Название книги:

Осторожно, двери открываются

Автор:
Кэтрин Вэйн
Осторожно, двери открываются

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Глава 10

В вечернем мраке гостиной щёлкнул таймер духовки. На столике за стеклом телефона завибрировало сообщение. Юра.

"Я завтра в час за заказом заеду. Уточни адрес"

Таймер щёлкнул ещё раз, но Таня не двинулась с места. Подперев спину подушками, она читала сидя в кресле. Точнее сказать делала вид для самой себя. Бегала глазами по строчкам, выискивая цепляющие фразы. Любить, бежать, хотеть, схватить, сказать, раздеть… Таймер щёлкнул ещё раз, а в сообщениях появилось ещё одно послание.

"Уже не надо, ты говорила мне, я вспомнил"

Таня бросила книгу на стол, как можно посильнее прижав ладони к лицу. Как там доктор говорит? Медленный вдох и медленный выдох. Внутри ещё осталось волнение от первого сообщения и вот оно, второе, превратило состояние в нервостеничную трясучку. Хочется, ну хочется же, любить без последствий, предрассудков, стеснений. Ах, я инвалид, куда ж мне ждать его губы? Я не пою, не танцую, не рисую. Бесполезная, подходит только под размер дружбы.

А может пусть оно горит? Обугливается бисквит в духовке, зажаривается по краям. Ведь там, в словах художника надменный и пустой тон. Он ничего не напишет более, смотря глуповатым взглядом на экран телефона. Там, строчка совсем глупая. Всё никак сама не хочет отправляться. "Прости. Я должен был поступить по-мужски и поцеловать".

Какое смазливое оправдание. Юра отставил бутылку пива в сторону и прижал как можно крепче ладони к лицу. Как оно всё так получилось? Что непреодолимо хотелось сейчас, взять и приехать. К Тане. Извиниться. Рассказать, что с ним творится. Поговорить, наконец-то. Но он сидел и смотрел на сообщение Майи. Потом на заметки в телефоне предназначенные для начальства курьерской службы. Затем его мозг шёл прямо до электронного ящика почты, где лежало давно, ой как давно заветное, выстраданное письмо. Его прислали из Питера. Похоже ему всего четыре часа. "С радостью сообщаем, что готовы пригласить Вас… ". О, какая эта строчка леденящая душу. Дальше Юра и не перечитывал письмо. За шесть раз его содержание не изменилось.

Парень сделал глоток хмельного, свернув вкладку с почтой. Не получается, оказывается, с одного маху взять и разрушить одно, чтобы построить другое. Не получится.

***

Как и не получится нажать код в домофоне на Грохольском переулке сразу.

Юра застегнул куртку, скрывая атрибуты курьера и виновато озираясь по сторонам, нажал кнопку. Сигнал по проводам полетел на четырнадцатый этаж. Молниеносный звон, заставивший Таню быстро бросить украшательство кондитерских изделий и кинуться в коридор, снеся на своём пути парочку стульев.

– Чёрт.

Минутой назад она приводила квартиру в идеальный порядок. Как и себя саму. Юра ведь заедет. Чтобы на секунду войти и услышать – "с тебя полторы тысячи". Волнительное девичье сердце подкачивало. Подводила и гордость танцовщицы. Она так хотела казаться безразличной и обиженной, что вместо Лёшиной футболки (как и хотела) надела то, в чём всегда гуляет. Случайно нанесла тоненький слой пудры. Подкрасила глаза и включила тихонько музыку на кухне. Таня действительно обиделась.

В прочем то Юра тоже. Он, у зеркала в лифте три раза зачесал волосы на разные стороны. Идёт ли. Нет, и даже не едет. Ему казалось, что фирменная курьерская футболка выглядывает из-под куртки. Джинсы слишком поношенные. Да и вообще букет цветов пришлось оставить у консьержки, чтобы не объясняться долго.

А надо бы.

Таня приоткрыла тихонько дверь, увидев знакомые руки в карманах. Чёрт. И снова запахло её глупостью в воздухе. Ощущение, что вчерашний день не закончился и всё продолжается. Её встретил улыбающийся широко рот, смеющиеся зелёные глаза.

– Здравствуй, ты подожди минут пятнадцать, я ещё не закончила, – её тихий голосок в щели двери звучал как милая детская просьба. Таня откашлялась.

