Вероника Кузнецова
А что это?

Зашла ко мне в комнату девчушка за ракетками, в настольный теннис поиграть. Увидела открытую книгу, и чтобы поддержать разговор, спросила:

–Что читаешь?

–Архипелаг ГУЛАГ

–А что это? Фентези?

Ну вот что мне нужно было ответить? Что это? Нужно кратко, емко и понятно. Но не смогла я, не получилось выразить всю боль, все те страдания русского народа, описанные Солженицыным, так как нужно, этой улыбающейся милой девушке.

Живет в городе девочка, пусть и временно, пока учится, и не знает, кто город строил. Да и скорее всего, тот городок, ее родной, строился по тому же принципу.

Живешь, радуешься жизни: любишь, учишься, развиваешь свои таланты, или ничего не делаешь, за окном дома красного кирпича, дом со шпилем, парки, памятники, конечно же Ленину, Кирову, Гагарину, Островскому и многим другим выдающимся личностям, а над головой мирное голубое небо.

Город N начал строится как стратегический объект под судостроительный завод, в тайге, подальше от всего и вся, в далеком 1932 году. В последствии кроме судостроительного завода появился нефтеперерабатывающий, самолетостроительный, молочный комбинат. Большую часть территории города занимают заводы. По сей день город обеспечивает важные государственные заказы военной техники.

А знаешь ли ты, кто строил город? Для того чтобы воплотить в жизнь этот грандиозный замысел нужно было угробить тысячи жизней, а люди эти в большинстве ни в чем вообще не виноваты, время было такое, страну нужно было поднимать, а денег не было, платить нечем за работу, да и кто поедет на север в тайгу добровольно? Чтобы внедрить идеологию прочно в умы людей нужно время, а его не было. На помощь новой власти пришли лагеря, оставалось их наполнить.

Как всякая точка образуется от пересечения по крайней мере двух линий, всякое событие- по крайней мере от двух необходимостей, -так и к системе лагерей с одной стороны вела экономическая потребность, но одна она могла бы привести к трудармии, да пересеклась со счастливо сложившимся теоретическим оправданием лагерей.

И они сошлись как срослись: шип- в гнездо, выступ- в углубину. И так родился Архипелаг.

Экономическая потребность появилась, как всегда, открыто и жадно: государству, задумавшему окрепнуть в короткий срок (тут три четверти дела в сроке, как и на Беломоре!) и не потребляя ничего извне, нужна была рабочая сила:

а) предельно дешевая, а лучше- бесплатная;

б) неприхотливая, готовая к перегону с места на место в любой день, свободная от семьи, не требующая ни устроенного жилья, ни школ, ни больниц, а на какое-то время- ни кухни, ни бани.

Добыть такую рабочую силу можно было лишь глотая своих сыновей.

И наполнятся они стали незамедлительно. Ленин в конце 1917 года для установления «строго революционного порядка» требовал «беспощадно подавлять попытки анархии со стороны пьяниц, хулиганов, контрреволюционеров и других лиц. Почему то контрреволюционеры стоят в этом списке в конце, хотя ими наполняли в первую очередь. Сажали и тех, кто мог быть к ним причастен, под угрозу помимо него попадали его друзья, знакомые, жены, братья, сватья…А вдруг он их тоже против власти настраивал?

Один из первых ударов диктатуры, пришелся по кадетам. (при царе- крайняя зараза революции, при власти пролетариата- крайняя зараза реакции).

По смыслу и духу революции легко догадаться, что в первые месяцы наполнялись Кресты, Бутырки и многие родственные и провинциальные тюрьмы- крупными богачами; видными общественными деятелями, генералами и офицерами; да чиновниками министерств и всего государственного аппарата, не выполняющих распоряжений новой власти.

В статье «Как организовать соревнование» (7 и 10 января 1918) В.И.Ленин провозгласил общую единую цель «очистки земли российской от всяких насекомых». И под насекомыми он понимал не только всех классово-чуждых, но также и «рабочих, отлынивающих от работ», например наборщиков питерских партийных типографий. (Вот что делает даль времени. Нам сейчас и понять трудно, как рабочие, едва став диктаторами, тут же склонились отлынивать от работы на себя самих.) Кто еще причислялся к насекомым: земцы, кооператоры, все домовладельцы, немало их было среди гимназических преподавателей, и конечно же церковнослужители. Много насекомых скрывалось под железнодорожной формой.

А сколько всяких окаянных студентов, разных чудаков, правдоискателей и юродивых, от которых еще Петр I тщился очистить Русь и которые всегда мешают стройному строгому режиму? Уже и по этому списку работы хватит на несколько лет, но это только часть.

