваньки тоже подступили к горлу слёзы. В душу закралось дурное предчувствие.

– Отправляйтесь спать, – всхлипывая прошептала мама и задула лучину. Ванька увалился на тюфяк радом с братом и сестрёнкой и закрыл мокрые глаза. Мама затянула колыбельную, чего не делала три года. Звуки мелодичного матушкиного голоса ласкали слух, и Ваня заснул. Крепко и безмятежно. Но перед тем как провалиться в сон долго ощущал кожей нежные прощальные мамины поцелуи, которым, казалось, не было числа. Так семилетний Ванька потерял мать и старшего брата. И с той ночи перестал быть счастливым и беззаботным мальчишкой. Шёл 1933 год.


Глава восьмая

Утром Ваня проснулся от звуков балалайки за окном. Играл дед Егор, муж Прасковьи, которая уже хлопотала в сенях, гремела плошками. У Ваньки скрутило желудок от голода. Он растолкал спящую Лидочку и вышел из комнаты. Бабка (на самом деле ей было не больше сорока пяти лет, но выглядела лет на тридцать старше из-за тяжелого труда) разлила им по ковшу только что сваренного ею супа. Они с сестрой жадно ели, не замечая горечи этого варева из картофельных очистков и непонятно какой крупы. А бабка тем временем причитала с жалостливым выражением на лице:

– Бедненькие вы мои голубочки. Да на кого ж вас мать-то ваша нерадивая кинула? – ныла она нараспев. – Мы с дедом старые да больные…, Ох- ох- ох. Ну да ладно, Бог в помощь нам, чем можем подсобим, да взять вас к себе не смогём, бедняжки вы мои- и- и…

Через некоторое время Прасковья ушла, а Ваня с сестрой принялись за игры. После обеда заморосил дождь, и во двор не пошли. Из окна Ванька видел председателя колхоза (он узнал его по крупной богатырской фигуре и чёрным, как смоль, усам и бороде). С незнакомыми мужиками тот стоял напротив Ванькиного дома и всматривался в окна. Ванька даже отпрянул, когда взгляды их встретились. Сердце бешено заколотилось, предчувствуя недоброе.

Спать легли рано, крепко обнявшись, чтоб не замерзнуть. Топить было нечем, но в нынешнем октябре погода задалась не слишком холодная, к счастью. Ваня гладил волосики сестры, перебирал их и рассказывал без устали Лидочке сказки и разные истории, чтоб быстрее уснула. Лидочка просила есть, и Ваня пообещал, что завтра достанет еды. Потому что еду, что принесла Прасковья своим подопечным, невозможно было есть в принципе, вкуснее опилки.

Ночью ему приснились блины. Во сне Ванятка перенёсся в один из дней своей прошлой жизни до ареста отца, до раскулачивания то есть. Они всей семьёй сидели за большим дубовым столом, посреди которого стояло широкое плоское блюдо, рядом чашка жирной сметаны, другая, с абрикосовым вареньем и третья с топлёным маслицем. Мама наливала на большую чугунную сковороду тесто, ставила на печь, лихо переворачивала блин, а затем плюхала на блюдо зарумяненный горячущий кружок, который полагалось брать всем по очереди. Ванька смотрел на батю и удивлялся, как это он хватает свой блин и не обжигает пальцы и рот, закладывая в него такой здоровенный кусман, обмакнутый в сметану, целиком! Лидочке блинов не давали, мама говорила : "Рано ей ещё тесто мять, несварение будет". Поэтому полуторогодовалая сестрёнка грызла не менее аппетитные ржаные сухарики, обмакивая в варенье. По хате разносился умопомрачительный аромат, часто заходили соседи, и гостеприимная матушка всем предлагала присоединиться ко столу.

Ваня проснулся, обнял сестру крепче, поцеловал в лобик и с горечью подумал: "Бедная Лидочка! Не довелось тебе попробовать маминых блинчиков и оладьев. Как жаль". Пока сестра не проснулась мальчик вышел из избы и пошёл за околицу, искать пропитание. Земля не обсохла после вчерашнего дождя. Ванька залез в кусты дикой ежевики, которая уже в общем-то отцвела, и нашёл несколько завядших почерневших ягодок. Больше ничего подходящего вокруг не увидел и отправился домой. И тут, у калитки увидел… дохлую птицу. Как она сюда попала? Даже удивился. Птицы редко залетали в село, ни голубей, ни ворон, ни галок давно не было здесь, так как поживиться им было нечем. Оглянулся – вокруг никого. Засунул птицу за пазуху и зашёл в хату. Лидочка сидела на тюфяке поджав ноги и пыталась расчесать волосики маминым гребнем.

– Давай помогу сестрица, – предложил мальчик и сел рядышком. Личико у Лидочки было грустным, уголки губ опустились вниз.

– Вань, я есть хочу, – простонала она.

– Держи ягодки. Я к обеду курятины приготовлю, потерпи, – сказал Ваня ободряюще и потрепал Лиду по голове. Выложил птицу на стол и вдруг подумал, что не сможет растопить печь. Дров не было.

– Это не кулица, а какая-то малявка, – сказала девочка, расстроившись окончательно.

– Это дикая куропатка. Ничего ты не знаешь, и куриц не видела. Не мешай мне, я думаю, как мне приготовить её, – раздражённо ответил Ванька. "Кстати, что это бабка Прасковья не пришла по утру?" – вдруг вспомнил он.

Ванька посмотрел на безжизненное тело птички и руки у него "опустились". Птичка была настолько крохотной и худой, что даже одному ребёнку сложно было бы наесться ею, даже если её сварить удалось бы. И тут его осенило: он пойдёт в овраг! Те ребята, он слышал, бездомные, добывают себе пищу сообща, вроде бы даже воруют. Он купит у них немного еды. Обменяет на свои стёганные портки. И птицу им отдаст. Идея была просто отличной, и у мальчика поднялось настроение.

Ванька обнял крепко Лидочку, поцеловал в осунувшиеся щёчки и велел сидеть в хате и ждать его. Скоро он вернётся с едой. Быстро вышел, надев на себя двое штанов, одни тёплые, другие из парусины, которые хотел оставить себе. За пазуху не забыл положить птицу. Лидочка прильнула к окну и помахала ручкой, но Ваня даже не оглянулся, так спешил. Он был полон решимости, даже не боялся. В голове прокручивал, что скажет беспризорникам. Шёл быстро, почти бежал. Голова кружилась от голода, но у него была цель. До оврага путь был долг, но вернуться планировал засветло. И вот, наконец, деревня кончилась и началась лесополоса. Ваня стал спускаться в овраг по протоптанной узкой дороже, которая показалась ему очень крутой и скользкой. Виной всему вчерашний дождь. Внизу были слышны голоса и смех. Перед самым дном оврага Ваня всё-таки поскользнулся и кубарем пролетел последние три метра. Голоса смолкли. Один из пацанов подошел и несильно пнул Ваньку в спину. Тот поднялся. Мальчишка подтолкнул его вперёд, и Ванька подошёл к кучке ребят разного роста и возраста, расположившихся возле маленького костерка на настиле из веток и травы. Ванька раньше не видел вблизи беспризорников. Оглядев их, решил, сто эти ребята находятся в гораздо более лучшем положении, чем он сам. Все они были надёжно тепло одеты. Конечно, вещи были на них оборванные и грязные, но на каждом зато по несколько кофт, штанов и платков. На большинстве – шапки. Лица у бездомных были грязные, но довольно упитанные, что свидетельствовало о том, что они с голоду не умирают. "Наверное, потому, что они воруют", – подумал Ванятка, но тут же усомнился: – " А у кого тут в округе воровать-то? Одна нищета".

– Ты зачем сюда пришёл? – спросил пацан лет десяти надменным тоном. Ванька рассказал, зачем пришёл. Сказал, что торопится к сестре, она маленькая и помирает с голоду. Вынул птицу и стянул с себя ватные штаны, в которых, кстати, изрядно вспотел.

– Нам самим еды мало, – пробурчал ещё один мальчик. Ваня ещё раз отметил про себя, что сильно истощенных детей здесь не было, все тринадцать-пятнадцать человек были одеты во много слоёв не то одежды, не то тряпья бесформенного, волосы у всех были взъерошены и сваляны, будто мочалка, лица перепачканы. Один пацан, как ему показалось, кинул заинтересованный взгляд на его штаны.

– Вали отсюда подобру-поздорову. У тебя есть хата, сарай? Наскреби опилок, замочи в воде и ешь, как размякнут, – посоветовал один из них. Ванька не уступал:

– Мне не себе. Сестре. Немного любой еды, умоляю.

Тут поднялся самый взрослый парень, видимо, главарь. Подошёл к Ваньке, достал из кармана тряпку с каким-то куском, протянул Ване и сказал дружелюбно:

– Держи, пацан. Это моя доля. Я перебьюсь. Тебя как звать?

– Ваня.

– А меня Григорий, – он протянул Ваньке руку, которую тот пожал по взрослому.

– Спасибо. Я побегу, ладно? Меня Лида ждёт, сестра. Спасибо вам.

– Погоди, – сказал Гриша, который действительно был главным в шайке местных беспризорников, – я тебя провожу, а то ты на ногах еле стоишь.

Они пошли другой дорогой. Ваня старался не отставать, хотя чувствовал, что ещё немного, и упадёт. Вверху живота ныло от пустоты, а перед глазами кружились чёрные точки. Вскоре ребята вышли из лесополосы, Григорий снова пожал Ваньке руку и ушёл. Ванька счастливый побежал домой, даже "второе дыхание открылось". По дороге развернул тряпку и обомлел: в ней лежал настоящий кусман хлеба! Белого хлеба. Немного сухого, но хлеба! Боже, как обрадуется Лидочка! Ваня ликовал и предвкушал, как вложит в ручку сестре мягкий кусок настоящего хлеба. Деревня приближалась, мальчишка бежал всё быстрее, через силу. Он буквально влетел в хату и… никого не увидел. Хата была пуста. Ванька выбежал во двор и оббежал дом. Во дворе – никого. Ваньку обуял животный ужас. Нутро похолодело. Никогда в течение всей своей последующей жизни Ванька не испытывал такого страха и отчаяния, как в тот день, когда зашёл в дом, а сестры нет. Задыхаясь он побежал к дому бабки Прасковьи, она его уже ждала.

– Бабушка, Лида пропала! – закричал Ванька.

– Не кричи. Не пропала она, – сказала Прасковья, прижимая Ваньку к себе. – Инспектора приезжали, забрали её в приют.

Ваньку будто обухом по голове ударили. Он потерял дар речи, переосмысливая услышанное. Как? Такого он себе никак представить не мог. Что угодно, но не инспектора. Ваня ощутил себя преданным и растоптанным. Детская душа была не подготовлена к испытанию таких взрослых потрясений, и через минуту вся горечь, боль и отчаяние вперемешку со злобой и безысходностью выплеснулись из Ванькиного маленького существа на бабку. Он стал колотить её кулаками куда попало, в грудь и живот:

– Это всё Вы! Это Вы их к нам заслали! Что теперь с моей сестрой?! Как я буду жить без неё?! Ненавижу Вас всех! Ненавижу! – кричал Ванька, захлёбываясь в рыданьях.

Прасковья оттолкнула Ваньку и крикнула ему, убегающему, вслед:

– Глупый ты, Ванятка! Ей же там лучше будет. Накормлена, одета, обогрета будет. О ней Советская Власть позаботится! Спасибо ещё скажешь, дурачок!

Ванька уже не слышал бабку. Дома он рухнул на тюфяк и зарыдал с такой силой, что казалось, выплачет все внутренности. Он не мог остановиться. Тоска накрыла его с головой. Он потерял единственное родное создание, весь смысл своей жизни. Никогда он не забудет её, такую милую, тёплую, родную. Не забудет, как обнимал и согревал своим телом в холодной хате, как рассказывал сказки, как играл. Он знал, что её увезли в город. Если в городе детские дома переполнены, её перевезут в другой город и он никогда не узнает, где она. А могут отдать на попеченье какой- нибудь семье, и её удочерят. А вдруг, это окажутся злые люди и будут обижать её? Мысли путались в голове. Ванька незаметно уснул. Проснулся среди ночи и снова заплакал. Почему жизнь отобрала у него всех до единого близких людей? Почему он остался один? Лучше бы он умер. Кусок подаренного хлеба так и остался лежать за пазухой, сплющился и раскрошился. Ванька вытряхнул хлеб из одёжки и не смог есть. Не хотел. Хотел сидеть и не двигаться. А потом умереть и всё. Плакал и плакал.

На рассвете Ванька умыл лицо, надел на себя всё, что было, последний раз окинул взглядом родную хату, присел на дорожку и, пока село спало, вышел вон. Отправился в овраг. На это раз путь показался ему короче, и уверенной походкой он спустился к логову беспризорников. Их, на этот раз, было меньше, видно слонялись кто где в поисках еды. Григорий не удивился, увидев его. Ванька хотел поздороваться за руку, но тут его повело, потемнело в глазах и он рухнул на землю. Сколько пролежал без сознания Ванька не помнил. Очнулся на мягком настиле под куском рогожи. Горестные воспоминания заполнили сознание Ваньки и он снова отчаянно заплакал.

– Ну, ну, хватит, – тихо сказал Гришка. Он обнял Ваньку, точно старший брат. Гришка был похож на его Павла, старшего брата. Такой же уверенный и твёрдый голос, сильные руки, добрые глаза. Ванька попытался успокоиться. Григорий поднёс к его губам плошку с горячей водой и заставил выпить. Потом дал пожевать хлебную корку. Ванька съел её, не чувствуя вкуса. А потом рассказал как на духу ребятам всё, что с ним случилось вчера. Как потерял сестрёнку. А до этого мать и брата. А ещё раньше отца. И снова залился слезами.

Григорий сильнее прижал Ваньку к себе и начал успокаивать, как мог:

– Не боись. Найдём мы твою сестру. Вот только подрастёшь немного, сейчас ничего у нас не получится. Ты маленький, какие у тебя права? Нет у нас ничего, и её всё равно тебе не отдадут. Ну сам подумай, она сейчас в безопасности. И в приютах добрые воспитатели бывают. Я сам детдомовский. Я своих родных вообще не помню. Вот мне почти шестнадцать. А в годик я в приют попал. Воспитатели хорошие были, рассказали мне, что у меня большая семья была, десять нас у мамки было. И все умерли от тифа в 1919-м. Я один остался. Тогда такой голод был, ещё хуже, чем сейчас. Люди друг дружку ели в деревнях! А в тринадцать лет я сбежал.

– А чё сбежал, если там хорошо так было? – заинтересовался Ванька. Он понемногу стал успокаиваться. Здесь, среди этих незнакомых и, на первый взгляд, враждебных к нему пацанов, он чувствовал себя лучше, чем в собственном доме в деревне, где всех с детства знал. Его стали считать сыном врага народа уже давно, а что плохого он или другие члены его потерянной семьи сделали советскому народу, Ваня искренне не понимал.

– Я свободы хотел. Нас трое друзей было, мы бежали вместе. Стали жить сперва на вокзале, потом к местным примкнули. Жили по разным деревням, долго нигде не задерживались. Нельзя было. Могли арестовать или в приёмник-распределитель забрать, или на принудительные работы. А друганы мои… Митьку в драке зарезали, а Васька заболел какой-то заразой, его в больницу пристроили, да умер он там вскоре. Здесь за главного я. Скоро собираемся уходить отсюда. Хотим на правобережье переправиться, поближе к городу. А там поглядим.