– Привет. Ждать где, на лестничной площадке или в квартире?

Заскрипел замок, щёлкнул затвор, звякнула ручка двери раз, второй третий и сквозь грубое "твою мать" на четвёртый раз дверь открылась.

– Сильно быстро ты нашёл дом. Я надеялась, у меня есть время. Проходи.

Глаза девушки метались от одного предмета к другому, туда и сюда. Не смотреть на курьера, не смотреть. Ведь ты же обиделась на его глупость.

– Оказалось, я часто бывал здесь, когда только пришёл курьером и вспомнил маршруты. Рядом больница, Мещанский суд, Ботанический сад, прекрасный треугольник.

В воздухе квартиры летал запах сладковатый, перебитый резкими мужскими духами. С кухни, предположительно оттуда, задувал свежий дождливый воздух. Оттуда же шёл тихий грохот посуды. Юра стоял в прихожей и переминался с ноги на ногу, оглядываясь вокруг. Уютные светлые тона, серые, создающие эффект прозрачности цвета и идеальная чистота, как будто здесь никто никогда не жил и не живёт по сей день. Ступая осторожно по паркету, парень заглядывал с любопытством в каждый угол. Просторная гостиная. Как мини-сцена. Своя, съёмная квартира, казалась ему коробкой. Даже не из-под холодильника, а старого советского телевизора.

– Помочь тебе? – Юра спросил заботливо, услышав в ответ ничего. Только увидел выставленную на кухонный стол спелую клубнику.

– Очистить надо.

Таня торопилась, даже не осознав до конца – что это? Юра в её квартире, моет руки, закатывает рукава, чистит клубнику, у него сегодня день рождения и вроде он на работе.

Её казавшиеся хрупкими пальцы, ловко и резко орудовали ножами. Лезвие свистело в мякоти киви, почти у самых кончиков пальцев. Таня с холодным равнодушием следила только затем, чтобы дольки были ровными.

Юра с улыбкой косился на её хлопоты, разыскивая на кухне комплимент.

– Кексы, уже мои любимые.

– Тоже тебе.

– Надеюсь, парни будут в таком же восторге как и я.

– Сколько вас там будет? Я сразу нарежу торт.

Они говорили на уровне близких. Спокойный тон и обыденные поглядывания друг на друга. Один резал, другой чистил. Затем они поменялись местами. Юра, после каждого фрукта мыл быстро руки и приступал к новой помощи. Открыть банку мёда, макнуть в неё клубнику. Легко. Только пальцы теперь липкие. Распутать ленту для упаковки. Это легче. И сейчас, в этот момент, когда с липкими от мёда и клубники пальцами он стоял и смотрел в карие глаза, Таня слегка улыбнулась. Наконец-то. Ведь чем-то мальчик Юра, до безобразия нелепый похож на неё. Забавный. Притягательный. Рядом. Это тепло от его нечаянных прикосновений врезается в бледную кожу и проникает глубже, глубже. До сердца. Юра терпит, очень стойко терпит её капризы. Злится, наверное, но всё-таки снисходительно улыбается, осматривая готовые шедевры.

– Теперь готово?

Таня кивнула.

– Да, готово, – водрузив огромный пакет со сладостями, кондитер протянула его своему клиенту. Прекрасному. Сегодня, в свой день рождения он казался особенно привлекательным. Бледные щёки девушки покраснели. Чёрт возьми, она не придумала поздравление. А должна была? Да, ведь в ней огромных размеров обида.

Она вытерла руки полотенцем и подъехала к парню поближе.

– С Днём Рождения тебя и приятного аппетита.

Юра замялся.

– Спасибо. Уже не терпится всё съесть.

– Не всё, оставь своим гостям что-нибудь.

– Сладкое, как любимую женщину, никогда и не с кем не хочется делить.

Они оба засмеялись в коридоре у входной двери. Юра бы хотел спросить, где её парень и, может быть, они бы сегодня встретились, но чёрт… Его же день рождения и её больная тема последних дней казались совершенно несовместимыми вещами.

Понять сразу он только не мог, что внутри Тани зарождалось лёгкое счастье. Увидеть его. Просто опять. Поймать улыбку, глубокие магнетические глаза. Влюбляешься ведь в это – маленькие детали. И сначала любишь их, уже потом втягиваясь в человека полностью.

