Название книги:

Осторожно, двери открываются

Автор:
Кэтрин Вэйн
Осторожно, двери открываются

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Разве?

Он покосился на девушку, невольно фотографируя глазами её выражение лица. Грустное, печальное, отрешённое не только от собеседника в толстовке с непонятным логотипом, но и от всего окружающего мира. Во что же ты вляпался со своими нелепыми "прости" и "извини"?

Таня не любила, когда из человека нужно было ждать каких-то слов. Она вернулась к разговору первая.

– Каждый день тут бываешь?

Балерину кадрит обычный курьер. Глупая глупость. Есть риск не допрыгнуть до неё.

– Ну, я… Я.... работаю в центре города. В этом районе тоже бывают. Приходится сюда захаживать. Эти площади, улицы. Вижу каждый день, в общем, всё одно и то же.

Вместо воздуха с корицей совсем рядом образовалось волокнистое напряжение. Каждое негромкое слово грозилось перейти в бессмысленные минуты за столом. Под пристальным взглядом девушки курьер запинается, глотает окончания, слабость в его голосе как от внезапной простуды, и от волнения он держит кружку двумя руками.

Таня поправила локон причёски и сделала глоток напитка, чинно смакуя каждую капельку.

– А мы, правда, познакомились в поезде?

Всего немного отойти в сторонку тёплого разговора и вот Юрий уже смотрит с благодарностью за то, что диалог не превращается в монолог.

– Ты так и не вспомнила? Да. Правда. Познакомились в поезде. Интересно, зачем же мне выдумывать это?

Хотелось бы и Тане знать ответ на этот вопрос, но она решила смягчиться. Пускай продолжает. Это впрямь становится занятно.

– Ты слушала фортепиано. Что-то классическое в наушниках. Тебя встречал парень. Высокий, с яркими голубыми глазами. Светлые волосы. На нём была куртка. Кожаная. Коричневая. Нет, стой, чёрная, да. И белые кроссовки.

Наклонив голову на правый бок, Таня соединила пальцы обеих рук в замок на поверхности столика. Продолжим.

– Ну, и что Вы ещё можете изложить суду, уважаемый свидетель?

– Тонкая цепочка с жемчужинами была у тебя на шее. Маленькие такие звенья. И камень посередине. С фиолетовым отливом. И на пальце кольцо. С завитками.

– Походит на то как маньяк изучает свою жертву.

– У меня память хорошая. Проходит мимо девушка – я буду помнить во что она одета. Или парень – могу через пару дней рассказать что у него было в руках. Или ребёнка описать и с кем он был. Я не знаю почему, но запоминаю.

– Да, из таких как ты и выходят отменные маньяки. Только учти – за насилие над инвалидом в аду тебе приготовят отдельное место, – хмурость напротив стала сильней и губы девушка поджала в недовольном жесте.

– Я это запомню. На будущее. И придумаю что-нибудь другое.

Юрий обиженно опустил голову.

– Тебе неприятно моё общество? Я слишком навязчивый, наверное. Просто хотел… Познакомиться поближе. И извиниться за поезд.

Голос парня сделался виноватым. Лобовое столкновение. Тане оно явно не нравилось. Именно потому, что такой тон разговора всегда ставит людей в неловкое положение. И вот она уже ежится, словно от холода и сожалеюще улыбается.

– Мне неожиданно твоё общество. Почему именно меня выбрал ты? Что, никого больше нет вокруг? С чего бы вдруг? Я приняла твоё "прости". И, смотри, вторую встречу не могу вспомнить, что же было в поезде. Так часто знакомишься с людьми от скуки ради? И захотелось немного разнообразия?

– От интереса ради. Ты заинтересовала меня.

Таня вздёрнула брови, допивая чай.

– Значит заинтересовала? Чем?

– Твои руки. И шея. Мне понравилось как цепочка огибает твою шею, а руки всё делали не спеша, лениво. Они совсем у тебя хрупкие.

Те самые руки приподнялись над столом. Двинулись плавно в сторону, вверх, вниз, снова плавно в сторону и застыли перед зелёными глазами. Волнительно. Парень следует взглядом за пальцами. Каждым шевелением. И вытягивает голову вперёд, когда руки девушки исчезают под столом, и улыбается хитро, поднимая взгляд по её шее.