Ваньке понравился сильный и смелый Григорий. Чувство уверенности на миг овладело им, и его осенило: "Спалить надо хату. Как батя тогда хлев спалил. Пусть думают, что я сгорел и искать не будут". Ваня вспомнил, как председатель колхоза глазел на его избу, одну из лучших в селе. Изба была бревенчатая, добротная. Не мог он представить, что его родной дом приберут к рукам эти гады, которые у него семью отняли и дом хотят отнять. Не бывать этому. Бабку Прасковью он презирал. Это она сдала Лидочку инспекторам. Она! Чтоб избавиться от них, чтоб не кормить. Пусть бабку совесть мучает, что из-за неё Ванька сгорел. Так им и надо! Пусть он ребёнок, пусть он слабый, но он не успокоится, пока не отомстит им!

Ванька выдал на духу то, что думал. Ребятам понравилась эта идея. Он заметил, как главарь Григорий смотрел на него с уважением, когда тот рассказывал о том, что пришло ему в голову. Видно было, что одобряет. И Ване приятно было, что здесь к нему прислушиваются.

На дело решили пойти немедленно, тянуть было нельзя. Утром может быть поздно. Григорий велел мальчику оставаться в овраге и ждать, никакие протесты не принимаются. Мал ещё. Ближе к полуночи, когда Старецкое погрузилось в кромешную тьму, трое самых взрослых парней бесшумно вошли в Ванькину хату. Григорий зажёг три лучины. Пацаны пошарили по углам, поняли, что брать было нечего. Под лавкой Григорий заметил небольшой жёлтый предмет. Это была куколка. Старенькая, потрёпанная тряпичная кукла в желтом платьеце. Две чёрные бусины на месте глаз. Гришка бережно поднял её и припрятал в карман. Затем мальчишки сгребли солому и сухую траву, на которой в доме спали, в центре комнаты. Тряпьё порвали на лоскуты и с пучками травы рассовали в щели между брёвен по стенам и под крышей. Развели два костерка. Подождали. Когда огонь занялся и перекинулся на стену, быстро покинули избу и бегом вернулись к своим. Алое зарево поглотило родную Ванькину хату уже через пять минут целиком, но этого ребята-беспризорники уже не увидели. Каждая минута была на счету. Ванька вскоре почувствовал запах дыма. До боли жалко было свой дом, место, где родился и рос, где когда-то был счастлив. Будто половина сердца осталась там. Теперь это – прошлое, которое навсегда останется в памяти. Григорий сказал:

– Уходим сейчас же. Все готовы?

Ребята засуетились. В несколько больших мешков из дерюги уже был сложен нехитрый скарб. Ребята похватали мешки, тот, что с провизией взял Григорий. Затушили костёр и отправились в путь. Больше четырёх часов шли по просёлочной дороге до бывшей Покровской слободы, которая разрасталась и развивалась быстрыми темпами и недавно стала именоваться городом. Большую часть пути, Григорий нёс Ваньку на спине, лишь изредка снимая, чтоб отдохнуть. Ванька был самым младшим в группе. На руках у Гришки он чувствовал себя как за каменной стеной и так крепко ухватился за его шею, что тот аж закашлялся. Шли тихо, слышно лишь было, как шелестит кое-где пожухлая листва под ногами. Когда забрезжил рассвет вышли к берегу Волги. Григорий знал эти места. На пустынном деревянном причале стояла одинокая хлипкая лодка. Гришка спустил Ваньку с затёкшей спины и скрылся в посадках. Вернулся через минуту с мужиком в высоких резиновых сапогах. Лодочник окинул взглядом всю компанию и сказал, что лодка мала. Почесал репу. Исчез снова в густых зарослях, затем свистнул. Гришка метнулся в кусты, и вскоре оба парня волокли ещё одну лодку, настолько захудалую с виду, что Ванька очень засомневался, что на ней можно плыть. Друзья- беспризорники залезли в лодки, устроились кто на сиденьях, кто на полу, тесно прижавшись друг к другу. Холодный осенний ветер продувал насквозь, и худые детские тела сотрясались от мелкой дрожи. Одну лодку подтолкнул лодочник, другую, ту, что с Ванькой – Григорий. Гришка, в отличие от лодочника, который был в резиновых сапогах, промочил ноги по колено, так и текло с его штанин пока плыли. Но он не обращал на это внимания, интенсивно работая вёслами. А вот у Ваньки сжалось сердце, от этого. Он запереживал, что тот заболеет, и что тогда? Понимал, что жизнь его сейчас от него, Григория, зависит. Немного погодя за вёсла сел Фёдор, а Гришка подсел к Ваньке, обнял его и сказал: "Я тебе вот это взял…", и отдал найденную у него в хате сестрёнкину куколку – всё, что у Ваньки осталось от Лидочки. Любимой, милой сестрёнки. Мальчик тихо заплакал, и так и уснул на коленях у Гришки, всхлипывая и тяжко вздыхая.


Глава девятая

Обосновались в городе недалеко от железнодорожного вокзала. Половина группы сразу отпочковалось, и их осталось шестеро пацанов и одна девчонка. Нашли место за железнодорожным вокзалом в заброшенных конюшнях. Буквально в пятидесяти метрах на запад от конюшен находилась извилистая дорога, ведущая на холмы, гордо именуемые здешним городским населением горами. Беспризорники, после обустройства своего нового пристанища, принялись за дело. Трое взрослых ребят нанимались грузчиками на вокзале, работали за еду, которую приносили младшим. Те, в свою очередь, попрошайничали на улицах города. Ванька догадывался, что Григорий с Фёдором и Василием иногда промышляли грабежами, но точно этого не знал. Просто бывало, что у старших иногда появлялись деньги, на которые тут же закупались тёплые вещи на зиму. Старшие ребята, как Ваньке казалось, даже выглядели более или менее прилично в новой одежде. Каждый раз, когда взрослые парни уходили на два-три дня, мальчишка места себе не находил. Он предполагал, что те отправлялись на "дело" куда-нибудь подальше, возможно за город. Боялся, что их поймают, и их, малышей, заберут в детские дома. Слава богу, парни всегда возвращались. Приносили иногда сладости даже. А спросить, откуда у них появляются деньги, Ванька стеснялся. Сам он ежедневно занимал своё место у входа в вокзал и попрошайничал. Он слышал, что Гришка кому-то дорого заплатил, чтоб ему разрешили тут "работать". Ведь вокзал, как и другие людные места имели своих "хозяев" из местных бандитов. Ванька ужасно стеснялся стенать и плакать перед прохожими, вымаливая копеечку. Просто стоял с шапкой, опустив глаза. И зарабатывал он, естественно, меньше всех. Ну не мог он себя пересилить, не мог. Когда приносил свой заработок, ребята лишь вздыхали, а он извинялся и обещал, что в следующий раз у него получится заработать больше. С утра выходил снова на перрон и опять молча протягивал шапку приезжим и отъезжающим в надежде, что над ним сжалятся. Так и продолжал приносить друзьям жалкие крохи и не знал, что ему противнее: просить деньги у людей или смотреть потом в глаза ребятам, которые приютили его и спасли…

Зиму пережили очень тяжело. Ванька и Алёнка много болели и кашляли, как сумасшедшие. Гришка покупал какие-то микстуры и лечил их. Когда у девочки был сильный жар, Гришка укутал её в дырявый ватник и ночью отнёс к дверям местной больницы, позвонил в звонок и убежал. Больше Алёну никто не видел. Часто в сильные морозы грелись в здании вокзала или в подъездах домов. Однако, Ванька заметил, что в городе всё же легче прожить, чем в деревне. Каждый вечер Ванькой с товарищами тщательно проверялись мусорные баки на их территории (все мусорки были поделены между разными сообществами бездомных, к чужим нельзя было подходить), там находили объедки. Изредка возле баков добрые люди оставляли старую или дырявую обувку и одёжу. Так и держались. Главное не попасть в поле зрения социальной инспекции, иначе – всё. Приёмник-распределитель или трудовая колония для старших. А там порядки, как в тюрьме. Это рассказывали ребята, которые периодически примыкали к ним после побегов из разных исправительных учреждений города. Со временем Ванька научился за километр чуять опасность, и, завидев подозрительных людей из числа тех, кто устраивал на них облавы, уносил ноги.

Григорий привязался к Ваньке. Тот часто тихо плакал, вспоминая мать, сестру и брата. Григорий несколько раз по-честному пробовал что-то узнать про Ванькиных родственников. В городе было порядка тридцати крупных предприятий, ещё фабрики и заводы поменьше. Он караулил возле этих учреждений, после окончания смены подходил к некоторым из возвращавшихся домой рабочих и расспрашивал о Ваниных матери и брате. Мало кто желал разговаривать с бездомным. Несмотря на то, что Гришка был одет получше, чем другие беспризорники-оборванцы, и был как минимум умыт, люди каким-то образом узнавали в нём бездомного, и сторонились. Но те, кто осмеливались поговорить, ничем помочь не могли. Никто таких женщину и молодого парня, которых описывал Гришка, не встречал. Сам он понимал, что они могли перебраться и в любой другой город, но он обещал Ваньке, что будет искать, и искал. Даже подходил к трём городским приютам и приёмникам-распределителям, отирался рядом, пытаясь хоть что-то узнать о Лидии, спрашивал дворников, местных жителей. Но тоже безрезультатно. Узнать что-либо у руководства этих учреждений он не мог, боялся сам попасть в поле зрения органов. Через 2 месяца бесполезных хождений Григорий прекратил поиски Ванькиной родни. Понимал, что скорее всего нет их в городе. Иначе, хоть кто-нибудь нашёлся, кто слышал бы о них. А какой смысл искать Ванину сестру? Только травить мальчишке душу. Не факт, что его самого определят в тот же приют, что и сестру. А если и определят, то разлучить могут в любой момент. "Пусть он лучше один раз переболеет. Сейчас. Потом будет тяжелее. Да и она маленькая. Забудет его, возможно у неё ещё и семья настоящая появится", – рассуждал про себя Гриша. А Ванька всё спрашивал и спрашивал каждый день у него, с надеждой заглядывая в глаза, не узнал ли он где его родные. Ну что оставалось делать? Григорий отводил взгляд в сторону, а Ванька убегал в слезах и долго потом молча лежал лицом к стене. У Гришки сердце кровью обливалось от переживаний за мальчишку, и однажды он усадил Ваньку напротив, велел слушать внимательно и твёрдо сказал:

– Иван! С этой минуты ты – мой названный брат. У меня никого кроме тебя нет. Обещаю, что буду оберегать тебя и заботиться о тебе, как родной брат. И любить тебя буду, пока жив. – Гришка обнял Ваньку и долго не отпускал, давая ему время вникнуть в услышанное.

– А я тебя никому не отдам! – ответил Ванька, просияв.

Так и уснули новоиспечённые братья обнявшись и накрывшись с головами старой рогожей. Сейчас они оба были счастливы и улыбались во сне.


Глава десятая

Прошло три года. Город разрастался всё больше и быстрее, Григорий с Ваней и другими ребятами не раз меняли место обитания, всё новые дети появлялись в их рядах, иные уходили или погибали от голода и болезней. Кого-то арестовывали, кого-то забирала инспекция. Ванька вырос. В отличие от статного Григория, обладающего атлетическим телосложением, Ванька был долговязым, худым, да и роста небольшого, для своих десяти лет. Кожа у него была смуглая, но часто покрытая мелкой зудящей сыпью. Он расчёсывал её, от чего на сгибах рук и под коленками, на животе видны были множественные царапины. Некоторые из них воспалялись от грязи и даже гноились. Тогда мальчик прикладывал к ранкам листы подорожника, и это помогало. Иногда, очень редко, когда волосы на голове отрастали и шея сильно потела, брат водил его к цирюльнику стричься. Тот обрабатывал голову от вшей и всё уговаривал бриться наголо. Но Ванька не давался, потому что лысым он выглядел смешно и некрасиво, как настоящий глист! Так он сам себя окрестил, когда однажды был побрит, и увидел семя в зеркале с большой блестящей головой, неестественно крупной для его худого тела. От природы у мальчика был лёгкий характер, и чувство юмора было ему свойственно. Обожал изображать всех и вся, говорить чужими голосами, точно актёр. "Ему бы в театр!" – поговаривали ребята.

Жизнь текла своим чередом, и Ваньку, в принципе, всё устраивало. Он был не один, одет, и чаще сыт, чем голоден. Григорий же, напротив, стал озабоченным и молчаливым. Ванька не понимал, в чём дело. Боль от утраты родных потихоньку стихла, к нему постепенно вернулся весёлый нрав и естественное детское озорство. Он пытался как-то растормошить брата, шутил и веселил его, как мог, но всё напрасно. Неведомая никому тоска поедом ела дорогого ему человека.

На улице был разгар лета. Лето в среднем Поволжье обычно жаркое и засушливое, точно в Азии. Почти каждый день дули жаркие ветра, от чего город был покрыт серой пылью, которая оседала на листьях деревьев, крышах и стенах домов. Она была на дорогах, тротуарах, везде. Ноги через пять минут после выхода из дому становились пыльными по колено, в волосах оседал песок, разносимый ветрами с берега Волги. Постоянно хотелось пить. Люди старались не выходить без надобности из своих домов, где хоть и не было прохлады, но была хотя бы тень.

И в этот жаркий полдень погода была такой же. Над головой бирюзовое небо без облачка. Мальчишки искупались в тёплой бирюзовой воде неподалёку от городского пляжа и разлеглись на мягком сером песке. Июльский ветерок ненавязчиво обдувал их мокрые худые тела. Ванька интенсивно закапывал в песок свои ноги, чтоб потом с силой вырывать их из песочного плена.

– Глупо всё это, – сказал вдруг Григорий задумчиво.

– Почему? Я же так, для смеха, – откликнулся Ваня. Он выглядел обескуражено.

– Да я не об этом, – продолжал Гришка. – Будущего у нас с тобой нет, братишка. Надоело мне бродяжничать. Надоело. Не считают нас за людей. Да и правильно. Какую мы пользу приносим? Для чего землю топчем? Каждый раз ем эту невкусную несвежую пищу из помоек и думаю: "Ради чего свою жалкую жизнь поддерживаю?" За тебя тревожусь. Тебе учиться надо. А в школу тебя не возьмут. Жизни достойной, сытой нам не видать, если будем продолжать бродяжничать. Документы нам нужны. Понимаешь?

– Ты ж сам говорил, что свобода – важнее всего. Мы с тобой, брат, как птицы вольные. Сами себе хозяева!

– Так-то оно так. Но дурак я был, когда думал, что свобода – это на улице жить, куда хочешь ходить и ничего не делать. Думал, свобода – это когда над тобой никто не командует, и ты сам по себе. Однако ж другие люди смотрят на нас, как на отбросы. Сторонятся. Я сам себе становлюсь противен, когда замечаю брезгливые взгляды прохожих. И не только в этом дело. Вот скажи, у тебя есть мечта?

– Конечно. Мамку найти, Павла и Лидочку. И чтоб дом у нас был большой, и чтоб отец из лагеря вернулся. И ты бы с нами жил. И всё бы у нас было.