Девушка дышала редко, коротко, смотря пристально на Юру. Да, наверное, он не сделает шаг и дружба, только дружба способна их сблизить. Но она волновалась, часто моргала от напряжения. Всё никак не могла перестать хотеть. Его губы.

Уже один раз он сделал эту ошибку. Сейчас нет. Осторожно парень наклонился вперёд, как можно ниже, свободной рукой накрыл тонкие пальцы девушки. Посмотрел в её глаза, где метался страх. Всё, хватит пристреливаться. Прикрыв веки, курьер приоткрыл свои губы и быстро подался вперёд.

Звонок. В домофон.

– Чёрт. Это Лёшин отец, – Таня откинулась на спинку кресла. Отвернулась и сильно, до боли закусила нижнюю губу. Да бред. Полный бред. Даже небеса против её хотелок. И было так, и будет. Не стоит препятствовать, а надо ещё раз шёпотом сказать.

– С Днём Рождения!

***

Не пытайся обмануть. Себя и её. Может время не пришло. А, может, суждено вот так всю жизнь только гулять по Москве и не ворошить личное пространство.

Юра прижался к дверце вагона метро, закрыв глаза. Туман. На улице и здесь, перед глазами. Он не понял как доехал до работы, вошёл в офис и плюхнул торт с кексами на стол.

– Налетайте, ребята.

Сегодня был вторник, поэтому большая часть сотрудников после обеда задерживалась распределить заказы на пару дней вперёд.

Невысокий парень-студент заглянул в пакет и блаженно закрыл глаза.

– Какая свежесть. А пахнет м-м-м… Что это, Юр? У тебя же день рождения в августе. Увольняешься?

Юра остановился по дороге в кабинет начальника. В горле застыл верный ответ. Нет, на сегодня глупостей хватит.

– Не сегодня, Дим, не сегодня. Василич у себя?

– А где ж ему быть? Зайди, он очень скучал по тебе. Выпишет пару нареканий.

Возле стола уже собирались голодные курьеры, почуявшие запах прекрасной халявы. Только начальство этим вряд ли проймёшь.

Сутулясь, Юрий заглянул в кабинет.

– Сергей Васильевич, можно?

Мужчина, сосредоточенный на компьютерных делах, не глядя кивнул.

– Что, Стрельников, на этот раз собеседование в Газпроме и тебе нужен недельный отгул?

 

Виновато Юра мотнул головой.

– Нет. Я там кое-что принёс. Коллектив угостить. В благодарность за то, что терпите меня.

Мужчина прыснул, оторвавшись от дел.

– Это что, прощальный жест? Тебе наконец-то предложили работу?

– Пока не знаю. Так, просто, пришло в голову сюрприз устроить. Праздники ведь.

– Не знаю… – директор задумчиво протянул, в конец отложив дела на потом, – ясно. Выглядишь запаренным. Всё в порядке?

Парень поправил стопку бумаг на краю стола, не глядя в глаза собеседнику. Василичу соврать трудно, но нужно постараться. Улыбнуться, поправить причёску и уверенно кивнуть. Всё-таки он как отец, видит давнего сотрудника насквозь.

– Да, думаю всё неплохо.

Сергей Васильевич почесал подбородок, вытянув голову вперёд. Сколько не старайся изогнуть губы в улыбке, надеть это счастье на лицо, в зелёных глазах всё равно останется что-то не то. Он, как мужчина с опытом за сорок, видел нечто похожее на тоску.

– А я вот не думаю.

Юра вздохнул, заёрзав на стуле. Чёрт дёрнул зайти, поговорить, а вот теперь, зараза такая, ни слова из горла не идёт. Всё, как всегда, само образуется.

Он взял ручку, карандаш, чистый блокнот и сунул быстро в рюкзак.

– Простите, мне уже выходить надо. Заказов много, времени того меньше.

Василич усмехнулся. Надо же, этого парня первый раз за полтора месяца стало заботить время и заказы. Мужчина придвинулся поближе к столу, сложив руки в замок, пока за дверью голодные студенты расхватывали угощения и убегали по адресам.

