Вацлав Воровский
В кривом зеркале (1 февраля 1909 г.)

Директор института раковых болезней при Московском ун-те проф. А. А. Левшин возбудил ходатайство о широкой постановке опытов с прививками для лечения раковой опухоли. Проф. Левшин предлагает создать специальный обезьянник для содержания обезьян высших типов, наиболее приближающихся к человеку, чтобы на этих животных производить необходимые опыты.

Из газет

Чем-чем, а курьезами дарит нас современная жизнь в неограниченном количестве.

Ну, разве не курьез по нашему времени, что проф. Левшин предполагает устроить обезьянник? И не простой обезьянник, а из обезьян высших типов, наиболее приближающихся к человеку.

Это ли не курьез?

Я даже подозреваю, что это известие – своего рода провокации (провокация теперь самая модная вещь) с целью подвести обывателя.

Несомненно, что теперь проф. Левшина уже завалили прошениями:

«Прилагая свидетельство от такого-то управления, имею честь просить принять меня в устраиваемый вами обезьянник и т. д.»

И каждая такая обезьяна, особенно если имеет соответственный аттестат, глубоко уверена, что она как раз «наиболее приближается к человеку».

По части человеческого достоинства обезьян у нас в России установилась особенно прочная традиция.

Даже на разговорной речи отразилась она.

«Человеком» у нас искони называется половой в трактире, «людьми» – прислуга.

Привилегированная часть населения привыкла открещиваться от звания человека.

Попробуйте подойти к прилично одетому прохожему на улице и спросить:

«Человек, где городской театр?»

Он обзовет вас нахалом и обиженно пойдет своей дорогой.

А если он чувствует за собой право на рукоприкладство, то, вероятно, не замедлит осуществить его.

Он – имя рек – и вдруг «человек»!

Он – окончивший гимназию, а то и университет – и вдруг «человек»!

Нет, господа, не оскорбляйте уважаемого российского обывателя кличкой «человек», ибо он прирожденный кандидат в клетку к проф. Левшину.

Но не всякая обезьяна у нас приближается к человеку.

Вот, например, одна обезьяна в Баку предложила поставить на городской площади виселицу и всенародно вешать экспроприаторов[1].

От этой обезьяньей эстетики, говорят, стошнило самых заматерелых волков.

Но она, невзирая на это, осталась очень довольна своей изобретательностью и считает себя, несомненно, наиболее приближающейся к человеку.

И она права в одном отношении: если человек – царь природы, или, вернее, если царь природы – человек, то они вправе считать себя «наиболее приближающимися», ибо они теперь бесспорные «цари природы».

А вот какой-нибудь злосчастный Максим Горький – тот не более как «подмастерье малярного цеха» и разыскивается для привлечения по ст. 129[2].

Нет, непременно нужно поддержать полезное начинание проф. Левшина.

Надо ассигновать, не жалея, большие деньги на устройство обезьянников, ибо этим путем для общества будут достигнуты две полезные цели:

во-первых, появится обильный материал для работ по исследованию рака,

во-вторых, сократится процент вольнопрактикующих обезьян и повысится степень приближения к человеку.

Помогите же проф. Левшину!

Фавн

«Одесское обозрение»,

1 февраля 1909 г.

Сноски

1

С призывом построить в центре города виселицы выступил на одном из заседаний гласный Бакинской городской думы Раев.

Вернуться

2

В августе 1907 г. Комитет по делам печати обратился в Петербургскую судебную палату с просьбой возбудить дело против Горького, как автора повести «Мать», по обвинению его «в распространении сочинения, возбуждающего к совершению тяжких преступных деяний, вражду со стороны рабочих к имущим классам населения, подстрекающего к бунту и совершению бунтовщических деяний». В «Ведомостях Санктпетербургского градоначальства» была помещена публикация: «По объявлению Санктпетербургского окружного суда отыскивается нижегородский цеховой малярного цеха мастер Алексей Максимович Пешков (Максим Горький), обвиняемый по 1 и 4 п. п. 129, 73 и 132 ст. ст. Угол. уложения».

Вернуться