– Вот именно. Дом сам по себе с неба бездомному не свалится. А моя мечта…, – начал объяснять Григорий, уставившись в одну точку, – стать моряком! На корабле служить на Черноморском флоте.

– Что за флот такой? – заинтересовался Ванька.

– Великий Черноморский флот. Я о нём в газете читал. И фотографии кораблей видел. Эта газета у меня в мешке лежит, я тебе покажу. На море я хочу, каждую ночь во сне его вижу.

– Братец! Зачем тебе это море? Разве наша Волга хуже? И корабли есть! – выпалил мальчишка, вскакивая на ноги.

– Да какие это корабли? Так, баржи да судёнышки торговые. А на флоте настоящие корабли. Военные!

Ванька замолчал и сел. Давно забытое чувство тревоги защемило сердце. Неужели Гришка хочет уехать и оставить его? Повисло напряжённое молчание. Настроение у Вани испортилось.

Григорий развернул Ивана к себе лицом и, улыбаясь, ласково сказал:

– Знаю, о чём думаешь, брат! Никогда я тебя не брошу, веришь? Куда ж я без тебя? Мы же братья! Никогда во мне не сомневайся. Просто пойми, я беспокоюсь о нашем будущем. Не хочешь же ты, чтоб мы до старости скитались, объедки ели, в лохмотьях ходили и так и померли на помойке, как собаки? Ведь не хочешь?

– Не хочу, – ответил Ванька срывающимся голосом.

– Ну вот! И я не хочу. Поэтому, будем действовать, Иван , – заключил Григорий.

– А где же мы достанем документы?

– Пока нигде. Доберёмся сперва до моря. А там я взятку дам. Добро?

– Ты хочешь отдать крест?

Григорий согласно кивнул. Он однажды показывал Ваньке своё единственное сокровище – золотой крест с рубинами, украденный ещё в 1932-м. Григорий тогда сказал мальчику, что крест он нашёл в одной из брошенных деревенских хат, которая осталась после раскулачивания и отправки на спец.поселение хозяев. На самом деле было всё не так. Гришке было всего четырнадцать, когда он впервые пошёл на "дело" в составе банды беспризорников. Средь бела дня в лесополосе напали на обоз с зерном, который два большевика вывозили из деревни. Официально коллективизация и раскулачивание считались законченными, но комитетчики творили беспредел на местах, продолжая вывозить хлеб из сёл и изымать имущество уже у крестьян-середняков. Ребят было пятеро. Избили и связали тех двоих, забрали их сумки, раздели и забрали вещи. Также смогли унести мешок с зерном и мешок с мукой. Так и оставили сидеть представителей советской власти голыми, привязанными к дереву. Убегали быстро, на пару недель решили рассредоточиться по разным деревням, украденное спрятали в лесу до поры до времени, решили делить позже, когда уляжется шумиха. Гришка как раз нёс вещи ограбленных, и, когда ещё бежали, нащупал в одном из карманов что-то твёрдое. Незаметно для других вытащил вещицу и спрятал во рту, от греха подальше. Так у него оказался старинный драгоценный крест. Он берёг его, знал, просто продать или обменять не получится, сразу поймут, что вещь ворованная. Прятал его Гришка, как умел. На себя напялить боялся, вдруг когда-нибудь арестуют, отнимут крест да ещё выяснять начнут, где взял. Последнее время хранил его в лесу в тайнике – вырытой ямке под старым каштаном, примерно в двухстах метрах от протоптанной тропы. Раз в неделю ходил проверять тайник, где кроме драгоценности хранились ещё несколько десятков рублей, скопленных за годы скитаний. И вот теперь Григорий понял, как использует крест.

Путешествие к морю длилось два месяца. Ванька не без сожаления покидал свой, ставший родным, волжский город, своих друзей, таких же обездоленных ребят- беспризорников. Здесь навсегда осталось Ванькино детство, с собой он забрал лишь память о своей потерянной семье. Мама, любимая сестрёнка Лидочка, старший брат Павел, которому теперь должно было исполниться восемнадцать. Где они теперь? И помнят ли его? А отца Ваня уже почти не помнил. Отца и брата в одном лице заменял ему он – Григорий. Любил его Ванька без оглядки. Ведь нормальному человеку, тем более ребёнку, всегда нужен объект для любви, для обожания. Тот, в ком души не чаешь. На кого хочешь быть похожим, кому веришь на все сто. Всю свою нерастраченную любовь Ванька изливал на Григория, но не в открытую конечно. И, так же как он, собирался стать моряком. Гришина мечта стала и Ваниной мечтой. Свою давнюю мечту стать музыкантом или актёром он на время оставил. Привык он жить жизнью брата, его чаяниями. А на самом деле Ванька любил петь, рассказывать разные истории, и мечтал научиться играть на баяне. Представлял себе, как он сидит посреди сцены в большом зале, на коленях – баян. Как играет и поёт, а полный зал зрителей рукоплещет ему. О своих мечтах Ванька никому не рассказывал, знал, что Гришка посчитает это дело несерьёзным и не мужским. Да что там говорить, мечты мечтами, а он кто? Всего лишь неграмотный бездомный пацан.

От города к городу добирались то на повозках, то на обозах, иногда на телегах. В некоторых городках задерживались на несколько недель. Тогда Григорий подрабатывал чернорабочим на вокзалах или складах, нанимался за мизерные деньги. Так они накопили на взятку проводнику и ехали остаток пути на поезде в тамбуре, потом в товарном вагоне. Путь Григорий сверял с потёртой картой, которую бережно хранил, завёрнутой в тряпочку. Климат и растительность постепенно менялись по мере продвижения на юг. Но так как двигались братья медленно, эти изменения им не очень-то бросались в глаза. Однажды лишь, после ночи, проведённой в поезде, Ванька, проснувшись, удивился тому, что увидел за окном вагона: местность с небольшими песчаными холмами за ночь сменилась довольно живописным гористо-лесным ландшафтом. Внимание привлекла сочная зелень трав и неповторимый запах полевых цветов, ударивший в нос после выхода из поезда. И вот, последняя часть пути – паромная переправа. Затем недолго на автобусе и, наконец, прибыли в Севастополь. На стоянке автобусов купили пирогов у местной бабки-торговки и узнали у неё же как пройти к морю. Спустились по склону на дикий песчаный пляжик, где никого не было. В начале октября было тепло. Море встретило дружелюбно наших путешественников. Правда оно не произвело на Ваньку такого впечатления, как на брата. Григорий же стоял на берегу заворожённый этой бескрайней мощной стихией. Он вдыхал полной грудью морской воздух, стараясь выдохнуть не сразу, а задержать его в груди как можно дольше. Он буквально не мог надышаться свежестью после привычного пыльного сухого воздуха своей родины. Ваньку же море пугало своей огромностью и неуправляемостью, но в то же время будто манило ласковым шелестом сине-зелёных волн, гоняющих ракушечник на берегу.

Первым делом мальчишки стянули портки с рубахами и с разбегу бросились в воду. Ваньку сразу волна накрыла с головой, от чего он поначалу даже испугался. Плавали ребята хорошо, но в волнах им плавать ещё не приходилось, поэтому было страшновато. Но уже через полчаса нахождения в воде, они научились держаться на волнах и подныривать под них и лежать, покачиваясь. Наконец, вдоволь накупавшись, вылезли и закутались в свою единственную тёплую вещь – длиннополый стёганный кафтан, который возили с собой в мешке на случай холодов. У Ваньки зуб на зуб не попадал, он дрожал. В носу и горле у него клокотала солёная вода, немножко пощипывая.

– У-у! Ну я и замёрз ! – проговорил он. – Всё-таки море с Волгой не сравнить, да, братец?

– Да, – согласился Гришка и задумчиво стал вглядываться вдаль. – Здесь всё другое. Гляди налево, во- о- н туда. Там порт. Видишь, корабли стоят?

– Вижу, – ответил Ванька, стуча зубами.

В порту Григорий сразу заприметил большой белый пароход и сказал Ваньке:

– Вон она – моя мечта. Как устроимся и сделаем документы, наймусь туда матросом.

– А я? – спросил Ванька встревожено.

– Тебя в школу устроим. Но, прежде всего, надо определиться с жильём. Чтоб иметь паспорт, нужна прописка.

– А где же мы пропишемся?

– Есть у меня некоторые соображения на этот счёт, – сказал уверенно Григорий. – А сегодня здесь заночуем, под вон той насыпью, в кустах.

Ванька согласился. Устроились на ночлег, но обоим братьям долго не спалось. Во- первых, посасывало в желудке от голода (но к этому они привыкли), а во-вторых, от новых впечатлений. Каждый думал о своём, так и уснули перед рассветом, мечтая.


Глава одиннадцатая

Ранним утром Григорий проснулся от Ванькиных стонов. Мальчик ворочался и что -то бормотал с закрытыми глазами. Гришка пощупал его лоб – он огнём горел! Гришка готов был заплакать от обиды. Столько дел, столько планов – и на тебе! Сам виноват, разрешил мальчишке столько купаться в море, ведь понимал же – нельзя! Что теперь делать в незнакомом городе, когда и деньги-то на исходе!? Григорий был сильный духом человек. Он быстро взял себя в руки, закопал в камнях поглубже свой мешок и взвалил на плечи спящего брата. Пошёл вдоль берега моря и вскоре набрёл на рыбацкий баркас, мерно качающийся у пристани.

– Эй, есть здесь кто живой? – заорал Григорий, подойдя вплотную к воде.

– Чего орёшь? – отозвался коренастый бородатый мужик неопределённого возраста, кряхтя вылезая на палубу из рубки.

– Здрасте. Мне помощь нужна. Вот, мальца, надо в больницу. Где-то у вас здесь есть лазарет? Мы не местные. Подскажите, Христом богом молю! – кричал Гришка с отчаянием в голосе. Каждое слово он старался прокричать как можно чётче и громче, так как по утру волны стали больше и шумели сильнее, заглушая Гришкин голос.

– Да не ори ты так! – ответил мужик, спрыгивая с лодки и направляясь к Григорию. – Я тебя провожу к госпиталю. Но идти долго. Кто такие? Откуда прибыли?

Григорий шёл рядом с рыбаком и рассказывал ему о себе и о Ваньке, о своём городе на Волге, как скитались и как попали сюда. Зачем рассказывал – сам не знал. Гришка всегда был благодарен за неожиданную помощь кому бы то ни было, ведь бездомным и грязным оборванцам, таким как они, мало кто помогает, их чураются. Поэтому Гришка сразу проникся к доброму мужику, который, казалось, искренне пожалел ребят. По дороге Гришка даже города не успел рассмотреть, лишь когда остановились у высоких деревянных ворот, заметил, что отошли далеко от моря. На прощанье мужик сказал, что его зовут Миколой, его дом находится в рыбацком поселении в пригороде.

Гришка стоял у ворот больницы в нерешительности, Ваньку спустил с затёкших рук и усадил на пень поодаль ворот. Слева от ворот заметил калитку, которая со скрипом отворилась. Вышла девушка с тележкой, на которой возвышались три огромных мешка. Она была маленького росточка, в синем ситцевом халате и белом платке, из-под которого свисала толстая русая коса до пояса. Черты лица у неё были какие-то мелкие, глубоко посаженные глаза, лицо будто старушечье. Девушка, не обращая внимания на ранних посетителей, прошествовала мимо, с трудом толкая тележку на двух колёсах перед собой. Григорий кинулся к девушке, ловко перехватил ручки телеги и быстро-быстро покатил её вперёд.

– Да не туда же, – возмущенно сказала девчушка, – за угол заворачивай, там мусорка.

Гришка завернул, подкатил к четырём железным бакам и выбросил пакеты с мусором.

– Спасибо, – буркнула девчонка и быстрым шагом стала удаляться в сторону калитки, схватив за ручки полегчавшую тележку.

– Подожди, красавица! – начал тараторить Гришка, забегая вперёд телеги. – Там сидит мой братик. У него жар. Мы приезжие, вчера только в город прибыли. В море перекупались, вот он и слёг. Ему помощь нужна. И лечение.

Девушка бросила телегу, подошла к Ваньке и пощупала щекою его лоб. Затем прощупала пульс на запястье. Потом оголила тощую Ванину грудь и прильнула к ней ухом. Через пару минут выдала вердикт:

– Значит так. У него хрипы, кажется, в лёгких, температура. Без лечения ему не поправиться. Сейчас поведём его в приёмный покой оформлять. Я здесь санитаркой работаю по ночам, и на медичку учусь. А мой отец в больничке – главный врач в детском отделении. Я ему сообщу, а вы следуйте за мной и готовьте документы.

– Нет у нас ничего, никаких документов, девушка, – промямлил Григорий. – Мы не местные. Приехали на море, чтоб на моряков обучаться и на корабле служить. В дороге украли у нас все документы…

Девушка метнула в Григория подозрительный взгляд. Тот, тем не менее, взвалил Ваньку на спину и побрёл за санитаркой. Прошли через пустынный больничный двор и зашли в двухэтажный белокаменный корпус. На первом этаже и был приёмный покой. Девушка, которую, как оказалось, звали Зоей, куда-то сбегала и привела седовласого сухонького доктора в очках и ещё какую-то даму в белом халате. Григорию велела сидеть на лавке в коридоре, а Ваньку отвела в комнату для осмотра. Мальчонку, трясущегося не то от страха, не то от высокой температуры и озноба, обступили доктора, раздели и стали обследовать. Гришка ещё подумал, что слава богу, они вчера в море вымылись и одёжку простирнули, и не стыдно: ведь Ванька чистый. Затем пригласили Григория и стали расспрашивать с пристрастием, откуда приехали, где живут, чем мальчик ранее болел, как теперь заболел и когда стал высоко температурить, и ещё много неудобных вопросов. Гришке пришлось наврать, что живут в рыбацком поселении у дяди Миколы, а родителей у них нет. В конце- концов Гришку отпустили, а главный доктор, отец Зои, велел срочно получить новые документы и принести в ближайшие дни. Ванька пробудет на лечении десять дней. Гришка на прощанье обнял и поцеловал брата, наказал поправляться как можно скорее и ушёл с тяжёлым сердцем. Было не по себе. Впервые за последние три с половиной года он разлучился с Иваном. Он вдруг понял, как сильно любит его и не хочет потерять. Выйдя за ворота больницы, вспомнил, что забыл поблагодарить Зою. Но решил сегодня не лезть на глаза, а придти сюда завтра и подождать её.

В рыбацком поселении Гришка быстро нашёл дом Миколы. Тот, оказывается, жил с больной женой, которая не ходила. Ему было пятьдесят пять лет. Жили тем, что продавали на городском рынке свежую рыбу. Ржавый рыбацкий баркас и рыболовные снасти – это всё, что у них было. Да пятнадцатиметровая комната в деревянном бараке, единственном на весь пригород. В доме Миколы Гришка был немедленно накормлен жаренной рыбой, вкуснее который он раньше и не пробовал. Да, в общем-то, он её и ел всего раз пять за жизнь. Вкратце Григорий поведал супругам, как его встретили в госпитале, и что Ванька останется там на десять дней. Сказал, что срочно надо сделать документы. Микола долго молчал, потом долго чесал "репу" и снова долго молчал.