– Срочные заказы у тебя есть? – Юра неуверенно кивнул, – тогда не спеши. Что у тебя стряслось?

Чёрт возьми. Эта идиотская неловкость, как в детстве, когда отец знает о двойках по алгебре и русскому, знает о разбитом в спортзале окне, но хочет чтобы ты, ты сам взял и добровольно рассказал. Подробно и в деталях. Смакуя каждую минуту своей оплошности.

– Пока ничего, но…

– Но… – Василич передразнил, по-отечески улыбнувшись.

Юра отмахнулся.

– Ничего серьёзного.

– Правда? Это всё из-за той девочки-инвалида, да?

Ещё минуту назад сутулые плечи Юры разошлись теперь в стороны как меха гармошки. Воздух стал горячее как минимум на десять градусов. Он впялил свой взгляд в глаза директора.

– Что?

– Да брось, парни видели тебя много раз. Думаешь, Москва, это мегаполис, где легко скрыться? Нет, это же большая деревня, где все друг друга видя, знают. Так что, это из-за неё ты такой мутный?

Юра снова вернулся к состоянию маленького, забитого человека и кивнул.

– Она твоя родственница, подруга?

– Знакомая.

Мужчина мотнул головой.

– Понятно. Это из-за неё ты рано с работы уходил, – Юра хотел было возразить, но Василич продолжил, – это не вопрос, ясно же что из-за неё.

– Поэтому я и принёс свои… извинения. Кстати торт пекла она. Попробуйте, пока не расхватали.

– А, ну конечно, попробую. Она кто, кондитер?

– Танцовщица. Была ею раньше, пока не попала в аварию.

– Бедная. Так и что она тебе? Стыдно, что зашёл сильно далеко, а она…

Юра быстро замотал головой.

– Я её… люблю, кажется. И вот что интересно, мне не стыдно. Мне страшно.

Мужчина надул щёки и тяжело выдохнул. А как же… Майя? Василич знал о ней даже больше, чем рассказывал Юра. В первый год работы парня эта милая на голос девушка часто звонила на рабочий номер и иногда говорила с Василичем по душам. Чтобы её ненаглядный побыстрее стал зарабатывать больше. Других у Юры не было. Женщин, девушек, просто баб на сутки. Однолюб, однако. А теперь девочка в инвалидном кресле. И ведь не врёт. Глаза зелёные сверкают, губы невольно изгибаются в улыбке. И ведь не мальчик уже, серьёзный мужчина Юра с мышлением архитектора. Видимо любовь она действительно не спрашивает, какого ты склада ума и каким должен оставаться. Косит всех, под одну линию наивных мечтателей. Это всё мутное, непробиваемое забвение. И всегда собранный парень превращается в смущённого романтика, кто увлечённо говорит – "я ей помочь хочу. Просыпаюсь, думаю о том, как она. Засыпаю, думаю о том, что с ней. У неё даже кресло, это же самое дешёвое кресло и ладони у неё от колёс уже в мазолях. А так нельзя. Нет, нельзя".

Юра говорил и сам себя не слышал. Тон его голоса стал на редкость ласковым, брови изгибались в жалости, а пальцы выстукивали по столу каждый сказанный слог. Накопилось. Накрыло то, что он прикрывал густыми красками и карандашными портретами. Вчера, сегодня, неделю назад под мостом. И всё хотел сказать – "ты больше, чем просто нравишься". Глупил. Не успевал. Терялся и Таня имела свойство стирать его подготовительные паузы очень быстро.

– И что же ты хочешь? Что тебя так сильно напрягает?

Юра беспокойно поднялся с кресла. Он сделал пару шагов к окну. Дождь стих. Выглянуло солнце. А на душе было всё так же погано. Не смог.