По доносам так же много попало под раздачу, поругался с соседом, он донес на тебя анонимно, может и не правду вовсе брякнул, отомстить хотел. Никто дальше разбираться не будет, кто-то же должен работать бесплатно, страну поднимать, а следователю для срока и этих показаний достаточно. Статья 93-я Уголовно-процессуального кодекса так и говорила: «анонимное заявление может служить поводом для возбуждения уголовного дела». Отпущенное же для следствия время шло не на распутывание преступления, а в девяноста пяти случаях на то, чтобы утомить, изнурить, обессилить подследственного и хотелось бы ему хоть топором отрубить, только бы поскорее конец.

Иногда просто, подъезжал воронкъ, заходили в квартиру люди в форме, собирайтесь, и увозят человека, там уж следователь выдумает обвинение, если не подписывает, пытают, пока не добьются своего. Главное- застать в врасплох, чтоб не понял, что случилось!

Бабушка моя хорошо помнила, будучи совсем малышкой, как офицеры в форме приехали за ее отцом Семеном Бережным, было это в начале 30-х гг. Увезли… С тех пор о судьбе отца моя бабушка Валентина Семеновна ничего не знала, а мать ее Елена… отказалась от мужа, даже все фотографии обрезала, где он был, дабы не навести беду на семью. Детей много было, они не виноваты, тоже ведь забрать могли, а дальше неизвестно как жизнь предков моих могла бы сложиться. Может именно этот поступок дал возможность родиться и жить мне, даст возможность родиться моим детям, и род будет продолжаться. Спросите, у бабушек, дедушек, если их не осталось, возможно, что-нибудь помнят родители. Это наша история! Мы должны помнить ее…

Еще до всякой гражданской войны увиделось, что Россия в таком составе населения, как она есть, ни в какой социализм, конечно, не годится, что она вся загажена. Нужно срочно приступать к очищению. А просто неприлично демократическому государству не иметь судов. В 1919 году VIII съезд партии записал в программе: стремиться, чтобы все трудящееся население поголовно привлекалось к отправлению судейских обязанностей. «Всё поголовно» привлечь не удалось, судейское дело тонкое, но и не без суда же вовсе!

Впрочем, политические суды- спецколлегии областных судов, военные трибуналы, ну и все Верховные- дружно тянутся за ОСО, они тоже не погрязли в гласном судопроизводстве и прениях сторон.

Первая и главная их черта- закрытость. Они прежде всего закрыты- для своего удобства. А как хорошо в закрытом заседании! Мантия не нужна, можно и рукава засучить. Как легко работать! – ни микрофонов, ни корреспондента, ни публики. Выноси приговор, какой пожелаешь, никто не проверить, ни опровергнет, подпись от подсудимого будет стоят под приговором. Так чего разбираться?

Вторая черта полит. судов- определенность в работе. То есть предрешенность приговоров.

Сборник «От тюрем…» навязывает нам материал: что предрешенность приговоров- дело давнее, и что в 1924-1929 годах приговоры судов регулировались едиными административно-экономическими соображениями. Начиная с 1924 года, из-за безработицы в стране суды уменьшили число приговоров к исправтрудработам с проживанием на дому и увеличили краткосрочные тюремные приговоры (речь о бытовиках). От этого произошло переполнение тюрем краткосрочниками (до 6 месяцев) и недостаточное использование их на работе в колониях. В начале 1929 Наркомюст СССР циркуляром №5 осудил вынесение краткосрочных приговоров, а 6.11.29 (в канун 12-ой годовщины Октября и вступая в строительство социализма) постановление ЦИК и СНК было уже просто запрещено давать срок менее одного года!

Судья заранее знает- или по твоему делу конкретно, или в виде общей инструкции- какой приговор желателен. Даже, по образцу ОСО, бывают и приговоры все заранее отпечатаны на машинке, и только фамилии потом вносятся от руки. И если какой-нибудь Страхович вскричит на судебном заседании: «Да не мог же я быть завербован Игнатовским, когда мне было от роду десять лет!»– так председателю только гаркнуть: «Не клевещите на советскую разведку!» Уже все давно решено: всей группе Игнатовского вкруговую- расстрел. И только примешался в группу какой-то Липов: из группы его никто не знает, и он никого не знает. Ну, так Липову- десять лет, ладно.

Ну, и наконец, третья черта судов- это диалектика (а раньше грубо называлось: «дышло, куда повернешь, туда и вышло»). Кодекс не должен быть застывшим камнем на пути судьи. Статьям кодекса уже 10, 25, 20 лет быстротекущей жизни и, как говорил Фауст:

Весь мир меняется, несется все вперед,

А я нарушить слова не посмею?

Все статьи обросли истолкованиями, указаниями, инструкциями. Если деяние обвиняемого не охватывается кодексом, так можно осуждать еще:

-по аналогии (какие возможности!);

-просто за происхождение (7-35, принадлежность к социально-опасной среде);

-за связь с опасными лицами (вот где широта! Какое лицо опасно и в чем связь- это лишь судье видно).

Да не судья судит- судья только зарплату получает, судит инструкция! Инструкция 37-го года: десять-двадцать-расстрел. Инструкция 43-го: двадцать каторги-повешение. Инструкция 45-го: всем вкруговую по десять плюс пять лишения прав (рабочая сила на три пятилетки). Инструкция 49-го: всем по двадцать пять вкруговую.

Машина штампует. Однажды арестованный лишен всех прав уже при обрезании пуговиц на пороге ГБ и не может избежать срока. И юридические работники так привыкли к этому, что оскандалились в 1958 году: напечатали в газетах проект новых «Основ уголовного производства СССР» и в нем забыли дать пункт о возможном содержании оправдательного приговора! Правительственная газета («Известия», 10 сентября 1958) мягко выговорила: «Может создаться впечатление, что наши суды выносят только обвинительные приговоры».

А стать на сторону юристов: почему, собственно, суд должен иметь два исхода, если всеобщие выборы производятся из одного кандидата? Да оправдательный приговор это же экономическая бессмыслица! Это значит, что и осведомители, и оперативники, и следствие, и прокуратура, и внутренняя охрана тюрьмы, и конвой- все проработали вхолостую!

Каких только изощрений не придумывали Органы, чтобы несчастный подписал подсунутую ему бумагу. Ночные допросы были главными в 1921 году. И тогда же наставлялись автомобильные фары в лицо (рязанская ЧК, Стельмах). На Лубянке в 1926 (свидетельство Берты Гандаль) использовалось амосовское отопление для подачи в камеру то холодного, то вонючего воздуха. И была пробковая камера, где и так нет воздуха и еще поджаривают. От участника Ярославского восстания 1918 Василия Александровича Касьянова известно, что такую камеру раскаляли, пока из пор тела человека не выступала кровь; увидев это в глазок, клали арестанта на носилки и несли подписывать протокол. Известны «жаркие» (и «соленые») приемы «золотого» периода. А в Грузии в 1926 подследственным поджигали руки папиросами; в Метехской тюрьме сталкивали их в темноте в бассейн с нечистотами. В новороссийском НКВД изобрели машинку для зажимания ногтей. У многих новороссийцев потом на пересылках видели слезшие ногти. Перелом позвоночника (отличилось Хабаровское ГПУ, 1933). А взнуздание («ласточка»), это- метод сухановский, но и архангельская тюрьма знает его. Длинное суровое полотенце закладывается тебе через рот (взнуздание), а потом через спину привязывается концами к пяткам. Вот так, колесом на брюхе, с хрустящей спиной, без воды и еды полежи суток двое. Надо ли перечислять дальше? Много ли еще перечислять? Чего не изобретут праздные, сытые, бесчувственные?… Такая простая связь: раз надо обвинить во что бы то ни стало, – значит неизбежны угрозы, насилия и пытки, и чем фантастичнее обвинение, тем жесточе должно быть следствие, чтобы вынудить признание. И раз дутые дела были всегда – то и насилия и пытки тоже были всегда. Духовно-нравственных преград, которые могли бы удержать Органы от пыток, не было никогда. Но вот что. Ни этих пыток, ни даже самых «легких» приемов не нужно, чтобы получить показания из большинства, чтобы в железные зубы взять ягнят, неподготовленных и рвущихся к своему очагу. Слишком неравно соотношение сил и положений.

Суды были и судили, и казнили, но надо помнить, что параллельно им и независимо от них шла сама собой внесудебная расправа.

Как представить размеры ее? М. Лацис в своем обзоре деятельности ЧК дает нам цифры только за полтора года (1918 и половина 1919) и только по двадцати губерниям центральной России (эти цифры далеко не полные). Вот они: расстрелянных ЧК (то есть бессудно, помимо судов)– 8389 человек, раскрыто контрреволюционных организаций – 412 (фантастическая цифра, откуда столько?), всего арестовано- 87 тысяч. С чем можно было сопоставить для оценки? В 1907 группа общественных деятелей издала сборник статей «Против смертной казни», где приводится поименный перечень всех приговоренных к казни с 1826 по 1906. Их оказалось 894 человека. Эта цифра за 80 лет оказывается в 255 раз жиже чекистской! Никто за эти убийства не понес никакой ответственности.

Вся книга была залита моими слезами. А как иначе можно воспринимать такое? До сих пор живы свидетели тех страшных лет. Как бы тяжело не было во время чтения, бросить читать я не хотела и не могла. Нужно было прожить от первой и до последней страницы, пропустить через себя судьбу каждого героя в отдельности, и всего народа. Пройти путь от Великой Октябрьской революции и до 1968 года. Мне нужно было пережить и арест, и пытки, помотаться по тюрьмам и лагерям. Все эти картины несправедливых расправ стоят перед глазами. Сколько же загубленных жизней…ни за что… Но и это еще не все. Взвыть хочется уже, хоть волосы рви на голове, чтобы хоть немного боль душевную заглушить. Как будто это все неправда, или не все правда, по крайней мере, хочется в это верить. Может, наврали тут чего? Очень трудно судить о целой эпохе со слов одного писателя. Эмоции хлещут через край, всё нутро наизнанку выворачивает.

Так пузырились и хлестали потоки- но черезо всех перекатился и хлынул в 1929-1930 годах многомиллионный поток раскулаченных. Своей единовременной набухлостью этот поток (этот океан!) выпирал за пределы всего, что может позволить себе тюремно-судебная система даже огромного государства. Он не имел ничего сравнимого с собой во всей истории России. Это было народное переселение, этническая катастрофа. Здесь сразу выжигали только гнездами, брали только семьями и даже ревниво следили, чтобы никто из детей 14, 10 или 6ти лет не отбился бы в сторону: все наподскреб должны были идти в одно место, на одно общее уничтожение (его потом повторил Гитлер с евреями). Поток этот ничтожно мало содержал в себе тех «кулаков», по которым назван был для отвода глаз. «Кулаком» называется по-русски прижимистый бесчестный сельский переторговщик, который богатеет не своим трудом, а чужим, через ростовщичество и посредничество в торговле. Таких в каждой местности и до революции-то были единицы, а революция вовсе лишила их почвы для деятельности. Но раздувание хлесткого термина «кулак» шло неудержимо, и к 1930 году так звали уже вообще всех крепких крестьян- крепких в хозяйстве ,крепких в труде и даже просто с своих убеждениях. Кличку «кулак» использовали для того, чтобы размозжить в крестьянстве крепость. Вспомним, очнемся: лишь двенадцать лет прошло с великого Декрета о Земле- того самого, без которого крестьянство не пошло бы за большевиками и Октябрьская революция не победила бы. Земля была роздана по едокам, ровно. Всего лишь девять лет, как мужики вернулись из Красной армии и накинулись на свою завоеванную землю. И вдруг- кулаки, бедняки. Откуда это? Иногда от неравенства инвентаря, иногда- от счастливого или несчастливого состава семьи. Но не больше ли всего- от трудолюбия и упорства? И вот теперь-то этих мужиков, чей хлеб Россия и ела, бросились искоренять свои местные неудачники и приезжие городские люди. Как озверев, потеряв всякое представление о «человечестве», потеряв людские понятия, набранные за тысячелетия, -лучших хлеборобов стали схватывать вместе с семьями и безо всякого имущества, голыми, выбрасывать в северное безлюдье, в тундру, в тайгу.

Также нужно было освободиться от тех крестьян, кто за свою удаль, физическую силу, решимость, звонкость на сходках, любовь к справедливости были любимы односельчанами, а по своей независимости- опасны для колхозного руководства. И еще в каждой деревне были такие, кто лично встал поперек дороги здешним активистам. По ревности, по зависти, по обиде был теперь самый удобный случай рассчитаться. Для этих жертв требовалось новое слово- и оно родилось, оно звучало великолепно: подкулачник. То есть, я считаю, что ты- пособник врага. И хватит того! Самого оборванного батрака вполне можно зачислить в подкулачники!

Так охвачены были двумя словами все те, кто составлял суть деревни, ее энергию, ее смекалку и трудолюбие, ее сопротивление и совесть. Их вывезли- и коллективизация была проведена.

Но и из деревни коллективизированной полились новые потоки:

-поток вредителей сельского хозяйства. Повсюду стали раскрываться агрономы-вредители, до этого честно работавшие честно, а теперь умышленно засоряющие русские поля сорняками (разумеется, по указаниям московского института, полностью теперь разоблаченного). Одни агрономы не выполняют глубокоумных директив, другие выполняют их слишком точно и тем обнажают их глупость. А еще почти во всех МТС обнаружено вредительство в ремонте тракторов (вот чем объяснились неудачи первых колхозных лет!) И тянутся, тянутся потоки в Сибирь…

-поток «за потери урожая» (а «потери» сравнительно с произвольной цифрой, выставленной весною «комиссией по определению урожая»);

-«за невыполнение гос. обязательств по хлебосдаче» (райком обязался, а колхоз не выполнил- садись!)

– поток стригущих колоски. Ночная ручная стрижка колосков в поле!– совершенно новый вид сельского занятия и новый вид уборки урожая! Это немалый поток, это были многие десятки тысяч крестьян, часто даже не взрослые мужики и бабы, а парни и девки, мальчишки и девчонки, которых старшие посылали ночами стричь, потому что не надеялись получить из колхоза за свою дневную работу.

7 августа 1932 года вышел «Закон о трех колосках». Закон о трёх колосках» (также закон «семь восьмых», «закон от седьмого-восьмого», указ «7-8») – неофициальное наименование Постановления ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности». Закон этот был написан под диктовку И. В. Сталина, который, в открытую объявил всех уклонистов от его безумного плана насильственной коллективизации, врагами народа и государственными преступниками. 

Итак, за хищение хотя бы трех колосков с колхозного поля (не говоря уж о более крупных кражах) новый закон предусматривал расстрел с конфискацией имущества, который при смягчающих обстоятельствах мог быть заменён на лишение свободы на срок не менее 10 лет с конфискацией имущества. В качестве "меры судебной репрессии по делам об охране колхозов и колхозников от насилий и угроз со стороны «кулацких элементов» предусматривалось лишение свободы на срок от 5 до 10 лет. Осуждённые по этому закону не подлежали амнистии. В крепостное время крестьяне не доходили до такой нужды.

Парадоксально: всей многолетней деятельности всепроникающих и вечно бодрствующих Органов дала силу всего-навсего одна статья из ста сорока восьми статей не-общего раздела Уголовного Кодекса 1926 года. Но в похвалу этой статье можно найти еще больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки- Руси: великая, могучая, обильная, разветвленная, разнообразная, всеподметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом истолковании.

Воистину, нет такого поступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны тяжелой дланью Пятьдесят Восьмой статьи.

Сформулировать ее так широко было невозможно, но оказалось возможно так широко ее истолковать.

58-я статья не составила в кодексе главы о политических преступлениях, и нигде не написано, что она «политическая». Нет, вместе с преступлениями против порядка управления и бандитизмом она сведена в главу «преступлений государственных». Так уголовный кодекс открывается с того, что отказывается признать кого-либо на своей территории преступником политическим- а только уголовным. Как пример: из первого пункта мы узнаем, что контрреволюционным признается всякое действие (по ст. 6-й УК – бездействие), направленное… на ослабление власти….

При широком истолковании оказалось: отказ в лагере пойти на работу, когда ты голоден и изможден, – есть ослабление власти. И влечет за собой – расстрел. (Расстрелы отказчиков во время войны.) Это всего лишь одно из сотни толкований всеподметающей 58-ой. (кому интересно найдет, прочитает и прочие толкования) И тянутся, тянутся потоки обреченных….

Вот и приговор есть и срок, и место дальнейшего пребывания осужденного. Едва ли можно сказать, что мучения кончились, скорее они только начинаются.

Чего стоит тюремная утренняя оправка. Еще при подъеме надзиратель сделал важное объявление: он назначил того, кому сегодня из вашей камеры доверено и поручено нести парашу. (В тюрьмах самобытных, серых, заключенные имеют столько свободы слова и самоуправления, чтобы решить этот вопрос самим. Но в Главной политической тюрьме такое событие не может быть доверено стихии.) И вот скоро вы выстраиваетесь гуськом, руки назад, а впереди ответственный парашеносец несет перед грудью восьмилитровый жестяной бачок под крышкой. Там, у цели, вас снова запирают, но перед тем вручают столько листиков величиной чуть больше спичечной коробки, сколько вас есть. (На Лубянке это не интересно: листики белые. А есть такие завлекательные тюрьмы, где дают обрывки книжной печати- и что это за чтение! Угадать- откуда, прочесть с двух сторон, усвоить содержание, оценить стиль- при обрезанных-то словах его и оценишь!– поменяться с товарищами. Где дадут обрезки из когда-то передовой энциклопедии «Гранат», а то и, страшно сказать, из классиков, да не художественной совсем… Посещение уборной становится актом познания.)

Но смеха мало. Эта- та грубая потребность, о которой в литературе не принято упоминать (хотя и здесь сказано с бессмертной легкостью: «Блажен, кто рано поутру…»). В этом как будто естественном начале тюремного дня уже расставлен капкан для арестанта на целый день- и капкан для духа его, вот что обидно. При тюремной неподвижности и скудости еды, после немощного забытья, вы никак еще не способны рассчитаться с природой по подъему. И вот вас быстро возвращают и запирают – до шести вечера (а в некоторых тюрьмах – и до следующего утра.) Теперь вы будете волноваться от подхода дневного допросного времени, и от событий дня, и нагружаться пайкой, водой и баландой, но никто уже не выпустит вас в это славное помещение, легкий доступ в которое не способны оценить вольняшки. Изнурительная пошлая потребность способна возникать у вас вскоре после утренней оправки и потом терзать вас весь день, пригнетать, лишать свободы разговора, чтения, мысли и даже поглощения еды.

Как родился лубянский да и вообще всякий тюремный распорядок- рассчитанное ли это зверство или само так получилось. Подъем- это, конечно, по злостному расчету, а другое многое сперва сложилось вполне механически (как и многие зверства нашей общей жизни), а потом сверху признано полезным и одобрено. Меняются смены в восемь утра и вечера, так удобней всего выводить на оправку в конце смены (а среди дня поодиночке выпускать- лишние заботы и предосторожности, за это не платят).

За оправкой следует прием пищи, не менее зрелищный. В коридоре новое движение: дармоед в сером халате- здоровенный парень, а не на фронте, принес на подносе пять паек и десять кусков сахара. Наседка суетится вокруг них. Хотя сейчас неизбежно будет все разыгрываться- имеет значение и горбушка, и число довесков, и отлеглость корки от мякиша, все пусть решает судьба- но наседка хоть подержит все и оставит налет хлебных и сахарных молекул на ладонях.

Эти четыреста пятьдесят граммов невзошедшего сырого хлеба, с болотной влажностью мякиша, наполовину из картофеля – наш костыль и гвоздевое событие дня. Начинается жизнь! Начинается день, вот когда начинается! У каждого тьма проблем: правильно ли он распорядился с пайкой вчера? Резать ли ее ниточкой? Или жадно ломать? Или отщипывать потихоньку? Ждать ли чая или навалиться теперь? Оставлять ли на ужин или только на обед? И по сколько?

Снова движение в коридоре- чай разносят. Новый детина в сером халате с ведрами. Ему выставляют свой чайник в коридор, и он из ведра без носика льет – в чайник и мимо, на дорожку. А весь коридор наблещен, как в гостинице первого разряда.

Затем следуют проверки, полоса допросных вызовов. Прогулка всего двадцать минут.

Из тюрем переместимся в лагеря.

Концентрационные лагеря, хотя и классовые, были признаны недостаточно строгими. Уже в 1921 году были основаны, в ведении ЧК, Северные Лагеря Особого Назначения – СЛОН. И взоры начальства были переведены на Соловецкие острова- с уже налаженным хозяйством, с каменными постройками, в двадцати-сорока километрах от материка, достаточно близко для тюремщиков, достаточно удаленно для беглецов, и полгода без связи с материком- крепче орешек, чем Сахалин.

Что значит Особое назначение, еще не было сформулировано и разработано в инструкциях. Но первому начальству соловецкого лагеря Эйхмансу разумеется объяснили на Лубянке устно. А он, приехав на остров, объяснил своим близким помощникам.

Первое, что вступивший видит на Попове острове, соединенном дамбой с материком- карантинную роту, одетую… в мешки! – в обыкновенные мешки: ноги выходят вниз как из-под юбки, а для головы и рук делаются дырки (ведь и придумать нельзя, но чего не одолеет русская смекалка!).

С 30-х годов начиналась новая лагерная эра, высшим законом Архипелага стала формула:

«От заключенного нам надо взять все в первые три месяца- а потом он нам не нужен!»

Из рациона гнилая треска, соленая или сушеная; худая баланда с перловой или пшенной крупой без картошки, никогда ни щей, ни борщей. И вот- цинга. С дальних командировок возвращаются «этапы на карачках» (так и ползут от пристани на четырех ногах).

В Никольской церкви и в Успенском соборе растут нары- до четырехэтажных.

По субботам вечерние проверки затягиваются глубоко в ночь.

Мертвых прячут под нары, чтобы получить лишнюю пайку- хотя это невыгодно живым: с холодеющего трупа вши переползают на теплых, оставшихся.

В глуби Соловков- никакой медицины. Исключение только- Голгофско-Распяткий скит на Анзере, где лечат…убийством. Там, в Голгофской церкви, лежат и умирают от бескормицы, от жестокостей- и ослабевшие священники, и сифилитики, и престарелые инвалиды, и молодые. По просьбе умирающих и чтоб облегчить свою задачу, тамошний голгофский врач дает безнадежным стрихнин, зимой бородатые трупы в одном белье подолгу задерживаются в церкви. Потом их ставят в притворе, прислоня к стене, – так они меньше занимают места. А вынеся наружу- сталкивают вниз с Голгофской горы.

Как-то вспыхнула в Кеми эпидемия тифа (1928), и 60% вымерло там, но перекинулся тиф и на Большой Соловецкий остров, здесь в нетопленном «театральном» зале валялись сотни тифозных одновременно. И сотни ушли на кладбище.

Да соловецкий Кремль- это ж еще не все Соловки, это еще самое льготное место. Подлинные Соловки- даже не по скитам, а –на лесозаготовках, на дальних промыслах. Но именно о тех дальних глухих местах сейчас труднее всего что-нибудь узнать, потому что те-то люди и не сохранились. Известно: осенью не давали просушиваться; зимой по глубоким снегам не одевали, не обували; а долгота рабочего дня определялась уроком- кончался рабочий день тогда, когда выполнен урок, а если не выполнен, то и не было возврата под крышу. И тогда уже «открывали» новые командировки тем, что по несколько сот человек посылали в никак неподготовленные необитаемые места.

Практиковались наказания: переливание воды из проруби в прорубь; перетаскивание бревен из одного места на другое и назад; обливание водой на морозе; выставление на пеньки под комаров.

1928 год в Карелии: заключенных в наказание (не выполнен урок) оставили ночевать в лесу- и 150 человек замерзло насмерть. Это обычный соловецкий прием.

Встретился и такой случай: в феврале 1929 роту заключенных около ста человек за невыполнение нормы загнали на костер- и они сгорели.

26 марта 1928 года Совнарком рассматривал состояние карательной политики в стране и состояние мест заключения. О карательной политике было признано, что она недостаточна. Постановлено было: к классовым врагам и классово-чуждым элементам применять суровые меры репрессии, устрожить лагерный режим. Кроме того: поставить принудработы так, чтобы заключенные не зарабатывали ничего, а государству они были бы хозяйственно- выгодны. И: «считать в дальнейшем необходимым расширение емкости трудовых колоний». То есть попросту предложено было готовить побольше лагерей перед запланированными обильными посадками.

Упразднялась безработица с стране- появился экономический смысл расширения лагерей.

Если в 1923 на Соловках было заключено не более 3 тысяч, то к 1930- уже около 50 тысяч, да еще 30 тысяч в Кеми. Рождались СвирЛаг, КотЛаг, СевДвинЛаг. С 1931 года с центром в Медвежегорске родился БелБалтЛаг, которому предстояло в ближайшие два года прославить Архипелаг во веки веков и на пять материков. Березниковский лагерь начал строительство большого химкомбината. Из Соловков была отправлена экспедиция на реку Чибью по разведке нефти, она оказалась удачной, -и на Ухте образовался лагерь. Освоение столько обширного северного бездорожного края потребовало прокладки железной дороги, это вызвало потребность еще в двух самостоятельных лагерях, уже железнодорожных: СевЖелДорЛаге- на участке от Котласа и до реки Печоры, и ПечорЛаге- на участке от реки Печоры до Воркуты.

Так, руками и киркой, строился Беломорканал, Волгоканал, Комсомольск-на-Амуре, Магадан, Советская Гавань и многие многие еще города, заводы, БАМ. Завозили людей в тайгу, и оставляли. Сперва себе бараки строили, а иногда и на это времени не давали, в палатках, на мерзлой земле жили…Это была бесправная, бесплатная рабочая сила.

1937 год ознаменовался «укреплением» Архипелага: резко умножилось его население. Откуда же взялось это население? В зеков обращались «спецпереселенцы». Это был отжев коллективизации и раскулачивания, те, кто смогли выжить и в тайге и в тундре, разоренные, без крова, без обзавода, без инструмента. По крепости крестьянской породы- еще и этих невымерших оставались миллионы. И вот «спецпоселки» высланных теперь перестали быть такими, их целиком включали в ГУЛАГ. Такие поселки обносились колючей проволокой, если ее еще не было, и стали лагпунктами. И вот это многомиллионное добавление- снова крестьянское!

Говорят, что в феврале-марте 1938 года была спущена по НКВД секретная инструкция: уменьшить количество заключенных! Это была логическая инструкция, потому что не хватало ни житья, ни одежды, ни еды. ГУЛАГ изнемогал.

На Колыме, этом Полюсе холода и жестокости в Архипелаге, тот же перелом прошел с резкостью, достойной Полюса.

На Колыме установился жесточайший режим питания, работы и наказаний. Заключенные голодали так, что на ключе Заросшем съели труп лошади, который пролежал в июле более недели, вонял и весь шевелился от мух и червей. На прииске Утином зеки съели полбочки солидола, привезенного для смазки тачек. На Мылге питались ягелем как олени.– При заносе перевалов выдавали на дальних приисках по ста граммов хлеба в день, никогда не вспоминая за прошлое.– Многочисленных доходяг, не могущих идти, на работу тащили санями другие доходяги, еще не столь оплывшие. Отстающих били палками и догрызали собаками. На работе при 45 градусах мороза запрещали разводить огонь и греться.

Такие наказания практиковались на Колыме: кареты смерти. Поставленный на тракторные сани сруб 5х3х1,8 метра из сырых брусьев, скрепленных строительными скобами. Небольшая дверь, окон нет и внутри ничего, никаких нар. Вечером самых провинившихся, отупевших и уже безразличных, выводили из штрафного изолятора, набивали карету, запирали огромным замком и отвозили трактором на 3-4 км от лагеря, в распадок. Некоторые изнутри кричали, но трактор отцеплялся и на сутки уходил. Через сутки открывался замок, и трупы выбрасывали. Вьюги их заметут.

Иногда невыполнение норм наказывалось проще: начальник шел на прииск с пистолетом- и там каждый день пристреливал 2-3х невыполняющих.

Колымский режим ожесточался: тут отменили (для Пятьдесят Восьмой) последние выходные (их полагалось 3 в месяц, но давали неаккуратно, а замой, когда с нормами плохо, и вовсе не давали), летний рабочий день довели до 14 часов, морозы в 40 и 50 градусов признали годными для работы и «актировать» день разрешили только с 55 градусов. По произволу отдельных начальников выводили и при 60. (Многие колымчане и вообще никакого термометра на своем ОЛПе не вспоминают). На прииске Горном отказчиков привязывали веревками к саням и так волокли в забой.

Но и этого всего казалось мало, еще недостаточно режимно, еще недостаточно уменьшалось количество заключенных. И начались «гаранинские расстрелы», прямые убийства. Многие лагпункты известны расстрелами и массовыми могильниками, но больше других знамениты этим прииск Золотистый и Серпантинка. На Золотистом выводили днем бригады из забоя- и тут же расстреливали кряду. (Это не взамен ночных расстрелов, те- сами собой.) Начальник Юглага Н.А. Агланов, приезжая туда, любил выбирать на разводе какую-нибудь бригаду, в чем-нибудь виновную, приказывал отвести ее в сторонку- и напуганных, скученных людей сам стрелял из пистолета, сопровождая радостными криками. Трупы не хоронили, они в мае разлагались. На Серпантинке расстреливали каждый день 30-50 человек под навесом близ изолятора. Потом трупы оттаскивали на тракторных санях за сопку. Была там и другая техника: подводили к глубокому шурфу с завязанными глазами и стреляли в ухо или затылок. Серпантинку закрыли и изолятор сравняли с землей, и все приметное, связанное с расстрелами, и засыпали те шурфы.

В 1954 году на Серпантинной открыли промышленные запасы золота (раньше не знали его там). И пришлось добывать между человеческими костями: золото дороже.

Расстрелы останавливались временами потому, что план по золоту проваливался, а по Охотскому морю не могли подбросить новой порции заключенных.

Несколько строк В. Шаламова о гаранинских расстрелах:

«Много месяцев день и ночь на утренних и вечерних поверках читались бесчисленные расстрельные приказы. В 50-градусный мороз музыканты из бытовиков играли туш перед чтением и после чтения каждого приказа. Дымные бензиновые факелы разрывали тьму… Папиросная бумага приказа покрывалась инеем, и какой-нибудь начальник, читающий приказ, стряхивал снежинки с листа рукавицей, чтобы разобрать и выкрикнуть очередную фамилию расстрелянного».

А какие в лагере бабы? Есть блатные, есть развязные, есть политические, а больше-то смирные, по Указу. По Указу их всех толкают за расхищение государственного. Кем в войну и после войны забиты фабрики? Бабами да девками. А семью кто кормит? Они же. А- на что ее кормить? Нужда закона не знает. Вот и тянут: сметану в карманы кладут, булочки меж ног проносят, чулками вокруг пояса обертываются, а верней: на фабрику пойдут на босу ногу, а там новые чулки вымажут, наденут, а дома постирают и на рынок. Кто что вырабатывает, то и несет. Катушку ниток меж грудями закладывает. Вахтеры все куплены, им тоже жить надо, они лишь кое-как обхлопывают. А наскочит охрана, проверка,– за эту катушку дерьмовую- десять лет! Как за измену родине, ровно. И тысячи их с катушками попались.

В СССР за чтение, хранение, распространение (дал кому-то почитать) «Архипелаг ГУЛАГ» можно было получить до восьми лет лишения свободы.

Вот он- твой любимый город N. Живешь счастливой и беззаботной жизнью, над головой мирное голубое небо, любимый дом ждёт тебя за углом, друзья, дела, работа- жизнь кипит… И не знаешь, благодаря кому ты тут имеешь честь быть. Старики в ночных, самых искренних беседах, иногда омрачают твоё радужное, юношеское сознание упоминанием о лагерях и колючей проволоке, а ты искренне недоумеваешь: «О чём это вы, бабушка? Какие зэки?». А ведь открытые источники молчат, будто ничего и не было…       Так вот о каких зеках упоминали старики! Теперь всё встало на свои места, теперь я знаю: многое из того, что меня окружает, построено ценой жизни и страданий ни в чем не виновных мучеников. За что же выпала им такая участь? В чем же они провинились? У человека отняли право быть счастливым, отняли мечты, молодость, свободу, жизнь…

У былого величия есть обратная сторона. Мы должны помнить, кто внес непосильный вклад в развития могучей державы СССР, кто своими костями укрепил фундамент будущих дорог, заводов, городов, …

Я писала эту работу более пяти лет назад. Тогда мне не хватило решимости опубликовать её, мол уже не актуально… Вроде было да было, прошло ведь давно и всё уже поменялось… Точно ли поменялось? С каждым годом, оказывается, мы маленькими шажочками возвращаемся к тому аду на Земле. Я появилась на свет благодаря страху моих предков. Давным-давно семья не стала отстаивать право близкого человека быть живым и свободным, тем самым женщина дала возможность роду продолжиться ценой жизни отца семьи. Страх прочно засел в каждом из нас. Страх управляет нашими поступками по сей день.

Что же мне нужно было ответить той девушке, неожиданно зашедшей ко мне в комнату? Как все эти эмоции выразить в двух словах? Ну и ляпнула, чтоб она от меня отвязалась:

–О советских репрессиях…