– Не такое это простое дело, паспорт сделать. Ладно, пока будешь, коли хочешь, мне помогать на лодке, а то мне тяжко одному. А ты парень крепкий и мне сгодишься. А там посмотрим, что можно придумать. Пока лучше никуда не суйся, обживётесь, а я справки наведу. За мальчонку своего не тревожься, его из больницы всё равно никуда не выкинут, будут лечить. Потому что там моя жена лечилась от кровоизлияния. На ноги не поставили, но жизнь спасли, – сказал Микола, положив руку на плечо тёти Нины, своей благоверной. – Я без неё – никуда. Тридцать пять лет мы вместе, детей похоронили в 1919-м, двоих пацанов. От голода умерли один за другим… И почему Господь нас тогда не прибрал?..

– Микола, не надо, прошу, – тихо сказала Нина. Григорий понял, что надо сменить тему, и начал подробно расспрашивать о городе, о порте и о кораблях. После обеда Гришка уснул мёртвым сном на деревянном настиле с матрацем, укрывшись приятным байковым одеялом. Засыпая, впервые за последние семь лет, в нормальном человеческом жилище под крышей да под одеялом, он подумал: "Надо продать крест и помочь этим добрым людям". Проспал до утра, почти двенадцать часов беспробудно.

На следующий день Григорий был поднят в четыре тридцать утра и снова накормлен, на этот раз пшеничной кашей на воде. Вместе с Миколой впервые Гришка вышел в море на ржавой лодке, и с этого момента начал постигать хитрости рыбной ловли и управления первым в своей жизни водным транспортным средством. Волны были небольшие, но судно раскачивалось так, что казалось, вот- вот перевернётся. При каждом, даже небольшом крене, Гришка с силой хватался за борта и пытался принять устойчивое положение, от чего рыбак Микола заливисто хохотал и приговаривал: "Привыкай, привыкай, будущий капитан военно-морского флота!" Гришка злился немного, но ничего не мог поделать. Трудно всё-таки: и сети из воды вытащить, и ещё на ногах удержаться! А ведь ещё рыбу надо из сетей достать, отсортировать, да обратно плыть и вёслами работать! А Микола всё поучал попутно:

– Ты, Григорий так планируй. Сперва, чуть погодя, сделаем тебе паспорт и братцу свидетельство о рождении или справку, не знаю точно, что там у них теперь на детей. Затем попробуешь наняться матросом на корабль. Для матроса достаточно пройти курсы, а вот чтоб стать офицером на флоте нужно в мореходку поступить и отучиться.

– А что это за корабль вон там вдалеке с двумя мачтами и трубой посередине и, если не ошибаюсь, пушками впереди, самый большой? – интересовался Гришка, заворожено глядя в сторону морского порта.

– Эй! Не зевай, морячок, на вёсла налегать не забывай! – прикрикнул Микола, и продолжил повествование: – В Севастопольской бухте, в военном порту не один военный корабль. Есть ещё крейсеры и эсминцы. А то, на что ты смотришь – это линкор "Парижская коммуна", бывший "Севастополь". Его недавно на воду спустили, долго на ремонтном заводе был. У него богатая история. Там младших чинов, наверное, более тысячи человек! Как-нибудь свожу тебя туда, поближе поглазеешь на корабли. Это наша гордость.

Гришка много ещё задавал вопросов, а рыбак Микола рассказывал, что знал. Только когда подплыли к берегу, Гришка заволновался о брате:

– Надо в больницу мне, дядя Микола. Ванька у меня один там, вдруг нужно чего.

– Беги, сам всё доделаю, – отпустил его рыбак, – хватит с тебя для первого раза, итак помог, молодчина. Эй! Зайди в дом, переоденься в сухое.

Гришка забежал в комнату барака, переоделся в сухую одёжу, заботливо подготовленную тётей Ниной, и быстро направился в сторону центра города. Немного поплутал по улицам городка, не сразу нашёл госпиталь. По пути, пока никто не видел, сорвал в городской клумбе несколько оранжевых садовых цветов бархоток (оранжевых с красной каймой на лепестках) и засунул под рубаху. В ворота его долго не пропускал сторож, пришлось упрашивать и объяснять кто он и что надо. В итоге, впустили на территорию. Пройдя мимо узкого прямоугольного газона и нескольких пока ещё пустующих лавочек, где после завтрака отдыхали больные, несмело вошёл в приёмный покой и попросил вызвать Зою. Ему велели ожидать во дворе. Зоя вышла скоро, была в той же одежде, что и давече. Вкратце рассказала Григорию, что Ваню лечат уколами, лежит он в лазарете, так как температурит. Побрили его наголо от вшей. И что сегодня ему разрешили немного поесть. Как не просился Григорий повидаться с Ваней, Зоя была непреклонна: "Нельзя и всё тут! Через неделю приходи, тогда видно будет."

– Нет, я буду каждый день приходить. Вдруг ему что-то понадобится? – сказал Гриша.

– Да что с тебя взять-то? – ответила высокомерно Зоя, но тут же осеклась и замолчала . – Прости, пожалуйста, – продолжала она, опомнившись, я не хотела тебя обидеть.

– Но обидела…

– Просто Ванька рассказал, что у вас ничего нету, даже дома, – попыталась оправдаться Зоя.

– Это же не значит что мы не люди, и с нами можно вот так…

– Ладно, прости, глупость сболтнула. Ты иди, не переживай, я за твоим братом присмотрю. Обещаю. Дай только свой адрес на всякий случай. – попросила санитарка уже совсем другим тоном.

Григорий продиктовал Зое адрес Миколы, затем вынул помятые цветы:

– Это тебе. И спасибо за всё. Я всё равно буду каждый день приходить. Пока. – сказал спокойно и твёрдо будущий моряк, развернулся и пошёл прочь быстрым и уверенным шагом. Не оглядываясь.

Зоя прикусила губу и медленно пошла к калитке. Ей захотелось почему-то заплакать, но вместо этого она едва заметно улыбнулась уголком рта.

Ивана выписали не через десять дней, а через три недели. Медики в госпитале были людьми сердечными, добрыми и понимали: мальчишку надо на ноги поставить, откормить, отмыть. Все жалели Ваньку и каждый норовил что-нибудь принести ему вкусненького. Сперва тот был нелюдим, первые три дня высоко лихорадил и в бреду звал маму, Павла и Лидочку, потом приходил в себя, плакал и требовал брата Григория. Но постепенно мальчишка оттаял от ласкового обращения. Все заметили, что мальчик на самом деле вовсе не дикий, а наоборот общительный, да ещё и с юмором у него всё в порядке. Через неделю после начала лечения со всеми перезнакомился, любил травить всякие смешные байки в палате, где кроме него лежали ещё десять ребят разных возрастов. Медсёстры удивлялись, когда слышали как Ванька рассказывает сказки и придуманные им истории на ночь в палате после отбоя: "Надо же, вроде бы неграмотный малец, а какая фантазия и какая развитая речь!" С той поры и прикрепилась к Ивану кличка "Артист".

Все дни после обеда Григорий приходил к больнице и узнавал о состоянии братика. С Зоей вёл себя подчёркнуто вежливо, хотя понимал, что должен быть ей благодарен за то, что взяла Ваньку под своё крыло. Это она упросила своего отца- доктора оставить его в больнице подольше, несмотря на то, что документов у ребёнка так и не было. И уговорила никуда не сообщать о безнадзорном мальчике. А Зоя у отца была одна. Мать Зои умерла при родах, поэтому профессор Князев души не чаял в дочери, всячески баловал и во всём уступал. В общем, во всём, что касалось дочки, был мягкотелым человеком. Поэтому сама Зоя выросла своенравная и вредная, в какой-то мере, за что Ванька её недолюбливал. Тем более, она то и дело пыталась его воспитывать, от чего мальчик давно отвык. Но здесь, в больнице, Ваня ощущал, что любим и пришёлся "ко двору", поэтому старался игнорировать Зоины нравоучения, чтоб не портить себе настроение.

Когда Гришка пришёл забирать брата, почти весь персонал больницы вышел его проводить. Григорий удивился, насколько его брат поправился: таких толстых щёк у него не было отродясь. Неужели всего за три недели можно так отъесться? С Григорием на выписку напросилась тётка Нина, которую тот притолкал на самодельном кресле с колёсами, которое соорудил сам Микола, когда у жены отнялись ноги. В придачу Ваньку-Артиста одарили двумя мешками с разной одеждой, игрушками и сладостями. Медсёстры махали в окна на прощанье. Потом Ивана привели в дом к Миколе. Здесь ему показалось очень уютно и он понял, что теперь у него началась новая жизнь.


Глава двенадцатая

Время шло, и вот Ивану уже пятнадцать лет. Многое изменилось за это время. И, слава богу, в лучшую сторону. Удача сопутствовала братьям Рябининым. За три года они обзавелись документами и стали полноценными советскими гражданами. Фамилию взяли Миколы с Ниной, ведь оформлялись как их племянники, приехавшие с Поволжья. Денег от проданной Гришкиной драгоценности хватило на то, чтоб уладить все формальности с документами и пропиской, и ещё на несколько месяцев безбедного житья. А прописались, естественно, у Миколы в комнате. Жили в тесноте, да не в обиде. Григория приняли матросом на желанный корабль. В его пользу сыграли внешние данные: рост под метр девяносто, мощное телосложение, сильные руки и покладистый нрав. К своим двадцати трём годам Гришка выглядел настоящим русским богатырём. А уж как шла ему полосатая тельняшка и фуражка с лентами! Мама Нина (так называли братья жену Миколы) не могла нарадоваться на Гришу, когда он приходил в увольнение, обнимал её сильными руками, рассказывал мягким басистым голосом о службе на корабле. Наверное, вспоминала своих погибших родных сыновей, глядя на бравого моряка. Он самоотверженно, с полной отдачей служил на своём линкоре и учился на первом курсе мореходного училища. У него был цепкий ум и учёба давалась ему легко. Чего не скажешь о младшем брате. Ванька ходил в школу, но был закоренелым троечником. И то если бы не усилия тёти Нины, которая когда уговорами, когда угрозами заставляла его учиться, то ни читать, ни писать не научился бы. Ну не его это было – учёба. Зато в кружке школьной самодеятельности он был – номер один. С удовольствием бегал на занятия, участвовал в постановках, сам придумывал тексты и сценки для спектаклей, даже сам поставил два представления к Новому году и к годовщине революции. У Ваньки было много друзей, и всегда он был при деле. Правда бывало иногда, как накатит на него печаль: вспомнится ему мама, брат и младшая родная сестрёнка. Терзался тогда он сильно мыслями о них, своих потерянных родных. Замыкался в себе и часами сидел в комнате и молчал. Тётка Нина знала, что не надо его трогать и лезть в душу. Ведь сама пережила горе потери детей и понимала Ваньку, как никто другой.

Ещё очень Ивана тревожил его старший названный (а теперь уже ставший родным) брат Григорий. Чувствовал Иван, что отдаляется от него брат. Знал, что теперь он для него не самый важный в мире человек. Всему виной была ненавистная медсестра Зоя. Бегал к ней Гришка на свидания. Были дни, когда отец Зои дежурил в больнице, тогда Григорий, наверное, ночевал в Зоиной коммунальной квартире. Большую часть времени Гришка проводил на корабле и в училище, и те редкие дни, когда у него выпадали выходные, Григорий почти целиком посвящал общению с Зоей. Иван жутко ревновал. К тому же Зоя была неприглядной на вид: худая и сутулая, черты лица мелкие, глаза глубоко посаженные и совершенно бесцветные, голос вообще писклявый. Только густя русая коса до пояса немного украшала её. Хотя Гриша, почему-то считал, что глаза у его девушки светло-голубые, точно небо в зимнее морозное утро, а голос тоненький и звонкий, как у лесной малиновки, а фигурка точёная, как у хрустальной статуэтки-балерины. Именно так он описывал Зою маме Нине, перед тем, как впервые привёл девушку в дом знакомиться. Ване же казалось, что некрасивей девушки он не встречал. А по характеру она была взбалмошная и упрямая. Ну совсем не пара его брату-красавцу! Её он просто ненавидел за то, что забрала у него брата, и весь свой гнев выплёскивал на Гришу:

– Ну что ты в ней нашёл, брат? Она же страшная и вредная к тому же.

– Не смей так говорить, Ваня. Она нормальная, – обрывал его Григорий.

– Она командует тобой, крутит-вертит, как хочет!

– Послушай, – сразу начинал нервничать Григорий, – я, по-твоему, мужик?

– Ещё какой!

– Вот именно. И мне баба нужна, понимаешь?

– Да что ж тебя на эту-то бабу потянуло? Ни кожи, ни рожи… Ой, прости, – быстро поправился Ванька.

– Не перегибай палку, братец! – отрезал Григорий. – Я её люблю, понятно? И не нужна мне никакая другая. Не по роже суди, Иван. Нет для меня милее и красивее женщины, чем она. Не знаю, чем взяла. Но за неё жизнь отдам не раздумывая, ясно?

Ивану было ясно. Брат умел твёрдо и решительно расставить всё по местам. Говорить было больше не о чем, и горькая обида застряла где то в горле и не давала свободно дышать. Тут Григорий подошёл, взял Ивана за плечи и посмотрел прямо в глаза, как тогда, в далёком прошлом, когда Григорий сделал его своим названным братом.

– Ты мой брат, и я тебя люблю и не оставлю. Помни об этом и выбрось всякую дурь из головы, – сказал Гриша и прижал Ивана к себе.

Только в это раз, в отличие от прошлого, Ивану легче не стало.


Глава тринадцатая

В одну из жарких июньских ночей Ивану не спалось. Накрыли с головой воспоминания детства. Того далёкого беззаботного детства, когда у него была родная семья. Вспомнил маму. Как хлопотала в горнице, топила большую русскую печь, как вынимала из неё пухлые ароматные пироги и кулебяки, и всё время запевала звонким зычным голосом русские народные мотивы. Вспомнил, как они втроём с братом и сестрой баловались на тёплых полатях, прячась от отца с матерью за цветастой занавеской. И как только батя с мамкой подходили, чтоб отдёрнуть занавеску и наругать, все как по команде замирали, зажмуривали глаза и притворялись спящими. Вот уж было весело! Особенно когда малая полуторагодовалая Лидочка начинала звонко смеяться и своими мелкими пальчиками тыкать в глаза Ваньке и Пашке: мол, не спят они, папка.

Мысли текли медленно, и Иван уже был готов погрузиться в сон, как вдруг земля задрожала под ногами. Тишину ночи пронзил грохот и свит, доносящийся с неба. Иван вскочил на ноги. Ужас мгновенно сковал грудь, помешав сделать вдох. Так и стоял Иван в оцепенении, с широко раскрытыми глазами и не понимал что это: сон или явь.

– В подвал!!! – услышал Иван крик Миколы, который пытался взвалить себе на спину тяжелое тело жены, потерявшей сознание. Ванька очнулся и помог Миколе с тётей Ниной. Оба они быстро дотащили её до крыльца барака, под которым другие жильцы уже отворили железную дверь в подвал, и толпились возле неё, не давая друг-другу прохода. Через минуту все двадцать три человека уже сидели на земляном полу подвала в кромешной тьме. Бабы плакали, мужики безуспешно пытались хоть как-то утихомирить их.

Это полетели первые бомбы на славный город Севастополь в три часа тринадцать минут 22 июня 1941 года. Так началась Великая Отечественная Война в СССР, и Ваня осознал: началось страшное. Страшнее, чем когда-либо было в его, и без того несладкой, жизни.