– Помните, как я пришёл в эту компанию? Два адреса в день. Никчёмный курьер. Мальчик, рисующий портреты всему офису за бесплатно. И вы же меня прощали. Давали шанс. Снова прощали. И вот через полгода я стал лучшим курьером службы. Мотаюсь безрезультатно на собеседования который год. А тем временем она, девочка лет девятнадцати, одна, сидит возле Большого театра каждый день и смотрит туда, куда больше не сможет попасть. Ей больше не выйти на сцену, не осуществить свою мечту. Ей больше не стать кем-то. Потому что никто ей не помогает. Она сидит, печёт свои торты, продаёт на три цены дешевле, чтобы хоть кто-то брал. Никто, понимаете, ей не помогает, – парень провёл по лицу ладонью, снять дневную усталость, зажать жалость и выйти отсюда работать дальше. Но не выходит. Юра обернулся, – У меня были вы. Все эти подарки Майе, денежные переводы ей. Всё потому что вы мне помогли, не выкинули, а дали шанс. А вот ей, этой девочке, никто шанса не даёт. Таким как она никто не даёт шанса. Они сидят в своих квартирах и не могут выйти даже на простую прогулку. Подышать свежим воздухом. Да, знаю, что таких как она сотни, тысячи. Но ведь я её заметил, а не тысячи других. А боюсь я знаете чего, Сергей Васильевич? Я влюбился, а сделать ничего не могу для неё.

Парень уселся обратно. Задрожали руки. Ведь этими руками он сегодня даже толком не обнял её.

– Что же тебя в ней так привлекло, в этой девчонке?

– А вас? Что привлекло вас в будущей жене?

Он, тот, кто каждый месяц выдаёт зарплату и всерьёз никогда не держит зла на Юру, мог бы давно сказать: "забудь и вспомни, что тебя ждёт Майя и эти крепкие отношения". Но Сергей Васильевич стал расхаживать из стороны в сторону, размышляя о том, как сильно парень встрял. Такой же был, в молодости. Когда из тысячи красивых и хороших выбрал ту, которую пришлось брать боем. Годом ухаживаний и левых заработков. Потому что любил. А за что и сейчас, через двадцать пять лет брака, сказать толком и не мог.

Юра опустил голову, крепко сжав свои руки в замок.

– Может, люблю за то, что я такой же как она. Художник, который не смог. А она танцовщица, которая не смогла.

– А может это ты сам себе придумал, что ничего не сможешь для неё сделать? Знаешь, после чего моя Варя приняла меня?

– После того, как вы открыли дело?

– Нет. Я её украл. Против её воли взял и повёз в Сочи. Из Москвы на попутках. Без денег. И оказалось этого недельного путешествия хватило, чтобы через полгода мы поженились. Она согласилась поехать просто потому, что я взял и вывел её из той жизни, к которой она привыкла. Доступное жильё, доступные развлечения, шмотки, отдых в Крыму каждое лето. А потом раз и ни копейки в карманах, сплошной экстрим. Я ей показал то, о чём она только думала и, наверное, тайком мечтала, – мужчина улыбался себе под нос, расхаживая по сторонам. Он взглянул на смурного Юру и щёлкнул в воздухе пальцами, – выведи её из её же жизни. Фантазия, краски и кисточки у тебя есть. А ещё ты жутко наглый.

***

Он встанет утром, нальёт чаю, поставит на стол завтрак, но без неё утром не то. Всё становится не тем, когда громко, при свидетелях ты признаёшься, что полюбил. Опять вляпался в эту историю. Тебе охота свернуть горы, изменить весь мир, достать нечто яркое с неба… А в реальности есть только с шумом открытые двери метро и долго непрочитанное сообщение. Ей.

"Давай встретимся у твоего дома, хочу увезти тебя. Кое-куда"

Видела ли, знала ли, обижается ли, любит ли… Считая пролетающие перед глазами окна вагонов, Юра закрывал глаза. Тянет душу наружу. Ноет всё там. Часы, проходящие просто так, перемены, скребущие в дверь. И слова, на которые ему, кажется, никогда не хватит смелости. Он за сутки стёр одно и то же сообщение уже пять раз.

"Ты прости меня. Просто за глупость. Я всё ещё боюсь сделать всё неправильно и потерять тебя"

Вагон метро распахнул свои двери пассажиру с рюкзаком и в телефон Тани полетит сообщение. В последней его редакции.

"Ты прости меня. За то, что я очень сильно туп. Теперь мы можем встретиться?"

И она в ответ ничего. Ничего кроме звонка ближе к вечеру и фразы – "да, давай встретимся, на "Сухаревской".