– Ты меня клеишь сейчас?

– Нет. Ты спросила, а я ответил. Мне свойственно интересоваться подобными деталями. Я архитектурный институт закончил.

Ах, умалишённый художник. Неудивительно. Хотя… Таня вернула руки на стол, раскинув пальцы веером. Взгляд зелёных глаз впялился в них. Внимательно. Она их убрала вновь под стол себе на колени и зелёные глаза нахмурились. Интересно. Это ведь может продолжаться долго. Вечно. Никто, да, кажется, действительно никто ещё так не зацикливался на её обычных балетных руках.

– Пишешь картины?

– Нет, скорее иллюстрации и так, немного чертёжник, чуть-чуть архитектор.

В ответ Таня наклонилась, чтобы рассмотреть и его пальцы. Что ж, не похож. Не художник. Обычные пальцы среднестатистического парня, в котором вряд ли с первого взгляда можно увидеть хоть какой-то творческий потенциал. Есть след от клея и порез на большом пальце. А больше… Ничего.

– И мои руки, естественно, вдохновили тебя на художественный подвиг?

– Ещё нет, но только если…

Юра запнулся и хотел попросить о новой встрече. Помешал телефон. Он зазвонил совсем не вовремя на стороне Тани.

– Да Лёш. У…уже? Так быстро? Я на Никольской. Чай пью. Да, через пять минут подъеду. Жди.

Торопливо девушка надела куртку, вытерла с уголков губ крошки, оставив право заплатить за обоих малознакомому Юре.

– Уже уходишь, да? – его глаза заметались в недоумении.

– Уезжаю, – язвительно отозвалась девушка, надеясь, что это действительно последние пять минут их общения. В этой жизни.

– Тебя пров… Забирают отсюда? – Юра встал, решив пойти против плана. Открыть дверь. Ни отстать, ни оставить Таню без многообещающего "до встречи". Не оставить себя без этого прощания.

– Да, тот самый голубоглазый блондин в куртке и белых кроссовках. Ну что, Юра из поезда, счастливо оставаться.

В руках под неловкими пальцами были набраны буквы. "Таня". Успеть. Не допустить ошибку.

– Когда девушка уходит из кафе, она оставляет свой номер телефона на салфетке.

Таня закатила глаза.

– Пафосные мелодрамы любишь посмотреть? Забудь. Никогда не говори девушкам такой бред. Бывай.

– Но номер… Ты разве не оставишь? – Юра попытался задержать. Готов был свои контакты написать на любом клочке бумаги. Но девушка лишь пожала плечами, отъехав от столика сделала полукруг и, сжав колёса, направилась к выходу. Всё делает быстро, сосредоточенно. Таня была из тех людей, что не любят тратить лишние секунды зря.

Напоследок с улицы карие глаза обжигают парня взглядом. Догонять и преследовать не надо, не нарывайся. Бывай… Просто слово, оставляющее вкус незаконченного разговора. Так действительно говорят, когда будущее становится ненужным. Именно после этого встретиться снова не получится. Да, приятно было познакомиться, бывай.

Юра открыл в телефоне список адресов на завтра и отметил для себя, что время на площадь Театральную у него снова будет.

Глава 3

Взгляд. В глаза своего партнёра. Такой бывает один на миллион. Когда ты рассказываешь лишь мимикой лица, движением тела всё, что внутри. Любовно обвить за талию, сгибая ногу в па. Прислонить к его крепкому плечу свою голову и веки поднять, чтобы ваши взгляды встретились. Но есть опасность, что он увидит какой зверь из тебя вырывается. Волчица с переломанными конечностями, которая от боли даже не может выть. Есть партнёры, которые чувствуют тебя. А есть…

Есть Лёша, смотревший перед собой на стоп-кадр репетиции. В минуты, когда в квартире появлялся он, любой вечер, любой час превращался в репетицию. Гостиная становилась репетиционным залом с многочисленными зеркалами и балетным станком. Вместо фортепиано был плазменный телевизор как окно в театральный зал.

Таня лежала головой на бёдрах Лёши и вместо экрана телевизора смотрела в потолок. Считала несуществующие трещины пока он, будущая надежда балета, считал по пальцам замечания хореографа.