Во время первого авиа-налёта фашистов Григорий находился на службе на корабле. Как же жалел Ванька, что неделю назад, когда брат был дома на выходном, не успел он поговорить с ним, попрощаться по-братски. Даже до порта его не проводил! Когда теперь они свидятся? Как же обостряются чувства, когда приходит беда, когда приходит разлука…

– Что теперь будет, дядя Микола? – вопрошал Ванька. – Как мне с братом увидеться, как узнать о нём?

– Послушай меня, сынок, – отвечал старый рыбак, – твой братец – бравый моряк. Он будет защищать родину, будет воевать на море. Даст бог свидитесь. И мы с тобой тоже будем воевать. Будем фашиста бить, насмерть стоять, но не отдадим ему своей земли!

Иван не понимал, зачем какие-то немцы напали на его родину и хотят их всех убить. Он слышал, что два года уже идёт война. Что фашисты и их предводитель Гитлер захватили некоторые заграничные страны. Что у этих захватчиков сильная и многочисленная армия, и что многие народы подчинились им и отдали свои земли. Но это ведь было так далеко! И то, что война будет у них в стране Советов, ему в голову не приходило. Он жил своей жизнью и готовился поступать в театральное после школы. было много планов и будущее рисовалось в радужных красках. Ему не хотелось рисковать жизнью в сражениях и "стоять насмерть". Но с каждым днём, с каждой новой бомбёжкой города, с каждым услышанном им разговором о зверствах фашистов, о Гитлере, о концлагерях и пытках в сознании Вани крепла решимость: он должен и будет бороться с фашизмом.

Вместе с солдатами сухопутных войск из городских частей, другими горожанами, со своими одноклассниками Иван денно и нощно строил оборонительные сооружения для защиты города с суши. Укреплялись созданные ещё в прошлом веке подземные коммуникации, где оборудовались заводы, склады и казармы. Госпиталь, в котором трудилась Зоя тоже спустили под землю.

"Что же это за люди такие – немцы, которые вот так вот кидают бомбы на таких же как они сами людей, детей? Почему они испытывают удовольствия от пыток и мучений людей? Таких же живых, как они сами? Почему их не трогает боль детей, которые стали сиротами и живут в подвалах, умирают от голода и болезней? Дети! Может они и не люди вовсе? А их главный, Гитлер? Может он сам дьявол?" – думал Иван. Он ненавидел фашистов. И не мог остаться в стороне, когда все остальные мужики участвовали в обороне Севастополя. Он стал солдатом красной армии. Хотя очень боялся воевать. От природы Ваня был робким мальчиком, и по мере сил боролся с этой чертой своего характера, и тщательно её скрывал. Воспитывал себя, как мог. Он завидовал брату Григорию: вот кто был настоящим героем! Брат воевал на море, участвовал в десантных операциях, а так же в снабжении города продовольствием и боеприпасами по морю через Кавказ. За прошедшие полгода он так и не слышал ничего о брате, но молился про себя и не оставлял надежды встретиться вновь. Но времени скучать не было. Севастополь находился в осаде.

Как-то зимой Иван с тремя солдатами восстанавливал разрушенный бомбами госпиталь, и встретил Зою. Вид у Зои был цветущий, будто война не коснулась её. Забыты были прошлые обиды, и Иван бросился в объятия к девушке. Лишь когда утирал ей слёзы шершавой ладонью, заметил круглый, выпирающий живот.

– Зоя… – ахнул Иван. Он не смог сдержать улыбки. – Вот так новость!

– Через месяц рожу, – сказала Зоя сквозь слёзы, – а Гришка и не знает…

Зоя продолжала всхлипывать, а Иван, семнадцатилетний крепкий парень, спасённый когда-то этой хрупкой женщиной от тяжёлой пневмонии, обнял её за плечи, и сказал твёрдо, точь-в-точь как его брат:

– Не плачь, Зоя. Тебе надо себя беречь. Ради малыша и ради Гриши. Главное, чтобы с ребёнком было всё в порядке, чтоб здоровеньким родился. А Гришку мы дождёмся. Надо только ждать. И верить.


Глава четырнадцатая

Через год, 12 июля 1942 года Севастополь был захвачен немцами. Предшествовали этому ожесточённые уличные бои, в ходе которых погибли десятки тысяч горожан. За десять дней до того, как Севастополь был сдан, из города был эвакуирован командный состав армии сухопутно и по морю. Ходили слухи, что командование бросило своих солдат здесь. Без боеприпасов, без поддержки. Но Ивану не хотелось верить в эту неудобную правду, тем более как было точно, он не знал. Ему самому удалось спастись в подземных казематах, где потихоньку, в течение нескольких недель сформировалась мощная подпольная организация. И так солдат Иван Рябинин стал подпольщиком-диверсантом. Ванька знал, что незадолго до прорыва фашистов в город, военные корабли тоже покинули Севастопольскую бухту. Так нужно было, чтобы уберечь от фашистов флот. Где теперь его брат, Иван понятия не имел. Жив ли он?

Следующий удар настиг Ивана, когда он узнал, что 12 июля в числе полуторатысяч мирных жителей на Балаклавском шоссе была расстреляна Зоя с новорождённым сыном, а его названные родители Микола и Нина сожжены на барже в море с ещё тысячью севастопольцами. Бесчинства, творимые фашистами в городе, массовые казни, сожжения, утопления и повешания тысяч людей не укладывались ни у кого в голове. Город жил в страхе все два года оккупации. Никто не знал, что лучше: смерть или жизнь.

Спустя ещё восемь месяцев, в марте 1943- го, к Ваниной подпольной организации примкнули новые партизаны. Их ждали, по слухам это были опытные бойцы. Когда однажды, под покровом ночи в конспиративную квартиру вошли пятеро рослых мужчин, у Ивана затрепетало в груди. Его глаза встретились с глазами… потерянного Григория. "Есть бог на белом свете" – подумал тогда Иван. И с того самого дня не переставал в него верить. Ведь мольбы его были услышаны. Партизаны сразу взялись за дело. Стоя над картой на столе, утопая в папиросном дыму, мужчины разрабатывали план подрыва участка железной дороги. Иван ничего не соображал, лишь смотрел на такое родное и до неузнаваемости изменившееся лицо брата. Густые некогда волосы поредели и стали пепельными, а две глубокие залысины по бокам лба выдавали в молодом двадцатипятилетнем парне умудрённого опытом мужика, "видавшего виды". Задорные ямочки на щеках Григория превратились в длинные морщины, а глаза потеряли цвет. Лишь в голосе осталась та же сталь. Та же жёсткость, та же уверенность в каждом движении, в каждом шаге.

Не такой представлял Иван их встречу. Много раз за прошедшие неполные два года их разлуки Ваня фантазировал, как брат тепло встретит его, сожмёт в объятиях, как прежде, как будут сидеть вместе всю ночь напролёт и не смогут наговориться, как Иван изольёт душу своему любимому, дорогому брату Григорию, которого так ждал.

Но Гриша был сух и краток. Не только с Иваном. Со всеми. Сейчас перед ним стояла другая задача. Лишь однажды вскользь спросил Ваньку о своей невесте. Тот понял, что Гриша ничего не знает. Стоит ли рассказать ему? Нет, не мог Ванька рассказать о расстреле. Он сказал, что видел Зою как-то, и что родила Григорию сына. Гриша был счастлив, и поклялся найти Зою с ребёнком, чего бы это ему не стоило. После этого известия он воспрял духом, и с большим рвением принялся за дело. Очередная диверсионно-партизанская операция должна была состояться через неделю, план требовал доработки, и товарищи с головой ушли в работу.

Наконец всё было готово. Задача состояла в следующем: второго апреля в 5.35 утра на полустанок Инкерман-1 в Балаклавском районе прибывал состав с боеприпасами из фашистской Германии. Необходимо заминировать железную дорогу в ста метрах от станции, где дорога делала изгиб и проходила в аккурат под четырёхметровой насыпью. Именно этот участок дороги, протяжённостью примерно тридцать метров, не просматривался со стороны немецкой военной части, развёрнутой вблизи полустанка. Разведкой было установлено, что в части служит порядка пятидесяти солдат, поэтому не исключалось, что за партизанами будет организована погоня. Уходить после взрыва предполагалось через инкерманские штольни – древние пещерные сооружения, построенные около пятнадцатого века нашей эры, представляющие собой сеть подземных лабиринтов, проделанных отчасти в скалах, отчасти под землёй. В древности здесь находились кельи монахов, а теперь в штольнях располагались склады боеприпасов. Во время осады Севастополя в части штолен был подземный город с фабриками, школами и больницей. Маршрут, по которому подрывникам предстояло уходить с задания, несколько раз был опробован и изучен. Лучше всех в катакомбах ориентировался Григорий. Знал без карты, где тупики, где тайные ходы, где лазы. В минно-подрывном деле спецами были Егор и Макар, бывшие курсанты мореходного училища, одногруппники Гришки. Все они покинули свои военные суда перед выводом флота из Севастополя. Все вместе вступили в партизанский отряд. Четвёртым напросился Иван, хотя брат был против. Знал Гришка, что тот на дело идёт потому, что с ним хочет быть, с Григорием. Знал Гриша, что братик его смелостью не отличался, видел, что страшно ему. Поэтому и не хотел брать. Но сдался.

Пошли вчетвером. Уже в пять часов были на месте. Действовать надо было быстро. "Противопоездная" мина была собрана на месте и установлена на рельс, заряд забит глиной. Гул приближающегося состава был слышен всё ближе и ближе, и тут, в нескольких секундах от неминуемого взрыва, потрясшего своею мощностью городок Инкерман и окрестности, ребята были замечены немецким патрулём.

Ещё за три секунды до взрыва в спины убегающим подрывникам полетели пули. Егор и Макар упали замертво в двадцати метрах от железной дороги, успев, наверное, услышать грохот разрывающейся мины и скрежет покорёженных цистерн. Дело сделано, покойтесь с миром, герои. За плотной стеной из песка, щебня и камней, взметнувшейся на десять метров ввысь после взрыва, братья Рябинины успели скрыться в катакомбах. Осколками снаряда Григорию разворотило бедро, от чего бежать он не мог. Ванька взял его за подмышки и поволок вглубь подземного каземата. Предательски тянулись за ними кровавые следы. Слава богу, что в свете фонаря они были едва различимы. Времени не было. Сзади были слышны приглушённые голоса фрицев. Скоро их догонят. Григорий тяжело дышал и держался за ногу. Мысли в голове Ивана лихорадочно перескакивали с одной на другую, но времени на раздумья оставалось не больше двух минут. Иван глубоко вздохнул и сосредоточился. Призвал на помощь высшие силы, вспомнил бога и горячо помолился как мог. И тут наступила ясность.

Он резким движением оторвал рукав от своей рубахи и перевязал туго рану на ноге брата. Теперь она не кровоточила. Затем поднял с земли здоровенный тяжелый булыжник, поднял его над головой и… уронил себе на левую стопу. Сквозь тряпичный ботинок просочилась свежая кровь. От пронизывающей боли в глазах потемнело, из горла вырвался крик. Это был конец. Немцы приближались. Уже можно было явно различать незнакомую речь. Сколько их было? Пять, десять? Но было ясно: скоро он их встретит лицом к лицу.

– Уходи, брат. Я их задержу. Двоим нам не спастись, – сказал Иван шёпотом. Григорий поднялся на обе ноги, превозмогая боль, и тихо заговорил, делая вынужденные паузы между словами:

– Я всегда знал, что ты у меня настоящий Человек, что ты сильный, что ты…

– Быстрее, – прервал Иван, и повёл Григория в сторону овального лаза. Перед тем, как подтолкнуть Гришу в чёрную узкую щель, Иван ремешком пристегнул к голове брата фонарик, и, убедившись, что тот крепко прилегает ко лбу, в последний раз крепко обнял брата и сказал:

– Прощай!

– Нет! – задыхаясь шептал Гриша. Мы вместе должны умереть.

– Нельзя нам вместе. Ты нужен нашим. У тебя есть Зоя, есть сын. Ты должен найти их. Ты должен идти, уходи, прошу тебя! И прощай.

Топот пары десятков ног слышался совсем близко. Иван погасил фонарь и замер. Дикая боль в ноге не давала ровно дышать, но страх куда-то исчез. Через несколько секунд стены грота озарились пересекающимися лучами множества фонарей, один из которых ослепил лицо Ивана. Но выстрела не последовало. Последовал удар прикладом по лицу. Боль в ноге показалось солдату пустячной. Сколько было немцев Иван так и не понял, но его сначала долго трясли за плечи, что-то пытаясь узнать, видимо, один был здесь или нет, потом ещё раз ударили по животу, потом в полуобморочном состоянии повели на допрос.

Привели в ту же военную часть на станции, в маленькой комнатке усадили и привязали верёвками к стулу. Напротив сел командир части, молодой немец с черными усиками, аккуратно выбритыми в виде квадрата над верхней губой. На ломаном русском он стал расспрашивать Ивана о его организации. Сколько их, имена, фамилии, адреса. Ваня молчал. Он же партизан. Тогда озверевшие немцы стали бить его по голове чем попало, и что-то прикрикивать на своём языке. Кровь сочилась из рассечённого лба и носа, стекала множеством вязких алых струй по шее и груди, от чего рубаха без одного рукава прилипла к телу. Вскоре голова Ивана распухла и превратилась в арбуз, глаз стало не видно, а нос расползся по всему лицу кровавой лепёшкой. А потом один из фашистов достал железную коробочку из верхнего ящика стола (правда, Иван этого не видел). Его заставили раскрыть глаза и смотреть на свои руки. Когда Иван, повинуясь приказу, разлепил с трудом один глаз, то увидел, как один из его мучителей медленно, с чувством, миллиметр за миллиметром втыкает острую швейную иглу под ноготь среднего пальца его левой руки. Сначала Иван заорал на весь Крымский полуостров, затем выгнулся дугой, едва не разорвав верёвки, а затем пришло спасение – он потерял сознание. Но его быстро привели в чувства, облив голову ледяной водой. И так ровно десять раз. Иголка, рёв, судороги, провал, вода, иголка, рёв, провал, вода, иголка и так далее. К вечеру солдата, корчившегося от боли, отволокли в подвал и бросили на пол.

Через три дня пыток Иван во всём сознался. Рассказал и имена, и фамилии, и адреса, и вообще всё, что знал. Где-то глубоко, краешком души он осознал, что мечтал стать героем, а стал предателем.

Глава пятнадцатая

Гришка плакал. Слёзы текли и текли по грубому, мужественному лицу и не собирались высыхать. "Почему он так поступил? Ванька, Ванька. Родной. Неужели так сильно меня любил?" – думал Григорий. Он знал, что его братик был трусоват по натуре, ещё с детства боялся всего: обработать ранку водкой, вытащить занозу, боялся собак, высоты, нырять, а уж тем более драться. Григорий поначалу пытался переделать Ваньку, но со временем понял, что ничего не получится. Такой уж ему достался брат. Такая у него натура. Авось, перерастёт и посмелеет. Много раз потом Гриша задавал сам себе вопрос: а смог ли бы он сам отдать за кого-то жизнь? Вот так просто, открыто и решительно, как сделал его брат. Без сомнений и страха взять, и посмотреть смерти в глаза? Эх, бедный Ваня, родной и единственный братик… Никаким предателем конечно же Иван не стал. Григорий был умён, знал, что не выдержит брат пыток и сдаст их. Да и кто бы выдержал? Наверное, никто. Человек есть человек. Он из плоти и крови, он не бог. И есть предел любому человеческому терпению. Выбрался раненый Григорий из катакомб в тот злополучный день, друзьям сообщил о пленении Ивана. Партизаны залегли на дно, и никто из отряда не был пойман. Жаль, но сам Иван об этом так и не узнал.


Глава шестнадцатая

Вопреки ожиданиям Ивана, его не расстреляли. На исходе третьего дня после ареста его и ещё около двадцати военнопленных отвезли на вокзал. Иван ковылял, опираясь на плечо какого-то мужика, тоже пленного, который был в более исправном состоянии, нежели Иван Рябинин, вся одежда которого была багрового цвета и топорщилась от высохшей крови. Болело всё тело, особенно пальцы, обработанные иголками. Они напоминали жаренные говяжьи колбаски и по форме, и по цвету. Пленников затолкали в вагон поезда, где уже сидели и стояли около ста человек, и объявили, что их везут в Польшу в лагерь. Теперь они будут работать для великой Германии. Как только поезд тронулся, измученные люди подоставали по куску хлеба, которым снабдили каждого пленного в расчёте на два дня пути, и стали жадно есть. А Ивану, видно, забыли дать хлеб, но он и не мог есть, его тошнило и мутило от духоты в вагоне. Он быстро провалился в глубокий сон, или, быть может, снова потерял сознание. Да в общем-то, разницы не было. В неестественной позе, полусидя, полустоя, в полузабытьи пребывал Иван два дня пути.

После высадки из поезда несколько часов почти две тысячи человек, привезённых вместе с Иваном из Севастополя, гнали пешком до лагеря. Так солдат Иван Рябинин стал узником Освенцима. Специальной чернильной ручкой на его предплечье выбили шестизначный номер, который приказано было выучить наизусть. Затем вновь прибывших помыли ледяной водой в банях, и выдали полосатую форму "зебру". Затем заселили в барак, где народу было столько много, что нельзя было даже лежать, только сидеть. И нельзя было разговаривать. Это и понятно. Здесь их всех считали скотиной, рабами. Какие могут быть разговоры? Сами люди постепенно здесь свыкались с этой мыслью, и начинали себя считать таковыми… Да, были сильные духом, были те, кто хорошо держался. Но их было так мало, и узник Рябинин был не из их числа…

Работал Иван на разгрузке вагонов, затем на подземном заводе ремонтировал и разбирал на металлолом военную технику. На работу вставал в шесть утра, в восемнадцать вечера загоняли в барак. Там Иван сидел и терпеливо тупо ждал отбоя, так как разговаривать и ложиться до 21.00 не разрешалось.

Много смертей видел Иван в лагере. Через колючую проволоку видел, как приходят эшелоны с евреями, как целыми семьями, тысячами, ведут их в газовые камеры, как тысячами сжигают в крематориях трупы. Трупы, трупы, море трупов. Мозг Ивана отказывался понимать, отказывался верить, что весь этот ужас происходит на яву. Раны его почти зажили, лишь одна кровоточила. Клеймо предателя плотно приклеилось к душе Ивана Рябинина. Корил он себя за то, что выдал своих друзей, думал, что их убили из-за него. Пусть же теперь он мучается, и сгниёт в этом лагере смерти!

Тихим и покладистым работником был Иван. Но несмотря на это его всё равно часто морили голодом и били. Били дубинками и нагайками. Зверствовали в лагере не эсэсовцы (они брезговали прикасаться к заключённым), а надзиратели, набранные из немецких уголовников. Поначалу Иван, как затравленный зверь, сжимался в комок во время битья, закрывал голову, напрягал всё тело. А потом просто отупел. Как робот ходил на работы, двигал конечностями, что-то как-то ел, механически жевал беззубым ртом, а так же механически подставлял тело под удары дубинок, стараясь подставить голову, чтоб скорее отключиться. Со временем, он разучился думать. А однажды, после очередного избиения, Иван забыл, как его зовут. Забыл кто он, откуда он. Не знали заключённые ни времени, ни дат, ни месяцев. Не было у них ни календарей, ни часов. Сколько каждый из них в лагере, никто не помнил.

И вот однажды, когда было холодно, наверное, зимой, узников подняли затемно и погнали из бараков. Толпу перед воротами лагеря остановили, и в течение двух часов отсортировали более или менее целых заключённых от больных и истощённых, таких как Иван. Такая же процедура была проведена вчера и днём раньше. Хороших пленных, которые могли продолжать работать, в кандалах погнали на железнодорожную станцию, погрузили в поезд и отправили в Германию. Было двадцать пятое января 1945 года, за два дня до освобождения Освенцима Советской армией. Немцы лихорадочно метались, заметая следы своих преступлений, освобождали лагерь от пленных. Главное эсэсовское начальство уже покинуло лагерь.

Примерно полтысячи человек, напоминавших полуживые скелеты, отвели за ворота лагеря к широкой расстрельной яме, глубиной четыре метра. В десяти метрах от края ямы стояли два эсэсовца с автоматами. Ещё шестеро руководили действом. Пленных построили в очередь. Скомандовали первой десятке раздеться догола, кинуть форму-зебру на широкое серое полотно, расстеленное сбоку от ямы, и подойти к краю ямы, встав на расстоянии одного метра друг от друга к яме лицом. В это время следующей десятке надо было раздеваться и готовиться. По команде главного эсэсовца, занимавшего место на караульной вышке сзади толпы пленных, воздух рассекли громкие звуки автоматных очередей. Стрельба продолжалась не более пятнадцати секунд. Убитые попадали в яму. Прозвучала команда: "Следующий!" на немецком, и очередной десяток голых скелетов выстроился у края ямы, а те, кто за ними, стали покорно снимать лагерную одежду и складывать в кучу. Снова команда: "Огонь!" с вышки, и партия трупов полетела в общую могилу. Того, кто не сразу упал, сталкивали сапогами с края ямы. Очень быстро толпа обречённых на смерть редела, а куча из полосатой робы росла ввысь.

Иван прикинул, что стоит где-то в середине толпы, то есть его очередь примерно подойдёт через двадцать пять минут. Да. Жить ему осталось двадцать пять минут. Как-то внезапно всё прояснилось в уме Ивана. Наверное, так всегда происходит перед смертью. Солдат вспомнил себя и своих родных. В быстром темпе прокрутилась перед внутренним взором вся его недолгая жизнь, продолжительностью девятнадцать лет. "А для чего я жил?" – подумал Иван. Накрыло его с головой чувство горечи и обиды. Безумную жалость почувствовал он к самому себе. "Был ли я когда-нибудь счастлив?", – задавал он безмолвно вопрос то ли самому себе, то ли кому-то другому: незримому, но, наверняка существующему Богу.

А ведь когда-то у него даже были мечты. Мечты о том, как станет великим музыкантом, как будет счастлив, как отыщет свою маму, отца, брата и любимую сестрёнку. Даже иногда мечтал о любви, о женской ласке, которую так и не успел познать. Все надежды, мечты о человеческом счастье рухнули и растаяли как дым. Всё отобрало у него это проклятое время, в которое он родился и жил. Уродом и калекой сделала его война, отобрала у него даже человеческий облик. С тяжёлым сердцем шёл Иван на смерть. И как назло, в последние минуты был он в трезвом уме и памяти. Отчаянно хотелось хоть немножко замедлить время, чтобы подумать о чём-нибудь ещё, о важном и забытом.

Теперь уже он сам голым стоял на краю общей могилы. Кожей стоп чувствовал тепло пропитавшейся свежей кровью земли. Глянул вниз на груду мёртвых тел, застывших в разных нелепых позах, с разинутыми беззубыми ртами и стеклянными выпученными глазами, и снова в последний раз захлестнула Ивана волна боли и горечи. Затрещали автоматы, и Иван ощутил толчок в спину и полетел вниз. Почувствовал острую боль, и будто нечто горячее, словно кипяток, разливается по телу от центра груди. Лицом уткнулся в чей-то костлявый бок. Но сразу Иван не умер. Потому что он вдруг очень-очень сильно пожелал вспомнить как можно чётче и удержать в уме кого-то, кого он больше всех любил. И перед его взором появилось такое милое, родное, круглое личико его потерянной младшей сестрёнки. Личико, обрамлённое белокурыми мягкими кудряшками, с пухлыми розовыми щёчками, к которым так любил в детстве прижиматься губами. Хотел Иван сделать ещё один вдох, но не успел. Сверху на него свалилось очередное скелетоподобное тело, и рёбра его захрустели. А Лидочка всё продолжала смотреть на брата, и только теперь Иван Рябинин, убитый пленный солдат партизанского отряда Советской армии, ощутил на своей шее несмелые объятия тонких детских ручонок.

А офицер военно-морского флота Григорий Николаевич Рябинин встретил день Победы. Воевал остервенело, давил немца беспощадно, мстил. Он дошёл до Берлина, и имел много наград за доблесть и отвагу. И прожил долгую, счастливую жизнь.


Глава семнадцатая

Экран телевизора погас. Закончился фильм. Фильм о моей прошлой жизни. Мы сидели рядом с Айлой-Душой на ковре в моей гостиной и молча смотрели друг на друга. Стёкла моих стереоочков были влажными изнутри. Мне было грустно и одновременно легко. Я и моя гостья молчали. Всё и так понятно без слов. Мне показан был фильм о моей прошлой жизни. Зачем было это сделано? Наверное – нужно, наверное – я сама этого желала. Я в прошлой жизни – Иван. Солдат Великой Отечественной Войны. А мой покойный дедушка – мой прежний названный брат Григорий. Только дед всё ещё продолжал жить ту жизнь, а моя та жизнь прервалась в девятнадцать лет. В моей новой, нынешней жизни, я вернулась к Григорию через много лет в образе любимой внучки. Наверное, потому что он очень скучал обо мне-Иване, очень этого хотел. Вот только жаль, что не узнали мы друг друга, когда дедушка Гриша был жив. А может быть дед и понял всё перед смертью? Как знать? Я первая нарушила молчание:

– Теперь я понимаю, почему человеку не дано знать свои прошлые жизни, – сказала я Айле. – Не каждый смог бы жить с грузом прошлого, тем более такого ужасного, как моё… И тем не менее, я рада, что увидела это. Многое прояснилось. Моя привязанность к дедушке, моё нежелание узнавать о войне, внутреннее неприятие при просмотре фильмов о войне и тех временах, почему моя теперешняя жизнь вполне спокойная и счастливая. Ведь в той я так настрадалась…

– Представь себе, – ответила Айла, – сколько таких "Иванов" ходит сейчас среди нас. Души миллионов убитых на войне людей нынче проживают новые жизни на планете. И, к счастью, не знают об этом.

– Послушай!!! – меня вдруг осенила сумасшедшая догадка, и я вцепилась в руку Айлы. – А мои теперешние дети случайно не мои ли прежние брат Павел и сестрёнка Лидочка??? Боже, Айла! Тогда понятно, почему во мне живёт постоянный страх потерять их! Я принесла его из прошлой жизни, когда, будучи мальчиком Ванькой, лишилась моих самых близких людей – брата и сестры. Я пронесла боль потери через всю ту жизнь, и перенесла в следующую. Теперь они со мной снова. Но почему теперь они мои дети, а не брат с сестрой?

– Потому что, ( не забывай, что всё взаимосвязано), твоим нынешним родителям, которые проходят здесь, на Земле, свои жизненные уроки, не нужны были больше дети, кроме тебя одной. У твоих отца с матерью своя стезя, в этой жизни ты (точнее мы с тобой), встречаешь их впервые за историю своих воплощений. Раньше я – твоя душа, никогда с ними не пересекалась. Как, впрочем, и с душой своего супруга вы соединились впервые.

– Может быть, поэтому особого "родства душ" я и не замечаю ни с ним, ни с родителями…

– Вам всем предстоит ещё познать друг друга. Ведь души соединяются не зря и не случайно. Все с кем человеческая душа соединилась в земной жизни, чему-то должны научиться друг у друга, пройти некий необходимый только вам урок. Если вдумчиво подойти к этому вопросу, то можно увидеть и понять для чего вы друг- другу нужны.

– Логично. Так как же всё-таки мне перестать бояться?

– Просто верь. Верь в Бога. Знай, что если ты чиста, живёшь по совести, то Господь не допустит, чтоб с тобой что-нибудь случилось плохое. Не за что тебя наказывать. Лишь бы ты сама не накликала себе беду своими дурацкими мыслями и сомнениями. Культивируй в себе Веру, расти её как ребёнка до тех пор, пока она не станет зрелой и сможет творить чудеса. Как только нахлынет страх, останови бег мыслей и осознай, что Бог справедлив. И что ты его дитя. Он любит тебя так же, как ты любишь своих детей. Всегда помни об этом, и страх отступит. Увидишь.


Глава восемнадцатая

Шок от увиденного фильма постепенно проходил. Я решила, что время его обдумать у меня ещё будет, а теперь мне хотелось поговорить с Айлой ещё о многом другом. Я чувствовала, что больше не увижу её вот так, лицом к лицу. Хотя понимала, что это глупо звучит. Мы же с ней – одно. Душа и Личность. То есть целиком одно единственное и неповторимое "Я".

Принцесса Айла взяла меня за руку и сказала:

– Смотри в окно. Сейчас я открою портал в одно красивое место и мы немного развеемся. Отвлечёмся от грустных мыслей, ты не против, дорогая Саша?

– Я в твоём распоряжении, Душенька моя!

Мгновенно в оконном проёме возникла блестящая овальная воронка, размером с человеческий рост. Она будто искрилась и переливалась разными оттенками белого: от насыщенного, плотного до полупрозрачного серебристого. Из центра воронки на нас повеяло прохладой. Мы взялись за руки и медленно воспарили ко входу в портал.

– Готова?

– Да. Только не отпускай меня.

Мы оторвались от пола (теперь у меня это получилось так легко, без усилий, будто летать я умела с рождения) и двинулись вглубь воронки. Я специально не закрывала глаза, чтоб запечатлеть всё невероятное, что увижу и почувствую. Но ничего сверхъестественного не произошло. Я просто сделала шаг в пустоту, в центр сияющей дыры, и уже через мгновенье переливающаяся белесая пелена рассеялась за моей спиной. Я оглянулась, никакой воронки позади нас не было. Портал закрылся. А мы с Айлой очутились в зелёной долине. Голову вскружил запах полевых цветов и свежей весенней травы. Мошки облепили мне лицо, а возле уха прожужжал шмель. Буйным цветом разрастались яркие васильки, ромашки, лютики, клевер и ещё всевозможные неведомые мне цветы и колосья. Я не решалась сдвинуться с места, чтоб не растоптать нежные, едва распустившиеся по весне бутоны. По бирюзовому небу неторопливо плыли белые кучевые облака, между которыми изредка мелькала крупная серая птица, наверное сокол. Где-то вдали, справа от нас, просматривались силуэты домишек, примостившиеся у подножья невысокого зелёного холма. Оттуда же доносилось блеяние овец. Я повернула голову в сторону поселения и спросила:

– Там кто-то живёт?

– Живут, – ответила Айла, – наши с тобой родственные души. Они проживают в этом замечательном месте вполне реальные жизни.