Таня уже не могла в этой игре вести счёт на опережение. Всегда проиграет. Забудет, что было. Закроет двери квартиры, чтобы спуститься во двор и оттуда коротким путём добраться до метро. Она вечером рассказала папе, что есть один странный художник, что каждый день занимает её мысли. Хороший парень, интересное общение… Он стал для неё очень красивым. Вот там, в минуту на пороге собственной квартиры Таня говорила отцу, много, убедительно, что старается быть хорошей для людей. Открытой, приятной. Но дальше боится зайти за ограждение. А вдруг там опасно? А если там пусто? А если перепутала?

– Если парень и, правда, хороший, зачем его отталкивать? Дружи. Хороших людей сейчас мало. Их надо беречь.

Он, папа, правда, хороший.

Стоит гордо ждёт свою вечную спутницу у входа в метро и всё ещё думает, как верно извиниться. Ищет слова, прячет в руках волнение и смотрит всё куда-то в облака.

– Я думала, так рано мы не договаривались встречаться, – Таня появилась за спиной и коснулась ладонью пальцев художника. Обняла их, вместо рукопожатия.

Парень обернулся, наклонившись обнять свою подругу. Чего греха таить, горячо любимую спутницу.

– Есть большие планы на этот день. Поэтому так, – он вынул из кармана маленький листок и развернул его, чтобы показать план путешествия на сегодня. Утром быстро набросал специально для неё, – Сначала по кольцу на метро, потом едем в парк, затем нас ждёт прогулка в Деловом центре и мы завершаем всё на Театральной площади. А ещё кафе или, если ты не возражаешь, может даже и ресторан ближе к вечеру.

Таня с прищуром посмотрела в сторону художника.

– Но… Мы не будем спускаться в метро. Здесь для меня нет спуска.

И не поспоришь. За спиной парочки в подземный мир вела одна лишь лестница.

– Тогда автобус. Я очень люблю ездить на автобусах.

Без лишних разговоров Юра взялся за ручки кресла за спиной девушки и взял курс на север. И вот теперь им стало легко рядом. Таня чувствовала, что когда есть спутник, другого желать не приходится. Раньше кто-то за спиной непременно сулил опасность. Он кто-то злой из детства, приходит, чтобы взяться за ручки кресла и скинуть твоё ненужное тело куда-нибудь. Как в квартирный мусоропровод… Громко девушка выдохнула и закинула голову назад. Всё, опасные люди остались за бортом. Теперь она может наблюдать за тем, как парень идёт и светится от глупой радости и иногда свои ладони пристраивается на плечах любимой балерины. А она и слова против не скажет.

Только посмотрит украдкой и кивнёт.

– Мне кажется, ты похож на свою бабушку, хотя семейных фото на твоей страничке я не нашла.

– Ты просто не до конца листала. Там дальше всё самое интересное, – Юра остановился и вынул из кармана телефон, где в маленькой галерее снимков быстро нашёл нужный снимок, – Это мы с мамой. На моём выпускном.

С экрана в карие глаза заглядывал мальчишка. Точно такой, что стоял перед ней. Только худой. Сильно, очень сильно худой и без улыбки. А рядом стояла она, чьей копией был Юра. С теплом в глазах и тенью улыбки. Он не знал, уже давно не понимал, зачем хранит семейный архив из четырёх фотографий. Ведь каждый раз, когда видит кадры этой прошлой жизни, по телу следует разряд тока и глаза погружаются в те дни, где не было ничего хорошего. Уходят в пустоту и молчание.

Таня крепко сжала колёса и закинула голову назад, чтобы видеть лицо парня. Побледнел и смотрит отстранённо куда-то очень далеко. В отдаляющийся горизонт проспекта.

– Расскажешь, что было в Екатеринбурге?

Не понимаешь, когда начинается это дикое желание знать то, как он прожил каждый свой день в далёком прошлом. Но смотришь и видишь, он чувствует то же, что и ты когда-то. Тяжёлый груз прошлого. Если в предыдущих прогулках Таня могла часами рассказывать о своём городе детства, разбирать на кирпичи родную балетную академию, то Юра же ни слова не сказал ей. Будто боялся оказаться не таким как она. Ярким и интересным. Опять вернуться в образ плохого с их первой встречи.

 

Но вот теперь, когда перед зелёными глазами открылся кадр из закрытого шкафа, уйти в сторону и сказать "не моё" не выйдет.