– Ну, ты же видишь, я всё сделал правильно, – обозлённо парень поставил видео на паузу, сжав переносицу, – не с той ноги пошёл. Нет, ты слышала? "Ты пошёл не с той ноги и всех сбил". Охренеть. А то, что Васильев ушёл на вторую линию…

Таня закинула голову, чтобы встретить голубые глаза на самом пике возмущения. Но нет. Неправедный гнев летел в несчастную телевизионную коробку, и жестикуляция руками была отправлена в воздух. Девушка улыбнулась и поднялась рукой до щеки. Тш-ш-ш, успокойся, ты прав. И даже когда это было не так.

– Лёш, остынь, просто сегодня не твой день. Завтра тебе скажут – "молодец, сегодня отлично".

Она не смотрела на экран, а лишь по изменениям на лице парня читала, что там происходит. Руки высоко, поворот всем туловищем и вытянутая под нужным углом нога. Подбородок на нужном уровне и Лёшин шаг один из лучших в первой линии мужского кордебалета. Голубые глаза вкрадчиво смотрели на экран не ради ошибок. Зачем? Когда с четырёх лет талантливому Алёшке повторяют – бриллиантовый, хрустальный мальчик. Лучше его и нет. Планка. Цели. Это не просто слова, а смысл его жизни. И теперь он смотрит с прищуром на подтверждение этих слов. Бриллиант. Да, так оно и есть.

Нет.

Таня знала каждую претензию в сторону танцора от и до. Неизменные замечания, идущие ещё с хореографической академии. Грубые руки, слишком пошлые изгибы тела, смазанные прыжки, излишняя пластичность, выпадание из ритма. И далее, далее, далее.

Но Лёша был глух, нем и после каждого замечания с экрана перематывал на момент, где ему говорили заветное "молодец".

А ей бы сейчас простого. Ласки. Мягкие, нежные руки поближе к себе. Таня любила касания. Будь они лёгкие, незаметные, грубые или совсем детские. Крепкие руки танцора схватят за запястье, и Таня обычно знает: за этой хваткой будет мягкий поцелуй в плечо. Тёплое уединение. Он её согревал, а она неизменно жалела.

Всё это было где-то там, в прошлых месяцах, в новогодние каникулы до и после спектакля "Щелкунчик".

Сейчас Лёша лениво отклонялся и морщился.

 

– Тань, я не могу сосредоточиться, хватит. Как ты видишь, целостность танца от моей помарки не нарушена.

– Ты повернул голову и сделал шаг не в ту сторону. Изменил ход истории. Ты ведь ведёшь эту линию. Должен понимать важность технического соответствия. Картинка разрушилась.

Парень закусил губу. Глупость. Конечно, Таня сказала глупость. Вместо похвалы всегда кидает упрёки. Одного не понимает она – это не помогает. Как и её пальцы по его бёдрам. Не успокоит. По упругой коже они ведут туда и сюда незаметно, легко. Не права, конечно, как всегда. Голубые глаза опустились мимолётно вниз. На открытые девичьи розоватые губы и её бледные веки. Что она делает? Слепо водит по упругим бёдрам, забираясь под тонкие ткани. Сначала шорты, потом майка, а дальше что… Что-то ищет? Что она потеряла в его голой коже?

– Ты заметила, как мой прыжок стал лучше? Или…

– Да, лучше. Гораздо лучше, – Таня прервала речь. Соврала, чтобы не огорчать. Не продолжать диалог о танцах. Становилось всё труднее дышать, когда музыка с экрана звучала близко, совсем близко. Опускалась недогоревшим остатком пламени внутри на острые края раны. Не говорить, не дышать воздухом профессиональной болтовни.

Не хотела.

Стиснув зубы, Лёша сжал руки своей девушки и резко убрал в сторону от себя.

– В экран посмотри и скажи, как?

Таня закрыла глаза. Перевела дух. Вниз по телу уже бежало многообещающее тепло, но как обычно оно там и останется.

– Дело не в прыжке, Лёш. А в тебе. Это ты изменился.