– Мы родственники? Я и они, в смысле.

– Да, но не по крови конечно же. Нас связывает нечто большее, чем кровные узы, как ты их понимаешь. Связь наша духовная. Мы любим и понимаем друг друга без слов. У меня есть здесь дом, в котором я отдыхаю… от тебя.

– ?

– Не удивляйся. Твоя покорная слуга иногда тебя покидает. Когда ты крепко спишь, или когда ты в повседневной рутине, с головой поглощена земными заботами. Или когда ты в жарких спорах, ссорах, обидах или конфликтах просто забываешь обо мне. Мне необходим отдых от Личности, с которой я живу.

– Ты обижаешься, когда я о тебе забываю?

– Мне неведомо чувство обиды. Не забывай, что Душа вечна и мудра. Обижаться может только Эго. Но я жалею тебя, вернее мне жаль того времени, которое ты тратишь впустую, пребывая в разъёдинении со мною. Иногда ты отдаляешься от меня, от своего духовного начала. И тогда мне становится грустно и тоскливо. А когда ты помнишь обо мне, когда ты переполнена верой, я ликую. И я жду того момента, когда мы с тобой станем едины.

– Айла! Пойдём же скорее в поселение, я хочу познакомиться со всеми, может там кто-то мне знаком? Там, может быть я встречу бабушку и дедушку?

– Твоих бабушки и дедушки там нет. Они сейчас проживают земные жизни в очередных воплощениях. Не спеши. Придёт время, и ты вернёшься в свою настоящую семью. Ты сможешь жить здесь, если захочешь, а если пожелаешь, можешь создать себе свой мир, или несколько, а сюда приходить когда захочешь. Ты сама устанавливаешь правила. Пойдём лучше, погуляем.

Жаль… А меня так тянуло в ту живописную деревню у холма, прям сердце рвалось туда. Но здесь я должна была слушаться Айлу. Мы не спеша шли по мягкой невысокой траве, наслаждаясь ароматами цветущего луга, дыша полной грудью. Мне захотелось снять обувь и носки, чтоб голыми ступнями пройтись по земле, настолько она выглядела гостеприимной. Я разулась, ногам моим стало приятно и немного щекотно от колючих травинок. Через некоторое время (оно, ктстати здесь было абсолютно неконтролируемым) я вдруг проголодалась, Айла прочитала мои мысли и спросила:

– Чего бы тебе хотелось съесть?

– Даже не знаю. Чего-нибудь полезного и вкусного. И сытного. Я сладкоежка, вдобавок

– Тогда попей парного молока. Сейчас, скоро придём.

По узкой тропинке мы вышли к песчаному берегу ручья. Я даже не заметила, как пейзаж сменился, и долина осталась позади. А мы уже пробирались сквозь заросли дикого боярышника к большому раскидистому дубу. Под деревом, на мягком жёлтом песке была расстелена узорчатая скатерть, а на ней стояло несколько глиняных плошек и бутыль. Мы уютно расположились на песочке в тени дубовых ветвей. Я посмотрела на противоположный берег. За ручьём, который был шириной не больше метра были заросли диких кустов и деревьев, едва покрывшихся новой листвой. Водичка была прозрачной и манила своей прохладой. Было ощущение, что я оказалась в сказке про аленький цветочек, так как в одноименном мультфильме показывали примерно с такими же диковинными зарослями остров, где жило чудовище. Ну тот, в котором оказалась купеческая дочь…

– Ты пей молоко-то, а то остынет! Оно тёпленькое, – сказала Айла.

Я налила себе чарку молока из бутыли и насладилась вкусом натурального живого напитка. Потом ещё и ещё. Айла тоже пила с удовольствием чашку за чашкой.

– А это что такое? – спросила я, доставая из миски длинненькую оранжевую печеньку.

– Это сырные палочки. Ешь, таких на Земле не попробуешь. Очень сытные.

Я съела их штук 6 и наелась. Вкус и вправду был необыкновенный: немного сыра, немного каких-то специй и топлёного молока. И, кажется, миндаля.

– Вот тебе ещё десерт, – сказала моя попутчица, хозяйка это чудесного края, и протянула руку за широкий дубовый ствол. Из-за дерева она достала и поставила передо мной миленькую берестяную корзиночку с душистой крупной малиной.

– Спасибо, откуда ты знаешь, что я люблю малину? Я даже о ней и не думала сейчас.

– Ты забыла, кто я такая? – заулыбалась Айла-Душа. – Ешь, пожалуйста. Я тебя очень люблю, и мне приятно, когда ты вкусно и полезно ешь. И когда вообще ты что-либо делаешь полезное, умное, доброе и нужное. Не во вред себе, а на пользу себе и другим.

Я накинулась на малину, и после половины корзины стала есть через силу. Вкусная она была очень.

– Остановись, – сказала Айла, – впрок не наешься. Живот заболит. Не делай культа из еды. Старайся мало есть. Ты переедаешь от жадности, поэтому и жиреешь…

– Я переедаю?

– Да.

– Да я себе накладываю такие же порции, как детям!

– Накладывай меньше, чем детям. Им расти надо, а тебе уже нет. А сколько ты хлеба съедаешь со своими детскими порциями не замечала? А конфеток, булочек?

– Не продолжай. Знаю я всё. Просто силы воли нет.

– Всё у тебя есть, как и у любого другого человека. Неужели ты думаешь, что всемогущий Господь, сотворивший нас по своему подобию, наградил кого-то замечательными качествами, а кого-то другого обделил? Он справедлив, и любит всех одинаково. Осознай это раз и навсегда!

– Логично. Но просто почему тогда у одних всё есть, а у других ничего нету?

– Есть всё у тех, кто что-то делает. Понимаешь? Ключевое слово – "Делать", а не просто хотеть.

– А как узнать, что именно надо делать? Ключевое слово: "Что?"

– У тебя есть для этого мозги. А также руки, ноги, глаза и всё остальное. Раз смог кто-то другой, значит сможешь и ты. Терпенье и труд всё перетрут, слышала?

– Да, – вздохнула я, – я подспудно знала, что это прозвучит…

За беседой время шло незаметно, и вот над верхушками деревьев небо подёрнулось бледно-розовыми полосами заката.

– Знаешь, чего бы мне сейчас больше всего хотелось, Айла? Растянуться в полный рост на этом мягоньком тёплом песочке и заснуть. Сладко и безмятежно…

– Может ты ещё что-то хочешь узнать, пока мы здесь? – спросила Айла, не обращая внимания на моё полусонное состояние.

– Да. Вот, например, могу ли я с кем-нибудь встретиться здесь, в духовном мире. С тем, кого я знала на Земле.

– Можешь. Было бы желание.

– Вот, например, недавно умерла моя соседка. Вроде бы, она каким-то недугом долго страдала. Последние годы из дома не выходила. Еженедельно к ней скорая приезжала. Она, кажется, и не старая была.

– Поняла я кого ты имеешь в виду. Нет её здесь.

– Почему?

– Недостойную жизнь она прожила, потому что. Много зла сделала людям. Ты просто об этом не знаешь. Испортила жизнь своему сыну и мужу, злословила, завидовала, проклинала всех и вся.

– Никогда бы не подумала о ней такого.

– Такие люди, отвернувшиеся от своей души, жившие не в согласии со своей совестью, не попадают в духовный мир, где чистота. Личность после смерти тела, не умирает сразу. Она встречается со своей душой (примерно, как мы сейчас с тобой) в мире призраков, то есть там же на Земле, среди живых. Личность видит и понимает, что натворила, все свои грехи видит и чувствует то, что пережили обиженные ею люди. Она чаще всего раскаивается и просит прощения у своей Души, но та ничем помочь не может. Так и рассыпается эта личность в небытии… А Душа, помаявшись призраком в этом мире, получает новое воплощение, но уже не по своей воле. Её определяют в те условия, и в такое тело, при которых она сможет снова испытать себя, исправиться, стать лучше, расти духовно.

– Не поняла, кто её определяет в те или иные условия не по её воле?

– Те, чья миссия это делать и за этим следить.

– Ангелы что ли? Духи? Хранители?

– Как бы ты их не назвала, они находятся тоже в духовном мире, но не обязательно контактируют с обычными душами.

– Они любят нас, как Бог?

– Да. Поэтому заботятся и о заблудших душах тоже, создавая им условия для развития.

– А как же их увидеть, этих ангелов?

– Всё дело лишь в степени развитости твоего духа. Чистые сердцем бога узрят, слышала?

– Да, слышала. То есть, другими словами, когда дорастёшь до их уровня духовности, тогда и увидишь их.

– Их и всех остальных, которым буквально нет числа.

– А ад существует?

– Только на Земле. А не где-то. Его создают сами люди. Бог не стал бы создавать место, где страдания и боль. Забыла, что он любит всех? И изначально все души создавались о – ди – на – ко – во чистыми и добрыми.

– То есть все насильники и фашисты не будут наказаны?

– Вспомни пункт о своей соседке. Будут наказаны. Но не Богом, а сами собой. Бог их жалеет, а они свою дозу страданий получат в следующей жизни. И хорошо, если осознают и исправятся. В таком случае цепочка зла прервётся, а душа раскаявшегося грешника получит следующую жизнь, согласно той духовной ступени, до которой человек дорос за жизнь прошедшую.

– Айла, ты так понятно всё объясняешь. А ведь население планеты растёт, откуда же берутся новые души?

– Боженька сотворяет их. Это же его работа! Иногда к нам сюда прибывают жить души, которые в других галактиках на других планетах проживали прошлые жизни.

– В телах инопланетян?

– Ну да.

– Надо же. Как интересно. Трудно в это поверить.

– Ты разве мало уже увидела чудес? Всё не веришь.

– И зачем им надо?

– Для опыта и для интереса. Чтоб испытать новые ощущения. Познать лучше свою душу, то есть себя. Или помочь кому-то. Да просто повеселиться в конце концов! Поменять обстановочку.

Я задумалась. Вот прикольно было бы узнать, что твой муж, к примеру, в прошлой жизни был зелёным человечком трёхметрового роста с щупальцами вместо пальцев, глазищами на половину лица и хвостом. Да, такую информацию придётся долго переосмысливать. Ладно, продолжим, донимать Айлу.

– Так- так-так. А вот, кстати, могу ли я увидеться с Кириллом Галишниковым, моим пациентом, который умер буквально две недели назад? Ему было всего сорок два года, когда у него обнаружили рак. Собственно, я и обнаружила, когда он впервые обратился в поликлинику. И сразу последняя стадия… Я его направила в больницу, но хирурги отказались оперировать. Было поздно, опухоль пустила метастазы по всему организму. Всего два месяца прожил Кирилл, остались жена и дочь. Уж он-то должен быть здесь!

– Мысленно обратись к этому человеку, попроси о встрече. Вспомни его таким, каким ты его знала. Сосредоточься.

Я сделала так, как сказала Айла. С каждой минутой, проведённой в этом необыкновенном мире, мне становилось всё легче здесь ориентироваться и управлять своими мыслями. Сначала вспомнила его таким, как впервые увидела: маленького роста мужчинка, прихрамывающий, под глазами отёки, землистый цвет лица, одышка при ходьбе. Сразу видно было, что передо мной онкологический больной. Даже взгляд был у него потухший, видимо, огонь жизни погасает ещё раньше, чем умирает тело. И по возрасту он выглядел гораздо старше из-за обвисшей кожи, ведь он стремительно худел. Я стала просить его вслух, обращаясь к образу в моей голове: "Кирилл, вспомни меня. Мне надо с тобой встретиться. Пожалуйста, впусти меня в свой мир".

Через некоторое время передо мной открылся портал. Такая же серебристая переливающаяся воронка, обращённая ко мне широким основанием. Из неё повеяло морским бризом.

– Пойдём вместе, – предложила Айла-Душа. – Только будь готова к тому, что твой знакомый может выглядеть не таким, каким ты его помнишь. Ведь здесь пребывает его Душа, а не Личность, с которой ты была знакома. Он может и не вспомнить тебя, если ты играла в его жизни незначительную роль. Какое-то время душа находится в духовном мире, отдыхает от земной жизни, переосмысливает всё, что с ней было в предыдущем воплощении, делает выводы и примерно намечает основные вехи своей следующей жизни. Постепенно память о прожитой только что жизни стирается.

– Ты имеешь в виду, что Душа сама придумывает себе какая будет её следующая жизнь?

– В основном, сама. И помогают ей другие, более развитые, зрелые души. Она, конечно не всё прям придумывает, а только основные этапы, так сказать, вызовы, с которыми ей необходимо будет столкнуться, чтоб испытать себя и духовно расти. Только душа заядлого грешника ничего не решает. Какой будет её следующая жизнь решат за неё другие (Это к вопросу об аде).

– А как же человек узнает, что то, что с ним происходит в текущей жизни придумал он себе сам?

– В том то весь и фокус. Трудно отыскать свой путь. Вернее вспомнить. Поэтому когда с тобой что-то случается не очень хорошее, скажем так, подумай о том, что это твоих же рук дело и задай вопрос: "Для чего я это создала себе? Чему я должна научиться благодаря этой ситуации, что извлечь из неё?" Возьми на себя ответственность.

– Ну не знаю… Как-то легко всё получается по твоим словам, Айла, – возразила я. – Ладно когда речь идёт просто о неприятной ситуации, а если что-то ужасное? Например, ребёнок умер у женщины? Как такое могла она себе "придумать?"

– Она, разумеется, не могла. А вот Душа её ребёнка вполне могла. Не забывай, что твой ребёнок – это на самом деле, не твоя собственность. У него своя стезя. Твоя задача оберегать и воспитывать его пока он маленький. Чем лучше ты справишься со своей задачей, тем счастливей и полнее будет жизнь у этой Души. Поэтому, если у тебя погиб ребёнок, вспоминай почаще, что он и не был твоим, что он – отдельная, самостоятельная и вечная Душа. Поблагодари эту Душу за то, что была с тобой в твоём ребёнке и принесла тебе столько радости. Поблагодари и отпусти.

Мы подошли вплотную ко входу в портал. Айла предупредила, что её Кирилл не увидит, и я должна сразу объяснить ему, что я жива, чтоб не запутать его. Мы сделали шаг, переступили через блестящий порог, мгновенно растаявший под нашими ногами. Мир Кирилла, моего умершего пациента, был по меньшей мере странным. Это была явно не наша планета. Воздух вокруг нас представлял собой густой туман непонятного молочно-терракотового цвета, он казался таким плотным, будто его можно было потрогать. Мы с Айлой удивлённо переглянулись. Пейзаж напоминал долину гейзеров на Камчатке, только вырывающиеся из толщи горных пород вулканический пар сиял и переливался всеми цветами радуги. Небо было насыщенно бирюзовым, что очень гармонировало с красно-оранжевыми оттенками, которые преобладали на земле. Мы стояли, видимо, в кратере большого вулкана, тонкие струйки радужного пара медленно просачивались сквозь почву под нашими ногами и петляли вдоль поверхности земли, пересекаясь друг с другом, словно забавные игрушечные змейки. Зрелище было завораживающее: кругом, куда ни глянь, горы и скалы разной высоты, вершины их не видны из-за клубов сияющего малиново- жёлто- сине- зелёно- оранжево- фиолетового пара. Растительность была скудная, в отличие от нашего с Айлой мира. Редкие невысокие кустарники с сочной салатовой листвой прилепились по краям круглого кратера, как раз там, где мы стояли, на краю огромной чаши, диаметром, наверное, метров триста. И ещё была жара…

– Да… Нет предела человеческой фантазии, – шепнула я Айле на ухо. А сама подумала: "Ну ты тут и накуролесил, дружище Кирилл". Я тут же устыдилась своих мыслей, вдруг Кирилл прочитает их. Ну да ладно, я просто пошутила.

– Присмотрись, – посоветовала мне Айла-Душа, – в центре кратера, кажется, озеро. А у берега лодка. В ней сидит, видимо, твой Кирилл. Иди. Я здесь побуду.

Я стала спускаться по неровной каменистой тропинке вниз. Небольшое озерцо с лилового цвета водой, которая бурлила, будто в глубине озера происходил процесс кипения, становилось всё ближе. Когда до лодки оставалось метров семь, Кирилл, сидящий в ней, оглянулся. Зря Айла меня пугала, выглядел он так же, как при жизни на Земле, только помолодевшим лет на пятнадцать и помускулистей, чем был. Лодка уютно покачивалась в волнах, а Кирилл прикармливал каких-то водяных обитателей, бросая в воду мелкую рыбёшку. Я подошла вплотную к лодке и присела на корточки у края берега. Касаться воды у меня не было желания, хотя от жары я вспотела и хотела пить. Всё здесь было ну слишком фантастическое, чересчур неестественное, на мой взгляд. Кирилл, прочитал мои мысли (в духовных мирах это – обычное дело) и сказал:

– А мне нравится. В озере живёт мой питомец. Хочешь посмотреть? Александра…

– Сергеевна. Но можно просто Саша. Вы меня помните?

– Смутно. Кажется, ты – доктор, которая меня лечила. Кирилл достал из рюкзака обычную пластиковую бутылку с минералкой и протянул мне.

– Спасибо.

Попив обычной воды, (хоть что-то здесь было простое и знакомое), я вкратце объяснила Кириллу, как я сюда попала и почему я у него в гостях, как научила меня Айла. Через мгновенье я заметила, как из воды высунулась гладкая голова какой-то рыбы, похожей на дельфина, и аккуратно слизнула с ладони парня маленькую рыбку мягким розовым языком.

– Ты хотела о чём-то меня спросить? – начал Кирилл, глядя в воду.

– Да. Скажи, ты не жалеешь, что умер? Вернее, что так безвременно прервалась твоя прошлая жизнь?

– Жалею. Я, если честно, почти уже забыл её. Помню только дочь и жену. И продолжаю любить их. Обрывки воспоминаний остались.

– А почему жалеешь?

– Во-первых, по жене и дочери скучаю. Во-вторых, когда сюда попал, понял, что бестолково я жизнь земную прожил. Видимо, всю жизнь я неудовлетворён был тем, что не знал, зачем живу, нелюбимым делом занимался. Не реализовал себя. Прослужил в полиции двадцать лет. Но на работу, как на каторгу ходил.

– Но ты же пользу людям приносил, разве не так?

– Какая там польза? Рутина одна, да бумажная работа в основном. Поэтому, наверное, раком заболел. Томилась душа моя, не хотела, чтоб так я жил. А я выхода из этого круга не видел. Одно и то же, одно и то же. Службу бросить не решался. Ничего другого не умел. Учиться заново? А на что семью содержать? Дочка в институт поступила. Да и не знал я, на что я ещё годен. Не было у меня талантов никаких, как мне казалось. Вот и ходил каждый день к восьми утра в свой отдел полиции. Утром как будильник зазвенит – аж тошно. Опять вставать и идти… Одна отдушина была – семья. Переживал страшно, что обеспечить их не мог на свою зарплату. Надеюсь, теперь жена кого-нибудь другого со временем полюбит, более путного, чем я был. И всё у них будет. Только бы затворницей не стала. Ей всего тридцать восемь.

– Ты поэтому такой грустный? От этих мыслей?

– Да. Не могу пока отпустить жену с дочкой. Свежа ещё память о них.

– Кирилл, а ты Бога видел? – осмелилась я спросить.

– Нет, не видел. А зачем? Чтоб сказать ему, что не оправдал я его чаяний? Полагаю, он когда меня создавал, надеялся, что раскрою я свой потенциал, частицу свою в меня вкладывал и хотел, чтоб я вырос и настоящим ЧЕЛОВЕКОМ стал, научился любить и прощать, быть бескорыстным, смелым, добрым, миру пользу принёс и вернулся к нему ЗРЕЛЫМ созданием. Поэтому не достоин я пока в очи его посмотреть.

– А ты здесь один живёшь?

– Да. Иногда путешествую, с друзьями общаюсь моими духовными. Но редко. Тянет меня снова на Землю. Ведь здесь, в духовном мире, всё свято. Одно добро, любовь и благость. Поэтому духовно расти и меняться к лучшему Душа только в мире людей может, на Земле, в материальном то есть, мире. Не охота мне, конечно, всё заново начинать. Детство, юность, сопли, пелёнки, ходить, говорить, школа… Снова поиск пути. Но надо.

– У тебя есть планы?

– Да. Здесь, в тишине и покое, где всё по моему нраву, у меня вызрел план моей будущей жизни. Осознал я, кем хочу быть и понял, какую миссию на земле выполнять стану.

– Какую? – я сгорала от любопытства.

Кирилл рассмеялся и ответил:

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали!

Я поняла, что разговор наш окончен.

– Прощай, – сказал Кирилл, поднявшись, наконец. – Поднимайся наверх, тебя подружка заждалась.

Кирилл повернул голову и кивнул в сторону, где на вершине кратера в бледно- розовой дымке вырисовывался стройный силуэт моей родной Айлы.

Я ответила:

– Не прощай, а, возможно, до свиданья! Желаю тебе достичь всего, что ты запланировал, и быть на этот раз более смелым и решительным на своём пути.

Это прозвучало пафосно. Ну и что? Я просто сказала то, что думала. Если бы Кирилл и вправду обладал решимостью, когда жил с нами на Земле, возможно, свой путь он отыскал бы, и шёл по нему. Был бы сейчас со своими любимыми женщинами, и не было бы никакого рака. Ну что ж? Всё у него впереди. И как хорошо, с одной стороны, что забудет он свою прошлую болезнь, свою боль, и горечь утраты, начав всё с чистого листа.

Я поднималась всё выше по камням, струйки разноцветного пара, путались под ногами, переплетаясь причудливыми косичками. На вершине кратера Айла взяла меня за руку. Перед нами разверзлась серебристая воронка портала. Я в последний раз оглянулась на широкое пространство этого странного красно-терракотового мира фэнтези, в котором только что побывала. Вдохнула горячий воздух. "Будь счастлив!" – мысленно пожелала я Кириллу, и только сейчас вспомнила, что ему так идёт смеяться.


Глава девятнадцатая

Снова совершился переход между мирами. На этот раз мы с Айлой оказались там, куда подспудно рвалась моя душа. Это был дом моих бабушки и дедушки. Та самая квартира на втором этаже, где и прошло моё детство с дедулей. Квартира была пуста. Сейчас в ней жила моя престарелая тётя, но я попала в то время, когда я была маленькой, а тётя – молодой. Я прошлась по комнатам. Первым делом заглянула в тётину спальню, заглянула в ящики большого трюмо и с удовольствием обнаружила там свою игрушечную фарфоровую посудку. Я погладила каждый чайничек и чашечки. Такое щемящее чувство накатило: ностальгия. По детству. Зашла в комнату дедушки, оглядела цветастые голубые обои с белыми ромашками и прошла на балкон. Дед Григорий разводил герань. Раньше я не обращала внимания на эти цветы. А теперь эти ярко-красные соцветия казались мне милее и дороже всех цветов на свете. За балконом находилась небольшая цветочная полянка, где совсем маленькой я бегала и ловила сочком бабочек. Там меня впервые укусила оса. Вспомнила своих детских подружек Нину и Наташку. Вместе мы любили делать "секретики": это когда выкапываешь в земле под деревом маленькую ямку, кладёшь в неё фантик от конфеты и накрываешь сверху стёклышком. Потом закапываешь. На следующий день мы дружно с девчонками ходили проверять свои зарытые "секретики", и хвастались друг другу, у кого они красивее.

Я вернулась в комнату и легла на дедушкину кровать. Она была аккуратно заправлена синим байковым одеялом и пахла немного нафталином. На письменном столе стопкой лежали старые номера сатирического журнала "Крокодил", который в советское время дедушка выписывал. Айла села в кресло. Я сказала:

– Мне хочется поцеловать стены этого дома. Я так любила его, Айла. Впрочем, тебе ли не знать…

– Я вижу, ты устала, Александра.

– Да, устала. А ведь, если вдуматься, – продолжала я – я же могла жить в этом доме не в качестве внучки Григория, а будучи дедом Иваном, братом его. Если б не умерла в плену. Вернее, не умер.

– Что есть – то есть, Саш.

– Один вопрос, – я всё думала о своей прошлой жизни и переживала её, будто снова. – Когда умирал Иван, когда его пытали, где ты была? Ты – Душа, чувствовала всё то же, что и он? То есть я.

– Я была с тобой до последнего вздоха и всё переживала. И страдала. Только разница в том, что ты, вернее Иван, потерял всякую надежду и веру. А у меня было знание. Знание о том, что я бессмертна, вера в Бога.

– Так почему ты не пришла к нему, как сейчас пришла ко мне? Почему не научила его, как учишь меня? Тебе не жалко было его? То есть меня. Почему позволила так страшно погибнуть?!

– Во-первых, – ответила Айла, – Иван был не зрел, он о моём существовании не знал и меня не звал, как ты. Эта Личность была этапом твоей эволюции. Твоей и моей. Я пережила это и многое другое, о чём ты и не знаешь. Да! Эволюция Души не прерывается смертью тела и личности. Душа прощается с ними, когда человек себя исчерпал, и Душа получила свой духовный опыт с ними.

– Но ведь солдат Иван Рябинин реально испытывал все ужасы войны!

– Смотри на это с позиции бессмертной Души. Я – Душа обогатилась духовно через Ивана, через его страдания и смерть. Так было в каждом воплощении. Я росла и продолжаю. Теперь твой черёд что-то мне дать.

– Айла, а если Душа уже получила всё, что можно и выросла?

– Если человек стал просветлённым, как это называют в буддизме, он может либо жить в духовном мире, либо возвращаться на Землю в качестве просветлённого мастера, в качестве учителя. Помогать другим людям искать истину. Но я тебя уверяю, предела совершенству нет. Нет потолка.

Я ещё долго бродила по квартире, перебирала некоторые вещи, смотрела в окна, заварила и попила чай с бабушкиным смородиновым вареньем. С каждым предметом здесь было связано какое-то воспоминание. Находиться в доме моего детства было легко и приятно, и в то же время невыносимо обидно и жалко, что рядом ни бабушки, ни дедушки нет. А так хотелось их обнять! Или хотя бы просто увидеть рядом с собой живыми! Хоть на миг.

– Нам пора, – услышала я голос Айлы. Ей, наверное, было всё равно, ведь сколько она уже пережила с разными Личностями событий. А это – было лично моё детство, неповторимое. И лишь, отчасти – её.

Снова перед нами открылся портал, засиял, заискрился и поманил войти в него. Мы взялись за руки и шагнули внутрь. Секунда, и я вместе Айлой-Душой в моей гостиной. В современном своём мире, где я – мама, жена, доктор и так далее. В комнате темно и тихо. Занавески едва колышутся после того, как закрылась воронка портала, как раз в проёме окна. Мы сели на диван и внимательно посмотрели друг на друга. Вопросы у меня иссякли. Наверное, потом буду жалеть, что многое забыла спросить. Я сказала:

– Чувствую, пора прощаться. Сейчас откроешь портал и исчезнешь?

– Ну ты и глупая, – удивлённо ответила Айла, – куда я по-твоему должна исчезнуть, если я твоя. Твоя Душа. А ты – моя Личность. А вон наше Тело. Мы все – одно ЦЕЛОЕ.

Айла подвинулась ко мне вплотную и что-то собралась сказать, но я перебила:

– Созрел вопрос. А в какой части меня ты находишься?

– Везде. В каждой клетке.

Айла обняла меня и постепенно, очень медленно стала растворяться, будто таять в моих руках, и напоследок сказала очень тихо, но твёрдо:

– Никогда не забывай обо мне. Каждую минуту своего существования помни, что ты – это бессмертная Душа. Помни, что ты всё можешь и у тебя всё изначально есть. Верь в Бога и знай, что ты любима им. И никогда ничего не бойся.


Глава двадцатая

Солнечный свет заскользил по моему лицу, и я с трудом открыла глаза. Я помнила всё, что произошло со мной. Правда не сразу поняла, что сегодня суббота и уже десять утра. На широкой нашей супружеской кровати вповалку спали муж и сын, а любимая доченька уже открыла глазки и перебирала волосы у своей тряпичной куколки. Я прижала её к себе. Мы обнялись и поцеловались. Я гладила её по головке и говорила разные ласковые слова, и мне так хотелось назвать её другим именем. Вдруг личико моей принцессы погрустнело, уголки губ опустились вниз:

– Мамочка, у меня животик пустой и уже песенки поёт: "Покорми меня, покорми меня", – защебетала Дашенька.

– Птичка ты моя любименькая, – сказала я полушёпотом, – пойдём скорее на кухню, я блинов напеку! Мальчики наши проснутся, и мы их угостим.

Дочка повеселела и побежала готовить завтрак, помощница моя. Я нехотя поднялась и выглянула в окно: на улице белым бело, по дороге с черепашьей скоростью движутся редкие машины, увязая в глубоком снегу. Крохотные пушистые снежинки кружатся в медленном танце, и никто не подозревает, что в этот обычный, погожий зимний день один человек родился заново, прикоснувшись на мгновение к тайне бытия.


Эпилог

Изменила ли меня встреча с моей Душой? Конечно да. Айла так и запечатлелась в моём сознании в образе средневековой принцессы с огненными кудрявыми волосами, хотя я знаю, что это всего лишь был образ, а на самом деле она – безликая. Она и есть я сама. Она во мне, она со мной. Жизнь стала более насыщенной и наполненной смыслом. Я нашла дело по душе и уволилась из поликлиники. Я осознала, что мне давно разонравилось работать врачом, как бы не было это благородно. Я перегорела. Я стала работать над собой, чтоб стать лучше. В мелочах: я учусь быть терпеливой, понимающей, сдержанной, не осуждающей. И учусь не кричать на детей. И никому не навязываю своё мировоззрение. Я постепенно становлюсь цельной, как учила меня Айла. Я всегда помню о том, что там, где мы окажемся после смерти, ничего исправить нельзя. Я люблю свою Родину, свою Россию. И пусть многие твердят, что мы живём в плохой стране, которая нам ничего не дала. Я здесь родилась. Значит это я должна дать что-то моей земле, и тогда она, Родина, ответит взаимностью. Я горжусь моей Россией, и буду защищать её, когда понадобится, как это делал мой дед на полях сражений. Как это делала я сама. Только любя свою Родину, человек обретает стержень. И я знаю, что нужно делать, чтоб не свернуть со своего пути: нужно смотреть на мир глазами своей бессмертной Души. В мелочах, в повседневности, помнить о том, для чего ты живёшь. Просто помнить.