В раннем детстве Юра остался жить при бабушке. Родители его горели великой целью – геология. "Юра к бабушке, а мы рассекать земную кору планеты". Воспитывать ребёнка стало менее интересно, чем заниматься исследованием на благо других. Это даже и хорошо, что их не было рядом. За скукой о родителях мальчик стал рисовать.

– Я срисовывал пейзажи с фотокарточек родителей. Рисовал их портреты. Культивировал ощущение, что они рядом.

По праздникам мамы и папы не было дома, дни рождения сына отмечали позже, в подарок вместо игрушек привозили пятилетнему Юре книги на английском языке, где кроме чёрно-белых картинок ничто не способно было заинтересовать детский ум.

– Они приезжали за год домой всего два раза. На пару дней. Вместо них рядом была бабушка.

Он с теплотой отозвался о женщине, которая вырастила в нём человека, мужчину и опустил голову. Замолчал. О ней всё так же трудно вспоминать, хотя прошло уже десять лет.

Когда мальчику Юре исполнилось тринадцать лет, она умерла. Всё как у многих: сердечный приступ. Нехотя родители забрали сына к себе. Нехотя. Им предстояло уехать в Америку, и сын был балластом. Куда он без знания языка, совсем одомашненный обстоятельствами. И что с ним, ещё не взрослым человеком, делать они не знали. Родители, которые не были родителями. Не способные решать проблемы маленького человека. От Америки пришлось отказаться, ограничившись работой над тем, что у них уже было. Написание научных книг и учебных статей в еженедельники по геологии.

– Они не получают великих денег. Не получали никогда. Это работа на идею, за идею. Во благо человечества, – художник горько усмехался, провожая глазами пролетающие автобусы.

Вот так же он стоял с портфелем на остановке в Екатеринбурге и часами пропускал свой автобус. Чтобы не возвращаться домой. Ведь там не интересно. Там никто не включает телевизор, громко не смеётся, там нет запаха выпечки, и чаще всего пахнет одной лишь пылью. А ещё там чаще всего никого нет. Мальчик не торопился никуда и грел на морозе пальцы за воротом куртки, а нос прятал в шерстяных варежках. Иногда, доехав до своей остановки, ему не хватало сил вынуть окоченевшими пальцами деньги за проезд.

– Я не был сыном в полном понимании. Мы не говорили друг с другом годами, они даже по имени меня позвали всего один раз. А сыном не называли никогда. Я вроде карточки на заводе, где нужно ставить галочки или крестики о выполненных нормах. Сколько еды потребляю в день, как сплю, к каким врачам и сколько хожу, какая одежда куплена за полгода и что делал за месяц, какие оценки в школе и сколько у меня друзей. Отметил позиции в карточке, заполнил пустоты и можно работать дальше. На идею.

Родители не встретили идеи сына быть дизайнером интерьеров. Раскрашивать стены и разрисовывать потолки. Великое занятие – малевать всякую чушь без смысла и сюжета, воровать идеи и выдавать за эксклюзив ради денег. Ещё хуже художник. Вечно бедный, всегда на грани "жить или умереть". Проектировщик зданий – да, то, что нужно. Родители могли гордиться таким сыном. Холодный расчёт, точность, благородное занятие во благо людей. Тогда Юра бы вписался в их семейную идиллию. Но и её не случилось. Мать и отец не говорили парню "хорошие рисунки" и "у тебя талант". Смотрели, изучали, критиковали как будто завистливые одноклассники в школе. Насмешки и просьбы не маяться ерундой. Это всегда были родители. После этого начались проблемы…

Стоп.

Юра замер на дороге. Дальше была черта, за которую ни с кем не мог зайти. Даже с самим собой. Но вот она… Таня, с сочувствием смотрящая в зелёные глаза не скажет ни единого слова. Внимательно обдумывает всё, что слышит. Наблюдает как слова сходят с губ, приобретают объём. История одного курьера как у каждого второго прохожего. Да, таких детей не счесть. Предоставленны сами себе, трава в поле, рано взрослеют. Обычная ничем не примечательная история. Но Юра стоял сейчас на месте, переводил дух и улыбался.

Забавно бывает вспомнить, как нехотя родители пишут и звонят до сих пор узнать, что сын живой и сын в порядке. Обязанность, галочка в новой карточке. Ещё забавней вспомнить, как в шестнадцать лет Юра стал ненавидим и мамой и папой, как основная причина их развода (который, к слову, так до сих пор и не произошёл).

Об этом Тане не скажет. Посмотрит с прищуром на небо и двинет кресло дальше по тротуару.

– Теперь я в Москве. Мне здесь нравится. Отец был прав, что архитектура, дизайн и картины это всё бездарно. Я курьер и это кажется моё законное место.

Пришлось остановиться. Впереди ожидал нужный автобус.

Таня часто заморгала, тем самым прогоняя слезливость. Раньше ей казалось, что со своими проблемами она здесь балерина с неудачной биографией. Оказалось, есть Юра, брошенный живыми родителями просто так.

Если бы они… То он бы....

Девушка задумалась, разглядывая трассу, заполненную машинами. Нет, они похожи. Их обе две семейные истории. Дети, оказавшиеся непонятным элементом в картине мировоззрения.

Ты приходишь в этот мир и думаешь, что надо выживать среди таких как ты, детей, взрослеть, а, оказывается, ты должен выжить ребёнком в мире взрослых.

Подошёл нужный автобус и два пассажира не спеша въехали вовнутрь, устроившись в пустом углу. Подальше ото всех.

– Глупость, – хмуро глядя в окно, Таня покачала головой, – ты должен продолжать это делать. Свои рисунки. Брать и превращать в картины. Если кто-то скажет тебе, что это глупость, не слушай. Это не глупость, а чья-то зависть или непонимание. Люди редко бывают добрыми к талантливым людям…

Юра слушал и смотрел в глаза своей Тане, но слышал не её. А свою бабушку. Всё это она говорила своему маленькому внуку и после поцелуя в макушку добавляла – "Рисуй, внучек, это очень красиво".

Салон автобуса был почти пуст и через маленькое окно бился свежий воздух. Жизнеутверждающе говорила за всю жизнь курьера только бабушка. Рисуй. Теперь Таня повторяла как завороженная, в своей строгой манере – "если тебе дан талант, просрать его ты не имеешь право. Это измена самому себе. А знаешь, со временем такая измена начинает грызть изнутри. Сжирать и сжигать. Поверь, я знаю, что говорю".

Странно, что за долгие годы она первая, кто это говорит.

Странно, по-прежнему странно, что для того, чтобы сломать, господь бог выбрал именно эту девочку.

Юра взялся за перекладину, когда транспорт свернул на шумную магистраль, и высоко подняв плечи, громко вздохнул.

– Часто человек изменяет себе и не замечает этого. А когда внутри начинает жрать и сгорать, как ты говоришь, исправить уже ничего нельзя.

– А ты не изменяй себе. Это же так просто.

Через час пара молодых людей уже пересекала ворота Парка Горького. Юра не хотел говорить, что для него его родители сейчас. Они звонят и спрашивают как жизнь и напоследок предупреждают – "как приедешь в Екатеринбург, ты домой заехать не забудь". Три минуты разговора. Родители, похожие больше на дальних родственников. Номенклатурный отчёт о том, что сын жив. И в словах не теплота и забота, а строгое предупреждение. "Ты – сын".

Таня стянула кофту и ровно уложила на свои колени, позволяя Юре катить не спеша кресло.

– Здесь очень тихо. Странно. Неужели так бывает? – она оглядывалась по сторонам, наблюдая, как на пути им не попадается никто. Совсем. Отдалённо прогуливались парочки почтенного возраста, семьи, но молодых людей все как будто обходили стороной. Вакуум. По водной глади пруда плыли птицы. Медленно. Лениво качались на волнах, изредка расправляя крылья для попытки взлететь. Не делали этого. А продолжали плыть дальше.

Таня смотрела снизу вверх на Юру и видела, что он потихоньку забывает этот разговор. О сокровенном. Больная тема. Для неё она была ещё больнее. Парень закрылся, думая о том, что будет, если напишет матери или отцу – "я тебя люблю". Наверное, это будет острое недоумение. Запретные слова. То, что Юра не должен говорить им. А что же Таня? Ей можно ли такое говорить? Юра напрягся, круто развернув девушку в кресле к себе лицом.


Издательство:
Автор
Поделиться: