Денис Ядров
Проходимцы, дублёры и бежевый топлес в кино. Часть 1

1

Хотел я сфотографироваться с Венеаминовым. Подошёл к сцене, а он там сидит за столом с Морозовым. Только Морозов не настоящий – актёр какой-то в Морозова переодетый. Здесь фильм снимают, где Венеаминов с Морозовым в шахматы на щелбаны играют. А кто проигрыввет и ощелбаниваться не хочет, тому морду сразу бьют. Всей массовкой. И в массовке Дерибасов над шахматистами посмеивается.

Встал я возле сцены и глазами сияющими на Константина смотрю и улыбаюсь радостно. А я вообще улыбаться не люблю, а радостно вообще улыбаюсь практически никогда.

И вот готовлю я речь в духе: "А можно сфотографироваться с таким великим актёром, то есть вами. Не побрезгуете ли моим телефоном запечатлеть вас на память долгую и хорошую". И тут вижу краем глаза: девушка на сцену поднялась и говорит практически то же самое, но своим, женским, языком. А Венеаминов отвечает: "Спасибо за все похвалы, но фотографироваться со мной нельзя. Хватит того, что вы на меня пять часов из своей массовки смотрели". Ну, может, другими словами сказал и не то, но мы с девушкой это вот услышали.

Я расстроился, что мечта моей юности превратилась в мечту неизбывную, улыбнулся напоследок Венеаминову и поздоровался с ним. Тоже почему-то радостно.

А он в ответ недоверчиво со мной поздоровался и глаза прищурил: то ли бить пришли из массовки, как Дерибасов обещал, то ли знакомый какой-то. Но понял, что не бить и не знакомый. И отвернулся. И моя мечта тоже отвернулась с ним.

А мимо как раз Дерибасов пробегал в медицинской маске. Я поздоровался с ним в отместку за мечту мою неосуществлённую, а он улыбнулся мне в маску и поскакал куда-то. Мне кажется, он даже смеялся. Такой весёлый человек – Дерибасов. А Венеаминов – грустный.

Вы, если знаете его, передайте, что я в зале сейчас сижу и сфотографироваться с ним хочу. Не для корысти, а мечтаю просто.

2

Звонит мне сегодня незнакомый номер.

Беру трубку, мне говорят:

– Здравствуйте! Я Константин.

Говорю:

– Очень приятно.

Константин отвечает:

– Мне тоже. Мне сказали: вы со мной сфотографироваться хотите.

– Кто сказал? И вообще сегодня не первое апреля.

Называет общего знакомого. И тут я понимаю, что за Константин мне звонит.

Говорю:

– Ой, я пошутил. Вы, пожалуйста, не обижайтесь, но я хотел сфотографироваться на вашем фоне: два шахматиста на сцене и всё такое. Хотел девушку попросить меня сфотать, а она как раз хотела с вами себя запечатлеть, а вы отказали. Хотел кого-нибудь другого попросить, а, кроме Сухорукого, никого не было. Его постеснялся просить. Так и остался без фотографии с вами на фоне.

– То есть не будете со мной фотографироваться?

– Извините, – говорю, – но не буду.

Константин сразу трубку и положил.

Через час звонит телефон, беру трубку, а мне до боли знакомый голос говорит:

– Здравствуйте! Это Виктор Иванович.

– Дерибасов?

– Он самый. Я хочу сфотографировать вас на фоне Венеаминова.

Я посмеялся. Говорю:

– Спасибо. Вы шутите так хорошо.

А он говорит:

– Я не шучу. Приходите завтра туда-то, у нас будут съёмки как раз, и я вас сфотаю.

Ну Виктор Иванович известный шутник. Он и в день съёмок массовки тоже шутил постоянно. Только я не думал, что до такой степени. И главное – не лень им обоим звонить мне было.

Теперь думаю: идти завтра на съёмку или нафиг их шуточки?

И да: когда я писал, чтобы венеаминову передали, что я сфотографироваться с ним хочу, я пошутил. Зачем вы ему передали-то, в самом деле?

3

Самое главное в кино – искренне всему удивляться и неподдельно офигевать.

Сказал мне режиссёр: "Пройдёшь отсюда туда, когда он ткнёт в него пальцем, понял?" Я кивнул. "Что понял?" – "Он в него пальцем тычет – я иду". – "Молодец. Мотор!"

Ну, как договорились, один актёр в другого пальцем тычет, я иду, прохожу мимо актёров, заворачиваю за угол, иду дальше и тут слышу шаги за спиной и крик: "Слава!"

Я думаю: "Я же не Слава. Не буду останавливаться". А кто-то сзади уже кричит: "Слава, подожди!" Догоняет меня и хрясь руку мне на плечо так, что у меня позвоночник самортизировал. Смотрю: а это известный актёр. И говорит он мне: "Слава, а что ты рассказывал про этих, как их там?"

Ну я искренне удивился. Во-первых, я не Слава, во-вторых, молчал как рыба об лёд про этих, как их там. И я открыл рот от удивления, а режиссёр кричит: "Снято!"

Все десять дублей я удивлялся, почему не предупредили, что роль Славы играю. А в конце смены режиссёр подошёл ко мне и сказал: "Как ты хорошо удивление, раздражение и злость сыграл. И обернулся так не сразу, и взгляд был такой правильный, и держался, как надо. Какой же ты всё-таки молодец, Слава".

4

А Венеаминов, оказывается, роста низенького. На голову меньше меня. Или даже на две с половиной.

И мёрзнет всё время. Режиссёр подошёл к нему, спрашивает:

– Костя, ты мёрзнешь?

Они друг друга запросто Костей и Петей называют.

– Нет, – говорит Константин, – не мёрзну совсем.

Конечно, не мёрзнет: у него пуховик под пальто.

Я тоже хотел пуховик под пальто надеть. Мне сказали:

– Нет.

– Как нет? Почему звезде можно пуховик, а актёрам массовых сцен нельзя?

А мне:

– Так ты посмотри на себя и на него?

– А что мне смотреть? Я, может, сегодня просто не звезда, а завтра как засияю, что обо мне все узнают. Даже вы.

А мне говорят:

– Мы тебя итак знаем. Вся съёмочная группа. Ты нам уже весь мозг съел за два дня неполных: то тебе пуховик под пальто, то рацию отдельную, то чемодан дай. Посмотри на себя: мы еле пальто нашли твоего размера, кабан пятак, а на Венеаминова без пуховика пальто не налазит.

А Константин слушал всё это и курил в сторонке. Он вообще много курит. Одну сигарету заканчивает курить и другую сразу от неё подкуривает. Утром две пачки приносит на съёмку, а в обед уже стрелять начинает.

Ну как стреляет? Улыбается так, будто он и не звезда, и смотрит вокруг. Его сами люди угощают. Потому что приятно, когда тебе так улыбаются. Вообще приятно, когда улыбаются.

И я когда спросил Константина, можно мне смешное о нём в интернете писать, он сказал мне:

– Конечно, можно, Игорь. И про Дерибасова можно. И про Петю Шустрого напиши.

Так что, если что, мне разрешили. И улыбнулись так растерянно-стеснительно.

– В конце концов, меня в соцсетях нет, – сказал Константин, – так что я всё равно ничего не узнаю.

И вы ему тоже ничего не рассказывайте. Да и расскажете – он ведь сам разрешил. Всё по-честному.

5

– А вы зачем меня снимаете? – спросил Семён Большедворский.

Я растерялся и говорю:

– Не зачем, а для чего. На долгую память и немного о днях съёмок в фильмах. Может быть, я сейчас поработаю актёром и больше никогда не буду. Электриком, правда, я тоже так думал, и уже двадцать лет работаю.

– Ах, вы электрик! – говорит Семён. – Вы-то мне и нужны.

– Розетки менять?

– А как вы угадали?

– Да я, – говорю, – "Поле чудес" с десяти лет смотрю, я и не такое угадываю. Дома или даче?

– Зачем на даче? На вокзале. Вы сейчас возьмёте отвёртку и со слова "Начали" будете чинить розетку.

– В смысле, делать вид, что чиню?

– Нет. По-настоящему. Только не чинить, а спалить всё к чёртовой бабушке. Мне начальник вокзала нахамил только что. Представляете?

Я говорю:

– Плохой человек он.

– Крокодил горбатый, – говорит Большедворский. – Сделайте так, чтобы у него свет погас.

В общем, взял я отвёртку, кто-то крикнул: "Мотор! Начали!" Люди сразу пошли кто куда по сигналу. Я посчитал до десяти, как меня просили, и воткнул отвёртку в розетку так, чтобы короткое замыкание было.

Ну и как коротнуло, конечно, пыхнуло, жаром руки обдало. На стене розетка выгорела, отключился автомат где-то в щитке. И свет погас.

Кто-то кричит: "Стоп! Снято!" А потом: " Второй дубль!"

Я говорю:

– Какой второй дубль? От розетки чёрное пятно осталось.

А мне Большедворский:

– Не переживайте, Максим. Сейчас придут настоящие электрики, а не актёры, и починят всё. А вы потом опять коротнёте.

Я говорю:

– Так я и есть настоящий электрик.

– Не смешите меня, – отвечает Большедворский. – А задание вы поняли правильно. Хорошо сыграли.

И пошёл Большедворский в чёрной шапочке своей с Петром Шустрым чай пить с пряниками. Я видел: эти пряники только что мимо меня пронесли.

Вот так и происходит на съёмочной площадке: кто-то чай с пряниками пьёт, а кто-то электриков играет.

6

В кино всё ненастоящее. Ненастоящий вагон ненастоящего поезда качается от ловко подложенного под сцепное устройство бруса, прожектора создают иллюзию мелькания света за окном, кружась на месте, люди пьют лимонад вместо чая в кружках с подстаканниками, говорят без слов, живут по команде режиссёра.

А у костюмеров пальто сделаны из бумаги.

Я спросил:

– Почему из бумаги? Они же одноразовые.

– Ну и что? Бахилы тоже одноразовые, а вы их используете, пока не порвутся.

– Так и порвутся пальто. А если дождь пойдёт?

– Обязательно пойдёт. Вы же на три дня записывались? На третий день и пойдёт.

– Но я на такое не договаривался.

– А никто не договаривался. Меня вообще муж на полчаса из дома выпустил, а я третий день вам костюмы подбираю.

– Ну хоть в помещении водой поливать будут?

– Конечно. В автомойке на Курской. Дверь откроют и будут поливать. Чтобы снег на вас летел.

– Так мы же вымерзнем, как мамонты.

– Это и будут снимать.

– Как актёры массовых сцен замерзают?

– Нет. Мамонтов. Рога и хоботы вам дадут ещё.

– Где вы видели мамонтов с хоботами и в пальто?

– А это не важно. Всё равно компьютерной графикой всё поправят. Главное – эмоции, чтобы вы мёрзли и мучались. Остальное – графика. И дождь графикой сделают, и снег, и мойку. И даже Курскую в компьютере нарисуют. В кино всегда так: сначала снимают долго на натуре, а потом всё – в мусорку и в компьютере рисовать. А пальто вы наденьте. Из бумаги оно или нет, а всё теплее будет. Не в одном же пуховике ходить.

Надели мы, все сорок пять человек, пальто из бумаги и пошли мамонтов играть. Ненастоящих. В кино вообще всё понарошку. Мёрзнешь только по-настоящему. И мокнешь. А некоторые вообще на снегу лежат и мёртвых людей изображают. Потому что кино требует жертв. Пусть даже понарошку и из бумаги. А так хотелось чтобы и снег был не настоящий, и холод. И вообще пускай уже дадут костюмерам хорошие тёплые пальто из непромокаемой ткани. И на выходные домой к мужу отпустят. По-настоящему.

7

Сегодня рекламировали магазин варёной рыбы.

Он так и называется "Московский рыбный магазин варёной рыбы". Сокращённо – МОРЫНВАР.

Люди в рекламу собрались киношные. Трёх знакомых увидел. Здороваться не стал. Среди них один москвич был, который ворчит всё время и ходит в модных костюмах фиолетовых. Здесь полмосквы этих пингвинов фиолетовых. Мода такая. И кеды с длинными носками разноцветными, чтобы из брюк торчали и цветами радуги переливались. Но это другая мода. Она к фиолетовыми пиджакам никакого не имеет отношения.

В общем, не стал я с Антонианом здороваться. И с женщинами двумя тоже. А то нехорошо получится: Антониана не узнал, а их узнал. Будто с местными не здороваюсь – только с приезжими.

Разделили нас почему-то на две группы. Тех, кто понаивней, в одну большую группу собрали, а толстых тёток с большими грудями в другую сторону отвели. У них группа поменьше.

Я, конечно, в первой группе оказался. Антониан пытался влезть во вторую. Чепчик на голову надел, руки под куртку засунул пониже горлышка, выпятив их, будто это грудь женская необъятная.

Его мигом вычислили, к нам отправили, шарик белый дали с чешуёй на нём нарисованной и огромную хозяйственную сумку, из которой торчит хвост рыбы варёной. А сбоку надпись большими буквами с названием нашего работодателя.

Поднял я сумку с трудом и поволок ко входу в супермаркет. Нам сказали с шариками и сумками по первому этажу ходить и лица счастливые делать, показывая видом всем, что мы такие счастливые, что рыбы купили сразу варёной и нам не надо два часа у плиты стоять и запахи неприятные нюхать.

А супермаркет огромный, как все супермаркеты в Москве. По нему идёшь, идёшь бесконечно, а там: отдел мороженого метров пятьдесят, отдел крабовых палочек такой же, отдел горошка зелёного – для каждой мелочи свой отдел и ассортимент из десятков наименований. Их если просто читать, день понадобится. А нам ходить по этому супермаркету.

Волоку я сумку по коридору, потому что в магазины запретили заходить, и улыбаюсь. А рядом худенькая девушка волочёт сумку, шариком размахивает и тоже улыбается. А улыбка у неё такая вымученная, ненастоящая. Оскал, а не улыбка. Тащит сумку, надрывается. А за ней Антониан цаплей в своём костюме фиолетовом шагает и рассказывает:

– Раньше здесь чистое поле было. Прямо посреди Москвы. А сейчас супермаркет отгрохали. И стоматологию построили за углом.

Девушка скалит ему зубы и сумку волочит по земле.

– А давайте я шарик ваш понесу. А то мне сумки не досталось. Буду с двумя шариками ходить. Вдруг в два раза больше заплатят?

Девушка отдала ему шарик и дальше сумку тащит. Ногами упирается, босоножками перебирает, дышит рывками, старается. Антониан рядом идёт и рассказывает:

– В Москве везде раньше чисто поле было, а сейчас домов понастроили, метро запустили, даже ракеты с ВДНХ отправляли. Сразу в космос. Вы на ВДНХ бывали?

Девушка кивает Антониану, а он грудь вперёд выставляет от гордости и поглядывает вокруг себя, словно король, и шариками помахивает.

И тут подбегает к нему бригадир Лёня и говорит быстро:

– Не ходите парами. Умоляю. Иначе – всё.

Подбежал и убежал сразу.

Я волоку свою сумку один, так что мне всё равно, что там иначе будет. Волоку, оглядываюсь по сторонам.

Наших, киношных, много нагнали. Слева от меня сумку волокут и шариком размахивают, справа, слева, за спиной. Уверенно волокут – хорошие актёры. И рыбу любят по-настоящему, как будто она вся из икры чёрной состоит.

Хотя кому бы эта рыба варёная нужна? Я бы никогда её не купил. Но, говорят, люди покупают. И едят. И на банкеты заказывают. Люди разные бывают. Чудные. И не чудные. Кто-то рыбу любит, а кто-то жену или мужа. Или вообще что-нибудь невообразимое. Так думал я, чтобы как-то время быстрей прошло. Потому что стоять на месте нельзя. Да и ходить тоже строго с левой стороны до отдела "Всё для рыбалки" и с правой – до новогодней ёлки и аниматоров можно.

Шёл я и думал всякое, и тут подошла ко мне тётка с большой грудью и спрашивает:

–Московский рыбный магазин варёной рыбы где находится?

Я даже растерялся, когда услышал.

– Что? – говорю.

А мне как по листку:

– Московский рыбный магазин варёной рыбы где находится?

Без запинки, скороговоркой. Представляете?

Я ещё раз переспросил:

– Что, блин, что?

А у самого шарик с чешуйками в руках и лицо такое хитрое, киношное. То есть кирпичом. Как у всех актёров.

– МОРЫНВАР где?

– Ах он, – ответил я и показал на шарик. – Это же магазин, откуда я иду. Вон там: прямо пойдёте, потом прямо и прямо. А там упрётесь в него. Тут больше и упираться не во что.

– Спасибо вам большое, – сказала тётя и затрусила в сторону рыбного магазина.

А мимо как раз Лёня пробегал. Я остановил его и говорю:

– Лёня, работают шарики. Тётка только что о магазине спрашивала: где находится.

Я говорю Лёне, а сам кругами вокруг него хожу и сумку с трудом волоку за собой.

– Отвечайте: у ёлки. В новый год у ёлки всё. И магазин, – ответил Лёня и убежал.

Иду я дальше и вижу: девушку с Антонианом разлучили, и он теперь какому-то совсем незнакомому человеку рассказывает:

– Раньше на месте Москвы было болото, а до него везде комары летали. А до них динозавры жили вместо москвичей. А ещё раньше рыбы плавали. Смотрите, какие у меня шарики с чешуёй. А знаете, где я их взял? Где рыбу варят?

Иду я дальше и вижу: крупная тётка за руку хватает какого-то мужика в шапке-ушанке и спрашивает:

– Московский рыбный магазин варёной рыбы где находится?

Мужик смутился, отвечает:

– Вы знаете: я женатый. Неудобно как-то в магазине так знакомиться сразу. У меня гараж есть. И машина. Может быть, там как-то, что ли?

– Где? Магазин.

– Ну, не знаю. Где-то здесь везде.

А везде наши, киношные. Ходят и ходят. И сумки за собой волокут. И только мокрые полосы за ними тянутся от сумок этих.

И бригадир выбегает время от времени и говорит:

– Я очень прошу: проверки ходят. Мужик тот в шапке норковой – проверяющий. По двое не ходите. И по трое. Только по одному. И шариками машите и улыбайтесь.

Я шариком сразу замахал и улыбнулся по-киношному. Голливудской улыбкой. Ко мне сразу опять какая-то тётка подошла и опять свою скороговорку затянула.

– Москвы вообще раньше не было. Был один кремль. И тот был не в Москве, а за МКАДом. То ли в Германии, то ли в Монголии. А потом супермаркетов понастроили и метро провели, – рассказывал кому-то Антониан.

Вдалеке, чуть не плача, худая девушка, спотыкаясь и падая, волокла сумку с варёной рыбой и рекламой.

– Шарик – символ солнца, – продолжил Антониан, – а на солнце греются моржи. А они любят рыбу. А здесь продают чайники. В чайнике кипит вода. А когда вода кипит, рыба в ней варится.

К Антониану подлетел Лёня.

– Директор магазина вышел нас проверять, – зашипел он и снова куда-то убежал.

Супермаркет такой огромный, что я подумал, что хорошо, что нам всего в две стороны ходить можно и только по первому этажу. Потому что я давно бы заблудился.

– Рыба – она и в Африке рыба, и в Москве! – громко сказал Антониан и закрутил головой в поисках директора. – Варите рыбу правильно. А если не умеете варить, "Московский рыбный магазин варёной рыбы" сварит её за вас!

Кто-то из наших, киношных, устал тащить сумку за собой и остановился. К нему подлетел бригадир.

– Не стой, – дёрнул нашего киношного за рукав. – Тринадцать минут осталось.

Наш киношный вздохнул, вытер пот со лба и побрёл, волоча за собой сумку.

Последние тринадцать минут показались вечностью.

Весь супермаркет, похоже, пялился на сумки с шариками. Какой-то мужчина с пивным животом с презрением смотрел на мой шар, какой-то ребёнок двух лет пытался его отобрать, пока не вмешалась его мама, какие-то пингвины в фиолетовых костюмах долго слушали и кивали Антониану, когда он ходил вокруг них кругами. Тётки то и дело спрашивали, где находится магазин варёной рыбы. И когда казалось, что никогда этот ад не закончится, вдруг наступили семь часов.

Один за одним киношные поползли к выходу. За ними тянулись мокрые полосы от сумок с варёной рыбой.

На улице снова нас разделили. Второй бригадир подошёл к нам и бесцеремонно сказал:

– Э, вы, массовка, встаньте толпой. Мы сфотаем вас для отчёта.

На съёмочной площадке всегда по два, а то и три бригадира и один из них обязательно всем хамит и задирает нос, остальные – сама вежливость.

Мы сфотографировались и встали в очередь за деньгами.

А рядом ещё одна симпатичная очередь образовалась. И её тоже фотографировать собрались, а в ней людей не хватило, и бригадир-девушка с той очереди подбежала к нашим киношным и попросила их сфотографироваться с ними.

– А, это модели! – закричал Антониан. – Я видел объявление. Им в два раза больше платят!

И как-то вдруг мне сразу разонравились эти модели.

Присмотрелся к ним и узнал вдруг тёток, подходили которые и спрашивали, где магазин рыбный. И за эти вопросы им заплатили больше. Так всегда: у кого текст, тому больше платят.

Антониану заплатили, как всем. И рыбу запретили домой забрать. Шарики сказали лопнуть, а палочки от них сдать.

Я рыбу незаметно под пуховик запихнул. А шарик у меня всё-таки забрал ребёнок двухлетний, когда его мама отвернулась. Без рыбы и шарика мне сначала платить не хотели, а потом подумали, что если каждому, кто рыбу в пуховик спрятал, не платить, то и платить будет некому.

Сунули мне листок для подписи, руку пожали, и пошёл я домой с рыбой предновогодней. А рядом со мной худенькая девушка шла. Из-под пуховика у неё рыбный хвост торчал, и след за ней оставался мокрый.

А где-то вдалеке одинокий шарик, оброненный одним из наших киношных прыгал прохожим под ноги. Прыгал и прыгал, пока один злой мужик не наступил на него и не лопнул. А мог бы ребёнку отдать. Или оставить блуждать по свету. Как ту самую московскую рыбу, которой раньше никогда и не было.

8

Накануне нового года у метро огромный бутерброд раздавал листовки. Один пьяница то ли узнал его, то ли просто из великой любви к бутербродам вцепился в костюм аниматора и пытался бросить его через плечо.

Аниматор сопротивлялся, как мог, но костюм мешал вести равноценную борьбу.

А люди бежали, кто куда, и делали вид, что проблемы аниматора их не касаются. А меня касаются.

Поэтому я сказал пьянице:

– Отпусти его – он на работе.

Пьяница обернулся ко мне с шальным удивлением и спросил:

– Вы его знаете?

– Руки убери от него, – ответил я.

В моей голове возникла мысль помочь пьянице убрать руки, но что-то подсказывало мне, что дотрагиваться до чёрного от грязи пьяницы не стоит. У аниматора хотя бы огромные ненастоящие ладони. Хотя и такими ладонями я не хотел бы трогать пьяницу.

– Вы отвечаете за него?

– Человек на работе, говорю. Убери руки.

Пьяница пригляделся к моим широким плечам и ослабил хватку.

– Вы несёте за него ответственность?

– По понятиям будешь меня разводить?

Я снял шапку, и пьяница понял, почему меня берут играть оперов и бандитов. Он отпустил аниматора, сделал шаг в сторону и сказал:

– Мы ещё встретимся с тобой, колбаса. Будешь знать, как травить честных людей. Три дня на горшке!

Аниматор проводил пьяницу грустным взглядом, поблагодарил меня и продолжил раздавать листовки.

А в десять часов, естественно, вечера тридцать первого числа позвонили в дверь соседи.

Стоят, нарядные, в платьях с бусами, в пиджаках фиолетовых и некоторые, кто совсем сосед из двери направо и по имени Геннадий, в халате.

– Ты же артист? – спрашивает Геннадий. – А нам как раз нужен артист на ёлку. Для детей – не для себя. Не обессудь.

– Дед Мороз?

– Не совсем, – сказал Геннадий.

– Змей Горыныч?

– Совсем не.

– А кто? Баба Яга?

– Ты что? Какая Баба Яга. Дети не знают героев таких.

– Человек-паук?

– Состарился.

– Человек-паук-пенсионер?

– Не в этом смысле. Морально устарел.

– Кто тогда? Человек-ёж? Человек-стакан? Человек-напильник?

– Константин, – сказал Геннадий. – Не обессудь, но ты не соображаешь в современных детях. Они не такие, как мы, и тем более Пётр Иваныч.

Геннадий показал куда-то за людей в фиолетовых пиджаках. Я, как ни приглядывался, никого не увидел, пока, расталкивая пиджаки из-за них не появился мужичок ростом с огнетушитель, с лысой макушкой в окружёнии седых прядей, в огромном дутом пуховике, брюках со стрелками и в рабочих сапогах.

– Подтверждаю, – сказал Пётр Иванович. – Мы категорически были другими. Мы книги читали, старушек через дорогу переводили, а я вообще такие вещи паял вот этими руками.

Пётр Иванович потряс огромными кулаками.

– Вы знаете, – сказал я, – новый год скоро. Пойду салаты резать и готовиться к обжорству и новогоднему поздравлению. Звёзды всякие петь скоро будут, а я тут с вами о современных детях говорю.

– Тысячу, – сказал Геннадий. – Налом.

– Каждому! – Пётр Иванович поднял многозначительный палец.

Геннадий кинул на него недовольный взгляд и продолжил:

– Успеешь, Константин, на Киркорова посмотреть. Он ещё десять дней по всем каналам петь будет.

– Не будет, – отвечаю. – Он переругался со всеми. В этом году нигде не будет Киркорова.

– Откуда знаешь? – Пётр Иванович быстро шагнул ко мне и дохнул на меня крепкими сигаретами с луком.

– На "Праздничном огоньке" сказали. Я зрителя на нём играть ходил.

– Не обессудь, дети других героев любят сегодня, –сказал Геннадий.

– И что за роль? – спросил я.

Геннадий набрал воздуха в грудь, посмотрел на мужчин в фиолетовых пиджаках и женщин в платьях с бусами, многозначительно кивнул им и сказал:

– Он самый! – выдержал паузу. – Аниматор!

Я сразу закрыл дверь, но Геннадий успел подставить ногу и в тонкую щель между подъездом и квартирой проскользнула весёлая голова Петра Ивановича. Она дохнула на меня сигаретами и успела подмигнуть, пока Геннадий тянул с натугой дверь на себя.

– Не обессудь, Константин. Где мы в новогоднюю ночь артиста искать будем? Две тысячи. А?

– Каждому, – добавила голова Петра Ивановича.

– Каждому, – согласился Геннадий. – За пятнадцать минут. Родители, – Геннадий показал на платья с фиолетовыми пиджаками, – ёлку поставили. Они вам подарки дадут, а вы споёте песенку, станцуете и отдадите подарки.

– Я танцевать не умею.

– Ты? Артист? – удивился Пётр Иванович.

– И петь что им буду? За текст, кстати, доплата всегда.

– "В лесу родилась ёлочка" споёте и по кругу с детьми попрыгаете. Не обессудь.

– С кем попрыгаем?

– С детьми.

– А ещё с кем?

– С их родителями, – Геннадий показал на пиджаки с платьями. Они сразу ногами зашёркали, галстуки поправлять стали и бусы, как будто скромность выражая, теребить. Это, пока трезвые, они такие скромные, а, когда выпьют – что? Пиджаки снимут? Угрожать колбасе начнут?

– А ещё? Я с кем прыгать буду?

– С Петром Иванычем.

Пётр Иванович, услышав, что о нём речь, заулыбался снизу и дурацкое па исполнил.

– У нас костюм коня есть. Вы вдвоём с Петром Иванычем в него залезете – и под ёлку.

Я снова потянул дверь на себя, но Геннадий вцепился в неё железной хваткой.

– Три тысячи.

Я потянул дверь на себя обеими руками.

– Четыре.

Я потянул дверь так, что дверная ручка заскрипела и, казалось, вот-вот оторвётся.

– Пять тысяч!

– Каждому, – добавил Пёрт Иванович.

– Каждому, каждому. По пять тысяч. И свой стол стеклянный тебе отдам. У тебя же сидеть не за чем. И две табуретки. Из "Икеи". Сейчас. Не обессудь.

Я ослабил хватку, и Геннадий повеселел.

– Мигом, Константин.

Новый год мы с женой встречали за стеклянным столом, сидя на табуретках.

– Хороший стол, – сказала жена.

– Очень, – кивнул я.

– Не расстраивайся.

– Да чего расстраиваться: пять минут позора – и ты инженер. Аниматор. Конь. Надеюсь, издеваться не будут. Если будут, я уйду. Или в морду кому-нибудь заеду.

– Так дети будут.

– С родителями. Пьяными. В новогоднюю ночь.

– А ты скажи, что только с детьми работаешь. Дети не пьют.

– Да сейчас такие дети…

В половину первого я сел в лифт, спустился на минус первый этаж, мы с Петром Ивановичем переоделись в коня и пошли на ёлку во двор.

Пётр Иванович хотел быть передней частью коня, и мы с Геннадием с трудом убедили его, что огромная задняя часть выглядит смешно и упираться в голову двумя руками, чтобы она не сползала на пол, неудобно и тоже смешно. Особенно Геннадию. До слёз и катанию по полу. Вернее, приседанию на месте, потому что пол на минус первом этаже грязный.

– А, кроме коня, никаких нет костюмов? – с последней надеждой спросил я. – Всё-таки не год коня. Может, есть что-то актуальное?

– Есть! – обрадовался Пётр Иванович. – Глобус!

– Какой ещё "Глобус"?

– Этот!

Пётр Иванович выпрыгнул из коня, побежал в угол кладовки, достал из него жёлтый круглый костюм глобуса и поторопился залезть в него.

Геннадий со скепсисом наблюдал за моим напарником.

– Пётр Иванович недавно листовки "Глобуса" раздавал. Он открылся здесь неподалёку.

– Категорически актуально! – воскликнул Пётр Иванович. – Заходите в магазин, покупайте всё подряд! "Глобус" будет очень рад!

И тут я не выдержал, схватил костюм, вытряхнул из него Петра Ивановича, и мы полезли с ним в костюм коня.

Когда наш конь появился во дворе, дети постарше уже вовсю катались с горки, бросались снежками и раскачивались на качелях.

Геннадий вышел заранее. В костюме Деда Мороза рядом с огромным мешком подарков Геннадий размахивал руками и рассказывал детям помладше: кто хорошо вёл себя в прошлом году, получит хороший подарок, а кто вёл себя плохо, получит плохой. Понятно, что все получат ровно то, что дали Геннадию родители.

Сами родители в фиолетовых пиджаках разливали водку на теннисном столе вдалеке от детей и ёлки.

– Ты же говорил в дедов морозов современные дети не верят, – зашипел я в ухо Геннадию, пока Пётр Иванович танцевал задними ногами коня где-то за мной.

– Не обессудь. Какой новый год без Деда Мороза?

– А без человека-напильника? Я тебе голову сейчас отпилю и табурет на её место поставлю.

– Шесть тысяч, – шепнул Геннадий.

– Каждому! – запел сзади Пётр Иванович.

– Знаешь что? Снимай костюм Деда Мороза и полезай в коня, пока табуретку к твоей голове прикручивать не стал.

– Но вокруг же дети, – с надеждой в голосе сказал Геннадий.

– Вот именно. Им очень понравится

человек-табуретка.

Геннадий загрустил, посмотрел на мешок с подарками и сказал:

– Пойдём в кладовку, там переоденемся. Только мешок без присмотра оставлять нельзя.

– А ты бери его с собой, – сказал я.

– Он тяжёлый.

– А голова у человека-табуретки ещё тяжелее.

Вздохнул тяжело Геннадий, взял мешок и поволок его за собой в сторону подъезда. Идёт он со спиной сгорбленной, а рядом наш конь задними ногами пляшет.

– Пётр Иванович, – сказал я ему, – ты не мог бы не плясать и песни не петь? А то как-то странно выглядит, что у коня задняя часть танцует и поёт.

– А я же хотел впереди стоять.

– А сейчас Геннадий мне костюм Деда Мороза отдаст и ты встанешь впереди. Да, Геннадий?

– Не обессудь, Константин, но ты не прав. Я от чистого сердца тебе пять тысяч предложил, стол и табуретки, а ты из меня человека-табуретку сделать хочешь.

– Да я человека-стола из тебя сделаю, если ты так медленно идти будешь.

А идти надо было как раз быстро, потому что дети, что помладше, заметили, что Дед Мороз с их подарками уходит и пожаловались тем, которые на качелях качались и с горки катались.

Первый снежок попал мне в плечо. Второй – в ногу. А третий прилетел прямо в ухо и был такой твёрдый, что в ухе сразу появился характерный для точных попаданий звон.

– Конь украл подарки! – закричал кто-то.

И в коня посыпался град снежков.

Краем глаза я заметил, что фиолетовые пиджаки двинулись в нашу сторону.

Я потянул морду коня, пытаясь вылезти из костюма, но Геннадий вцепился в голову коня и зашептал:

– Константин, не обессудь. Ты детям праздник испортишь. Они решат, что конь не настоящий. И родители нам не заплатят.

– Каждому! – закричал сзади Пётр Иванович, подпрыгнув от точного попадания снежка в него.

– Да не надо уже ничего, – ответил я. – И стол со стульями тебе верну.

– Десять! Десять тысяч, – выдохнул мне в ухо Геннадий.

– Каждому, – добавил сзади Пётр Иванович.

– Не обессудь, Константин.

К моему удивлению снежки пролетали мимо Деда Мороза. Как мифический исполин стоял он в граде снарядов. Белая борода развевалась от московских ветров, а балабончик на шапочке подпрыгивал на месте.

– Дети, – воскликнул Дед Мороз, – не обессудьте: оставьте коня в покое! Это наш новогодний друг!

Град снежков усилился. Это к детям присоединились пьяные пиджаки. Снежки больно, а больше неприятно, били по ногам, спине и голове коня.

– Он хороший! – воскликнул Дед Мороз и потянул на себя мешок с подарками, потому что дети вцепились в него и потащили к ближайшей горке.

– Молодец, Митя! – кто-то из пиджаков похвалил сына.

Геннадий всеми силами пытался сохранить подарки, но Геннадий был один, а детей – полный двор.

– Дети, – сказал Геннадий, – а хотите мы позовём Глобуса?

– Хотим! – закричали дети.

– Ха-ха, хотим! – закричали пиджаки.

– Давайте вместе поднимем руки вверх и позовём: "Гло-бус! Гло-бус!"

По новогоднему волшебству дети отпустили мешок, подняли руки и закричали:

– Гло-бус!

Их отцы тоже подняли руки и тоже закричали:

– Гло-бус!

Пётр Иванович, который бодро уворачивался от снежков, подпрыгивая и приседая, остановился, и огромный снежок попал ему прямо в голову.

– Я? – не веря своему счастью и не обращая внимания на снежок, спросил он.

– Нет. Глобус, – сказал я. – Быстрее в кладовую.

Как самый настоящий конь, мы с Петром Ивановичем поскакали в сторону подъезда.

Геннадий с трудом закинул мешок на плечо и поплёлся за нами следом, продолжая скандировать:

– Гло-бус! Гло-бус!

И мы так бодро скакали и шли к подъезду, что я бы стал дедом морозом, а Пётр Иванович – глобусом, если бы какой-то крупный мужчина в пижаме и тапочках с бутылкой шампанского в руке не перегородил нам путь.

– Гена, куда? – пьяным басом спросил он.

Геннадий как-то сразу сложился пополам, чуть не наступая на бороду, и заблеял:

– Венеамин Алексеевич, не обессудьте: мы как лучше хотели. Глобус для детишек…

– Зачем глобус? – спросил Венеамин Алексеевич. – Ты же сам сказал: на коняжке Арсюшу покатаешь.

– На коняжке?! – закричал я.

– Покатаешь! – подхватил Пётр Иванович.

– За деньги, – продолжая кланяться Венеамину Алексеевичу, сказал Геннадий и схватил меня за ногу, потому что я направился к подъезду и готов был разбить стекло, лишь бы войти в него. – За отдельные деньги. Кроме тех, что сдавали.

– Да то, что сдали, я уже забыл, – Венеамин Алексеевич отхлебнул шампанского из горла. – Сколько?

– Пятьдесят, – подал голос Пётр Иванович.

– Тысяч? – спросил Геннадий и даже отпустил мою ногу, и я с размаху врезался в огромный живот Венеамина Алексеевича.

Он убрал от себя голову коня, приподнял меня и поставил на землю.

– Долларов? – спросил он.

– Каждому! – воскликнул Пётр Иванович.

Венеамин Алексеевич залез в карман пижамы, достал из неё толстое портмоне, открыл его и сказал:

– Давайте по сто тысяч, но рублей.

– Ну не знаю, – сказал я. – Никого я катать не собираюсь.

– Ребёночка маленького, – сказал Венеамин Алексеевич. – Четыре годика.

– Я покатаю, – сказал Пётр Иванович. – Мне на плечи посадите, и поедем.

– Сто тысяч, – тихо сказал Геннадий. – Не обессудь, Константин, соглашайся.

И я подумал, что сто тысяч – это большие деньги. К тому же, везти буду не я, а Пётр Иванович, так что мне останется только изображать коня. Ржать, может быть, или что там кони делают, когда возят детей. Тем более, четырёхлетних. И если катать быстро, то можно улизнуть с мероприятия раньше, чем на коня полезут пиджаки. И сто тысяч – это три с лишним раза можно заплатить за съём квартиры. И ребёнок всё-таки трезвый. И лёгкий. И такие деньги.

А когда мы с Петром Ивановичем увидели ребёнка, сына Венеамина Алексеевича, мы поняли, за что нам платят.

Хотя Арсюше и было всего четыре годика, весил он как самый настоящий слоник-жиртрест. Из тех, которым каждый год покупают новое кресло, потому что из старого выросли.

Венеамин Алексеевич отхлебнул из бутылки шампанского и протянул её сыну.

– Арсюша, для храбрости.

– Арсюша итак храбрый, – возразил я. – Да, Арсюша?

Ребёнок-слон поправил ремень на огромном животе и протянул варежки к бутылке.

– Детям пить нельзя, – снова возразил я и подумал, что сто тысяч – недостаточная сумма для провоза слоников.

– Да ему почти семь лет. Какой он ребёнок? Я в его возрасте курил и матерился. Кстати, закуришь? – спросил у сына Венеамин Алексеевич и полез в карман халата за сигаретами.

– Вы сказали: ему четыре года.

– Где четыре, там и семь.

– А где семь, там и десять?

– Десять – уже совершеннолетие.

Арсюша взял варежками бутылку с шампанским и наклонил её к себе.

– Пётр Иванович, – спросил я, – а вы уверены, что хотите катать Арсюшу?

– Уверен, – ответил Пётр Иванович. – Мне такие деньги, как за катание на лошади, за полгода работы дворником платят. Потерплю как-нибудь. И не такое в жизни терпеть приходилось.

– А я бы, пожалуй, не стал терпеть. Здоровье не купишь.

– И не продашь.

– И не заработаешь. А радикулит заработать можно.

В последний момент Венеамин Алексеевич забрал бутылку у ребёнка и отхлебнул из неё.

– Шучу, – сказал он. – Арсюша маленький ещё шампанское пить. Только водку.

Венеамин Алексеевич засмеялся, вставил в губы сигарету, поджёг её и выдохнул дым в лица аниматоров. И я уже готов был броситься на Венеамина Алексеевича, но неожиданно он отсчитал пятирублёвыми купюрами и дал каждому по пачке денег: мне, Петру Ивановичу и Геннадию. И единственное, что пришло мне в голову, это спросить:

– А ему за что?

– Так каждому, – ответил Венеамин Алексеевич.

– Каждому, – благодарно повторил Пётр Иванович.

Геннадий с трудом поднял Арсюшу.

– Дорогие кони, не обессудьте: принимайте всадника.

Он посадил Арсюшу на плечи Петра Ивановича. Дворник покачнулся, едва устоял на ногах, присел, поднялся, и мы пошли.

С каждым шагом деньги становились мне роднее и я думал о том, что пять минут позора – и ты инженер. Всего каких-то пять бесконечных минут.

Первый круг вокруг ёлки мы проехали почти спокойно, на втором круге Арсюша решил пришпоривать коня ногами, а на третьем перекинул через шею коня пояс от пальто и стал меня душить.

Фиолетовые пиджаки закричали:

– Правильно, гони его! Пусть галопом скачет! Ска-чи, ска-чи!

А я не хотел скакать. А хотел дышать. Я впился руками в пояс и потянул его в обратную сторону. Арсюша оказался не только крупным ребёнком, но и сильным. Так просто забрать у него пояс не получалось.

– Тя-ни, тя-ни! – закричали пиджаки, и кто-то из них бросил снежок прямо в то же самое ухо.

В ухе снова зазвенело, и я со злостью дёрнул пояс так, что Арсюша закачался в седле и чуть не упал с коня.

– Э, аккуратней, – сказал Венеамин Алексеевич. – Оборзели? Я вам плачу, чтобы катали, а не калечили.

Геннадий подпрыгнул ко мне и зашептал:

– Не обессудь, аккуратней.

– Вези его сам, – ответил я, придерживая рукой пояс, чтобы не задушили. – Забирай голову коня и вези. Тебе тоже заплатили.

– Не обессудь, Константин: я Дед Мороз. Мне положено подарки раздавать.

– Я тебе сейчас пенделей раздам. Тпру, приехали.

Я стал стягивать с себя голову коня.

– Ве-зи, Ве-зи! – закричали пиджаки.

Прямо под носом у меня пролетел снежок. Я обернулся и увидел пьяные фиолетовые лица. Кто из них кидает снежки, понять было невозможно.

– Сейчас по морде кто-то получит, – сказал я.

– По-лу-чит, по-лу-чит! – закричали пиджаки.

К нам с Геннадием с бутылкой шампанского в одной руке и сигаретой – в другой направлялся Венеамин Алексеевич.

– Куда приехали? – басом спросил он. – Гена, ты обещал на Красную площадь свозить.

– Пло-щадь! Пло-щадь! – закричали пиджаки.

– Ах, обещал Гена! Ну вот Гена обещал – он и повезёт, – сказал я . – Дедом Морозом. Ездовым! Да, Гена?

– Константин, я не Гена. Я Геннадий! Не обессудь.

– Ты Человек-табуретка. И человек-стол. Сейчас будешь.

Мне удалось всё-таки забрать у Арсюши пояс и содрать с себя голову коня. Я бросил её в толпу, попал в кого-то из пиджаков, и он упал. Остальные пиджаки засмеялись. Сбитый товарищ попытался встать, но пиджаки мешали ему, снова бросая на землю.

– Возьмите свои деньги, – протянул сто тысяч Венеамину Алексеевичу. – Он вас покатает, – показал на Геннадия.

– Меня? – спросил с удивлением и дымом Венеамин Алексеевич.

– Ну не вас лично, хотя, может, и вас. Особенно если вы ему доплатите.

– Каждому, – сказал Пётр Иванович, едва держась на ногах.

– Он весь двор покатает. Да, Гена? До самой Красной площади.

– Покатаешь? – услышал я за спиной, когда шёл к подъезду.

– По-ка-та-ешь! – закричали пиджаки.

– А дядя куда пошёл?! – спросил кто-то из детей.

– А он пошёл за Глобусом, – ответил находчивый Геннадий.

– Гло-бус! Гло-бус! – закричали дети с их родителями.

Под их крики я и возвращался домой.

Стол и табуретки выкинул прямо в окно, под которым Геннадий с Петром Ивановичем катали на себе Венеамина Алексеевича. Стол даже не разбился, хотя стеклянный. А табуретки сломались. Видимо, такого качества были. Как сосед.

Он мне с самого начала не понравился. Во-первых, представился Геннадием, а не Геной, а во-вторых, всё просил не обессуживать. Я только поэтому и представился ему Константином, хотя весь дом знает меня как Александра. Но это и к лучшему. Пусть думают, что Константин с их детьми играть отказался. В ночь новогоднюю. Потому что как новый встретишь, так его и проведёшь. А я его и не встречал ещё. Это Константин встречал, ему и скачать конём до следующего нового года.

А он ещё нескоро наступит. До него двенадцать месяцев, триста шестьдесят пять дней, а в минутах и секундах ещё больше. Они вообще, эти года, какие-то необъятные и долгие. Как новогодняя ночь. В которой скачут и скачут Геннадий и Пётр Иванович на Красную площадь.

А современные дети с фиолетовыми пиджаками кричат им:

– Гло-бус! Гло-бус!