Парень задумчиво посмотрел на экран, потом в карие глаза. Опять на экран и в глаза. Однако права. Он за год стал гораздо лучше. Практика в театре, выступления на сцене дают свои плоды. Теперь Алёшка не просто мальчик из училища. Он – танцор. Настоящий. Гордый. Идеальный.

Музыка стала тише, и мысли влюблённой танцовщицы унесло в ностальгию. К тем дням, где среди летних пейзажей, закатов и сна под самое утро, был восторг преподавателей. Девочка не самых лучших внешних данных сошла с Петербужской академии. Партнёршей к высокому парню с призовыми местами на конкурсах. Ей не нужно было особых усилий, чтобы в каждом балетном па была исключительно точная техника. "Вагановская воспитанница, сразу видно" – говорили хореографы. Ему не стоило делать ничего вообще. Природа и династия постаралась. "Мальчику грех с таким лицом и физическими данными не давать сольные партии". Идеальная пара как вишня на низкокалорийном торте училища.

Пара осталась.

А сольные партии нет.

Ни у неё, ни у него.

Никто в той ностальгии не предупредил, что одному в балет закроют двери, другому до статуса "солист" приготовят длинный тернистый коридор. Никто не сказал, что "пахать и плакать" поставят занавеску для свободных часов влюблённым. Вот там, на Никольской, какой-то Юра может утащить в кафе, нести чушь битый час и невольно теряться каждую минуту разговора. А здесь, на диване в квартирке из рекламного ролика, Лёша не может взять и запустить пальцы в её волосы, лечь рядом, лицом к её лицу и говорить о планах на выходные.

Поедем к родителям. В Питер к твоему отцу. А хочешь куплю билеты в кино на весь день? Будем вместе готовить моей маме торт.

Нет.

Идеальные слова. Они так и останутся в мыслях. Как и тело Алексея не сменит своего положения. Как и лицо Юры, останется за стеклом кафе на Никольской. Сожалеющим и печальным.

В конце концов, Таня взяла ладонь своего парня и приложила к щеке. Так хорошо. Действительно хорошо.

– Почему мы не ходим в ресторан? – она пальцами по его венам как по шёлковой постели провела сверху вниз. Перебежала дорогу и оказалась снова под его майкой.

Алексей пожал плечами. Холодно.

– У меня времени нет. Я в театре одну часть дня, другую у меня съёмки в рекламах, клипах, – на лице танцора мелькнула тень сочувствия и мысль, что нужно подумать про ресторан. Но он быстро вернулся в обратное, безразличное состояние. Сжал запястье Тани, когда её пальцы потянули резинку его шорт вниз. Не хотел. Боже, как он не хотел ложиться с ней в постель. Нет, нет, нет. Не сегодня. Просто не хотел без всяких причин.

Нежелание граничит со злостью.

– Тань, я попросил, заканчивай уже!

Он рявкнул с ненавистью, поэтому Тане пришлось повиноваться и сложить в позе мертвеца руки на своей груди. Опять разглядывать потолок и только невзначай косить глазами в сторону любимого. Просто устал, не надо раздражать.

– Знаешь, у нас появился парень новый. Ты не представляешь как он талантлив. Из Латвии приехал. Вот посмотри, я снял его репетицию.

И у танцора дверь закрывается прямо перед чьим-то носом. Это можно было назвать семейным. Таня закрывалась от незнакомцев, Лёша открывался всем, кроме своих близких. Спать предпочитал в этой самой гостиной, пускал Таню поближе к себе, когда был очень уставшим и на твёрдое "нет" просто не было сил. Его глаза увлечённо следили, как тот самый новенький из Прибалтики исполняет комплекс движений.

Это любование с хитрой тенью в глазах.

– Посмотри, как он тебе?

Таня сжала свои пальцы в кулак. Хотелось забиться в стенку дивана, спрятаться за обивку. Чтобы не слышать оркестр балета, не понимать абсолютно ничего.

– Спасибо, я не хочу.

– Ты только посмотри, посмотри. Это же готовый солист!

Рядом с девичьим слухом пальцы захрустели. С каждым повышением громкости звука Лёша хрустит громче и сильнее. Так, что в голове появляется нарастающая боль. В районе висков.

– Лёш, я не хочу на него смотреть.

Её настырный тон страдал. Сколько можно не замечать, что несостоявшейся артистке со статусом инвалида не хочется обсуждать танцы. Никакие. Никогда. Больше ни за что. Смотреть на тех, кто сделал рывок, к цели. А она осталась далеко позади.

– … ему в пару поставили Наташу. Помнишь рыженькая такая? Помнишь, она с тобой училась в Питере? Так хорошо смотрятся вместе.

Танцоров переводят из одного театра в другой. Из города в город. Один за другим. Они чувствуют своими кончиками пальцев ног все по очереди сцену Большого театра. А ей остаётся об этом лишь слушать, стиснув зубы. Да нет, никто не виновен, что ей не дано это счастье. Танцевать. Из всех танцоров мира никто не виноват, что теперь её образ жизни исключительно сидячий. Таня закрывает глаза и думает только в свою сторону: "Какая же дура, сожалеть, что не можешь так же, по сцене в пачке из фатина, в шёлковой юбке на долгих репетициях скакать. Какая ж дура, тайком хотеть этого всего. Ревновать сцену к тем, кто может". Звуки скрипок сливаются в один музыкальный звук и в голове танцовщицы превращаются в пищащий ультразвук. Больно.

– Отнеси меня в ванную. Я хочу погреться, – Таня промямлила, упорно отворачиваясь от телевизора. Потянулась руками к шее своего парня. Уцепиться. Не в желании. А лишь, чтобы держаться по дороге в маленькую комнатку. Под воду.

***

Из зала на тебя обязательно посмотрит тот, кому ты танцуешь этот танец. Для кого ты стоишь и, превозмогая боль, меняешь позиции, смотря целенаправленно как учили – в никуда. В пустоту.

Юра складывал обычно пальцы по форме маленького окошка и, прищурив глаз, рассматривал объекты, уходящие верхушкой в небо. В пустоту. Грубые здания, несчастный вид, дух давно почивших эпох. В магазинах, офисах, метро он постоянно видел с профессиональной художественной точки зрения море несовершенств. И точно знал как их можно было исправить.

Но это было никому не нужно.

Курьеры. Вот кто действительно нужны. Говорить лишнего не надо. На то нет причин. Выдумывать что-то этакое для результата подавно. Раздавать советы полезно, да, но они никак не влияли на жизнь. Клиенту можно лишь посоветовать как лучше отправить письмо и на какое время сделать заказ. Вот и всё. И Юра продолжал делать в свободную минуту пальцы рамочкой и рассматривать в неё очередное здание.

Руки архитектора-курьера теплом обдавал стаканчик зелёного чая из дорогого кафе и стаканчик с обыкновенно крепким американо из "Макдоналдса". Холодными пальцами парень водил по ёмкостям, чтобы согреться. Кофе бодрит и, кажется, работает так только с ним. Там, на Никольской за столиком, вчера, недовольная Татьяна, учуяв запах кофейных зерен, опускала глаза, морщилась. Как ребёнок, знавший с рождения запах горькой микстуры от кашля. И как она мякла, чертами лица становилась свободной от глотка чая.

На этот фрагмент мягкости была игральная карта большего значения. Её звонкое "бывай".

Юра смотрел по сторонам, укрывая от ветра напитки. Лишь бы не остыли до её появления.

Бывай.

Она наверняка не захочет видеть безумного парня. В третий раз нет, уже не даст ходу его наглости. Юра встал со скамейки и перешёл на другую сторону Театрального проезда, чтобы обойти всё вокруг.

Нет, никого.

Излишний напор убивает в руках птицу, но и бездействие опустошает эти самые руки. Глаза парня кружили по периметру площади. В голове был рой вопросов и все они вели к одной мысли – она испугалась. Что псих. Что маньяк. Что просто легкомысленный мудак. Или наоборот простодушный идиот, решивший посочувствовать девушке, но убивший тем самым шанс на хорошее. Нельзя было так. Именно с ней.

Наступавший март добавлял тон меланхолии, от которой Юра закрывался своими яркими зелёными глазами и редкой улыбкой. Всё и так слишком плохо, чтобы каждый час ощущать себя виноватым. Планы портились, погода нагоняла ветер. Ещё пять минут, чай остынет и придётся топтать грязь, до вечера по адресам разносить документы.

Только не сегодня.

Кто-то за спиной парня громко кашлянул. Послышался скрип резины.

– А как ты догадался, что я сюда приду?

Вылетев из потока бесконечных москвичей и туристов, попутчица из поезда тихо оказалась за спиной. Из глубины холодного озера пыталась выплыть на воздух. Вдохнуть кислород и понять – всё хорошо. А этот Юра тренер по плаванью ждал её у берега. Чтобы недоумевая улыбнуться и спросить:

– Ты… Как… Откуда появилась?

Парень протянул стаканчик чая. Хорошо, ей как раз нужно было немного тепла.

– Из дома я появилась. Но оттуда отправилась по Тверской и "пришла" сюда, – жестом руки Таня показала кавычки, подозрительно глядя на Юру. Сама не знала по какой детали его узнала сейчас. Наверное, по манере поправлять рюкзак на плече каждые тридцать секунд, когда он сдвигается хотя бы на миллиметр. И причёска. Такой искусно подстриженный затылок запоминается сразу.

– А я думал ты больше не приедешь сюда.

Таня мотнула головой.

– С чего бы?

– Из-за меня.

Удивительно, но было трудно связать сейчас сутулость незнакомца с самодовольными словами.

– Оу, да? Самомнение наивысшей категории.

– Иначе с такой проблемой я бы не смог жить дальше.

– С проблемой, что первый встречный боится или что инвалид испугался тебя?

Парад странных шуток Таню успокаивал. И никак не помогал Юре как горе джентльмену. "Привет, я Таня, подающая надежды балерина, но теперь инвалид".

– Чувство вины неприятное ощущение. Особенно перед девушкой. Особенно после восемнадцати лет. И это знаешь, действительно трагедия для парня, когда его боится девушка. Вдобавок интересная.

Таня достала пачку сигарет, задумчиво на неё посмотрела и, крутанув один раз в руке, переложила в другой карман. С прищуром посмотрела на Юру. Искренность. Она искала в зелёных глазах именно её и, кажется, находила. Вот там, чуть подальше от радужки зрачка. Видно, но не самым лучшим образом.

– Не переживай. Я не боюсь. Мужчин. И сюда буду приезжать в любом случае и в любом состоянии. Препятствий нет.

Она нагло усмехнулась, подмигнула, в конце концов, прикусив зубами сигарету. Огонь, дымок и жест как будто запланированный очень давно. Смелый, расхлябанный. Она пустила порцию никотина в сторону парня и переместила свой задумчивый взгляд на восток, далеко за пределы привычного места дислокации.

Юра заметил, как они вместе смотрят в одну и ту же сторону. На колонны Большого театра, уходящие в небо.

– Давно ты была внутри? – он скользнул глазами по профилю новой знакомой. Меланхолично она разглядывала объект разговора. Слышала, с какой осторожностью парень задал вопрос. О важном.

– Года два с половиной не была в театре.

Яркие карие глаза потускнели. Можно было не говорить, почему так. На лице отражалось всё. Большой театр… Танцовщица смотрела на фасад и вместо колонн Бове видела железобетонный забор под амбарным замком. Не было ни греческих скульптур, ни колесницы Аполлона на самом верху. Ничего. Для неё всё было под запретом. Внутренним. Сердечным.

– Я знаю что это. Примерно понимаю, что ты чувствуешь, – Юра убрал с лица вечную полуулыбку, – когда умерла моя бабушка, я не мог собрать силы в кулак, чтобы пройтись по улице, где она жила и тем более взглянуть на тот самый дом. Где я жил вместе с ней и где она воспитывала меня. Там я пережил столько моментов. После её смерти не мог представить, что в том самом доме для меня нет места. Без неё.

 

Он смотрел впереди себя и видел, как сейчас: трещины на старых оконных рамах, покосившийся забор возле клумб, занавески на первом этаже, которые не меняли никогда. Мальчика в зимней куртке охватило беспокойство. Из года в год Юра так и стоял, смотрел как без него и его бабушки не меняется совершенно ничего. Как в каждом кирпичном сантиметре застывает навечно его детство и присутствие родной, всегда близкой женщины.

– Что же ты сделал?

Таня спросила тихо. Видится, прямо сейчас, что они вместе оказались у этого самого дома, и решают дилемму: войти или нет.

– Просто захотел. Открыл своим ключом подъезд. Позвонил в квартиру. Представил, что сейчас кто-то родной откроет дверь, улыбнётся и пригласит посидеть, выпить чаю, поговорить. Я так уверено к этому шёл. Показалось, что даже учуял с лестницы запах бабушкиной выпечки. Но в квартире уже жила новая семья. Родители очень быстро её продали. Мне осталось лишь извиниться, сказать что ошибся и медленно спуститься по лестнице во двор. Но я ощутил такую лёгкость, что спустя шесть лет смог, наконец, туда прийти. И потом стал приходить туда чаще. Легче, знаешь, подумать, что всё как прежде хорошо.

Глаза карие проводят по асфальту зрительный маршрут. Короткий. От стоянки до исторической сцены. Вон в левом ряду пятая машина Лёши. И этот пятачок перед входом в цитадель русской культуры для неё больше, чем место встречи со странными людьми. Тот самый дом, в котором её уже никто не ждал. Что-то общее возникло между двумя незнакомцами. Прожитое на черновую детство. И юность. И оба они теперь смотрели на реальную жизнь как на продолжительный сон. Надо проснуться, улыбнуться новому дню, но они смотрели и не находили слова. Точка соприкосновения неприятная для обоих – недоступность.

С Красной площади донёсся далёкий, глухой звон курантов.

– Как ты смотришь на то, чтоб подождать меня здесь десять минут, а потом двинуть гулять? – Юра посмотрел на экран телефона и с паникой заметил, что через пять минут нужно быть у клиента. Благо это было рядом. Не благо, что Таня не готова была к такому развитию событий.

– Смотрю отрицательно, но… – она протяжно вздохнула, прищурившись, – ты же всё равно будешь ловить меня здесь завтра. Послезавтра…

– Вот и отлично! Пять минут. Ты только не уходи никуда.

И след простыл. Нет. Не успеет. Пять минут, говоришь? В воздухе чиркнула зажигалка… Одна сигарета это пять минут. Выкурит, забудет. Потом преспокойно Таня уедет в знакомую кофейню, где парень не найдёт никогда. А завтра можно остаться дома. Обмануть его ожидания. Хороший выбор. Нужный… Но непонятно кому.

Карие глаза обратились к стоянке авто. Можно было надеется, что сейчас там окажется Лёша, он предложит сходить в кино и вся погода, природа города, суета балета оставить их обоих в покое. Выбор прекрасен. Но в среду уж точно был не нужен никому. Танцор не захочет. Не согласится. Упрекнёт, что Таня зазря, в пустую проводит время. А он же, он же круглые сутки вне отдыха. Пашет и пашет. И Лёшке приятней, очень даже, смотреть на люстры репетиционного зала, чем за плотным слоем смога не видит никакого неба.

Таня скинула с сигареты дым. Если честно и она бы лучше смотрела на старые люстры, чем на февральско-мартовское мрачное небо. Она могла бы настойчиво ожидать своего парня в коридорах театра, осматривать их, коротать молчаливые часы как брошенный ребёнок в театральном запахе, чем здесь, в несмолкаемом шуме машин. С сигареты упала ещё одна порция пепла. Осталось две затяжки.

И кто это? Запыхаясь, Юра прибежал к прежнему месту встречи, поправил причёску и наглухо застегнул куртку.

– Надеюсь, ты не скучала.

Четыре сорок пять. Успел.

– И где же ты был?

– Рабочие дела. Так, мелочь.

Таня улыбнулась, мотнув головой.

– Так может рабочие дела лучше, чем прогулка со мной?

В заметках курьера остались лишь адреса, далёкие от центрального округа Москвы, а в цифрах на часах осталось время, убить которое было не в чем. Так для себя решил Юра.

– Мой рабочий день закончен. Поэтому… Давай честно, тебе же нечем себя занять. Мне тоже. Тогда почему бы не прогуляться?

Почему бы не ответить ему что-то? Но не хотелось. Опытный путь показал, что на каждый аргумент девушки, художник Юрий найдёт контраргументов не меньше пяти.

Девушка сжала губы и, резко развернув кресло, двинулась в сторону Лубянки.

– Тебе говорили, что наглость не украшает человека?

– Мне говорили, что наглость города берёт.

– И как успехи?

Юра быстро пошёл следом, стараясь не отставать ни на шаг.

– Думаю неплохо. Ты меня ещё не послала ни разу, значит что-то я делаю правильно.

"Наглец, как есть наглец" про себя улыбнулась Таня, концентрируясь на тротуарной плитке глазами. Её наглость молчал, когда приходилось лавировать по шумному городу. Десять метров до светофора, какие-то десять метров. Проехать бы их побыстрее. И нет никакой наглости внутри, когда прохожие бросают злые взгляды, обходя кресло стороной, жмутся недовольно друг к другу, чтобы быстрее проскочить мимо инвалида. Изредка сыпят словами. Таня их не запоминала, но знала, что чаще это были синонимы слова "блядь".

Когда долгий контроль за собой становится ношей, девичьи глаза поднимаются к небу, чтобы видеть. Что-то большее, чем дорогу и снующие ноги. Сейчас купол неба покрыт серой тучей, будто её кто-то только что нарисовал и бросил поверх горстку пыли.

Таня остановилась.

– Знаешь от чего устаёшь иногда в этом городе?

– От чего?

Юра подумал о себе. О наглых людях, какие могли давно пробудить в девушке ненависть. Да, от таких как он она и устаёт.

– От пыли на небе.

Парень присмотрелся. Небом это не назовёшь. Серая грязная тряпка. Сгусток малого числа грязных поступков людей. Если бы оно было способно собрать всю грязь земли себе, на планете наверняка воцарил вечный, непросветный мрак.

– У меня ощущение, будто это пыльное небо не закончится никогда.

Девушка опустила голову. Снова подняла. В её жизни стало мало чистого. Было раньше блескучее солнце и просвечивающая синева сквозь серую сетку. И даже родной Питер она помнила всегда только с ярким небом. С недавнего времени, почти как три года, всё вокруг покрылось плотным серым слоем. Только в воздухе оставался неизменный свежий запах. Выезжая на прогулку смыслом девушки в инвалидном кресле было надышаться воздухом. Каким-нибудь. Удостовериться, что Большой театр стоит на месте, а её ранее любимое дорогое кафе до сих пор работает на последнем вздохе. Жить этой жизнью искусственных витрин и фасадов.

Парень пожал плечами.

– Бывает лучше. Ты просто смотришь не туда.

– А куда нужно? Покажешь?

Ещё выше парень поднял голову и присмотрелся к небу. Закрыв один глаз, он водил головой как верхушкой циркуля в поисках верной траектории. Искал точку опоры, чтобы прочертить линию чистого неба. Страсть как хотелось сделать хотя бы что-нибудь правильно. Неужели их знакомству суждено погибнуть в сухих потугах? Нет. Начнём с неба, закончим о вечном.

Так он хотел. Видел реальным.

Наконец точка нашлась, и парень быстро опустился на корточки возле колёс, выставив руку немного вверх.

– Вон, смотри, не отрывай глаз. Видишь?

Сквозь слои неприятного цвета пробивалось голубое небо. Оно отражалось в стёклах зданий чётко, ярко, будто настоящее родилось и живёт именно там, в искусственных витринах верхних этажей. Похоже на маленькие глянцевые наклейки от жвачки.

Девушка улыбнулась, устало опустив голову.

– Хотелось бы мне в него не вглядываться.

Она смотрит с надеждой. Детской наивностью, которой не хватало. Иногда Таня загадывала, так, в шутку, чтобы у людей исчезли глаза. Не видя её они могли спешить куда-нибудь, а она продолжать свой серый будний день. Она мешает им, они мешают ей. Обоюдное неприятие.

Мимо прошёл важного значения мужчина и, уцепившись пальто за кресло, буркнул.

– Смотреть надо, куда едешь, курица слепая.

Обида. Бессмысленная трата времени. Таня поморщилась, продолжая крепко управлять колёсами. Сколько ещё таких как он придётся ей встретить? Слишком много, чтобы вслед ответить той же грубостью. А в глазах останется след сказанных незнакомкой слов. За что же, если она, беззащитная девушка ничего не сделала никому?


Издательство:
Автор
Поделиться: