# Записки военного дознавателя

Марк Воронин

В бытность службы офицером-двухгодичником, мне посчастливилось попасть в военную прокуратуру, где я работал дознавателем. За семь месяцев, я объездил весь Советский Союз, участвовал в раскрытии многих уголовных дел. Об этом и вообще о своих впечатлениях о жизни в Советской Армии, я и написал в этих записках. Они, хоть и довольно ироничны, но совершенно правдивы. Даже многие персонажи этой книги выведены под своими именами. Должен сказать, что служба именно в военной прокуратуре вызывает во мне по сей день самые добрые и теплые воспоминания. Фото на обложке сделаны мной, в разные периоды службы.

Содержит нецензурную брань.

## Еще одна банальность бытия

Сегодня во время медитации снова «пришла посылка». Как это обычно и бывает, пришло все сразу, целиком, словно бы на голову свалился большой мягкий тюк, и лишь потом в течение какой-то пары часов эта «посылка» раскрывалась в голове сама по себе, и после каждая часть полученного знания улеглась куда надо. Когда же «посылка» только-только раскрылась, я, как бы это сказать…В общем, я был немало удивлен тем, что иногда и с небес падают банальности, кто бы мог подумать, да? Впрочем, небеса тут ни при чем, а просто, видимо, в тот момент, я соответствовал именно этому уровню аналогий и ассоциаций. Но потом я подумал, что в этом все-таки что-то есть, какой-то свой вкус, ибо, чем больше синонимов мы подыскиваем к понятиям и явлениям, тем больший смысл постигаем в них. В этот раз я как-то отчетливо увидел аналогии между рождением человека, и приходом в армию новобранца. Это довольно забавно. Судите сами.


1а. Зачатие. В общем, нас никто не спрашивает: хотим мы в этот мир или нет. Собственно, мы и понятия не имеем, что он есть, как картошка, покуда она в земле, не догадывается о существовании неба.


1б. Повестка. Тебя никто не спрашивает: хочешь ты ее получать или нет. Но, ты ее получаешь: по-хорошему, или же в присутствии трех свидетелей. Увильнуть, в основном, не получается… и вот тебя вырывают из спокойного привычного мира и заталкивают в другой, пока еще совершенно непонятный. И ты, махнув на все рукой, просто надеешься на лучшее, поскольку, что еще тебе остается?

2a. Призывной пункт. Ты ограничен в передвижении. Там пока безопасно, но как-то странно, все напоминает какую-то странную игру. Тебя кормят совсем не тем, что ты любишь и хочешь, но ты ешь это. То же и со сном и со всем остальным… А потом тебя ведут на склад, где ты получаешь форму… и вообще все, что нужно для дальнейшей жизни. Не больше и не меньше. Что-то тебе все-таки жмет, что-то велико, но уж что дали, то дали…

2б. Беременность. Если повезет, то тебе «выдадут» нормальную печень, сердце, два глаза, две руки…Но в целом, это именно тот самый момент, когда ты перестаешь понимать, где заканчивается твоя «форма» и начинаешься ты… или наоборот – какая разница?

3а. Перед присягой. Ты выходишь со склада, одетый во все новое. И все это кажется некрасивым и до невозможности нелепым. И, в общем, не только тебе. Даже для тех, кто большую часть жизни видит людей в такой форме, ты кажешься нелепым или даже каким-то инородным. И самое смешное, что ты чувствуешь это отношение, и тебе нечего возразить даже самому себе, ибо это правда.

3б. Роды. И ты, по словам Э.Хэмингуэя ("Прощай оружие") попросту похож на ободранного кролика… И даже у мамы в эти первые секунды еще нет к тебе большой любви. Ты нелеп, твои движения несуразны, и ты всем недоволен, но все лишь только улыбаются, глядя на твои забавные недовольства этим странным миром.

А дальше начинается, собственно, жизнь… где тебя чуть не каждый день перетирают через мелкое сито все, кому не лень. Особенно, если ты поддаешься. Особенно, если просишь о пощаде. Особенно, если веришь, что все это вот-вот закончится, ведь не может же это длиться вечно, ведь не для того же меня сюда послали! Меня! Такого хорошего, такого умного, такого особенного… Меня, который знает что такое волновая функция Шредингера, который точно помнит, сколько длилась столетняя война и из скольких позвонков состоит шея у жирафа…

Некоторые либо так и умирают с заблуждением, будто все случившееся лишь досадное недоразумение, за которое кому-то воздастся здесь же, или, в крайнем, случае – на небесах. Некоторые сходят с ума, а некоторые впадают в другую крайность – самоуничижение. И только совсем немногие понимают, что есть вещи лишенные смысла по определению, вещи в себе, в которых также бесполезно искать смысл, как пытаться вычислить аэродинамические параметры движения ангелов… Власть нужна ради власти, жизнь ради жизни и суть только в том, чтобы выжить, и больше никакого иного смысла во всем этом нет. А знаешь ли ты что-то про функцию Шредингера или нет – имеет такое же значение для твоей боеготовности, как и то, начистил ты пуговицы и бляху на ремне или же забил на это дело…

Потом появляется опыт… но это еще не скоро, обычно – уже совсем под конец. Первым признаком такого рода зрелости является то, что ты уже не ощущаешь большой радости от того, что научился ездить на каком-то гусеничном монстре. Ты уже даже не чувствуешь удовлетворения от того, что кого-то чему-то такому же научил. Тебе становится уже наплевать на все. Ты уже даже не вынимаешь больше из своего сундучка, дабы похвастаться, большую гербовую бумагу с изображением знамен и орнаментов. И ты уже более не протираешь лоскутом замши множество значков, прикрученных к парадному кителю. Душа уже настолько затоплена усталостью, что теперь ты живешь лишь одной единственной мыслью, одной последней мечтой…

Ты видишь, как все это произойдет уже в каждом сне: вот наступает день и ты, в своей, уже изрядно потрепанной, форме, выходишь за ворота в ночь, и створки со скрипом закрываются у тебя за спиной. Ты закидываешь мешок за плечи, и, не оглядываясь, ступаешь в темноту, и с каждым шагом, удаляясь от ворот, ты растворяешься в том мире, откуда когда-то пришел… Растворяешься, вместе с робкой надеждой, что больше уже тебя никогда не угораздит появиться снова в том странном и страшном мире. Но вот во мгле уже окончательно исчезает «планета», где тебе довелось провести какое-то время, а ты все удаляешься и удаляешься, и все больше в тебе крепнет все таже надежда, переходящая уже в твердую уверенность: «Больше никогда!»

## Гусиноозерский кошмар

Как-то в одну из ночей, не то в карауле, не то в каком-то наряде, я читал книгу некоего мистика (имени уже не припомню), отпечатанную на машинке. Поскольку это был откровенный «самиздат», книгу ту мне дали по большому секрету, и как тогда было принято – на одну ночь. Не скажу, что я был в восторге от всего прочитанного, но кое какие мысли мне тогда показались остроумными. Например, тот автор считал, что Земля – это нечто вроде тюрьмы, и рождаются на ней лишь те, кто был осужден за прежние преступления. Наверное, – подумалось мне тогда, – если это правда, то в каких-нибудь отсталых и опасных регионах, рождаются бывшие злосные «рецидивисты», а, скажем в Англии или Италии – бывшие «мелкие хулиганы». Я же, наверное, был и вовсе осужден за то, что украл в ларьке булочку с маком, поскольку по жизни мне везло практически всегда. Кто-то скажет, что я просто родился «под счастливой звездой», и все другие теории ни при чем. Не знаю… Да и кто знает наверняка? Но теория, о которой я говорил, мне тогда настолько понравилась. Я вдруг ясно понял, что всегда видел и легко принимал мистическую сторону бытия, даже тогда, когда получал пятерки по марксизму-ленинизму. И, видимо, это развило во мне нечто вроде интуиции, позволявшей обходить неприятности стороной.

Что до учения Маркса-Энгельса-Ленина, то нет, оно мне не было близко нисколько, и, разумеется, я не считал Марксизм бессмертным, вовсе нет. Просто нести откровенную галиматью, запасшись вырванными с кровью цитатами, было совсем не сложно. Еще в десятом классе на обществоведении, я вдруг понял одну страшную истину, которая, впрочем, воспринималась мною с большим юмором: коммунизм нежизнеспособен с точки зрения самого марксистско-ленинского учения, точнее, с точки зрения исторического и диалектического материализма.

Я никогда не списывал никакие конспекты работ классиков, напротив – я обожал их читать, злорадно находя множество логических натяжек и нестыковок, впрочем, понятных уже окончательно, лишь теперь, в наши дни, когда все уже состоялось, давно себя исчерпало и теперь успешно «дышало на ладан». За подкованность в первоисточниках меня любили все те, кто успешно кормился с этой демагогии: преподаватели политэкономии, философы и даже политруки. Последние, поняв, что я могу на знании первоисточников посадить в лужу кого угодно, были мне молчаливо благодарны за то, что во время политзанятий я, в основном, помалкивал. А было это порой совсем непросто! Однако я находил в себе силы молчать даже тогда, когда замполит дивизиона капитан Пискунов вещал с кафедры, что евреи – это некая христианская секта, в которой все члены хитрые, коварные и вообще – хорошего от них не жди, и пример тому – израильская военщина!

Когда заканчивался первый год моей службы, произошло несколько важных событий. Первым было то, что вся бригада собиралась в Казахстан на боевые стрельбы, второе – это то, что сбежал прапорщик – начальник отделения управления бригады, без которого на стрельбах обойтись крайне сложно. И, наконец, третьим в этой цепи было то обстоятельство, что моя пусковая установка стояла под боевыми ракетами и трогать их – ни-ни! А потому – я никуда ехать не собирался и уже предвкушал скорую охоту на косуль. Я день за днем подбивал своего приятеля, начальника столовой прапорщика Груздя отнестись к делу посерьезнее, то есть, когда придет время «Ч» – одолжить, например, комбриговский УАЗик, с тем, чтобы углубиться в полигон километров на пятьдесят. Да, надо сказать, что городок у нас был совсем небольшой, и стоял на краю огромного полигона, размером, эдак километров семьдесят пять на сто. Разумеется, что это была запретная для простых смертных зона, и потому там было полно грибов, ягод и всякой дичи. Иван размышлял и кивал, сам уже пылая нетерпением, но ничего пока что не обещал.

В один солнечный день, когда от нечего делать, я болтался на турнике в спортивном городке части, ко мне прибежал боец из штаба:

– Начальник политотдела зовет! Срочно!

– Что такое? – удивился я.

– Он мне не доложил…– буркнул боец и, отпустив бляху ремня до самого мужского достоинства, а также заложив руки в карманы чуть не по локоть, двинулся в сторону бригадного продуктового ларька.

– С чего бы это? – подумал я, оделся, и пошел не торопясь в штаб к начпо, вспоминая по ходу, что я мог сотворить такого, что аж целый полковник взалкал о встрече со мной.

Постучался, вошел. Начпо в тот момент был похож на герцога из "Мюнхгаузена". Он изо всех сил пытался принять строгий серьезный вид, но по всему было видно, что это получается не вполне. С одной стороны, он уже явно предвкушал большую пьянку по дороге в казахские степи, а с другой, его лицо было, как будто перечеркнуто неким отчаянием, будто он только что выиграл очередь на «Волгу» и вынужден тут же ее отдать, поскольку с неделю назад уже купил по случаю.

– Вот как оно бывает…– сказал начпо философски.

Я стоял, молча, стараясь не становиться на пути армейской мысли.

– Да… – снова протянул он. – Пришлось вот, б…, на Кривенко (тот самый сбежавший прапор) в прокуратуру рапорт, б.., подать… Десятые сутки, понимаешь… В общем – доигрался х@й на скрипке! – веско подытожил полковник. Затем, еще несколько минут начпо, используя чрезвычайно сложные матерные эпитеты, пытался донести до моего сознания, что именно он думает о прапорщике Кривенко, о его положении в эволюционной картине мира, а также, о том, во что именно он превратил бы сбежавшего прапорщика, как биологический объект, имей он всю полноту власти Ивана Грозного.

Я снова промолчал, все еще не понимая, куда тот клонит.

– И вот, б…, по закону я, б…должен отправить в прокуратуру, б…, дознавателя от части. – Он с какой-то обреченностью махнул рукой в сторону окна. – Понял, нет?

– Так точно, – ответил я и солгал, поскольку ни фига я так и не мог понять. На «пряники» меня в штаб еще не звали ни разу, а своей вины в побеге какого-то прапора, я уж никак не усматривал.

– Должность эта, как ты знаешь уж больно, б....,блатная… понимаешь, наверное… И представь себе, что никого кроме тебя, б…, я послать не могу! – Было ощущение, что начпо был готов, заскрипев зубами, пробежать по потолку, и затем укусить себя за задницу, ибо, господи! Кому же приходится отдавать такую должность! И задаром! Не получив за это даже пол-литра!

Тут до меня, наконец, начала доходить суть происходящего, и я подумал, что это сон. Про то, что такое военный дознаватель в городке ходили легенды, из которых в будущем, возможно, родятся сказки в духе «Волшебной лампы Аладина». Так что, это было не просто везение. Чтобы попасть в дознаватели, нужно было стечение нескольких крайне маловероятных обстоятельств. Во-первых, в части должно быть совершено преступление. Во-вторых, командование не должно было бы это дело замять, а именно этим оно и занималось в 99% случаев. И лишь тогда, когда был послан официальный рапорт в военную прокуратуру, у тебя, где-то в высоких штабах, должна была объявиться большая-пребольшая, волосатая-преволосатая лапа, ибо только она и могла тебя пропихнуть в столь узкое военное подпространство. Парадокс ситуации как раз и состоял в том, что никакой лапы у меня не было, и я получал такой подарок судьбы даром.

Из штаба я вылетел как на крыльях, и тотчас проскочив КПП, побежал через лес домой. В кармане у меня лежало драгоценное предписание, и нужно было не просто бежать. Нужно было лететь сломя голову, драпать со всех ног и без оглядки, нужно было немедленно исчезнуть не только из части, но и из городка, дабы никто там вдруг не передумал, не прислал посыльного, не встретился по дороге…

Так началась моя карьера военного дознавателя. Прапорщика того вскоре нашли, признали невменяемым, да на том дело и закрыли. Я же в часть возвращаться не собирался. Это что же, опять через день – на ремень, с бойцами нянькаться, которых, как говаривал мой комбат: «Куда ни целуй – везде – жопа!» Ну, нет! Я пал в ноги военному прокурору и давай просить его да умолять, мол, отец родной, не сдавай меня обратно в бригаду! Ну что вам по командировкам мотаться? Семьи тут у вас и все такое. А я все сам тащить буду: и командировки и делопроизводство и всю рутину по допросам, и в психушку конвоировать на экспертизу, если надо… Прокурор подумал и затем смекнул – а ведь он ничего не теряет. В предписании конечного числа командировки нет, а из части звонить вряд ли посмеют – все-таки штаб первой армии! «Ладно, – говорит, – но работы много будет. Так что смотри, старлей.» Так и договорились. И точно: приезжаю из одной командировки, скажем из Донецка, как меня новое предписание ждет: Иркутск. Приехал из Иркутска – в Новгород и так далее… Исколесил я Союз вдоль и поперек. Но тут случилось странное событие. Дело в том, что у нас в Чернигове, да и почти везде по Украине, следователь с двумя-тремя делами на руках был уже почти как герой Советского Союза. Следователи же в ЗабВО[1] держали на руках по тридцать-тридцать пять дел! Они просто задыхались. И что за дела! У нас-то всякая ерунда: скажем, бойцы в самоволке ларек ограбили или, например – «деды» задницу «молодому» ремнем набили. На Урале же и в ЗабВо все было совсем по-другому. Там основными делами были убийства, бандитизм, грабежи, были даже две попытки измены. Ну, то есть, совсем одуревшие не то от водки, не то вообще от жизни, офицеры пытались перейти границу с Китаем, прихватив автомат и портфель с сов.секретными документами. В общем, картина – совсем иная. И тогда Главная прокуратура Минобороны СССР издала приказ: откомандировать следователей и дознавателей со всего Союза – на помощь. Вот прокурор и отослал меня на месяц в Читу, в штаб ЗабВО. Ехал как на войну: форма – строевая, сапоги и все прочее, пистолет и разрешение находиться с ним в самолете. По приезде меня уже ждало «свежее» дело – нападение на патруль, захват оружия и трое убитых…

***

Надо сказать, что в какой-то момент, находясь в армии, я вдруг понял, что не все люди одинаковы, даже, если сравнивать среднестатистических представителей разных народов. Пришло это понимание постепенно, и лишь после того, как получил должный набор всех подлостей. Лишь после этого я отдал себе отчет в том, что взгляды на жизнь нужно время от времени пересматривать. Говоря об азиатах – главном источнике проблем, я должен отметить, что полностью выбивался из сил с большинством узбеков и таджиков, я уж не говорю о чеченцах. Последние были практически вообще неуправляемы. При этом мне относительно неплохо работалось с туркменами и казахами, башкиры и чуваши были вообще довольно покладисты. И эта разница меня не переставала удивлять. К тем же, о которых я упомянул первыми, спиной лучше было не становиться. Наверное, на гражданке что-то меняется, и дома все они люди как люди, но в армии это просто нечто, находящееся за пределами понимания нормально воспитанного европейского человека. Окончательную точку в моем отношении к этой публике поставил один случай. Дежурил я по дивизиону, а дежурным по бригаде был капитан Телегин – замполит второго дивизиона, бывший десантник, оправившийся, наконец, от сильной контузии. Говорили, что он потерял где-то под Гератом всех своих друзей, что, объясняло его угрюмость и аскетизм. Лиц душманской национальности Телегин ненавидел люто, видя в каждом из них убийц своих товарищей. Человек он был высокий, жилистый и необыкновенно сильный. Как-то раз на спор он прошел на руках почти километр от наших ворот и до офицерской столовой, кросс в 10 км при всем оружии и снаряжении был для него, как мне на второй этаж подняться. Надо сказать, что это был редкий для моей армейской жизни случай – я его уважал.

Обходя казарму, я вдруг заметил красный огонек. Подойдя к кровати, я увидел, что боец Нишанов курит лежа в постели, ведя медленную беседу по-таджикски со своими соплеменниками. Я приказал погасить сигарету и встать. Он на меня даже не посмотрел. Я сказал громче. Реакция была та же. И тут я понял, что наступил переломный момент: или я, или – они. Если сейчас ситуацию не выиграть, на завтра я уже не смогу управлять никем. Словно по волшебству, в голове всплыла цитата из устава: «Командир обязан добиться выполнения своего приказа любым путем, вплоть до применения оружия». Перейдя на официальный тон, я сказал:

– Рядовой Нишанов, я приказываю погасить сигарету и встать! В противном случае, я буду вынужден применить оружие.

– Чего? – он презрительно заржал.

Тогда я достал пистолет, передернул затвор и два раза пальнул в потолок. С шумом рухнула штукатурка. Нишанов выкатив на меня глаза вскочил, ища куда девать сигарету. Но я был уже в алом мареве своей ярости. Подскочив, я, как учит классика, ткнул его дымящимся стволом прямо в зубы и заорал что-то вроде:

– Я тебя, сука, научу родину любить!

Соплеменники разлетелись по углам – вмешиваться никто не стал. Я повалил его на пол, пистолет был все еще у меня в руках… Не знаю, что было бы дальше, но на счастье мимо проходил Телегин. Услышав выстрелы, он тотчас взлетел к нам на третий этаж, и со своим пистолетом наготове вбежал в казарму:

– Что происходит? Доложить!

– Докладываю. Вот этот душман, – я указал на валяющегося между кроватей Нишанова,– курил в постели, на приказы дежурного по дивизиону не реагировал, вел себя вызывающе, пытаясь деморализовать остальную часть личного состава! Согласно уставу, был вынужден применить табельное оружие.

– Душман, говоришь? – только и произнес капитан, – Вот этот?

Нишанов так побелел, что казалось, даже немного светился в полумраке казармы. Он жался к тумбочке, видимо, понимая, что лучшее, что может предоставить ему Аллах – это легкая смерть здесь и сейчас.

Телегин, что-то тихо шепча себе под нос, и явно не замечая никого вокруг, схватил Нишанова за шею и выволок в туалет. Остальные соплеменники на полусогнутых конечностях пытались пробраться к своим кроватям. Я, молча, поставил пистолет на предохранитель, и затем вложил его в кобуру. Вздохнув, я тоже направился в туалет, где было слышно как Телегин размазывал ДНК Нишанова по белому кафелю. Нужно было попытаться хоть что-то оставить от ночного курильщика на утро, да и жалко будет, если из-за этой мрази посадят хорошего мужика. У нас была своя внутренняя гауптвахта с карцером, куда я и предложил поместить уже сопливого «героя» до утра.

***

В Чите я почти тотчас приступил к делам. Когда я увидел три трупа убитых патрульных, я сразу вспомнил другой случай и сказал следователю – старлею из Харькова: «Это душманы, их почерк». Хорошо бы поискать в близлежащем стройбате, например.

– Это почему? – спросил он.

– Ран слишком много. Если бы это, скажем, просто беглые зеки, они бы, напали сзади, всех перекололи, взяли стволы и – на ноги. Здесь же дело другое. Половина ран нанесена спереди и уже тогда, когда те были мертвые, сам посмотри. Я хоть и не эксперт, но это, кажется, довольно очевидно. Видишь, у этого и вовсе ухо отрезано: удовольствие, стало быть, получали. Обычно они посылают одного-двух, переодетых в гражданку, те отвлекают, а остальные нападают сзади.

– Откуда знаешь? – снова спросил старлей.

– Да видел я уже такие трупы. На северном Урале. Да вот еще, я прочел в деле, что маршруты движения патрулей меняются каждые сутки, так что их, скорее всего, навел кто-то, вряд ли это случайность. Посмотри, кто из офицеров-штабистов, или, скорее всего – прапоров только что из Афгана. Они часто наркотой балуются, а этим уродам наркоту из дома присылают в посылках.

Старлей сказал, что тоже подумал об этом и что непременно мы эту линию разработаем.

Так, первое дело мы раскрыли за два дня, два автомата и пистолет были найдены на чердаке одной из казарм, как я и говорил – местного стройбата. Двоих взяли сразу, а еще трое – пустились в бега, но это уже было не наше дело. Затем было еще три дела… Так прошло недели две, пока местный прокурор полковник Катышев не приказал мне выдвигаться в гарнизон, находящийся в городке Гусиноозерск, что километрах в 70 на юг от Улан-Удэ и примерно в двадцати километрах от границы. Там случилось какое-то ЧП.

– Что и как – разберешься на месте, – заключил полковник, – Там поступишь в распоряжение следователя по особым делам майора Гудзенко. Ясно?

– Так точно, – ответил я и пошел собираться в дорогу.

* * *

Все было сумрачно и серо,

И лес стоял как неживой…

А.Галич


Я ехал и подспудно вспоминал Галича с его "все было сумрачно и серо"… Да, серо… Еще как серо… Даже я, во всем зеленом казался сам себе серым и это бы еще ладно… Серыми казались даже девушки, в платьях из якобы веселеньких ситцев. Серость наваливалась и давила, как ни банально это звучит. Меня трясло в маленьком разбитом ПАЗике, и я пытался понять: почему на станции Уч… чего-то там… , в казахской степи был такой же ПАЗик, но он никак не навевал столь навязчивых мыслей о бренности бытия… В воздухе словно бы витало тяжелое недоброе предчувствие…

Гусиноозерский гарнизон, как и ожидалось, был маленьким и невзрачным городком, опять же – серый и неприветливый, хотя и относительно чистый. Нет, меня ни в коем случае нельзя заподозрить в презрении к провинции, отнюдь нет, я вообще, была бы моя воля, как раз и жил бы где-нибудь в тайге. Но тут было нечто совсем иное… Иная энергия, если угодно… Ощущение катастрофы, тяжесть… Хотелось залезть с головой под одеяло и больше оттуда не вылезать…

Если вы все еще не верите, что я, в общем-то, люблю маленькие города, я как-нибудь расскажу о том, как попал в городок Новгород-Северский! Это же просто Рождественская сказка какая-то, но тут дело было совсем иное…

Я вышел из автобуса на вытоптанную глиняную поляну, которая служила площадью при автостанции. Как только все вышли, водила тотчас вжал до пола педаль газа, словно за ним гнались, и уже через минуту скрылся за поворотом… Бредя по забытому богом мрачному поселку, я подумал, что, судя по всему, меня, снова не на пряники позвали, впрочем, как и всегда – не привыкать.

– Ну что же тут поделать… – отвечал я сам себе, – Не хочешь более называться «груздем» – валяй – тащи службу со всякими там Нишановыми… Никто не держит.

Нет уж, возвращаться я, определено, не хотел, лучше уж тут как-нибудь. День постепенно клонился к вечеру, и нужно было искать место для ночлега. Я уже был опытный «путешественник», да и лето на улице – не пропаду! Как меня инструктировали, Гусиноозерск состоял из нескольких военных частей: танковая дивизия, мотопехота, и по мелочам всякое: отдельный батальон химиков, саперов и все такое. Остальное – военный городок: баня, магазины и прочие места, где удается по блату подработать офицерским женам. Гостиниц в городке не было вовсе, но мне пообещали место в офицерской общаге. Ладно,– думаю, – где наша не пропадала…

Общага отыскалась скоро, и там действительно нашлась для меня койка. Обитатели, увидев нового человека стали проявлять немалую заинтересованность и гостеприимство, но в силу того, что в армии, я принципиально не пил ни с кем, возникший – было – ко мне интерес довольно быстро угасал.

Я обосновался в крайней комнатке на втором этаже, но было уже почти семь вечера, и потому я решил, что представлюсь майору – следователю лишь назавтра. Как ни странно, в городке оказался книжный маназин, и я даже успел купить какую-то занятную книжонку. С ней я и лежал на кровати в пустой комнате из четырех коек. Соседи, которые, как мне сказали, военные вертолетчики, еще не вернулись. Часам к девяти, когда я уже стал понемногу клевать над книгой носом, в комнату ворвалась ватага шумных гуннов. Они орали, они перекрикивали друг друга, они окликали друг друга названиями разных домашних животных… Они были, безусловно, пьяны, но что особенно меня удивляло – это были те самые вертолетчики, и они были ТОЛЬКО ЧТО из рейса, ибо по дороге прикоснуться к дарам Вакха им было просто негде! Я молчал и наблюдал, попутно соображая как себя вести. Было несложно понять, что именно сейчас предстоит настоящая пьянка. Нет, не потому, что какой-то праздник, а просто потому, что – вечер! Чуть позднее я узнал, что на завтрак они берут бутылку водки на экипаж. На обед – две. А на ужин… тут уж надо выпить, как следует! Обычно в таких случаях я перехожу на таинственный шепот, и говорю магическую фразу: «Ребята, не могу, у меня там «торпеда» зашита!» Далее надо многозначительно кивнуть на правое плечо. Действует это безотказно. Тебя не только оставляют в покое, но тебе сочувствуют, тебя даже какое-то время опекают как безнадежно больного. В этом случае я как-то замешкался, а может, меня просто никто и не спрашивал… В общем, я понял, что здесь мне отвертеться будет значительно сложнее.

Спустя час, появились какие-то сомнительные женщины, которые, впрочем, моего присутствия не замечали. Они сновали туда-сюда, накрывая на стол, кокетливо повизгивали, когда кто-то щипал их за задницу, исполняя, видимо, всей этой суетой, роль хранительниц очага.

– Рома, – открыла – было, рот одна из них, и вдруг стала вещать таким басом, что я подумал, будто снова началось извержение вулкана Кракатау, – а где вазочка, твою мать?

Рома затаился или просто не услышал, из-за чего последовало громогласное предположение:

– Ты че, падла, мою вазочку пропил?

Я сделал вид, что углубился в чтение. Из туалета, покачиваясь и на ходу застегивая штаны, вышел невозмутимый Рома:

– Ты че, дура, обожралась что ли? Она же разбилась, еще на Первое мая! Серый же из нее шпагу[2] пить пытался, и уронил, не помнишь?

Ромина нимфа на мгновение задумалась, и, явно припомнив яркую инициативу Серого, больше развивать тему вазочки не стала.

Вскоре на стол были водружены нехитрые разносолы: икра кабачковая, минтай в собственном соку, завтрак туриста рыбный и большой ломоть настоящего сала, присланный одной из девушек кем-то из сельских родственников. Я по-прежнему не знал, как кого зовут, но и не особенно форсировал события. Вскоре, русское гостеприимство, помноженное на полную безысходность захлестнуло и меня, не оставляя ни малейших шансов оставаться при своих принципах. Помню, выпил я немного, наверное, треть стакана и меня сильно повело. То ли усталость, то ли скудная закуска сделали свое дело, я не знаю, но фактом остается то, что я так и не запомнил, как кого зовут, а имен женской половины компании, я, кажется, так и не узнал вовсе. Часу в одиннадцатом, я сказал прямо:

– Друзья мои! Прошу вас, не стесняйтесь и не обращайте на меня внимание. Я человек с другой планеты, пить с вами на равных не могу, и вдобавок, у меня приказ явиться в часть к шести утра. Так что, вы себе гуляйте на здоровье, а я, пожалуй, отбой устрою, надеюсь, что вас это не обидит.

– Да ты че, – загудели мужики, – кончай притворяться…

Но тут я уже был непреклонен. Женщины, в основном высказывались презрительно, почему-то сомневаясь при этом в моей мужской силе. Я, понятно, не разубеждал их ни в чем. Через полчаса я уже спал, отвернувшись к стене, выкрашенной когда-то зеленой масляной краской, и видел странный сон не то о пире во время чумы, не то, что-то в этом же роде. Ближе к полуночи, меня кто-то потряс за плечо. Я проснулся. Надо мной стоял, склонившись, уже полностью пьяный капитан – командир экипажа.

– Эй, Леха… У тебя пожрать чего есть?

– Пожрать? Нету…

– Ты ж рассказывал про геологические булочки, б.......!

И точно, я вспомнил, как уже под шафе, вдруг рассказал, что вожу с собой чудо – булочки, изобретенные специально для геологов. Суть в том, что они герметично запечатаны в полиэтилен, и размером меньше яблока. Но, когда надо – их можно распечатать, поставить в печь или даже на лопатке подержать над костром, и получится настоящий хлеб! Причем полуфабрикат этой булочки в процессе готовки увеличивается раз в пять, если не больше.

– Ладно, – не разобравшись со сна, бросил я, – возьмите в сумке.

Небо было еще темным, когда я проснулся от душераздирающих стонов. Все трое летчиков лежали кверху пузом, и стонали как бегемоты, пытающиеся родить автобус. Что такое?.. Я не очень понимал спросонья, что происходит, и лишь суетился, бегая от одного к другому. Животы у всех были раздуты, и, казалось, вот-вот лопнут. Я не мог понять, что случилось, ну не водка же, в конце-концов… Вдруг Рома, приподнявшись на локте, словно умирающий комиссар, почти жалобно произнес:

– Булочки! Ты же говорил, они хорошие…

Недолго думая, я, включил свет и понял по остаткам еды, что булочки никто не пек, их даже не варили! (Говорят, можно и так) Их отрезали по кусочку на газетке и этим тестом просто закусывали!

– Господи, что же делать! Ведь помрут идиоты!

Я стал про себя молиться, чтобы все обошлось. Понемногу сознание успокоилось, и я вспомнил своего приятеля, который, будучи в геологической экспедиции где-то в Средней Азии, стал свидетелем соревнования едоков. Помню, он рассказывал, что весьма средний пехлеван (участник соревнования) съедает чуть не целого барана. А наиболее «талантливые», бывало, что и поболее. Однако доедают они все это, дабы не лопнуть, в чанах с горячей водой.

Это была идея! Я тотчас поставил чайник, вскипятил воды и стал отмачивать в тазике простыни. Затем я их сворачивал вчетверо и выкладывал им на животы, а когда простыни остывали, клал новые и новые. Часам к пяти утра опасность миновала. Все трое заснули.

Я ушел, когда они еще спали, а когда вернулся, их уже не было. Никто также не затруднил себя написанием какой-нибудь записки… Впрочем, больше я их так никогда и не встретил.

Насчет шести утра я конечно погорячился. Я вышел из общаги лишь около семи, и стал искать, бродя по городку, какую-нибудь столовку. Однако, это было еще более наивно, чем полагаться на слово моего бригадного начальства. Пехотинцы располагались в паре километров от поселка, и я с удовольствием прошелся через лес, который уже не казался почему-то таким уж серым. Дойдя быстрым шагом до части, я остновился на КПП и сильно удивившись, огляделся. Либо ночью случилась ядерная война, либо меня зачем-то разыгрывают: на КПП было пусто. Причем, покинули ее явно не только что. На территории было тоже довольно безлюдно. Зайдя в штаб, я обнаружил в строевой части одинокого бойца, который спал, сидя на стуле, закутавшись в шинель и положив голову на сложенные руки, лежащие на столе.

Я кашлянул. Никакой реакции не последовало. Я стукнул ногой по ножке стула – тоже самое. Тогда я набрал в легкие подольше воздуха, и что, было, силы заорал:

– Это что за бардак?! Встать смирно, в присутствии офицера!

Думаю, мой вопль был слышен даже на автостанции, но каково же было мое удивление, когда боец даже не пошевелился. Я выбил из-под него стул, и он рухнул на пол как мешок. Полежав несколько секунд, он медленно сел, и положил голову на руки:

– Вам чего нужно? – спросил он.

Я даже не сразу сообразил что сказать. Все это было настолько нелепо, что никакого опыта по поводу того, как вести себя в таких ситуациях быть просто не могло.

– Ты кто?

– Конь в пальто, – огрызнулся боец. И после добавил: «Художник я, писарь и все такое».

– А, знаю, съязвил я. На писарей у нас уставы не распространяются. Оттого они борзеют, если их не пи@@ить. Что тут вообще происходит? Почему на проходной никого нет?

– Вы только пиз…ить и умеете, – снова огрызнулся боец.

– Ладно, не бухти. Так чего тут происходит-то?

– А что и всегда,– загадочно ответил боец, почему-то рассматривая свои ладони.

– Ты не знаешь, следователь тут должен быть из Москвы, майор Гудзенко?

– Знаю. Но сейчас его нет. Не знаю, когда будет. А вы не старший лейтенант …?

– Я самый.

– Документы предъявите, – вдруг неожиданно потребовал боец.

– Ты че, боец, совсем ох…ел, или так – самую малость? Пользуешься, что у меня настроение хорошее?

Боец раздраженно мотнул головой:

– Он вам передать кое-что велел, но сперва сказал, чтобы я документы проверил, на всякий случай. Так что это его приказание. А я, считайте, тут караул несу…

– Ладно, – я протянул ему офицерскую книжку.

Тот долго ее мусолил, изучил все страницы и, протягивая обратно, вдруг сообщил:

– На фотографии вы, конечно, не похожи… Ну, да мне по фиг…

С этими словами он протянул мне ключи:

– Это ключ от комнаты, на второй этаж поднимитесь, четырнадцатая там будет в конце. Майор там обустроился. Большой ключ от сейфа. Майор сказал, чтобы вы дело пока посмотрели, ну, пока он отсутствует, то есть…

– Понял, спасибо. Скажи, а чаю нельзя как-то сообразить?

Боец посмотрел на меня с подчеркнутым удивлением, и тотчас отрезал:

– Нет у меня никакого чая.

– Тебя как звать то?

– Рядовой Аникин.

– И откуда ж ты такой Аникин?

– Из Вышнего Волочка я. Слышали про такой?

– Слышал. Даже был проездом. Недавно.

Боец оживился:

– Да? И как там?

– Да как… Вокзал как вокзал, буфет там неплохой. Больше я за полчаса ничего и не увидел. Проездом, говорю, был.

– Давно?

– Месяца четыре тому. А что?

– Да ничего. Скорее бы дембель… – с мрачной мечтательностью произнес Аникин.

– Долго еще?

– Уже меньше года осталось. Весенний я.– ответил Аникин, вздыхая.

– Ну, удачи тебе, Аникин. Если что, я наверху в четырнадцатой.

– Ага, понял, – ответил тот, снова закутываясь поплотнее в шинель.

В здании штаба никого не было, во всяком случае, в коридорах было пусто. Туалет был безумно грязный, впрочем, как и все вокруг, и это наводило на какие-то странные ассоциации вроде ситуации на «Непобедимом» у Лема[3]. Я вошел в четырнадцатую и открыл окна: воздух там был затхлый, и сильно воняло табачным перегаром. Комната была пустовата: стол, стул и сейф. В углу вешалка, на стене – портрет Суворова. В другом углу я увидел свернутые рулоном бумаги, как видно – карты. Я поставил свою сумку в угол, прошелся взад и вперед и направился к сейфу. Внутри было несколько папок, я их достал и стал разглядывать. Обыкновенные дела, довольно пухлые… странно, что целых пять, но – это дело такое… Вскоре я понял, что это пять томов одного дела. Я стал их листать и вникать в суть происходящего. Уходя от юридической терминологии, и говоря кратко, история выглядела примерно так. Около полугода тому назад, в декабре, в округе находился с инспекцией некий генерал майор, откомандированный от самого Генштаба. Ну, понятное дело, показывали ему, как водится, «потемкинские деревни», он кивал и делал вид, что его все устраивает, когда вдруг приказывает своему водиле быть готовым к семи утра, и с тем уехал в неизвестном для окружного начальства направлении. Те, понятно, сдрейфили. Тут же кругом – шаг в сторону – полная разруха. А генерал тем временем нагрянул в Гусиноозерск. Поймал еще не протрезвевшего с вчера начальника гарнизона, и велел ему себя сопровождать. Пришли как раз к пехотинцам. На проходной, как и теперь – ни души. Прошли, заходят в первую попавшуюся казарму. На тумбочке, как ни странно, стоит дневальный, но в шинели. На эту деталь генерал пока что внимания не обратил, его больше занимало то, что в помещении было практически пусто, ну то есть, не было кроватей. Он прошелся по казарме, рассчитанной на роту (сто человек) и насчитал аж двадцать семь кроватей! Что такое? Он к дневальному, мол, а где остальные спят? Тот глаза выпучил и кроме как "Не могу знать!" – ни шиша ответить не может. Генерал приказал найти дежурного по роте. Тот объявился довольно быстро, мол, так и так, сержант такой-то… Генерал задает тот же вопрос сержанту, дескать, где кровати? Сержант тоже ситуацию прояснить не смог: "Не могу знать!", и все тут… Ладно. Генерал приказал вызвать командира роты. На это сержант ответил "Есть", но натягивая шинель, высказался скептически относительно того, что это чему-то поможет. С тем и ушел.

Генерал тем временем зашел в столовую, где четверо укутанных бойцов ковыряли ложками что-то, совершенно на вид не съедобное. Генерал снова увидел одетых солдат там, где они обязаны быть лишь в галифе и гимнастерках. И тут до него дошло, что на улице-то -40, а здесь, в столовой, явно -15 или даже -20. Такого он не видел никогда. Позвали начальника столовой. Отвечай, мол, мерзавец, зачем личный состав морозишь? Прапор встрепенулся и задал встречный вопрос:

– А что я могу сделать? Трубы лопнули еще лет пять назад!

Он, прапор, регулярно шлет рапорта во все инстанции, но ни ответа, ни привета по сей день. Один раз, впрочем, года три тому, трубы привезли, но через неделю они куда-то исчезли. «Это что»,– добавил прапор. У меня ни одна печь не работает! Да что печь! Провизии-то всего на 10-15% от потребности! Летом он с бойцами пытается выезжать в местный совхоз с тем, чтобы подработать и сделать кое-какие запасы, но и их разворовывают, как ни охраняй!

Генерала просто переклинило от переизбытка информации… Трубы… Какой еще совхоз? Это вместо боевой и политической подготовки? И это в двадцати км от границы? Да, прапорщик, вы в своем уме?

– Я-то в своем, – ответил тот, – и я всякие тяготы и лишения переживал, но голодать только потому, что все разворовано сверху донизу, я не нанимался. А родину защитим, если что. Не защитим, если с голоду передохнем…

К этому моменту сержант, можно сказать, приволок синего от беспрерывного запоя капитана, командира роты. Капитан кое-как выровнялся, но по всему было видно, что будь перед ним хоть генералиссимус всей Вселенной, он смотрел бы ему в глаза точно с таким же безразличием.

– Что происходит, капитан? – только и сумел сказать генерал, стараясь говорить спокойно.

– А что? – искренне удивился капитан.

– Почему у вас в казарме только двадцать семь кроватей?

– А сколько надо? Все же… кто – где…– он пошевелил пальцами в воздухе.

– Что значит «кто –где»? Где ваш личный состав? – не выдержав, заорал генерал. И добавил, обращаясь к сержанту, – принесите список вечерней проверки!

– Не кричите на меня, – потребовал капитан, – Где личный состав я знаю. Но я не могу приказать им оставаться в части и подыхать от голода.

Прибежал сержант со списком, капитан взял его и стал комментировать:

– Вот эти трое – в совхозе.– Иногда и нам что-то от них перепадает… Эти – живут впятером в землянке – вон там, на сопке, – капитан махнул рукой в сторону далекой горы.

– Трое из них охотники. Так и кормятся. Вот эти – шоферят в городке. Я их вижу почти каждый день.

Капитан еще долго продолжал комментировать свой список, а генералу, видимо, хотелось срочно проснуться. Он никогда ничего подобного не только не видел, он даже и предположить не мог, что возможна хоть бы и десятая доля подобного кошмара. Он стоял, и видимо, думал, что именно и как он должен доложить в Москве, и поверят ли ему? А еще, когда он все глубже и глубже вникал в масштаб происходящего, у него, видимо, появились страшная мысль:

– А ведь до Москвы-то мне не доехать…

Он вернулся в Читу, где в гостинице написал три больших письма по разным адресам. Одно – официальный рапорт на имя начальника Генштаба. Это письмо, должно было бы уйти с фельдъегерем, а два других – друзьям. Затем, дабы не привлекать внимание, он переоделся в штатскую одежду, положил письма в портфель и вышел на улицу. Прогуливаясь, он поминутно оглядывался, а затем бросил письма одно за другим в разные почтовые ящики, расположенные через квартал…

Так я сидел и думал, дергая из мятой пачки папиросу за папиросой. Поводом к моим размышлениям стало лаконичное медицинское заключение, подшитое к делу в середине второго тома:

"… в связи с чем комиссия пришла к выводу, что генерал майор Баранников А.В умер от обширного инфаркта в купе своего поезда, по дороге из Читы в Москву. Акт о вскрытии прилагается. Подписи, Печать"

– Понятно. Значит, Гудзенко думает тоже, что и я, а отсюда и вся конспирация с проверкой документов и прочим. Ладно, поиграем. В конце концов – отравить меня не так просто, поскольку ем я мало, и обычно, в местах довольно случайных, не пью почти совсем. По стрельбе я, все-таки – кандидат в мастера, а по биатлону и вовсе мастер, так что, если надо – удрать, думаю, сумею. Пусть догонят. Хотя… курить, конечно, надо бы все-таки поменьше… – я раздавил в пепельнице уже пятую папиросу. – Итак, пойдем по порядку. Гудзенко нет, и когда вернется – неизвестно. Что делать – тоже непонятно. Дело – гнилое насквозь, и соваться сюда в открытую без поддержки ДШБ[4] довольно опасно и глупо.

Я думал и все больше приходил к мысли, что не все стыкуется в этой истории. Было совершено очевидно, что чего-то не хватало… Например, почему после ревизии оружейного склада, где не оказалось ни одного патрона, начальнику склада прапорщику Зимину избрали мерой пресечения лишь подписку о невыезде? А он при этом на другой же день «благополучно» повесился… В общем, все тут было странно, все не так… Например, когда я был командирован в Закавказье, там было ясно все: вот разворованные склады, а вот – виллы полковников и генералов, в три-четыре этажа, с фонтанами, павлинами и лебедями… А тут – никаких лебедей. В Чите также убого, как и везде. Начальники ютятся как все по квартиркам…

Я всегда опасался непонятного, и потому решил во-первых – не торопиться и по возможности применить древнюю китайскую стратагему"сидя на горе, наблюдать за борьбой тигров". Суть понятна: копать глубоко и открыто, с вызовом – это безумие. Я не настолько любил родину, чтобы из-за разворованных складов, а иных по стране было мало, ставить на карту судьбу моей семьи, и свою собственную. Для начала, я решил еще раз поговорить с Аникиным. Мне показалось, что он что-то знал, или, быть может, догадывался. А о дальнейших шагах говорить было рано…

Я запер сейф и комнату, и, прихватив сумку, спустился вниз. Аникин уже не спал, хотя он так и сидел за столом, и опять почему-то рассматривал свои ладони.

– Ну, че, Аникин, – бодро сказал я, – может, пожрем чего?

– Сказал же – нету у меня ничего! – снова огрызнулся боец.

– Дык… может, у меня есть. Чайник-то хоть имеется и вода?

– Это найдется, – Аникин бодро вскочил и бегом улетел по лестнице куда-то наверх.

Вернулся он спустя минут десять с помятым с одного бока алюминиевым электрическим чайником, двумя небольшими общепитовскими тарелочками и парой темно-серых алюминиевых ложек. Аникин был неуклюжий до крайности, он все время по дороге что-то ронял, ругался, снова ронял, и так, покуда не дошел до стола. Там он разом все выгрузил, сказав глубокомысленно: "Вот!", и после развел руками.

– Молодец,– похвалил я. – Чайник-то включи.

Аникин ойкнул и, вытянув неимоверно длинные руки, нашарил вилку с проводом. Он покрутил ее, как бы разглядывая, и после довольно быстро вставил в розетку.

– А у вас и чай есть? – почти заискивающе спросил он.

– А ты кружки принес? – парировал я.

Аникин ахнул, театрально стукнув себя ладонью по лбу, и снова испарился. Вернулся он опять-таки минут через десять, протирая одну из надбитых эмалированныхкружек краешком засаленного рукава. Я достал довольно черствую половину ржаного хлеба, нарезал сала и открыл банку сайры. Аникин стоял обалдевший, и казалось, не мог сдвинуться с места.

– Слушай, – сказал я, – а когда ты ел в последний раз?

– Дня два тому,– братва из совхоза привезли ведра четыре картофельных шкурок. Мы их на костре сварили и на всех поделили.

– На всех, это – на сколько?

– Да нынче, с молодыми… человек сто будет… Может и меньше, не знаю… Молодых уже расхватали кто куда.

– Понятно. Ты тогда хлеба не ешь много, и вообще жуй подольше. Вот это – тебе, – я выгрузил из банки больше половины, – и это, – я положил ему в тарелку кусков пять сала. – Так что не боись – не убежит от тебя. Жуй, как следует. Понял?

– Понял, – на ком-то надрыве ответил Аникин и стал тотчас запихивать в рот все подряд.

– Стой, говорю! Сдохнуть хочешь? Я же сказал – все твое – с тобой будет! Не отберу! Жуй медленно, понял?

Тот закивал, но все равно заглотил тотчас почти все, что напихал в рот.

– Все! Стоп! – скомандовал я. – Теперь жди. Чай выпьем, а потом еще поешь. – С этими словами я забрал у него тарелку.

– Ну вот! А говорили, что мое со мной!– Стал канючить Аникин.

– С тобой, с тобой! Я не съем это! Я просто не хочу, чтобы ты окочурился назавтра! Понял?

– Ага… так все говорят… – продолжал ныть Аникин.

– Ну хорошо, – смягчился я, – Сделаем так.

Охотничьим ножом, который ездил со мной повсюду, я нарезал хлеб на кусочки примерно в квадратный сантиметр. Затем нарубил в банке сайру, смешав ее с маслом. После стал выкладывать тонким слоем измельченную рыбу на ломтики хлеба. Я давал ему по одному и требовал, чтобы он жевал минут по пять. Это не получалось, Аникин поначалу заглатывал их как таблетки, но все равно, интервал я неумолимо выдерживал. Вскоре закипел и чайник. Я бросил в кружки по щепотке черного чаю и положил Аникину пять кусков сахару. Глаза его заблестели.

– Не-не-не! – я стукнул Аникина по руке, которая уже вцепилась в ручку кружки. – С ума, что ли сошел? Пусть остынет, заварится, а ты пока сайру топчи.

Аникин повиновался. Он теперь уже жевал тщательно, словно бы показывая, что готов исполнять любые мои приказания.

– Вот и молодец, – хвалил я, – так, пожалуй, и не сдохнешь! Так, пожалуй, мы еще на свадьбе твоей попьянствуем!

Аникин жуя, что-то промычал, прикладывая руки к груди. Он, видимо, пытался сказать, что, мол – да, конечно – за нами не «заржавеет»!

– А скажи, Аникин, – начал – было – я, – что ты про все это думаешь? – Я обвел рукой вокруг.

– А что?

– Нет, ну нормально все это?

– Не знаю, – опустил глаза он, – начальству виднее.

– Подожди, при чем тут начальство? У тебя свое мнение есть? Вот ты голодаешь, поди, ноги скоро протянешь…

– Не протяну, – веско ответил Аникин, слегка мотнув головой.– Летом – точно не протяну.

– Ну а зимой как?

– Да, авось дотянем до дембеля как-нибудь…

– Понятно. Ну хорошо. А вот если ты точно будешь знать, что околеешь этой зимой, тогда как?

– Значит судьба такая… – философски ответил он, и закинул в рот очередной кусочек хлеба с сайрой.

– Что значит судьба? Ты лошадь или кучер в этой жизни? Охотник или дичь?

Аникин ошарашено уставился на меня:

– Почему дичь? Что вы спрашиваете такое? Я не понимаю!! – он вдруг сильно изменился в лице, и, казалось, был на грани истерики.

– Ну, успокойся, успокойся, это я так, для примера просто. Думал, ты мне поможешь, а я тебе… до дембеля дожить.

– А что помочь-то? Я ничего не знаю!

– Да я понимаю. Просто пару вопросов хотел тебе задать. Если не захочешь – можно не отвечать.

Аникин покосился на еду, разложенную на столе.

– Нет-нет, не бойся. Харчи – твои – в любом случае. Я ничего не заберу, а может еще и оставлю чего. Вопрос в том, что если все останется как есть, я тебе и прислать-то ничего не смогу. Другое дело, если все изменится. Если, скажем, переведут тебя отсюда – в Москву или в Воронеж, например. Но мне основания нужны, сам понимаешь.

– Это что же… Стучать? – осведомился Аникин.

– Нет, друг мой. Стучать – это когда ты на своих жалуешься, или доносишь что и где случилось, и все на тех, кто с тобой же в казарме живет. А тут дело другое. Ты этих гадов и в глаза не видел, и не должен им ничего, а они вот каждый день твою пайку крадут. Да разве ж только твою… И разве только пайку… Знаешь, например, куда-то все оружие исчезло со второго и пятого складов. Что в остальных пока неизвестно, но думаю, что дело не лучше и там обстоит…

– Знаю,– сухо ответил Аникин, запихивая в рот ломтики сала. – Хотя… Это уже давно случилось.

– Как так?

– А так…– равнодушно жуя, ответил боец.– Говорят, уже лет пять тому. Меня еще не было.

– И что?

– Ну, не знаю…– Аникин жевал, – Только вместе с оружием и продсклады опустели, и склады НЗ, в общем – все почти что.

В это время кто-то с шумом вбежал в штаб, и мы услышали, как шаги приближаются к нашей двери. Аникин схватил свою кружку. Я встал за дверью и, затаившись, не суетясь, расстегнул кобуру. Дверь распахнулась, и кто-то громко произнес:

– А! Это ты Аникин!

– Я, товарищ майор, – ответил тот, немного попятясь, и одновременно пытаясь сделать глоток из кружки.

Я застегнул кобуру и вышел из-за двери. Майор, стоявший на пороге, был довольно улыбчив, круглолиц, да и вообще являлся полной противоположностью тощему угрюмому Аникину. Он протянул мне руку:

– Гудзенко, Павел Трофимович.

Я тоже представился.

– Аникина, вижу, подкармливаешь? Не шибко старайся, – он подмигнул бойцу, – Я ему тут на год харчей оставил.

– Вот как? – удивился я.

– Ага, – подтвердил майор. – Еще с неделю тому.

– Понятно, – я посмотрел на Аникина, но тот сосредоточенно ковырял ложкой на дне своей кружки.

– Ладно, лейтенант, пойдем со мной наверх, посекретничать надо.

Мы поднялись в четырнадцатую.

– Ну как, дело просмотрел?– спросил майор, все также улыбаясь.

– Два тома одолел, – ответил я.– Третий – только начал.

– Ну и как?– спросил Гудзенко.

– Что как?

– Когти рвать отсуда не захотелось?

– Захотелось, – признался я.

– То-то… – сказал Гудзенко и несколько посуровел.– Я, признаться, и сам не очень пока понимаю чего делать–то… Ты уже догадался, куда корни-то уходят?

– Нет, не особенно, – признался я, – но масштаб немыслимый какой-то. Я такого раньше не видел.

– Ты не видел! – почти презрительно хмыкнул Гудзенко, – А я?!

– Когда за Галкой Брежневой дыры на границе латали, я еще на подхвате был! Только старлея получил, как ты вот… И то, скажу я тебе.... Полегче было. Понятнее, что ли… – Он помолчал, вертя в руках коробок спичек, – В общем так… В двух словах расскажу тебе, что к чему.…С одной стороны, знать тебе конечно, много не надо, но с другой, невредно, чтоб ты понимал, куда сунулся. Задание у меня к тебе есть, так что, может, поаккуратнее будешь.

– Так вот, как ты понял, генерал Баранников умер в поезде от инфаркта, но одно из трех его писем все же дошло. Как ты понял, наверное, дошло именно то, которое он мне написал, не напрямую, конечно… Не важно, в общем. Там он как раз упомянул, что написал также официальный рапорт и еще одно письмо своему товарищу – в Генштаб. Понятно, что, ни рапорта, ни вторго письма никто не видел. Ну, по крайней мере, так мне официально заявили на допросах. В четвертом томе есть материал. Я по своим каналам завел дело, сделали аккуратно ревизию, совсем вроде бы по другому поводу, и тогда стало понятно, что генерал только «верхушку айсберга» увидел. Сам ли он помер, или помогли, сказать сложно, все-таки, ему уже около шестидесяти было – не мальчик, да и вся прежняя жизнь была не сахар, вся на нервах, он и прежде на сердце жаловался… Он, видишь ли, сыном полка был в войну, вся семья в голод перемерла. Потом суворовское, и вот так – до генерала дошел.

Интересно другое. Все склады здесь – пустые, куда ни глянь. Личный состав с голоду мрет, из оружия – даже пулеметы с танков свинчены, а тут вдруг, с неделю назад, захватывают десантники девяносто пятого полка душманский склад оружия под Гератом, и что ты думаешь? По номерам проверили – все оружие отсюда, из ЗабВО. Вопросы есть?

– Да вопросов-то много… – ответил я.

– Понимаю, – сказал, закуривая Гудзенко. – У меня и у самого их море. Что мы имеем на сегодня? Командующий ЗабВо и начальник штаба – покончили с собой. Застрелились. Кое-кто пустился в бега: начальник автослужбы округа, например. Ловим. Это – вопрос времени. Кое-кто уже под арестом, но все больше – мелкие сошки. Но сами-то они не могли такую операцию провернуть, даже на уровне окружного командования, сам понимаешь. А это значит…– Гудзенко замолчал и задумался. Затем как бы очнулся от собственных мыслей и продолжил:

– Меня, честно говоря, обнадежило одно обстоятельство. Если бы не это, я бы сам уже, наверное, в бега подался.

– Да ну?

– Угу…– кивнул он, – Понимаешь, я тут, поднял свои связи и пограничников проверил. То же по-тихому, мол, плановая проверка… и там все в порядке оказалось. Понимаешь? А они-то вне подчинения Минобороны. Они же напрямую под КГБ. Так что шанс есть. Надо только силы правильно сбаллансировать, да следить, чтобы информация раньше времени никуда не просочилась. Я поэтому до сих пор один и работал. А теперь ты мне понадобился. Ну, не именно ты, а просто кто-то, кто бы наверняка был бы вне системы. Понимаешь? Я и попросил полковника прислать мне какого-нибудь дознавателя, желательно из Киевского или Ленинградского округа. Тебя и прислали, и вот для чего. Завтра возьмешь мой УАЗик и поедешь в Улан-Удэ. Там сядешь на поезд до Иркутска. Ты откуда сам-то?

– Из Киева.

– Вообще – отлично, – обрадовался Гудзенко. – Можешь прямо в Улан-Удэ – на самолет – и в Киев. Дам я тебе письмо, отдашь его в прокуратуре округа майору Плаксе или подполковнику Кружаеву. Они тебе выпишут командировку в Москву. В Москве позвонишь из любого автомата по номеру, который я тебе дам, и попросишь подполковника Дышлового. Ему скажешь, что привез посылку от дяди Паши. Понял? Именно от дяди Паши! Про майора Гудзенко – вообще забудь.

Я кивнул.

– Дышловой поймет, кто ты и что привез. Лишних вопросов задавать не будет. Встретишься с ним где-нибудь, и передашь то, что я тебе дам. Ну, а если попадешься – вали все на меня, мол знать ничего не знаю, майор приказал привезти в Москву посылку, я и привез. Если поймут, что ты что-то знаешь, то сам понимаешь – пеняй на себя… В общем, не стоит доводить до этого. Баранникова, если что, вспомни… Ничего не знаю – и все тут! – Гудзенко закурил и так задумавшись, стоял, глядя в окно, за которым начал сеяться мелкий унылый дождь. Докурив, он повернулся и сказал:

– Ну, вот и все вроде. Теперь повтори.

Я повторил.

– Хорошо. Завтра в шесть утра будь на выходе из городка. Это метров двести от общаги. Посылка будет в машине. Телефоны запиши сейчас.

Я записал.

– Да, и вот еще. Когда все передашь, ты сюда большене возвращайся. Езжай к себе. И оттуда уже позвонишь. Запиши… Кто ни подойдет к телефону, скажешь: «Передайте дяде Паше большое спасибо за лекарства. Нога у мамы уже не болит». Понял?

– Понял, – ответил я, – а я вам точно больше не понаблюсь? И в Чите меня не хватятся?

– Не хватятся. Я сказал, что ты со мной на все время остаешься. Так что, не появляйся здесь больше. Я все сам сделаю.

На том мы и расстались. Я все сделал, как он велел, и затем вернулся обратно в Чернигов. Больше я о майоре Гудзенко ничего не слышал. Однако, спустя примерно полгода, когда я уже собирался на дембель, в «Красной звезде» проскочило сообщение, что следователями Главной Прокуратуры Минобороны СССР была проведена обширная проверка в Забайкальском военном округе. В результате были выявлены значительные недостатки. Ряд высокопоставленных офицеров отправлены в отставку, непосредственные виновники находятся под следствием». А спустя еще пару месяцев мелькнуло сообщение в «Правде» о «значительных кадровых перестановках в руководстве Министерства Обороны». Разумеется, об истинных причинах нигде упомянуто не было.

– Надо же…– ехидно размышлял я, – кто бы мог подумать, что в увольнении целой команды маршалов есть и моя доля участия…

Не скрою, мне было приятно. В конце концов, это была посильная месть с моей стороны за тех, кто погиб в далеком Афганистане от пуль душманов, вооруженных продажными мерзавцами в маршальских и генеральских погонах. Именно тогда я и подумал, что наилучшей тактикой для ЦРУ должно было бы быть просто выжидание, ибо ни один их агент в этой стране не способен принести вреда больше, чем средний и высокий начальник. Ну, а если тому еще и денег посулить… То тогда уж и вовсе делать ничего не надо. Они сами все разрушат, распродадут или, в крайнем случае – растеряют.

Уйдя в запас, я пару раз пытался найти Аникина и Гудзенко, но никаких сведений ни о том, ни о другом отыскать не удалось. Не исключено, что они так и остались в том городке навсегда, один, не выдержав голода и холода, а другой – от какого-нибудь несчастного случая или банальной в наше время болезни, вроде инфаркта.

Я часто возвращаюсь в воспоминаниях к тому периоду своей жизни. Это было трудное время, но все-таки, служба в прокуратуре была, наверное, единственным полезным делом, которое мне удалось сделать, прошагав 758 дней в сапогах.

## Побег

> Без угрозы наказания,

> Нет радости побега…

> Кобо Абэ

-… Да… Бывает…– ответил я немного ошарашенно, выслушав диковатую армейскую историю, рассказанную моим собеседником.

Впрочем, у меня в армии тоже как-то не складывалось. Совсем… Было не то, что плохо или трудно…Были моменты, когда я вообще не думал, что оттуда вернусь… Я был там совсем чужой, и, потому был один на один со всем этим остальным окружающим миром. Друзей у меня практически не было, и жил я в маленьком домике, далеко на отшибе, с соседями не знался, да и когда знаться-то? Если не в наряде, то в части с семи утра до десяти вечера… А выходных у меня было за все время аж три… И то, комбриг из двух «спортивный праздник» сделал. Ну, это когда ты «добровольно» в воскресенье в часть приходишь… Нет, не рано, попозже, часов эдак в восемь, и затем берешь своих бойцов, и в свое полное удовольствие, весело и с задором трусишь десять километров по бетонке, убегающей далеко за полигонный горизонт. Спасибо, хоть налегке…

Правда, скажу я тебе, после года такой жизни, выработался у меня стойкий иммунитет, который выражался в полном безразличие к происходящему и абсолютном, фантастическом цинизме, способным затопить, всю видимую часть мира. Однако, и иммунитет помогал лишь отчасти, поскольку я уже был просто физически измотан нарядами и караулами, в которые меня от большой "любви" ставили через день.Благо, уставы им это позволяли. Ну да, ты спросишь, почему мой иммунитет не выражался в каких-то активных протестных формах, как у некоторых моих приятелей? Не знаю. Сам толком не понимаю, тем более, что были ведь выдающиеся примеры!

Вот, скажем, Коля Довгаль. Уникальная личность, в своем роде. Думаю, его именем отцы командиры до сих пор пугают своих внуков. А дело было так: отслужил Коля срочную танкистом, дошел до сержанта – командира танка, все честь по чести, затем ушел в институт где-то в Днепропетровске, закончил в том же году, что и я, и тут как раз и появилась та самая мода на двухгодичников. В общем, вызывает Колю военком и говорит, мол так и так, милок, – идешь ты родину защищать. Международное положение – сам знаешь: США, Израильская военщина… да и в Нигерии, я слыхал, неспокойно. Офицеров не хватает, так что, собирайся ты на службу ратную. Коля тут же встал в позу крайнего изумления, мол как так? Я уже отбил свои два года! На это военком ответил веско: то была срочная служба – почетный долг каждого гражданина, а теперь – это работа. Вместо распределения. Вот сколько ты на гражданке будешь получать?

– На гражданке, возмутился Коля, я мастер металлургического цеха, и получаю я когда 600, когда 700 рублей в месяц!

Военком лишь пожевал губами: его обычный веский аргумент про лейтенантские 250 рублей был жалок, как удар по воздуху, когда партнер пригибается. Однако, отступать он и не думал:

– В общем, это – приказ. Получи предписание, сдавай паспорт!

Коля взбесился не на шутку:

– Я сказал, я второй раз служить не буду!

– Да? – Иронически осведомился военком и нажал кнопочку на столе.

Через минуту вбежали два здоровенных лба-прапорщика, все в ремнях и с повязками – явно дежурные. Военком, оскалившись, приказал:

– Позовите сюда капитана Кожина, и сами возвращайтесь. Живо!

Коля понял: дело плохо. Военком порвал у всех на глазах первое предписание и злорадно заявил:

– Не хотел по-хорошему, я-то думал тебя поближе к дому пристроить, но теперь хер тебе – потрешь им спину! Поедешь в Киевский округ!

В общем, военком вручил ему предписание при трех свидетелях. Делать было нечего. Однако, Коля представился в штабе округа и точно также, как и в военкомате изложил свою позицию относительно повторной воинской службы. На сей раз, он был, видимо, даже более лаконичен, чем в дискуссии с военкомом. Полковник в строевой части округа такого пассажа не слышал давно и потому тотчас взъерепенился, мол я тебя.... и… выписал Коле предписание в мою родную показную бригаду. Коля дней восемь гулял, осваивая географию Киевских ресторанов, а после все-таки добрался до Чернигова, уже впрочем, в состоянии глубокого похмелья. Бригадира от такого явления Коли народу чуть было не хватил "кондратий". Он долго терся своим большим пузом около вновь прибывшего и не вполне трезвого военнослужащего, что-то шипел и уверял, что заставит, но Коля уже явно планировал в своих мыслях застолье будущего вечера. Понимая, что стойкости у Коли и крейсер Варяг мог бы одолжить, бригадир решил хитро изменить тактику. Он тотчас врубил в лоб казавшийся ему неожиданным вопрос:

– Вот сколько ты получал на гражданке?

Коля, собравшись с мыслями, с трудом ответил:

– Когда 600, когда 700… От пр-р-цента пр-р-ревыпол.. нения зависело… Водички бы мне, товарищ подполковник!..

Бригадир тотчас ушел в ментальный нокаут, передав Колю своему заму.

Майор Григо, зам командира бригады, слыл в военном городке грубияном даже среди прапорщиков-шоферов. Один раз, объявившись на танцах в клубе в изрядном подпитии, он как-то многосложно и витиевато описал биологическое происхождение стоявшего у стенки капитана, как потом выяснилось – командира десантно-штурмовой роты. Капитан не был силен в словесности и его ответ состоял всего из двух коротких слов, последнее из которых могло вызвать у специалистов лишь снисходительную усмешку, своей жалкой трехбуквенностью. Григо, однако, воспринял это слишком уж близко к сердцу. Он что-то зарычал, сорвал с головы фуражку и ударил ею об землю. От нее тотчас отвалились и звонко покатились по полу маленькие пуговки. Григо же, явно жалея, что на нем нет тельняшки, которую можно было бы эффектно при всех порвать, двинулся в атаку на капитана. Поскольку последний также был чужд моральных ценностей многочисленных обществ трезвости, его дальнейшее поведение можно было легко предугадать. Он с некоторым трудом отлепился от стены, и далее уже, видимо, начали работать его инстинкты.

Недели две Григо приходил в себя в госпитале от сотрясения мозга и вкушая весь комплекс проблем, щедро предоставляемых сломанной челюстью. В общем, Коля подвернулся именно тогда, когда Григо был неделю как из госпиталя и уже успел получить строгий выговор по партийной линии за дебош в клубе. Но Коля был спокоен и ироничен как сам Будда. Он видимо, уже представлял себе, как открывает консервы и нарезает, привезенные с Черниговского базара крепкие малосольные огурчики. Во всяком случае, я не зря вспомнил Будду, ибо его губ коснулась легкая улыбка просветленного мудреца. Григо принял улыбку на свой счет и заорал будто слон во время запора:

– Ты что это, лейтенант, тащишься, как пи@#а по стекловате?!!!!

– Никак нет, товарищ майор! – вяловато ответил Коля. Ему уже становилось скучно.

– Да я тебя, б...., забетонирую на тумбочке вместе с твоими е....ми бойцами! Ты у меня, б.... – Григо запнулся придумывая кару гораздо более страшную, чем бетонирование на тумбочке вместе с бойцами, но Коля решил перехватить инициативу:

– Так точно! Готов топтать!

– Чего? – Григо даже удивился.

– Готов топтать службу, пока ноги до жопы не сотрутся! – Коля преданно выпучил глаза, понимая, что его сабантуй может и накрыться, доведи он это дело до скандала.

– Ты че, б.....? Опять лыбишься как пи@#а на Первомай?

– Никак нет! И в мыслях не было!

– То-то! – Григо начал смягчаться. И вдруг снова неистово заорал:

– ПНШука ко мне! (помощник начальника штаба)

Мелкой трусцой прибежал запыхавшийся лейтенант Рябинин – известный стукач и сволочь.

– Вот этого, – Григо указал на Колю – завтра в караул!

– Есть!– щелкнул каблуками Рябинин.– Разрешите идти?

– Иди, – устало вымолвил Григо. – И ты тоже, – махнул он Коле царственным жестом.

Далее Колина жизнь была циклична как вавилонский календарь. Он появлялся в части на каждый десятый день, ибо находиться в отлучке девять дней – не преступление, а вот десять – уже можно, хоть и теоретически, попасть под замес. Коля мог запросто подойти, скажем, в четверг и спросить:

– Ты в Киев съездить не хочешь?

– Чего вдруг?

– Ну так… Сокол же сегодня играет с Крыльями Советов!

Колин командир регулярно тащил за него наряды и караулы, по случаю Колиных загулов, а замполит Телегин все еще пытался с ним беседовать, предлагая даже вступить в партию. Коля был всегда пьян и неумолим. Но интересным было то, что командиры проклинали не Колю, а того идиота военкома, который его призвал.

Честно говоря, в тот период, я совсем не пил, и оставаться трезвенником было непросто, поскольку при этом вокруг пили все. Пили до посинения, до полной потери человеческого лица. Видимо, в этом случае, тот факт, что у меня не было друзей, сыграл свою положительную роль. И вот, когда мой иммунитет начал серьезно сдавать, и я уже был на грани того, чтобы распрощаться с жизнью, произошла цепочка странных событий. Странных лишь потому, что совершенно невероятных. Я стал военным дознавателем, и в этой связи – колесил по всей стране. Я ездил и общался много, в самых разных местах и с самыми разными людьми: милиция, врачи, эксперты и все такое. Вскоре, менты нашли нашего сбежавшего прапора, из-за которого мне так подфартило. У него что-то с башкой приключилось и он почти месяц где-то лазал с какими-то бомжами. Я допрашивал и их, и всех с кем он встречался, затем отвозил его на психиатрическую экспертизу в Киев… В общем – рутина.

И вот, наступает момент, когда нужно составить формальный допрос непосредственного командира того прапора. Ну, мол, были ли у него странности, не пил ли, и всякое такое. А как? Бригада наша уже в Казахстане, на полигоне… Короче говоря, получаю я командировку от прокуратуры в Казахстан. Лечу до Актюбинска, потом на каком-то жутко грязном поезде с выбитыми окнами, я почти четыре часа трясся до забытой богом станции Эмба, что, совсем недалеко, всего в трехста километрах от Байконура. А дальше на каком-то малюсеньком автобусе нас трясло по пыльной грунтовой дороге до самого военного городка при полигоне. Режим в городке и окрестностях был совершенно драконовский: документы проверяли просто на каждом шагу. За каждого нарушителя – офицера или солдата – бойцы в патруле или на КПП получали отпуск, и потому зверствовали почище зондркоманды. В общем, попал я в тот городок при полигоне, устроился уже было в гостинице, и пошел доложить в прокуратуру о прибытии и просить чтобы до бригады помогли добраться. Она же где-то в степи стоит, километрах в двадцати или в пятидесяти, и как их найти – поди знай. Да и предписание мое работало только в городке, а на сам полигон нужно было другие пропуска оформлять. В прокуратуре обещали помочь, но не раньше чем через неделю, какие-то у них там были дела. Я был почти что в отчаянии: париться неделю в этом «медвежьем углу», который можно пройти вдоль и попрек за двадцать минут – радости было мало. Да и что там смотреть? Чахлые пропыленные, словно бы возле цементного завода акации, ни магазинов, ни библиотеки – ничего. Несколько трехэтажных «хрущоб» и бескрайняя серая степь, до краев наполненная запахом полыни.

И вот случается еще одно событие. Вышел я из прокуратуры и вижу – идет по улице бригадный начпо. Тот самый, что меня в дознаватели сосватал. Я к нему, мол, так и так… разрешите следовать с вами. Он на меня посмотрел как-то странно, и говорит, мол, ладно, поехали. Я только и успел, что забрать свои вещи из гостиницы, и как-то на радостях даже м забыл о том, что на полигон нужен специальный пропуск, которого у меня еще не было. Однако, машину начпо никто не проверял, и спустя час тряски по белым словно бетон дорогам, я оказался в лагере нашей бригады. Кое-кто был даже рад мне, и почти все меня спрашивали:

– Ты что так и приехал? – был июнь и на мне – понятно – только брюки, туфли, рубашка да китель подмышкой.

– Да, – говорю,– а что?

– Да ты здесь ночью околеешь от холода!

– Да ну, – говорю, – не околею, да и не собираюсь тут долго быть. Может, завтра и уеду.

Но я как видно, еще не потерял наивность штатского человека окончательно, и не познал всю возможную глубину подлости армейской жизни.

Допросы я снял быстро и пошел просить начпо отвезти меня обратно. Тот сделал вид, как будто видит меня первый раз в жизни. Я к бригадиру. Тот вообще выдал что-то вроде того, мол, сиди и не рыпайся, а то только и умеешь, что своих друзей в тюрьму сажать… У меня аж челюсть отвисла от такого пассажа. «Ладно, – думаю, – посмотрим еще…»

Был у меня в бригаде неплохой приятель – прапорщик Крюков. Он был водителем бензовоза и потому часто ездил в поселок за горючим для бригады. Я к нему:

– Андрюха, -говорю, – выручай. Пошли телеграмму.

И даю ему, значит, адрес прокуратуры и текст, что, дескать, задержан командованием бригады без всяких объяснений причин, жду ваших указаний. Андрюхе лишний раз бросить камень в огород бригадира – большая радость, он, понятно, согласился. Но когда еще та подмога придет! Пока телеграмма дойдет, пока они сообразят, пока пришлют ответ… И ответ же они пришлют на прокуратуру городка… А дальше что? В общем, живу я в лагере уже пятый день без всяких перспектив. Более того, холод оказался действительно очень серьезной проблемой. Ночью температура опускалась настолько, что умывальники возле палаток промерзали почти полностью. Думаю, что уже к полуночи температура опускалась где-то до -5, а то и ниже. Благо, кто-то из приятелей одолжил мне зимний танковый комбинезон, и это, можно сказать без преувеличения, спасло мне жизнь. С нашими умельцами в медсанбате, воспаление легких стало бы гибелью куда более верной, чем от взрыва гранаты, а потому живым к нашим эскулапам лучше было не сдаваться. Но это тоже отдельная история. И вот тут еще один штрих, который и по сей день изумляет меня. Нет, понять советскую армию – такая же безнадежеая затея, как и попытка представить бесконечность Вселенной. Но, тем не менее, там случаются все-таки вещи, нелепость которых выглядит, куда масштабнее даже бесконечности Вселенной. Дело в том, что в каждой палатке была печка и дрова, но топить не разрешалось, потому что согласно устава, или какому-то иному образцу армейской мысли, отопительный сезон уже был закончен! Разумеется, это никак не распространялось ни на штабную палатку, ни на машины бригадира и прочих начальников, в коих они культурно отдыхали, и после подобных видов отдыха подолгу отсыпались.

День эдак на пятый-шестой, все это меня достало, и я снова пошел к Андрюхе за советом. Он был старше меня, прошел Афганистан, и в армейских раскладах понимал все до тонкостей, куда поболее моего. «Так, мол, и так,– говорю, – Посоветуй, что делать?

Андрюха задумался и затем ответил:

– А тебе что надо в бригаде командировку отметить?

– Нет, – говорю.

– Так чего ты тут сидишь тогда? Завтра я в городок поеду, ты к 4 утра приходи, поедем вместе. Только вот на КПП пропуска проверяют. Там спрыгнешь, а дальше уже сам. А то и меня посадят вместе с тобой, если поймают. Договорились?

– Ладно, говорю, – спасибо. А сам думаю: «Как же все просто, оказывается!»

В 4 утра я тихонько оделся и выскользнул из палатки. Андрюха мигнул мне фарами, я заскочил в кабину и мы поехали. Дорога была дальняя и очень пыльная… Я уже почитай неделю не мылся, был пропылен до последней дырки в пуговице… В общем, отступающие французы выглядели куда более привлекательно, нежели я.

Уже светало, когда мы подъехали к КПП, я незаметно спрыгнул и затаился за Андрюхиной цистерной. Когда боец пошел проверять пропуск у Андрюхи, я обошел цистерну с другой стороны и бегом побежал к шлагбауму. Главное было зайти за него, а там уже караульные были почти безопасны, во всяком случае, стрелять они уже права не имели. Оставалось всего пару метров, когда я услышал окрики, но, перейдя на быстрый шаг, сделал вид, что это ко мне это не относится. Когда я переходил шлагбаум, крики стали значительно настойчивее, но тут на мое счастье подъехала какая-то большая машина, встала у щлагбаума с другой стороны, и, таким образом, закрыла меня. Я рванул, что было сил, и скрылся в кустах, метрах в ста от КПП. Меня уже никто не преследовал – орали только что-то. Видимо, караул посчитал, что им выгоднее скрыть этот маленький инцидент, чем стрелять по кустам, в которых еще неизвестно кто окажется. Я бежал минут десять, волоча жутко неудобный портфель с моими пожитками. Почему я его тогда не бросил – сам не знаю. Наверное, стоило бросить, оставив лишь папку с бумагами – бежать было бы значительно легче. Выдохшись, я упал на траву и отдышался, а затем еще с километр пробирался до городка, стараясь не выходить на дороги. В прокуратуре я быстро закрыл командировку и, сел на скамейке в сквере, усаженном задыхающимися от пыли липами.Теперь оставалось только дождаться автобуса. Я, честно говоря, очень боялся. Сам не знаю чего, наверное, погони, а может, это был страх, замешанный на фантастической удаче, и адреналине, который ее сопровождал. Я курил папиросы одну за другой, пока не появился автобус. Я все также сидел на скамейке, в жидкой тени деревьев, и не спускал глаз с автобуса.Когда водитель вошел в кабину и завел мотор, я подбежал и заскочил вовнутрь. Меня, конечно же, никто не преследовал. Маленький поселок Эмба уже забыл обо мне, но все равно, лишь добравшись до станции, я вздохнул с некоторым облегчением.

Я выполнил то, что было нужно, я не был арестован, я возвращался и главное – я не замерз насмерть… Маленький состав из четырех пассажирских вагонов с выбитыми окнами, грязный до невозможности и полный орущих цыган, скрипнув буксами, тронулся по направлению к Актюбинску. И только теперь я почувствовал, что уже почти сутки ничего не ел.

## Всего шесть дней, почти неделя

Даже и не знаю, как начать этот рассказ, ибо все в тот день было более чем обыкновенно: как только я приехал из командировки и сдал все документы делопроизводителю в прокуратуре, так меня тот час уже ждало новое предписание. И снова – рутина. Нужно съездить в какое-то забытое богом место в Северном Казахстане, взять обычные показания у военного комиссара, – и после, быть может, удастся заскочить домой на пару дней. Но все оказалось не так просто, и попасть в этот самый городок судьба мне позволила гораздо позже, когда в казахской степи уже стояли лютые морозы и автобусы из-за пурги отменяли, чуть ли не через день.Но прежде,я должен был появиться в родной части и взять там у начштаба кое-какие бумаги для военного прокурора. Я, понятное дело, почуял недоброе и просил послать кого-нибудь другого, напоминая при этом, как меня уже задерживали на полигоне Эмба, но прокурор, видимо, не воспринял меня всерьез: ступай, мол, ступай, без тебя дел невпроворот. Что мне оставалось?..

Стояла прекрасная любимейшая осенняя пора, когда уже не жарко, но еще и не холодно, когда природа щедро делится своей красотой, и за это не надо платить комарам собственной кровью. Я шел от своего домика через лес. Было тихо, и душа пыталась ощутить легкость и красоту бытия, но это получалось как-то не очень:что-то было не так, и вместо радости, душу все больше заполнял тяжелый мрачный туман дурного предчувствия. Подобное ощущение было наверняка знакомо любому разведчику или партизану, когда идя к условленному месту, он ощущал всей кожей надвигающуюся опасность, и почти наверняка знал, что враг уже где-то затаился и ждет. И не пойти при этом было тоже никак невозможно. Штирлицу в этом смысле было чуть «проще», поскольку он мог развернуться и уйти при виде цветка на окне. Меня же, понятно, на КПП бригады цветы не ждали, ни при каком раскладе.

Я прошел мимо дежурки, машинально подбросив руку к козырьку. Дежурный по части – старший офицер – видимо,как и положено по уставу, уже спал, а помощником на телефоне сидела знаменитая, в своем роде личность – командир хоз. взвода, младший лейтенант Сеня Копчик. Знаменит он был, в первую очередь тем, что умудрился пройти свой долгий воинский путь, пролегавший по большей части где-то в песках Туркестана, от младшего лейтенанта до капитана, и затем… обратно. «Подвигов» у Сени было много, и самых, что ни на есть разнообразных. Никто точно не знал, сколько ему лет, а сказать «навскидку» было довольно сложно. Его лицо более всего походило на какой-то диковинный сухофрукт с глазами. При этом они никогда ничего не выражали, кроме страстного желания припасть к продуктам брожения плодов виноградной лозы, и чем быстрее – тем лучше.

Сеня приветственно махнул мне рукой, а затем потянулся к телефону. Я скорым шагом направился к штабу. В голове у меня в тот момент крутилось лишь несколько убогих односложных мыслей: «Быстро! Быстро!..», «Только бы на глаза никому не попасться!» и что-то еще, в том же духе, по своей глубине и оригинальности напоминавшее интеллектуальные потугимоллюска мелового периода.Однако, в штабе меня, как стало понятно, уже давно заждались, и потому все дальнейшие события, несмотря на мои эмоциональные конвульсии, произошли почти молниеносно.

Начштаба подполковник Раньш был у себя. Когда я вошел и доложился по форме, он стал злорадно потирать руки:

– Ну что, Шерлок Холмс ты наш доморощенный! Никак родине послужить решил? Это – можно!

– Товарищ полковник, мне бы бумаги получить для прокурора…

– Малчать! Бумаги! Ять-те дам бумаги! – он погрозил мне из-за стола кулаком, похожим на небольшую волосатую тыкву.

За моей спиной вдруг объявился немного запыхавшийся командир моего дивизиона и, как всегда невнятно, гаркнул что-то военное: не то «по вашему приказанию прибыл!», не то «здравия желаю». В его исполнении все это было практически неразличимо.

– Принес? – злобно осведомился начштаба.

Майор Огарков, которого все называли между собой не иначе как Окурков, вытаращил от преданности глаза и протянул подполковнику пистолет рукояткой вперед. Я, сказать честно – немного обалдел. Я ожидал чего угодно, но никак не шуток с оружием. Этого наши родные отцы-командиры еще не практиковали. Правда, однажды, пока я, как положено, спал днем, будучи дежурным по дивизиону, Окурков спер у моего бойца из тумбочки штык – нож, пока горе-воин мыл неподалеку полы. После, Окурков с завидным упорством пытался повернуть дело к тому, будто штык мы потеряли сами и все вместе. Однако вскоре армейская мысль, находящаяся в состоянии похмелья средней тяжести, неизбежно отступила перед железной логикой. До Окуркова вдруг, наконец, стал доходить несложный тезис, который я пытался ему вдолбить уже минут двадцать, прерываемый воплями «Малчать!». Он, наконец, начал понимать, что у меня-то есть не менее трех свидетелей, которые вполне могут дать показания о том, что кроме него в казарму никто больше не входил и не выходил. Все были на занятиях. Окурков стал понемногу меняться в лице, напуская на него нечто среднее между отеческой мудростью и кинематографической командирской строгостью, а затем неожиданно завел пространный монолог о пользе воинских уставов. Но уже даже моему дневальному, на гражданке совхозному трактористу, стало вполне очевидно, что командир дивизиона окончательно запутался, и теперь изо всех сил пытается хоть как-то замять ситуацию. В общем, пару дней Окурков был совсем ручной и даже почему-то спросил, живы ли мои родители.

Однако тут был не штык, а пистолет и был свидетель – аж целый подполковник, начштаба бригады! Нет, я, естественно, понимал, что расстреливать меня никто не собирается, но к чему все идет, я понять пока что не мог. Впрочем, ждать долго не пришлось, и все выяснилось почти сразу. Раньш кивнул, а майор прогундосил:

– Распишись за оружие!

– Не могу! – Ответил я, поскольку до меня уже начало доходить, что происходит, – У меня приказ военного прокурора полковника Кузнецова!

– Ничего, мы с ним поговорим, – злобно скалясь, заверил Раньш.

Расчет был незамысловат как дивизионные политзанятия. Всучив мне оружие, они привязывали меня к казарме. С пистолетом-то, куда я пойду? При желании-то они ведь могли бы повернуть дело так, будто это вооруженный побег, а это уже совсем другая статья. Могут и пристрелить при задержании – дело известное. Но это было еще не все. Я тотчас же получил приказ заступить дежурным по дивизиону, но без ключей от оружейной комнаты. Теперь все стало понятно окончательно.

– Нет, домой идти не надо. Заступаешь через час. Можешь пойти погладиться в казарму, – съязвил майор. И тогда я понял, что нужно срочно что-то предпринять! Немедленно! А не то все станет гораздо опаснее, чем просто «плохо».

Но, как-то обошлось и на этот раз, хотя мне и пришлось просидеть в части безвылазно довольно долго, почти завшиветь и стать свидетелем очень печального события… Но, все по порядку.

Я шел в казарму, словно облитый помоями. Мне казалось, что все на меня пялятся и тыкают пальцами, хотя, сегодня я, конечно, понимаю, что мало кто вообще смотрел в мою сторону. Всем, как и всегда, было абсолютно на все наплевать, а уж судьба какого-то старшего лейтенанта интересовала куда меньше, чем то, что в пачке "Памира", шуршащей в кармане, осталось всего-то три папиросы, да и то – одна просыпалась немного… Но тогда мне казалось, что даже бойцы хихикают, тыча незаметно пальцами в мою, бредущую через плац угрюмую фигуру. Я присел на крыльце казармы, и закурил. Время словно скомкалось, и пришла какая-то густая черная апатия, похожая на долгую смерть, ибо смерть, в самом широком смысле слова – явление вне времени и отцы командиры именно это мне и хотят продемонстрировать.

Я докурил и медленно пошел к дневальному, где на тумбочке стоял древний эбонитовый телефон, еще с ручкой, которую надо покрутить, чтобы вызвать телефонистку. Я крутанул ручку пару раз. Раздался противный писклявый голос телефонистки Вали. Она была родом откуда-то из близлежащей деревни и завербовалась в армию в поисках мужа.Была она некрасива, безмерно глупа и при этом невероятновысокого роста. Ходила она при этом прямо, как столб, в связи с чем ее все называли не иначе как «Валя, та, шо лом проглотила».

– «Паркет», – назвал я позывной штаба армии.

– Леш, это ты шо ли? – не к добру вдруг стала кокетничать Валя.

– Ну, – ответил я невнятно. – «Паркет», говорю, соедини!

– Ой, Леш, а начальник те «Паркет» давать не велел…

– А «Легенду»? – (позывной штаба округа)

– Про «Легенду» ничего не говорил.

– Вот и давай соединяй!

– А ты на танцы пойдешь в воскресенье?

– Валя, я человек семейный. Когда ты меня вообще на танцах видела?

– А, ну да, даю «Легенду».

– Дают, Валя, на сеновале, соединяй по-быстрому, а то Милиционера позову!

Лирическое отступление по поводу личности Милиционера

Когда-то, давно, когда я еще верил в действенность уставов и мудрость командиров (нет, нет, не стоит заходиться в гомерическом хохоте, ибо это длилось совсем недолго!), в часть приехал красавец-грузин, назначенный начальником мед.сан части. Он только что оттрубил три года в Афганистане, имел пару серьезных орденов и потому клал на пузатое бригадное начальство с большим прибором, показываясь в части лищь изредка. Но народ-то, сволочь, по-прежнему симулировал не только болезни, но даже и смерть от разных пустяков вроде воспаления легких, и потому присутствие в лазарете живой души показалось тому же бригадному начальству вполне уместным. Нет, не потому, конечно, что кого-то волновал чей-то бронхит или гнойная инфекция на ногах от месяцами не сменяемых портянок. Разумеется, нет. Просто, в случае присутствия в медпункте формального специалиста, вся медицинская статистика, включая и смертность, тогда уже полностью ложилась на него. В результате был выписан невесть откуда бочкообразный капитан с «тещей за чаем»[5] в петлицах, а чуть позже в бригаде появилась личность, и вовсе совершенно фантастическая. Был он прежде лейтенантом милиции, но был исторгнут из внутренних органов за постоянное пьянство и всякого рода домогательства к свидетелям женского пола. Я уж только догадываюсь, каково было подозреваемым того же пола. Одевако по изгнании, он нисколько не растерялся, и даже добыл откуда-то справку о незаконченном среднем медицинском образовании. Именно на этом основании он и стал бригадным фельдшером и грозой девушек – секретчиц, радисток и тому подобных. Хоть формально он и был теперь прапорщиком, но иначе как Милиционером его никто никогда не называл.

Именно поэтому, зная биографию этого эскулапа-полководца в деталях, Валя и решила, что дешевле будет соединить меня хоть с Мин.Обороны СССР (позывной у них был почему-то – «Пальма»). Она прекрасно знала, что ни я, ни мой друг прапорщик Груздь ничего против Милиционера не имеем, и иногда мы даже берем его на охоту. В общем – соединила.

– Але, «Легенда»? Мне майора Плаксу, пожалуйста.

На другом конце возникло долгое молчание.

– Кого?

– Ну, майора Плаксу из прокуратуры округа.

– У прокуратуры – другой позывной. Отключаюсь.

Звоню снова Вале.

– Валя, скажи мне только честно. Шампанского хочешь?

– Ну, а кто ж не хоче?

– Скажи, какой нынче позывной у прокуратуры округа?

– Щас… это… «Гитара»!

– Вот и дай мне «Гитару», умница ты моя…

Валя, похоже, от комплимента растаяла и, как терминатор второго поколения, слилась под стол. Во всяком случае, не слышно ее было с минуту или более. – Але, ты тут?

– Тут…

– Ну? Даешь «Гитару»? В смысле, соединишь меня?

– Не…Раньш тебе и «Гитару» не велел давать.

– Валь, а шампанское? Смотри Луна-то нынче какая!

Я знал, что веду себя подло, что использую наивную девушку, к тому же некрасивую и глупую, лишенную всяких шансов поднятьсяпо социально-армейской шкале хоть на какую-то высоту. Но что мне было делать? Единственное, что меня, быть может, как-то оправдывает, это то, что шампанское я ей после все-таки купил. Впрочем, отсюда никак не следует,что дело дошло также и до "любования Луной".

– «Гитара»? Майора Плаксу! Кто говорит? Дознаватель прокуратурыПервой Армии.

– Соединяю…

– Майор Плакса у телефона.

– Товарищ Майор, говорит старший лейтенант … Вы меня помните? Я с полгода назад у вас командировку в Москву подписывал?

– Не совсем… – майор насторожился, и это было понятно, ибо встретились мы при очень неординарных обстоятельствах.

– Да нет, все в порядке. Не беспокойтесь! Просто я тут задержан своим начальством в бригаде и не могу выполнить приказ полковника Кузнецова, ну прокурора первой армии. И связи мне с ним не дают. В общем, только до вас и дозвонился! Сам понимаю, что глупо, но, может быть, выручите? Не могли бы вы дать знать Кузнецову, что, мол, не по своей воле задержан.

– Кем задержан?

– Ну, поехал я в свою бригаду, взять бумаги из штаба для Кузнецова, а начальник штаба меня тут и забетонировал. В наряд приказал идти и все такое…

– Так у тебя же приказ был от Кузнецова, чего ж ты в наряд заступил?

– Ой, не знаю… Наперли тут на меня большие начальники, за пистолет велели расписаться, а теперь, куда мне…

– Понятно. Ладно, старлей, как там тебя?

Я еще раз назвался.

– Раз расписался – тащи пока службу, а я Кузнецову завтра позвоню. Лады?

– Так точно. Спасибо.

– Ну и ладно.– он повесил трубку.

Я уж и не знаю, что там происходило в кулуарах власти, но только вызволили меня никак не назавтра, а гораздо позже, когда я уже и думать забыл о дознавательской вольнице на фоне всего того, что происходило в бригаде на протяжении последующих шести дней. Но опять же – все по порядку.

Обед в солдатской столовке закончился давно – целых два часа назад, посуда стояла вся перемытая, и все, что нашлось у Груздя пожевать – это пара кусков хлеба с маслом.

– В ужин – позови Ахмедова (боец – главный повар), он тебе штуки три котлеты даст, – пообещал Ваня. – Я ему скажу.

– Ладно, спасибо, – ответил я и пошел в казарму, в надежде где-нибудь приткнуться и поспать хоть полчаса, а если повезет, то и до самого вечернего построения. Я прошелся по казарме туда и обратно, но не обнаружив ничего такого, чем можно было бы занять бойцов часа на два, тем не менее, раздал кое-какие «ценные указания» и затем закрылся в каптерке своей батареи. Разложив для виду, если кто постучит, утюг и все, что нужно для глажки, я также бросил на лавку пару шинелей, из третьей скатал валик под голову, и, не успев еще коснуться его щекой, тотчас словно бы провалился.

Через час с небольшим, я сквозь глубокий сон услышал вопль дневального: «Дежурный по дивизиону на выход!», и затем, почти сразу же, кто-то стал тарабанить в дверь. Я положил китель рядом с утюгом, протер, как следует глаза, и, забросив шинели в шкаф, пошел открывать. На пороге стоял Окурков, как всегда злобный, и как всегда непонятно по какому поводу.

– Ты че тут, гнездо свил?– ядовито осведомился он.

– Никак нет, выполняю ваше приказание.

– Какое еще?

– Ну, вы ж велели погладиться в казарме, вот я и того… – я кивнул в сторону утюга.

Окурков прищурился как Чингиз хан, при виде появившейся на горизонте Бухары, и, ничего не сказав, удалился. На пороге он вдруг словно очнулся, видимо, наконец, придумав, что сказать:

– Смотри мне, чтоб построение на ужин было как надо!

– Есть!

Придраться более было не к чему, и потому снова повисла пауза,но Окурков вдруг в один прыжок оказался где-то прямо у меня под подбородком. Оттуда он принялся не то орать, не то шипеть:

– У тебя есть три бойца!

– Так точно!

– Чтоб запидарасили все так, чтоб блестело как котовые яйца!

– Так точно!

– А то смотри мне! До самого дембеля в казарме пропишу!

– Есть!

– На жопе шерсть! – огрызнулся Окурков. – Смотри мне, Шерлок, б…

Он любил повторять начальственные шутки, выдавая их за свои, при этом почти всегда приправляя их собственными, порой неожиданными, матерными эпитетами.

– Так точно! Разрешите выполнять?

– Че выполнять?

– Ну – пидарасить казарменные и прочие помещения.

– Иди, б…!

Я выключил утюг и нацепил портупею и кобуру. Напевая себе под нос известную частушку: «Надевая портупею, все тупею и тупею», – я не торопясь пошел на плац.

***

Построение на ужин я наблюдал со стороны, поскольку сержанты все сделали легко и без меня: жрать хотели все, и потому выделываться причин не было. Прохаживаясь сзади строя, я вдруг обнаружил, что перед столовой кто-то, по странной своей фантазии, поставил гимнастического коня, вокруг которого почему-то крутился дядя Юра, точнее – майор Крючков. Дядя Юра – так его называли все – был, в сущности, неплохим мужиком, и занимал блатной пост бригадного физрука. Был он когда-то боксером среднего веса, а теперь – увы – законченным алкоголиком. В части появлялся редко, но если уж появлялся, то непременно с каким-нибудь революционным проектом. На построении, выйдя перед строем, он объяснил свою новую идею весьма лаконично и доходчиво:

– Тут до меня стали доходить слухи, хотя я, б…, и так знал, что среди вас есть такие козлы, которые не могут через коня перепрыгнуть! А это, б…, совсем уже, как говорится, ни в какие ворота не положишь! Это в Америке, как говорится, военнослужащие могут, понимаешь, балдеть, а в советской армии, через коня должен уметь прыгать каждый: будь он хоть офицер, или даже семи пядей во лбу солдат! А потому, чтоб прямо щас вот, – он потряс указательным пальцем над головой, – и чтоб все как один! – тут дядя Юра развернулся в вполоборота и ткнул пальцем в сторону коня, смотревшегося перед входом в столовую весьма сюрреалистично.

– А тот, кто, как мерзавец, – продолжал, уже почти грозно, вещать перед притихшим строем дядя Юра, – начнет увиливать и делать умный вид, что не может, будет ужинать утром! Или – пока не прыгнет! И запомните, что я теперь буду приходить ежедневно, и перед каждым приемом пищи буду проверять! – соврал он для пущей важности, обводя при этом бойцов взглядом контрразведчика: не хихикает ли кто?

Никто не хихикал. При всей доброте вечно полупьяного физрука, его «хук справа» многим был известен не понаслышке. В общем, перед самой столовой, бойцы из колоны по три перестраивались в колону по одному, и, сиганув через гимнастическое животное, шли к своим столам.

Таким образом, дядя Юра растянул время ужина раза в два. Он, впрочем, выявил-таки человек двадцать мерзавцев, которые так и не сумели перепрыгнуть, делая умный вид. Свое обещание он сдержал, и в столовую их не пустил. Затем он приказал двум солдатам из вновь созданной им команды страдающих «конефобией», отнести гимнастический снаряд на место в зал. Одним из них был угрюмый Женя Шмаков. Хоть он и был во второй батарее, но я его знал очень хорошо, поскольку бывал с ним неоднократно в разных нарядах. Женя был фантастически невезучий. Ему не везло с самого детства, и попросту тотально. Он несколько раз попадал в разные аварии и переделки. Когда он работал электриком в совхозе, его неоднократно сильно било током, да так, что он потом неделями отлеживался в больнице. Он, кажется, два раза тонул, и оба раза был спасен каким-то чудом. Но в последнее время, когда он попал в бригаду, стало понятно, что вся прежняя история была в его жизни «белой полосой».

Сначала пришло извещение, что в тюрьме был убит его старший брат. Что и как никто не знал. Бригадир Жене в поездке на похороны отказал. Видимо, где-то в глубине души, Женя брата любил, а потому стал совсем мрачен, разговаривал очень неохотно, даже когда впереди были сутки скучнейшего времени в каком-то наряде, где делать было абсолютно нечего. Тем не менее, я узнал, что школу он окончил с трудом, поскольку чуть не с самого детства должен был помогать матери в совхозе. Денег им постоянно не хватало: поначалу отец, а затем и брат отбирали почти все на пропой. Затем брата посадили за разбой на целых двенадцать лет. Женя был рукаст и очень тяготел к электронике. Он как-то сам по книжкам научился ремонтировать радиоприемники, а затем и телевизоры. У него даже появились заказы. Но затем, это был один из тех самых случаев – его сильно ударило током, и он даже попал не просто больницу, а в реанимацию, где и провел почти что неделю.

Вскоре, после смерти брата, пришла еще одна печальная новость: от инфаркта скончалась мать – единственный человек, по-видимому, которого он любил по-настоящему, и кому еще писал. Окурков решил выступить с воспитательной инициативой: пробежишь десять километров – дам тебе отпуск. Женя не пробежал. Он вообще был довольно слаб и лишь к середине службы смог сделать на турнике подъем переворотом. Надо ли говорить, что из-за своей слабости и молчаливости, он довольно часто ходил побитый, и оттого мрачнел еще больше. Офицеры, его, как могли, спасали от экзекуций, но полностью оградить кого-либо от «неуставных отношений» почти невозможно, если только не ходить с ним за руку все время. Он справлялся и с этим, показывая невероятное смирение и вроде бы даже не озлобляясь. Однако, было в нем нечто такое, что меня сильно настораживало: он, день ото дня, все больше и больше опускался. Он мог ходить в грязных сапогах и с грязным воротничком по нескольку дней, пока комбат его уже не отправит в наряд вне очереди. Как-то был строевой смотр, и обнаружилось, что у него нет ни мыла, ни зубной пасты, а его зубной щеткой кто-то явно что-то начищал.

Последнее известие было, пожалуй, совсем уж «из ряда вон». На имя командира бригады пришло официальное письмо, что отец Жени, будучи как всегда пьян, видимо, заснул с сигаретой…Дом вместе с ним сгорел дотла. Имущество, понятно, застраховано, никогда не было, так что теперь Жене и возвращаться стало некуда. На сей раз уже сам начпо предложил ему отпуск, но Женя неожиданно отказался. Отца, надо понимать, он не любил совсем, и в дальнейшей судьбе его участвовать не собирался. Я его спрашивал как-то, что он собирается делать, но Женя только махал рукой, не знаю, мол. Я тогда предложил, мол, а не остаться ли ему на сверхсрочную, или, скажем, не податься ли в военное училище? Он лишь посмотрел на меня как-то странно, и я все понял: к армии он относился примерно так же, как и я.

Тем временем, дядя Юра построил остальных бойцов в колону по три, и с надменной улыбкой, типа: «Как я их?!», зашагал в сторону спортзала.

Цирк закончился, и, отужинав тремя отложенными мне Ахмедовым котлетами, я вернулся в казарму, прошелся из конца в конец, еще раз убедился, что все в пределах дозволенного, и пошел в каптерку. Там сидел Акимыч, точнее – капитан Захаров, мой комбат – и распекал длинного как жердь бойца по фамилии Лиепиньш. Он был родом из Вильнюса, из какой-то довольно приличной семьи, и загремел в армию, потому как не поступил в университет. Лиепиньш стоял, понурив голову, и от него густо пахло дурным самогоном и луком.

– Витас, я не понимаю!– взывал к совести Акимыч, вскидывая к небу руки, словно провинциальный проповедник-баптист. – Как ты мог? Ты же не какой-нибудь там подонок вроде Фадеева (известный дивизионный деятель по части «снабжения», постоянно лазающий в самоволки и таскающий откуда-то самогон). Ты же парень с почти начатым высшим образованием! В шахматы вон играешь!

Акимыч быстро повернулся ко мне и потребовал папиросу.

Лиепиньш все силился что-то ответить, но видимо, всякий раз замолкал – не хотел рисковать.

– Откуда это он такой? – спросил я, протягивая Акимычу пачку папирос. Тот вытряхнул штуки три и тотчас заложил две за тулью фуражки – про запас.

– Да вот, с техтерритории уходили, перекличку сделали – одного нету – его, то есть. Прочесали все, и нашли это чмо под деревом за аккумуляторной. Веришь – насилу разбудили! Сперва подумали, что помер!

Акимыч снова развернулся к вдрызг пьяному Лиепиньшу:

– Ты где нажрался, ишак двугорбовый!? – спросил Акимыч сурово и с некоторым напором. Он всегда любил перейти на личности, когда дискуссия норовила зайти в тупик.

– Угггостили…– с нечеловеческим трудом выдавил из себя Лиепиньш, качнувшись, и затем опершись длинными тонкими пальцами о столешницу.

– Кто? И чего это меня вот не угостили, а тебя – придурка выбрали одного со всей батареи? – в голосе Акимыча вдруг явно прозвучало тщательно скрываемое возмущение пополам с завистью.

– Не м-гу… знать! – икнул Лиепиньш и снова качнулся.

– Как это? – откинулся на спинку стула Акимыч.

– Ну, эт… не знаю я как его зовут… не видел раньше… Никогда… – Лиепиньш для убедительности мотнул головой, словно строптивый мул.

– Понятно,– сардонически заржал Акимыч, откинувшись на спинку стула,– значит, по охраняемой территории шел некто с банкой самогона, кого за год службы ты никогда, б…, не видел? И просто так, от нех@й делать, сказал: «На вот, мол, Витас, незнакомый мне человек, бухни для настроения!»

– Так тчно…– снова с титаническим усилием ответил Лиепиньш, операясь уже обеими руками о стол, и опять же сопроводив ответ мощным кивком.

Акимыч закурил.

– Эх, Витас, думал я тебя просто отп....дить, да нет, надо бы тебе еще суток десять губы[6] впаять для ума. Если вспомнишь, кто угостил, сообщи вот до утра дежурному. А нет, то смотри – дисбат[7] за счастье встанет, уж я, б…, позабочусь. Сиди до вечернего построения здесь, понял?

– Так… тчно…– снова выдавил из себя Лиепиньш.

До вечернего построения оставалось совсем немного. Я все еще ходил под впечатлением новаторского эксперимента дяди Юры, пытаясь понять, почему только здесь, в армии можно увидеть такое. Это даже не театр абсурда Ионеско, в мизансценах которого есть какая-то своеобразная ирония, это не Кафка, в жутковатой прозе которого есть своя, пусть и странная, но логика. Это нечто совершенно другое, иной жанр или даже субкультура, если угодно. Здесь нормальному человеку извне просто нет места, более того, он быстро погибает, если не в состоянии научиться либо принимать все происходящее как нечто нормальное, либо, на худой конец, мимикрировать в своем неприятии, дабы не вызывать гнев носителей этой культуры, принимающий подчас весьма опасные формы.

Бойцы потянулись вниз, "стреляя" по дороге друг у друга сигареты. Стоял обычный гогот, и произносились все те же совершенно идиотские скабрезные шутки, слышанные мною многократно уже на протяжении года. Мне, как дежурному, находиться в строю было не обязательно, и я стоял, покуривая, у двери казармы. После того как были зачитаны списки вечерней проверки и отданы стандартные рапорты, бригадир выступил в народ.

– Здравствуйте товарищи! – несколько вяло произнес он.

Бойцы немедленно ответили привычным «Гав-гав-гавщ – полк-ник!»

– С завтрашнего дня начинается подготовка к окружным показательным занятиям. В этой связи есть одна работа для двух человек, за которую я обещаю отпуск на родину на десять суток!

В строю взволнованно зашумели.

– Как вы знаете, – продолжал бригадир невозмутимо, будто речь шла о разгрузке сахара, или, в крайнем случае – угля,– сортир технической батареи переполнился и более эксплуатироваться по назначению не может. Ассенизационная машина, как вам тоже, вероятно, известно, убыла в капитальный ремонт и вернется в лучшем случае, через полгода. Следовательно, задача у нас с вами простая. Нужно, надев костюм химзащиты, вычерпать содержимое указанного мной сортира, перегрузить его в бочку, и используя гужевой транспорт, вывезти и раскидать содержимое в близлежащих лесах и также отчасти на полигоне. Таким образом, нужен один человек, способный управлять лошадью и другой, кто был бы согласен, опуститься в спец.костюме непосредственно, так сказать, в рабочую область сортира. Если желающих не найдется, – добавил бригадир после некоторой паузы, – то мы командируем кого попало в приказном порядке и тогда уж без отпуска, – он развел руками, словно бы показывая тем самым всю предельную простоту предлагаемой ситуации.

– Данный объект нельзя оставлять в существующем положении к моменту показных занятий. – Продолжал он. – Надеюсь, что это любому дураку понятно. Мне, по крайней мере, да вот и офицерам штаба тоже, – он кивнул в сторону Раньша, -это абсолютно очевидно.

Раньш тотчас сделал немного усталое выражение лица прозорливого полководца, которому все очевидно.

– Заявления на данную работу, – продолжал бригадир, -подавайте своим непосредственным начальникам, а мы вот с начальником штаба рассмотрим и сделаем, так сказать, соответствующие назначения.

Раньш обвел значительным взглядом весь строй, мол, цените нашу доброту, мерзавцы! Бойцы же резко приуныли: отпуск на родину вдруг перестал казаться таким уж привлекательным.

– Приказываю! – продолжал бригадир, заговорив вдруг несколько громче,-Всем офицерам и прапорщикам, отвести личный состав по казармам и дать команду сержантам приготовиться к отбою. Самим же построиться на плацу через… – он внимательно посмотрел на обратную сторону запястья, слегка оттопырив губу,– пятнадцать минут. Разойтись!

Вместо торжественного прохождения строем на сон грядущий, все с гоготом рванули к дверям, отталкивая друг друга. Через пятнадцать минут, как ни странно, все улеглось, и офицеры с прапорщиками снова построились на плацу. Бригадир, молча, прошелся вдоль строя кавалерийским шагом.

– В общем, даже не знаю с чего начать…– сказал он задумчиво, снова вернувшись к началу строя,– О том, что через неделю показные занятия, вы уже поняли, но мы это все еще обсудим в деталях. Но есть еще кое что, о чем я хотел вам доложить. А именно, вы все должны знать, что дело прапорщика Пиняева, можно сказать расследовано и закрыто. Пиняев, выйди из строя на два шага!

Пиняев, известный более как Пиня или еще более экзотично – Бокоплав, вышел, понурив голову. Был он лет сорока, невысок и коренаст, но главное, о чем уже ходили легенды, он был фантастически жаден, и это его качество регулярно сопровождалось неудержимыми приступами клептомании. Как-то, попросив у Пини всего лишь прикурить, я заметил на его лице некое характерное сладковатое выражение: он явно прикидывал, чего бы такого можно было бы с меня слупить взамен.

Бригадир обошел Пиню со всех сторон и голосом мудрого следователя констатировал:

– Вот он, красавец морской! У, б…! – бригадир делано замахнулся, – Как уе…ал бы! Он опустил руку и продолжил, уже немного поостыв:

– Так че, Пиняев, есть, говоришь, такая профессия – родину расхищать?

– Никак нет, – пробубнил Пиня, угрюмо опустив взор в асфальт плаца.

– Так вот, – продолжал бригадир, – поступили сигналы от сознательных товарищей, что этот самый военнослужащий, систематически занимается хищением продуктов питания из столовой. Мы провели тщательное расследование, и обнаружили в его каптерке, кроме всего прочего, два мешка перловки по сорок килограммов каждый! Ну, это понятно, он же у нас рыболов, – Бригадир похлопал Пиню по плечу, как бы смягчаясь, – быть может, перловка ему и нужна, чтобы прикорм ставить. Ладно. Но на х..я, я вас спрашиваю, он спи…дил пять килограммов комбижира?[8]

В строю прошел ропот недоумения: никто, видимо не догадывался, зачем Пине мог понадобиться комбижир. Пойманный с поличным расхититель стоял, не двигаясь. Он отличался от висельника только тем, что нервно причмокивал губами и был красный как бригадное знамя.

– Объясни! Зачем комбижир спер! – потребовал бригадир, ткнув Пиню кулаком в бок. – Ну! Бегемот ты наш гималайский!

Пиня лишь подернул плечиком.

– Стать в строй!– рявкнул бригадир и Пиня не без удовольствия повиновался.

– Начальник строевой части! – гаркнул бригадир, повернувшись к началу шеренги.

Из строя вышел майор, в полусогнутом туловище которого угадывалась готовность выполнить приказание абсолютно любого сорта, кроме, конечно таких глупостей, как вести кого-нибудь за собой в атаку или удерживать под артобстрелом важный плацдарм.

– Подготовить приказ о взыскании с прапорщика Пиняева ущерба на сумму…– бригадир на секунду задумался, воздев глаза к небу, и делая вид, будто ворочаетв уме гигантскими цифрами ущерба…– В общем, посмотрите в рапорте сколько там чего он спи…дил, и умножьте на два! – решил более не мучить себя математикой бригадир.

– Есть!– ответил на все готовый майор.

Пиня тяжело вздохнул, и, судя по глубине горя, отразившегося тотчас на его лице, взыскать с него должны были рублей сорок, не меньше. А при его рачительности, это было куда более жестоко, чем пропить пару сундуков у Скупого Рыцаря.

– Далее, – продолжил бригадир. – Суть и тема показательного занятия – развертывание бригады в боевой порядок.

По строю, словно ветер по камышам, прошел ропот, явно выражавший некий неподдельный коллективный ужас.

– В этой связи, – продолжал ледяным тоном бригадир, – начальники автомобильной службы округа и службы вооружений, рекомендовали нам перекрасить технику из традиционного зеленого цвета в камуфляж. Цвета покраски – зеленый, серый и коричневый. Через два дня, указанные мной начальники приедут проверять готовность. У вас в распоряжении ночь, день и еще ночь. Вопросы есть?

Из строя раздался робкий голос, откуда-то из второго дивизиона:

– А краску где получить?

Бригадир словно ожидавший вопросов подобного уровня глупости, резко повернулся, и ударив ребром левой ладони по вытянутому правому предплечью, изрек:

– Вот вам х@й – потрите спину! Может, б…, еще и покрасить за тебя? – резонно добавил он. – Используйте, так сказать, солдатскую смекалку. Что вы все время ждете, что я вам буду штаны поддерживать? Еще вопросы?

Всем стало вполне очевидно, что краску придется изыскивать своими средствами, поскольку под «солдатской смекалкой» обычно понималась способность стащить тот или иной предмет в соседних частях, либо на какой-нибудь стройке в городке. Одним словом, вопросов больше не было.

– Разойдись! – взревел бригадир.

Как ни странно, никто не пошел в сторону проходной, хотя уже и была половина одиннадцатого. «А что, – подумал я, – мне же и веселее будет!". Пусть готовятся.

Для полноты картины я должен объясниться. Наша бригада не была реально боевой. Нет, мы несли иногда боевые дежурства, но это все было так – не главное. А главным было то, что на нашей базе проводились показные занятия. Ну, это когда приезжает автобус, набитый майорами и подполковниками, слушателями военной академии, и какой-то генерал, а то и маршал начинает им с указкой объяснять очевидные, как передовица «Правды» вещи, вроде того:

– Сейчас по тревоге к техтерритории передвигается личный состав. Метод передвижения – бегом. Экипировка – полная.

Через минут пять бегут офицеры, и тот же генерал комментирует непонятно зачем то, что все эти подполковники и сами сто раз видели и в чем неоднократно участвовали:

– А сейчас бегут офицеры, оповещенные посыльными. Экипировка – полевая форма, табельное оружие и чемодан на случай тревоги.

Да, я должен добавить, что все участники этого шоу, что естественно для подобных постановок, бегут не как попало, ну, то есть, не так, как это нормально бывает в жизни, а строем и в ногу, выдавая то там, то тут сдавленные матерные междометия типа: «Б…, козел! Ты мне чемоданом по колену стукнул!» «Сам ты б…, козел! Я те говорил, возьми свой чемодан на левую сторону!» В общем, все это выглядело не менее сюрреалистично, чем конь дяди Юры у входа в столовую. Занятия такие проводились на самые разные темы, от простых построений на плацу и маршировок, до развертывания батарей в боевой порядок. Развертывания бригады в боевой порядок пока еще не было. Надо отметить, что каждое такое занятие грозило серьезным повышением по службе тому, кто его проводил и обеспечивал, или же – напротив – размашистым пинком по копчику, если занятие было провалено, что тоже бывало. Потому, еще задолго до начала «показухи», так это называлось в обиходе, по бригаде болтались толпы каких-то полковников и даже генералов, сующих свой нос куда ни попадя и бросающих на всех диковатые взгляды. В какой-то момент уже даже бойцы переставали отдавать им честь. Они, впрочем, на это внимание, чаще всего, не обращали, поскольку были всецело поглощены доведением до немыслимого совершенства доверенной им части показательно-идеологического фронта. Другими словами, они изводили офицеров и личный состав бесконечными покрасками и ремонтами, а также натиранием и полировкой всего, что теоретически могло бы заинтересовать своим блеском традиционно воспитанного папуаса. Боевой работой же мы занимались лишь «по большим праздникам». И, надо сказать, что, в моем понимании, все это не было, простой безобидной армейской глупостью. И не то было страшно, что все это навевало смертную скуку, и даже не то, что вся глубина идиотизма происходящего была очевидна даже бригадному свинарю. Настоящей проблемой было то, что вся эта, на первый взгляд, комедия чрезвычайно деморализовала людей, и гораздо хуже всякого пьянства. Солдатам невозможно было объяснить, по какому праву их вырвали из семей, оторвали от дел, от профессий, и все это лишь затем, чтобы красить заборы, траву и асфальт, или же – протирать масляной тряпкой колючую проволоку вдоль охраняемой территории и мыть соляркой гусеничные траки пусковых установок. Но таковы были правила игры, предлагаемые теми, кто за неимением боевых достижений, был готов проплачивать очередные погоны и должности подобными "пьесами абсурда".

Я вошел в каптерку, где Акимыч и Серега Елизаров бурно обсуждали, где взять краску, время от времени разгоняя ладонями табачный дым. Любопытно то, что о покупке речь в таких случаях не шла никогда, что вполне понятно, и, как я убедился позже, вопрос так не ставился ни в одном из подразделений. Напротив, все напряженно размышляли: «Где достать?» Объектами возможного снабжения были обозначены соседи – танкисты, строительство бани в городке и прапорщик Баранов, зав складом какого-то там имущества в соседнем батальоне химзащиты. С тем и разошлись.

Бойцы тоже быстро угомонились, и стало очень тихо. Боже мой, как же я захотел спать! И при этом я знал, что нельзя. Сегодня обязательно кто-то нагрянет: не Окурков, так кто-то из его шестерок. Я ходил взад-вперед вдоль казармы, ловя себя на том, что после каждого пятого шага начинаю видеть сон. Я падал и отжимался, и вскоре обнаруживал, что где-то после двадцатого раза, действительность «уплывает»…

В казарме стоял турник и я попытался делать подъемы переворотом и выходы силой, но все это сооружение так скрипело, что бойцы начинали ворочаться в своих кроватях и невнятно возмущаться. В общем, так я продержался часов до двух, а после наступило самое трудное время – час Быка. Более я не выдержал. Я подошел к рядовому Шукатаеву, который стоял «на тумбочке», и попросил:

– Марат, не в службу, я уже больше суток не спал, – если кто придет, крикни погромче «дежурный по дивизиону на выход», лады?

– Так точно, ответил Шукатаев, крикну.

– Ну и ладно. Я здесь буду, в Ленинской комнате.

– Понял. Не волнуйтесь, товарищ старший лейтенант. Крикну.

– С меня «бабуля»!

– Ага, хорошо! – обрадовался Шукатаев.

«Бабулей» в бригаде назывался буфет, где можно было купить сигарет, печенья, лимонаду и прочих нехитрых удовольствий. «Бабулю» выставляли офицеры, которым солдаты оказывали услуги неуставного характера, вроде того, как меня прикрывал Шукатаев. Дело в том, что ночью, кроме команды «тревога», ничего больше орать было не положено. Проверяющим просто отдавалась честь, и нормальным голосом говорилось, что происшествий нет, так что Шукатаев, в принципе, рисковал получить небольшое взыскание.

Походы в «бабулю» выглядели так. Шли туда вместе, офицер покупал обычно сигареты себе и бойцу, а также бутылку лимонада и что-то еще по желанию. После офицер уходил. За стол с солдатом садиться было непринято, дабы не бросать на него тень, как на стукача. Все тогда понимали – офицер просто задолжал. Бывает.

Я снял фуражку, разложил перед собой пару книжек Энгельса, раскрыл тетрадь с конспектами первоисточников, и, положив голову на руки, тотчас улетел в небытие. Вырвал меня из небытия какой-то каркающий сатанинский голос:

– Дежрууууууннннн..... на вы....ххххходддд!

Меня словно бы кто-то схватил за шиворот, и я встал. Глаза я еще полностью не открыл, но уже сквозь пелену видел, как в ленинскую комнату вламывается вдрызг пьяный Окурков. Честь я не отдал, поскольку на мне не было фуражки.

– Ага! Спим на посту!

– Никак нет! Конспектирую труды классика Марксизма-Ленинизма Фридриха Энгельса!

– Врешь! – осклабился Окурков весьма ядовито. – Что конспектируешь?

– Переписку с Каутским, – наугад сказал я, будучи уверенным, что «Собачье сердце» этот урод не читал.

Окурков взял в руки книгу и полистал. Затем отбросив ее в сторону, прогундосил:

– Но тебе это все равно не поможет!

– Так точно! – ответил я.

– Че? – не понял Окурков.

– Не поможет, потому как неправы оба! – стал я развивать дальше предложенную тему.

– Кто? – ошарашено осведомился Окурков.

– Ну, и Энгельс и Каутский.

–Да ну?

– Точно!

– Ладно, – было очевидно, что Окурков сюда пришел явно не ради тонкой идеологической дискуссии. Он оглядел комнату мутным взглядом и вдруг, повернувшись к двери, ни с того ни с сего заорал:

– Дивизион подъем! Дежурный ко мне!

– Старший лейтенант… по вашему приказанию прибыл!– заорал я в ответ у Окуркова за спиной

– Послать посыльных за офицерами!

– Есть!

– Сержант Ковалев, ко мне!

– Есть!

– Ковалев, давай, дорогой, разошли посыльных и побыстрее, сам видишь.

– Есть, – ответил сообразительный Ковалев, но через минуту вернулся. – Посыльных положено отправлять с оружием…

– Ага, обожди минуту.

Я подошел к Окуркову:

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

– Чего надо? – рыкнул Окурков, пахнув плотным перегаром.

– Посыльных отправлять с оружием или без?

– С ору…– пьяный мозг Окуркова вдруг сообразил, что ключи-то от оружейки у него, и он их явно забыл дома. – Нет, только с противогазами! Будут там еще бряцать… Моего посыльного ко мне! Сюда ко мне!

Прибежал рядовой Нетахата. Окурков что-то злобно шептал ему на ухо в течение пары минут, а перепуганный Нетахата только резко кивал, отчего у него съезжала на бок пилотка, и он всякий раз выдыхал фразу: "Так точно!". Я слышал только отдельные фразы:

– Пусть тебя впустит…скажешь, я велел…на столе…может в кармане… Понял, нет?

Нетахата снова закивал и побежал. Бойцы вяло крутили портянки и, позевывая, натягивали сапоги.

– Становись!– Заорал Окурков так, словно по его ноге проехал танк.

Все построились побатарейно в две шеренги.

– Смирна! – снова яростно заорал Окурков.

– Ну че, подонки, командира дивизиона нае…ть хотели? Не… не пойдет! Он вдруг бешено округлил глаза, и подскочив к сержантам второй батареи заорал:

– Я, б… вышибу это бл****во из дивизиона!

О каком именно бл****ве в данном случае упоминал Окурков, понять никто не мог, ибо поводов придраться было всегда сколько угодно, но тут явно произошло нечто из ряда вон. Вломиться пьяным в четыре утра, поднять всех на ноги и отправить посыльных за офицерами, это и для Окуркова, казалось, был перебор.

Первым прибежал ничего не понимающий начальник штаба дивизиона, майор Смертинский, по прозвищу Микки Маус. Самое сложное для него было вступать с кем-либо в споры, ибо его манера говорить была весьма необычной: он после каждого слова делал чуть ли не двухсекундную паузу, так что зачастую, к концу предложения сам терял нить разговора, начинал путаться и злиться. Ростом он был еще ниже Окуркова, был смугл и усат, и если бы дать ему в руки гитару или, скажем, бубен, он вполне бы сошел за цыгана-гусекрада средней руки. Вскоре прибежали и командиры батарей с Акимычем в конце, а затем и все остальные. Акимыч время от времени вопросительно посматривал на меня, мол, что тут происходит? Я же в свою очередь только пожимал плечами, мол, сижу, никого не трогаю, "примус починяю"…

Окурков, весь словно бы подпружиненный, прошелся вдоль строя.

– Что спим? Да? – а тем временем служба-то – того!

В строю все переглянулись и уставились на меня, мол, ты ли чего соорудил? Я лишь снова пожал плечами, типа – «никак нет».

Вдруг, в казарму, гулко громыхая кирзовыми сапогами, влетел рядовой Нетахата:

– Товарыш майор, ваша жинка мине ключив не далы. Казалы, шо якшо вин прыносыв ти ключи, нэхай вин и бэрэ. Шо я миг зробыты? – Нетахата темпераментно пожал плечами.

– Ладно – в строй, – сжалился Окурков.

– Равняйсь!– скомандовал он, – Смирна! То-то вы тут разнежились! А как будем показуху проводить?

Из строя раздалась реплика Акимыча:

– Мы ее прям щас что ли проводить будем?

– А вы капитан, что ли сомневаетесь? – парировал Окурков.

– Я так понял, – немного развязно отвечал со своей стороны Акимыч, – что нам на то неделя дана, а ежели у вас в семье бардак, так не хер дивизион посреди ночи срывать! Как говорит народная мудрость : «Не кричи «Волки!»».

Честно говоря, опешил даже я. Однако, главный «скелет в шкафу» был все-таки в оружейке, но теперь уже говорить, видимо, было не о чем, в силу того, что жена Окуркова, сама того не ведая, спасла меня самым чудесным образом. Какой-то спектакль не состоялся. Предъявить было нечего, и Окурков изо всех сил пытался выйти из создавшегося положения. Тут я решил немного подмаслить.

Подойдя строевым шагом, я по-военному рявкнул:

– Товарищ майор, разрешите объявить «отбой тревоги»!

– Разрешаю, – обреченно ответил Окурков.

Я заорал во все горло:

– Отбой тревоги! Личному составу – отдыхать!

Офицеры стали расходиться, причем в их речи, почему-то не прослеживалось ничего кроме совершенно абстрактных матерных сентенций и проклятий в адрес того дня, когда они переступили порог военного училища. До подъема оставалось немногим более полутора часов, и бойцы немедленно, стремглав, пытались их добрать. Я же странным образом, интерес ко сну потерял и лишь наблюдал, как сменившийся рядовой Просолов натирал зубной пастой медные краники в умывальной комнате.

Я почему-то вспомнил, что Акимыч с Окурковым живут по соседству: не то через стену, не то, кто-то из них на верхнем этаже, а кто-то на нижнем. Следовательно, у Окуркова вчера дома был скандал,и Акимыч стал невольным свидетелем. Ну да! Прикатил пьяный в дым, жена и возопила, а может и со скалкой выскочила. Ну это – их дело, а вот что с ключами? То, что в оружейке что-то не так, это понятно. Но как он собирался разыгрывать мизансцену? Открыть и показать, мол, вот, до чего дошло? Так все знают, что у меня ключей не было. Значит, он хотел мне ключи незаметно подбросить или как-то впарить без приема по форме, пользуясь некой суетой. То есть, он был уверен, что я буду спать, а когда выяснилось, что нет, он и поднял всю эту кутерьму. Надо же! А стоп, точно! Он же пришел почему-то в полевой форме, а ключи забыл в обычном кителе. Интересно, что он будет дальше делать? Скорее всего, придет и швырнет на стол, на, мол, бери, надеясь, что я не посмею потребовать проверки. Ну, нет уж, тут уж мы костьми ляжем, а надо будет, так и все связи подымем. Но об этом лучше не думать, это только когда уж совсем терять будет нечего.

На подъем из офицеров не пришел никто. «Надо же», – подумал я, – «даже шестерки не прикатились». Ну да ладно, и без них как-нибудь. Сержанты вывели людей на зарядку, а я с помощником, еще раз пробежал по казарме, проверяя все углы, куда обычно сует свой нос Окурков, желая придраться. Но, все было довольно чисто, как по мне, во всяком случае. Хотя, конечно, что-то сегодня будет. Может снова заставит бойцов туалеты зубными щетками драить, но это уж пусть сам, без меня. Через час все вернулись с зарядки и, конечно натоптали: на улице было пасмурно, и моросил дождь.

На построении перед завтраком, дяди Юры, естественно, не было, и кое-кто вздохнул с облегчением.

– Эй, кто там, блин, вздыхает в строю? – проявил строгость один из сержантов.

Кто-то из дедов отпустил сальную шутку, которую сержант пропустил мимо ушей:

– Повздыхай тут мне! Я-ть-тя так контужу, что и на обед пойти забудешь!

Раздались звуки большого барабана и труб, похожие на все, что угодно, кроме музыки. У музыкантов, как я давно уже понял, не было не только слуха, но даже и самого поверхностного знакомства с названием инструментов, на которых они пытались извлекать столь «волшебные» звуки. Валторну, например, они называли «средненькой», а тубу почему-то – «аппаратом».

История создания этого ансамбля, была незатейлива, как цитата из устава караульной службы. Просто в один прекрасный день майору Григо, заму бригадира, вдруг вздумалось заиметь свой оркестр. Случилось это, говорят, в тот момент, когда роясь где-то в клубе на чердаке, он вдруг нашел тот самый большой барабан. Откуда взялись трубы – не знаю, но вскоре бригадир объявил, что требуются музыканты.

Естественно, любому понятно, что куда как приятнее, изображать из себя в теплой комнате Н.Паганини, слегка подзабывшего азы сольфеджио, нежели стоять в лютый мороз и пургу на караульной вышке, или же красить траву во время холодного проливного дождя. То есть, нетрудно догадаться, что отбоя от заявлений не было. В музыке бригадир, мягко говоря, большим знатоком не был, и вообще все это была идея Григо, так что он делал вид, что его – бригадира – это все не касается. Ни прослушиваний, ни каких-либо иных глупостей, свойственных штатским, проведено не было. На основе каких критериев данный коллектив был все-таки создан, сегодня уже вряд ли кто-то вспомнит, однако довольно скоро эту бравую ячейку военной эстетики все в округе стали саркастически называть «композиторами».

Композиторы выходили в центр плаца и неспеша начинали свое подозрительное действо. "Композитор" на большом барабане всегда стоял перед духовыми. Он, видимо, с детства мечтал быть дирижером. Он производил вдохновенный удар в бок инструменту, почему-то вздымая глаза к небу, а затем секунду другую ждал реакции духовых. Те еще несколько мгновений никаких звуков не производили, но со стороны казалось, что они пытаются использовать трубный мундштук в качестве тренажера для отработки французских поцелуев. Затем они засасывали воздух в легкие с таким энтузиазмом, как будто их вот-вот должны были бы втолкнуть в газовую камеру. «Дирижер» с барабаном неслышно, но как-то преувеличенно мощно шевелил губами, явно поливая всю свою команду непристойными эпитетами и самыми черными проклятиями. Глаза его метали молнии, способные убить годовалого мамонта. Затем следовало собственно само действо.

Композиторы старались, как могли: труба чуть не через каждые два такта срывалась на фальцет, валторна, видимо ставила своей целью перекрыть все прочие инструменты, а туба, в основном, издавала звуки, какие обычно можно услышать ночью в казарме, если на ужин давали перловую кашу. Григо давно пожалел о своей затее, но, как настоящий офицер – отступать не привык. Он даже один раз привез им из Чернигова ноты, искренне полагая, что это чему-то поможет. Но и эта попытка оказалась тщетной, поскольку выяснилось, что это были ноты какого-то романса. Читать по-украински Григо не умел, хотя, впрочем, других нот, видимо, все равно в магазине не было. Композиторы начальника разочаровывать не стали, тем более, что нотной грамотой, по моим самым черным подозрениям, все равно не владел никто.

Так, под варварскую какофонию труб и неистовые удары большого барабана бойцы влились в столовую, откуда тотчас послышались вопли прапорщиков и сержантов: "Приступить к приему пищи!"

Я зашел, как всегда после всех, и затем направился к столику для дежурных офицеров.

** ** **

На утреннем построении Окурков объявился со страшного бодуна и велел Мики Маусу провести построение вместо него. Он так же подозвал меня, и почти страдальческим тоном произнес:

– На, вот, – и протянул мне связку ключей.

– Что это? – спросил я, изображая искреннее недоумение.

– Ключи от оружейки, б…! Не видишь что ли?

– Ну, тогда пойдемте, я приму по форме.

– Ты че, командиру не доверяешь?

– Никак нет, – ответил я двусмысленно. – Разрешите привести цитату! Как говорит товарищ начштаба: «Живи по уставу, завоюешь честь и славу», а по уставу я должен проверить все по описи.

– Не, ну, б…, совсем лейтенанты ох..ли! Бери ключи, я приказываю!

– Никак нет. Согласно уставу гарнизонной и караульной службы, командир не имеет права заставить подчиненного совершить противоправные действия. Извините, товарищ майор.

Окурков оглянулся. В казарме никого не было. Он сделал широкий замах, но я не шелохнулся.

– Смелее, товарищ майор. Я ни отвечать вам, ни даже уворачиваться не буду. Но дальше мы уже будем разговаривать с вами в другом месте. И по поводу оружейки в том числе.

Окурков опешил. Схема, которая работала у него, по-видимому, много раз, впервые дала сбой. Он швырнул ключи на тумбочку и вышел, хлопнув дверью. Я тотчас позвал свой наряд. Прибежал Ковалев, Шукатаев и Просолов.

– Ну чего? Скандал слышали? – спросил я спокойно.

– Ну, что-то было,– замялся Ковалев.

– Так вот, вы, как возможные свидетели должны знать, что командир дивизиона только что требовал у меня принять ключи от оружейки без досмотра. Когда я отказался, он их швырнул сюда. – Я показал на тумбочку. Во избежание серьезных проблем, я приказываю всем вам не дотрагиваться до колючей, но дневальный пусть следит, чтобы их никто не спер. На всякий случай. Командир дивизиона – пусть забирает. Все остальное – по обстоятельствам, но ключи не брать и не трогать ни под каким видом.

Бойцы переглянулись и закивали. Я вышел из казармы. Построение все еще продолжалось. В компании бригадира и Раньша уже стоял какой-то незнакомый полковник и радостно вещал:

– И вот, наконец, в бригаде, можно сказать, наступил праздник! Памятник Владимиру Ильичу Ленину уже доставлен к вам в часть и будет сегодня же установлен! Ура, товарищи!

Бойцы трижды прокричали «ура!». До меня уже доходили слухи, что на одной из показух, какой-то маршал из округа вдруг задал бригадиру вопрос, мол, а почему у вас, в показной краснознаменной бригаде нет памятника вождю мирового пролетариата? Комбриг тотчас нашелся, и сказал, что и сам много размышлял об этом бессонными ночами, но все время какие-то неожиданные препоны вставали на пути осуществления его заветной мечты: то военные бюрократы фондов не давали, а то как-то он написал рапорт, да памятников на складе не оказалось. Маршал его по-отечески утешил, пообещав, что лично займется этим вопросом, и, как видно, не соврал.

В общем, пока я спал, как и положено, с девяти до часу дня, за окнами визжал кран и безумные крики «Майна!» и «Вира!» навевали самые странные сны о древнем Египте и постройке пирамид. Однако, проснулся я аккурат в час дня, и вовсе не оттого, что меня разбудил помощник, а от совсем уже диких криков, доносившихся с плаца. Это был сплошной поток воплей с соответствующими выражениями, какие, наверное, можно было бы услышать, лишь наблюдая пьяную драку. Я насторожился и сел на кровати. Быстро надев все ремни и портупеи, я из любопытства пошел изучить место происшествия.

Пересекши плац, и затем, свернув в проход между казармами техбатареи и хозвзвода, я оказался в гуще событий, не вливаясь в них, впрочем, непосредственно. Оказалось, что пока я спал, шустрые бойцы техбатареи, возомнившие вдруг себя каменщиками, соорудили перед клубом нечто вроде параллелепипеда со скошенными гранями, смутно напоминающего не то вавилонский зиккурат в масштабе один к двадцати пяти, не то ацтекский алтарь для человеческих жертвоприношений. Они также обляпали его со всех сторон цементом и водрузили сверху при помощи автокрана новенькую гипсовую статую вождя, щедро облитую бронзовой краской. Все было сделано относительно неплохо и весьма оперативно, однако, полковник, который еще утром радовался на плацу празднику явления вождя народу, был совершенно невменяем. Он что-то орал, обещал всех повесить за интимные места, время от времени подносил к бойцовским носам кулаки, не вызывающие, впрочем, у тех особого страха, и из его бурной тирады я мог понять только отдельные слова вроде: «мудозвоны», «козлы» и «идеологическая диверсия». Остальную часть словесного потока было разобрать довольно сложно, ибо, во-первых, там был сплошной мат, замешанный на какой-то жуткой шепеляво присвистывающей дикции, а во-вторых, я все-таки стоял не настолько близко, чтобы стенографировать. Вскоре полковник немного поутих, сел на бордюр, и обиженным тоном, словно его только что обмухлевали в «дурака» заявил, махнув рукой:

– Да как же это! Старались, старались для вас…А он у ваc, муд@ков, на туалет показывает!

Все поглядели на памятник и обомлели: точно! Рука у канонического изваяния Ильича действительно указывала на тот самый туалет, который бригадир давеча велел привести в рабочее состояние посредством самоотверженного черпания и конного извоза. Там же неподалеку как раз и стояла грустная худая лошадь, запряженная в телегу, на которой была водружена большущая деревянная бочка. Один боец, похоже, принимал из недр сортира большое красное ведро, явно свистнутое с ближайшего пожарного щита.

На крики прибежал сержант из техбата, который был также и крановщиком:

– Товарищ полковник, вы не волнуйтесь так, мы же его на цемент еще непосадили, примеряли только. Разрешите поставить в правильное положение?

Полковник только махнул на него рукой. Похоже, что ошибка с установкой памятника ранила его в самое сердце.      Бойцы снова заорали команды «Вира!» и «Майна!» и стало ясно, чтов ближайшее время тут уже ничего интересного болеене предвидится. Я решил поглядеть, как продвинулся Акимыч с покраской в камуфляж ракетных установок и станции наведения. С тем я и направился на техтерриторию.

***

Ступив за ворота техтерритории, я слегка обалдел. Все ангары были раскрыты, техника выкачена, и все вокруг походило, скорее, на на блошиный рынок при фабрике лакокрасочных изделий. Повсюду стояли разнокалиберные банки, кисти и пульверизаторы. Краска была в бачках, стеклянных и металлических сосудах, фотографических кюветах, корытцах и даже в полиэтиленовых мешках. Бойцы в старом хэбэ и газетных пилотках на головах суетились вокруг техники, изображая из себя матерых маляров. Я дошел до конца территории, где находились ангары нашей батареи. Одна установка была уже покрашена, но цвета показались мне какими-то подозрительными. Коричневый вообще был похож на то, что можно обнаружить в подгузниках у младенцев, если их кормят слишком жирным молоком. Акимыч был деловит и серьезен: он, как всегда, распекал бойцов за нерадивость и лень. Я, понятно, решил в педагогический процесс не врываться.

– Вот ты, Евдокимов, б…, сколько покрасил?

– Я гусеницы чистил, – прогундосил тощий Евдокимов.

– А ты, Сало?

– Товарищ капитан, вы же видели, это я все коричневым выкрасил!

– Че? – взорвался Акимыч, – Ну ты, б…, вааще!… Да это я с Кравцовым целый день с брони не слазил!

– Никак нет!..

– Малчать! Не, ну совсем ох@ели! Это ж надо так пи&&ть в глаза командиру! В общем так, сейчас каждый расчет со своими командирами идет к своим машинам и до обеда докрашивает все, что надо в положенные цвета. И всем работать, а то получается, б…, как у Пушкина: «Ё*нусь я в траву и буду ибивомать отдыхать!» – Акимыч передернул плечами, как солист театра «Ромэн».

– И ни хера смешного! Кто будет сачковать, у того все деньги на подшиву заберу!

Надо сказать, что одним из самых действенных наказаний, придуманных задолго до моего прибытия в бригаду, была конфискация несчастных трех рублей, которые солдат получал в месяц и покупка на эти деньги белой материи для подшивания воротничков.

Бойцы немедленно засуетились и расползлись по машинам.

– Акимыч, что это за краска такая позорная?– спросил я из любопытства.

– А ты лучше принеси! – обиделся он. – Еле эту достали! Это сурик вобще-то. Но сойдет, я думаю.

– А где Лиепиньш?

– Да где-то здесь, а что?– спросил Акимыч, закуривая.

– На губу не отправил?

– Не хер! Некогда сейчас отдыхать под арестом. Вот показуху сделаем, а там и на нары можно! Правильно?

– Тебе виднее!– пожал я плечами.

– Это- точно! Он щас знаешь как прогибается? Ух!… Если так и дальше будет, может и передумаю… Такое вот у меня воспитание! Если хорошо работаешь – я все простить могу, я не злопамятный. Вот и весь тебе х@й до копейки! – он хопнул меня по плечу.

– Ладно, – ответил я, – если, что – я в казарме. Ты на обед пойдешь?

– Куда там! Времени даже отлить нету, завтра с утра смотр!

– Хочешь, я у Груздя пожрать чего-нибудь достану?

– Вот это было бы в тему. Достань!

– А Серега с тобой?

– Нет, но скоро будет. Но он из дому, так что ему не надо.

– Ну и ладно,– я махнул рукой и пошел в столовку разузнать, что к чему.

Через полчаса я принес Акимычу котелок горохового супа, хлеб и пару котлет. Он обрадовался всему этому как ребенок пирожному, и тотчас усевшись у открытого люка станции наведения, стал с аппетитом набивать утробу. Ахметов – надо отдать должное – был неплохим поваром.

Я ушел в казарму проверить, что там бойцы успели начистить и намыть. Уже почти пересекши плац, я вдруг услышал душераздирающие вопли и обернулся. Когда я увидел, в чем было дело, то обомлел, не зная, что и думать, не говоря уже о том, чтобы что-то предпринимать. От туалета техбата, того самого, что уже находился по приказу бригадира под опекой двух бойцов, бежал в направлении меня, придерживая двумя руками брюки тот самый полковник, проливавший слезу у идеологически неверно установленного памятника вождю мирового проллетариата. Кричал он что-то невнятное: «А-а-а-а! Там!..» – дальше сплошной мат и снова: «А-а-а-а! Там!..» Яприбавил шагу, ибо инстинкт мне все-таки подсказал, что быть свидетелем того, как начальство теряет портки – дело опасное. Через несколько секунд я уже скользнул в казарму и стал внимательно наблюдать происходящее с безопасного расстояния. Хотя, впрочем, наблюдать уже было особенно и нечего. Главное событие уже произошло.

Дело было в том, что волею странного случая, я стал свидетелем истории, которая после пересказывалась всеми еще очень долго и чуть ли не по три раза в день. Уже после обеда, когда стали возвращаться офицеры, история эта стала расползаться, и в бригаде постоянно: то там, то тут стоял гогот. Офицеры перебивали друг друга, желая донести до ушей новых слушателей этот анекдот из жизни. Бойцы тоже ржали по курилкам, всякий раз привирая, что сами видели все своими глазами. А случилось вот что. Тот самый полковник, проследив уже за окончательной установкой Ильича лично, и удовлетворившись, наконец, результатом, вдруг почувствовал известное томление в нижней части туловища. В этой связи, он стал озирать просторы бригады в поисках подходящего заведения, где можно было бы присесть и подумать, шурша газеткой, о делах насущных. Естественно его глазам тотчас и предстал тот самый сортир. Лошади с бочкой и бойцом на тот момент уже не было, они, как видно, приступили ко второй технологической фазе – разбрасыванию содержимого по полигону и близлежащим лесам. Недолго думая, полковник и направился туда, предвкушая скорое и приятное облегчение. Расстегнув галифе и присев, как положено над отверстием в полу, он почувствовал, что процесс пошел. Однако второй боец все еще находился в недрах, то ли не успев пока еще вылезти наружу, то ли просто отдыхая в ожидании следующего технологического сеанса, так сказать – на рабочем месте. Так или иначе, но увидев невесть откуда нависшую задницу, он пришел в справедливое негодование. Нет, в самом деле, этот пассаж был уже просто чем-то из ряда вон!.. Бригадир же лично приказал, грозя арестом на десять суток, чтобы ни одна падла туда свой нос не совала, не говоря уже обо всех прочих органах! Не долго думая, подняв некоторую волну, боец-черпальщик ринулся к отверстию, над которым расположился злостный нарушитель. Намерения у новоиспеченного работника санитарного фронта были самые, что ни на есть решительные. Поскольку, снизу, видимо, было не вполне очевидно, что задница-то начальственная, боец, охваченный праведным гневом, хлопнул по ней со всей дури ладонью, одетой в перчатку костюма химзащиты, и затем прогундосил в противогаз что-то вроде:

– Это кто тут так ох…ел?

Полковник от неожиданности вскочил, чуть не вперившись головой в дощатый потолок, а затем, глянув в дырку в полу, чуть было тотчас не потерял сознание. Из черного жерла на него смотрел некий фикалоид, явно негуманоидного происхождения. Он издавал невнятные хрюкающие звуки и размахивал серо-зелеными конечностями, видимо, пытаясь ухватить полковника за какую-нибудь выступающую часть тела, с тем, чтобы утащить в свой не очень-то привлекательный мир… В общем, те самые невнятные крики, и бег с потерей галифе, которым я стал свидетелем, имели непосредственное отношение как раз к этому происшествию. Больше ни я, ни кто-либо иной этого полковника в нашей бригаде не видел никогда. Видимо, этот случай нанес его тонкой душевной организации второе и уже окончательное ранение.

*** *** ***

Мой наряд приближался к концу. Я вышел на улицу и закурил. Ко мне неожиданно подошел Микки Маус и, как всегда с трудом подбирая нужные слова, сообщил, что я снова заступаю на дежурство, так Окурков велел.

– Знаю, что третьи сутки, – подтвердил Микки Маус. – Говорю же: командир приказал…

Я вполне ожидал чего-то такого, и потому вел себя тихо. Как известно, стоны – это услада для палача. А потому я решил их не баловать. В конце концов, буду спать и ночью тоже. Пусть ловят.

– Однако, – добавил Микки Маус, – есть решение отправить тебя дежурить на техтерриторию. «Ага, – подумал я, – Окурков решил так выйти из ситуации с ключами. Заступит, видимо, кто-то из его шестерок, и он ему отдаст ключи по-тихому, ну и вернет, быть может, то, что спер.»

Дежурство на техтерритории – это и легко и одновременно довольно опасно. Хорошо тем, что спать можно ночью, с двенадцати до четырех, а опасно тем, что территория большая и любой засранец, подосланный Окурковым, может, например, сорвать печать со склада НЗ. А потом доказывай, что ты не домкрат. Правда, там стоит вышка с караульным, но боец формально днем охраняет только внешний периметр, и может лишь запомнить, что кто-то крутился у складов. А может и не запомнить. Мне на замену пришел Ильдус Хабибулин, неплохой, в сущности, мужик, и редкостный пофигист. Я не помню ни одного случая, чтобы он что-то принял у меня по описи. Кроме того, Ильдуса ставили в наряды лишь в те редкие промежутки, когда он находился между запоями. Даже Григо пытался его наставить на путь истинный, взывая к национальным чувствам:

– Как же так? – орал Григо на весь плац, – Я знал много татар, и среди них были разные люди, но я не видел среди них ни одного алкаша!

Ильдус все выслушивал молча, и даже в нужных местах вздыхал и кивал, демонстрируя глубокое понимание всего, сказанного начальником, однако, выйдя за ворота, он мгновенно находил себе подобных, и они уже скоро соображали на троих.

Короче говоря, как бывало и раньше, Ильдус сгреб с тумбочки ключи от оружейки, несмотря на то, что я ему все доложил в деталях, и, подмигнув, сказал:

– Иди, принимай территорию. И заходи, когда караул заступит, в нарды сыграем.

Я ушел. Территорию сдавал Заяц – тоже известная личность, и полная противоположность Ильдусу. Когда-то давно, когда Заяц только пришел в часть, он не принял дежурство у какого-то старлея, потому что где-то, в каком-то из ангаров обнаружил трещину в стекле, которой наверняка уже было лет с десяток. Старлей стиснув зубы, и молча, пошел и украл стекло в туалете клуба. Затем он вернулся и, уже не пререкаясь, вставил стекло там, где требовал Заяц. Где-то к часу ночи наряд был Зайцем принят, и старлей ушел в общагу спать. На другой же день, пока кто-то отвлекал Зайца разговорами, обиженный старлей сорвал все печати со складов и даже, говорят, умудрился незаметно открыть нараспашку ворота ангара боевых ракет. Заяц имел, мягко говоря, бледный вид. В таких случаях, как этот, проверку ведет специальная комиссия, и Заяц, не менее трех суток, бессменно стоял на своем посту, после чего убыл еще на трое суток под арест. После этого случая, он уже не зверствовал, но печати и замки проверял все равно очень рьяно.

На территории было все в порядке. Делая обход, я попутно отметил, что вся эта дневная лакокрасочная вакханалия исчезла бесследно, все банки и прочий мусор были убраны, техника, в основном, была в ангарах, а та, что стояла снаружи имела соответствующее предписание бригадира. В общем, Заяц ушел спать, а я достал книгу и погрузился в чтение. Два бойца моего наряда ушли на ужин. Плавно и тихо на бригаду опустилась ночь, и накатила обычная "караульная тоска". Вдруг снаружи послышались не очень отчетливые, почти щекочущие слух шаги. Спустя пару минут они перешли в разнобойный топот, и совсем уж скоро на моем крыльце забряцали оружием и подкованными победитом сапогами. Это было одним из элементов солдатского "шика": приварить к сапожным подковам твердосплавные вставки от фрезы из этого самого победита, с тем, чтобы при каждом шаге высекать искры и оставлять на асфальте глубокие белые борозды.

Это явилась смена караула. Сразу за разводящим шел Сайфуддин Ульджабаев, неплохой парнишка узбек, из довольно традиционной, по-видимому, семьи. По-русски он говорил с огромным трудом, но уставным командам кое-как все-таки обучился. Бойцы, чтоб не ломать язык, звали его Сеней, и тот вполне откликался.

Я завалился на топчан под батареей отопления и стал читать. Прошло еще с полчаса, и разводящий, уже со старой сменой протопал обратно в сторону караулки. Затем, отужинав, вернулся один из моих бойцов – рядовой Пупин, другой же с отбоем должен был уйти лечь спать в казарму и вернуться к двум часам ночи. Говорить с Пупиным было не о чем, делать по службе, в сущности, тоже. Мыть и натирать они будут утром, а теперь-то что? Я читал, Пупин прохаживался взад и вперед, и часто выходил на улицу покурить. Было довольно тихо. Снаружи начал накрапывать мелкий дождик, и я стал понемногу дремать над книгой. Часы пикнули одиннадцать. Дождь то прекращался, то вдруг снова начиналтихо шуршать за окном. Время, казалось, вот-вот остановится, и эта дождливая ночь так и останется тут навсегда. Я задремал.

Вдруг снаружи донеслись какие-то странные и совершенно неуместные вопли, и спустя несколько минут на проходную с шумом и матерными угрозами вломился в стельку пьяный генерал-лейтенант, очевидно, из проверяющих или же тех, кто готовит показуху. Был он красный как свекла, и с совершенно оловянными глазами. Надо понимать, что бригадир устроил для него баню, где и накачал в хлам, не предусмотрев, однако, что такая солидная особа способна совершить столь дерзкий побег из его гостеприимных объятий. Генерал был шумный, как лось в сухой кукурузе, наглый и пьяный, как биндюжник, и что с ним делать было абсолютно неясно. Как ни странно, случаев с пьяными генералами уставы не предусматривают.Он рвался изо всех сил проверять караулы, а Пупин как мог, заслонял ему дорогу. Я же срочно звонил дежурному по части. Дежурным был командир батареи второго дивизиона капитан Трофимов. Я насколько возможно быстро доложил о происходящем. Трофимов приуныл, и лишь выдавил что-то вроде:

– Ну, попридержите его…– Воевать с пьяным генералом ему почему-то совсем не хотелось, а что делать он тоже не знал.

Но, мое дело – доложить, и я повесил трубку. Тем временем, генерал отшвырнул Пупина к стене и словами, «Я им, б.., покажу службу!», вырвался в ночь. Я снова позвонил дежурному:

– Он вырвался на техтерриторию, сообщите караулу, товарищ капитан, а то еще пристрелят ненароком…

– Вот, б….! – только и сказал капитан и, громыхнув чем-то, бросил трубку.

Минут десять было тихо, а затем я услышал далекие неразборчивые окрики и сразу же за ними, одну за другой две автоматные очереди. Одна была, пожалуй, выстрелов пять, а вторая всего два. «Ну, ни фига себе,– только и подумал я, – если убил, сидеть нам с Пупиным по полной!» Хотя, конечно, мне, в основном. Прошло еще минуты три, и на проходную влетел начальник караула, разводящий и дежурный по части. У всех были глаза как у собак из сказки «Огниво». На меня никто и не взглянул. Снова раздались крики, потом еще и еще. После все вроде затихло. Через какое-то время, Трофимов и начальник караула внесли на проходную тело генерала. Он был весь от носков сапог и до самой фуражки в сплошной коричневой грязи, словно спаниель Снуппи после пробежки по Гринпинской трясине. Грязь отваливалась с него комьями по мере продвижения в пространстве, а с серой шинели весьма дорогого сукна, все еще стекали струйки коричневой воды. Он лепетал что-то бессвязное и пытался двигать ногами, но как ни старался, передвигаться сам уже не мог. Разводящий, видимо, остался на посту, а Ульджабаев шел сзади и словно мантру твердил:

– Мы не виновата! Нападений на пост бил! Не попал я, виноват, мой оружий плохой стал! – и затем подытожил, весьма популярной солдатской «печатью», уже на гораздо более чистом языке: «А, еб..т меня что ли?!»

«Мама родная, – пронеслось у меня в голове, – да он же на поражение стрелял! Автомат у него просто заклинило! Ну и повезло же генералу! Да и мне тоже! Надо же, как повезло!»

Вся компания медленно удалялась в ночь, волоча свой скорбный груз, пока окончательно не скрылась в темноте. Мы с Пупиным переглянулись, тотчас поняв друг друга без слов. Нужна была связная версия произошедшего. Хотя, в общем, придумывать особо ничего и не надо было. Пока я докладывал, генерал, ударив бойца, прорвался на охраняемую территорию, куда нам ночью было заходить запрещено. А дальше – дело караула, пусть они и парятся.

До утра нас никто не трогал. Ночью Пупина сменил Кашуба, и я его, уже когда совсем рассвело, отправил на разведку, дабы понять, что к чему и чего нам ждать от дня сего. Кашуба вернулся довольно скоро.

– В общем, так, – начал он сходу докладывать, – Генерал приперся на пост к Ульджабаеву. И прямиком двинулся на него. Тот и дал сходу очередь в воздух…

– Ну, все правильно, по уставу. Благодарность получит.

– А когда генерал остановился, этот козел заорал: «Ложись там! Ми, в тебя стрэлять будем!»

– Ну да!

– Точно, сам объяснительную читал! – похвастался Кашуба. – Он хотел сказать, мол, лежать не двигаться, а не то стрелять буду, или что-то такое.

– Ну, а потом?

– Генерал то ли не понял, то ли слегка обосрался с перепугу, и, в общем, продолжал стоять. Тогда Сеня дал вторую очередь, вроде бы даже, над самой головой у генерала. Сперва даже говорили, что он ему фуражку пулей снес, но потом не подтвердилось: дырку не нашли. Наверное, сама упала.

В общем, тогда уж генерал, конкретно обосрался, – подытожил Кашуба, – так и лег, где стоял, в самую лужу то есть. Пьяный-пьяный, а понял, что узбек с автоматом – сила страшная… – заржал он во всю глотку.

– И непредсказуемая, – добавил я. – Хотя, он все правильно сделал. Если б это не генерал был, отпуск бы точно получил.

– А бригадир, кстати, так и сказал, мол, и не знаю что с тобой делать, Ульджабаев: то ли отпуск тебе дать, то ли отпи…ть как следует.

– А генерал тот где нынче-то? – спросил я.

– Не знаю, уехал вроде. Чего ему теперь тут делать? Почистили его, а после он – шмыг в УАЗик – и нету.

Я ушел завтракать, приказав Кашубе и Пупину навести марафет.

– Нынче через нас генералы толпами ходить будут, смотр же сегодня. Так что если под арест не хотите, старайтесь, блин!

– Бойцы понимающе закивали и, схватившись за швабры, принялись гонять грязь туда-сюда по серым каменным плиткам пола.

** ***

Я спокойно поел и, выходя в осеннее солнечное утро, подумал:

– А приключения-то косяком идут, даже не скучно. Видать и сегодня что-то такое будет.

И тотчас, как по заказу, я услышал дикие крики, доносящийся откуда-то со стороны главного КПП. Отсюда было слышно только что-то вроде «всех урою!» и «все, падлы, пропили!» Я потихоньку пошел в ту сторону, делая вид, что мне нужно в штаб. Картина открылась во всей красе, когда я миновал казармы дивизионов. Зам бригадира по тылу майор Осипов, красно-синий от издаваемого надсадного крика, распекал эскулапов. Перед ним навытяжку стояли капитан и Милиционер во всей своей «тугой слоновости». Они оба выразительно моргали и держали руки по швам, растопырив пальцы, словно деревянные солдаты Урфина Джюса. Сквозь эти вопли, навевающие палеонтологические воспоминания об устрашающих рыках раненого тираннозавра, я сумел уловить, что Осипову срочно понадобилась машина скорой помощи, и что-то кто-то в городке не то рожает, не то вот-вот собирается. Капитан же с Милиционером пытались оправдываться, но смотреть на них было жалко.

– Дык… Она ж без колес стоит, на чурбаках, – чуть согнув колени, взмолился Милиционер.

– Так вы, б… , и колеса пропили?! – черная тень Осипова снова нависла над ними.

Капитан сделал жалкую попытку объяснить, что машина в ремонте, но его лепет был прерван в самом зародыше:

– И сколько же это она у тебя в ремонте, сучара ты бацильная?! – снова взрычал Осипов, и сам же ответил, суя ладонь с растопыренными пальцами под нос капитану, – Пять месяцев! Пять месяцев ты мне лапшу вешаешь! Мне уж ходить тяжело от того сколько вы оба на меня и мои приказы х@ёв положили! Да за пять месяцев я бы из вас ездовую упряжку сделал, если бы знал! Ну ничего, – злорадно хмыкнул майор, – поедешь как я в Афган, нюхнешь там чего положено. Может и человеком станешь, если, конечно, свои же не пристрелят!

Капитан вытянулся еще ровнее.

– Значит так! Через пятнадцать минут машина должна быть на ходу и с водителем.

– Он в карауле, – ляпнул наугад Милиционер.

– Отставить караул, скажешь, я велел. Повезете женщину в Чернигов.

– Дык, там же ж грязь какая, не проедем мы! – канючил капитан.

– Не проедете – всех под арест отправлю! – резюмировал Осипов. И после небольшой, паузы ледяным тоном председателя губчека добавил, – Или расстреляю!

– Нам на учениях разрешается до двух процентов потерь иметь, – соврал он, не моргнув глазом. -А учения у нас скоро… -Было видно, что только что возникшая идея с «допустимыми потерями» Осипову явно понравилась, и он с удовольствием за нее ухватился. Он слегка потянулся и добавил уже каким-то разомлевшим, словно после бани тоном: «Бегом, марш! Время пошло!»

Капитан с Милиционером сорвались как с низкого старта и при этом побежали почему-то в разные стороны. Потом я их видел бегающими туда-сюдаеще с полчаса, а затем, мимо моей проходной пролетел микроавтобус «скорой» с капитаном на переднем сидении и бойцом-водителем.

Надо сказать, что среди всего большого начальства, Осипов был, пожалуй, наименее карикатурным. Он действительно был в Афганистане. Уж не знаю, как он там воевал, домысливать не буду, но будучи замом по тылу какого-то полка, он вернулся оттуда с Красной Звездой и пришел на большое повышение, поскольку наша бригада приравнивалась в плане должностей к дивизии. Я ни разу не видел его пьяным, хотя догадываюсь, что пить ему приходилось по долгу службы много. Как-то, когда я был помощником дежурного по части, он сидел у меня на КПП, и не без удовольствия показывал большие пижонские часы «Ориент», какие тогда носили все труженики советской торговли. Он нисколько не смущаясь, вовсю заливал, что вот эта вот царапина на них – от рикошетной пули, которая попала, когда они уходили из какой-то душманской засады. Я кивал и делал вид, что всему верю. Это довольно удобно, когда начальство тебя считает глупым и преданным. И действительно, у меня с ним установились со временем довольно неплохие отношения, насколько это вообще было возможно, учитывая разницу в наших с ним положениях.

*** *** ***

Вдруг от главного КПП потянулась толпа генералов и полковников. Я ретировался к себе на пост, не подозревая пока, что главное представление еще только предстояло. Кашуба и Пупин уже, как могли, навели марафет, а это было совсем не просто делать в условиях, когда большие погоны сновали туда-сюда, не обременяя себя такими глупостями, как вытирание обуви о резиновый половик.

Уже минут через тридцать, я увидел, что толпа генералов и полковников с каким-то нездоровым гоготом стала продвигаться в сторону техтерритории, ведомая бригадиром и Раньшем. Последние тоже делано улыбались и сопровождали шутки разного рода жестами, включая и не самые пристойные. Одним словом, все были на том самом подъеме, когда субботник случается в хорошую погоду, и гонцы уже вернулись из магазина, принеся авоськи с разноцветными жидкостями.

Толпа проследовала через мою проходную. Я, Кашуба и Пупин стояли навытяжку, но на нас никто и не глянул. Это несколько приподняло нам настроение, поскольку повышенное внимание начальства к твоей персоне – это всегда не к добру. Я вышел на крыльцо и стал наблюдать за происходящим. Когда толпа приблизилась к технике, гогот резко смолк, будто всей этой компанией руководил невидимый дирижер.

При виде техники, которая вся уже была выкачена из ангаров и выставлена по нитке в линию, генерал-лейтенант – начальник автослужбы округа – явственно крякнул, и чуть было не сел на землю, но его поддержали. Он мгновенно изменился в лице так, словно бы вместо ожидаемого банкетного зала, со столовым серебром и белоснежными салфетками в виде лебедей, он попал в морг захолустного райцентра на день открытых дверей. Он, задыхаясь, тыкал пальцем в воздух и стенал:

– Полковник Романов! Это что такое? Это что такое, я вас спрашиваю!

Бригадир опешил и явно не понимал, что именно генерал имеет в виду.

Казалось, генерала вот-вот хватит инсульт. Он весь покраснел и уже орал так, что, наверное, даже перепугал до смерти часовых на вышках.

Короче говоря, после сплошного матерного потока в адрес бригадира, а заодно и Раньша, который, к слову сказать, имел к техтерритории такое же отношение как Каспаров к шашкам, а также после очень натуральных обещаний отдать всех, вплоть до бригадного свинаря, под трибунал, стало, наконец, понятно, что произошло. Дело в том, что, оказывается, нельзя наносить камуфляж как вздумается. А нужно взять на складе краски за номером таким-то, таким-то и таким-то, нужно открыть специальный альбом с картами раскраски, найти нужный тип машины, затем, аккуратно по альбому разметить мелками зоны соответствующих цветов, и тогда уж, не менее чем в три слоя наносить. Взору же истинного ценителя армейской живописи, в лице генерала, предстала возмутительная вакханалия. Он чувствовал себя оскорбленным до глубины души, словно Леонардо, которому предложили высказаться о кубистических фантазиях Пикассо. И действительно, ужаснуться было чему. Кое-какие машины, казалось, только что вернулись с поединка в пэйнтбол. Другие были просто выкрашены непонятно чем и явно до первого дождя. Наши установки сверкали свежими разводами сурика, но истинным шедевром была бригадная радиостанция. Серой краски прапорщик Куценко, видимо, так и не нашел, и потому заменил ее белилами, в которые бухнул не то синьку, не то зеленку. Машина напоминала сонный призрак, забывший уйти в небытие с первыми лучами солнца, и при этом сплошь утыканный зелеными точками, размером с теннисный мяч, словно бы намекая, что и призраки тоже – бывает – страдают от ветрянки.

Бригадир стоял бледный и злой. Предстояла серьезная, обстоятельная вечерняя экзекуция, за которой безусловно стоило понаблюдать.

Делегация двинулась вдоль строя машин, которые, впрочем, уже явно никого не интересовали. Через полчаса все мрачные и злые проследовали через мою проходную в обратном направлении, на сей раз, почему-то бросая в нашу сторону короткие злобные взгляды. Вся компания явно двигалась в сторону автопарка. По-видимому, генералу острых ощущений было еще маловато.

– Надо бы предупредить Кучеренко!– подумал я.

Прапорщик Кучеренко, начальник автопарка, был неплохим мужиком. Был он значительно старше меня и уже даже собирался на пенсию. Как-то раз он меня здорово выручил, когда я уже почти что впал в отчаяние, не зная, что делать с аккумуляторами на транспортно-заряжающей машине, которые были умерщвлены корявыми ручками моих бойцов. Проблем с аккумуляторами боялись все до смерти, ибо это то, за что запросто могли содрать три оклада, не особенно вдаваясь в подробности, почему именно они пришли в негодность.

Кучеренко нашелся довольно быстро. Я описал всю картину вкратце, и в ответ в трубке только услышал лишь лаконичное: «Понял!».

Через минуту я увидел грузного прапорщика, несущегося стремглав в направлении автопарка.       Я решил заслать туда Кашубу, дабы разведать обстановку и узнать новости. В этих вопросах он был почти гениален. У него был потрясающий талант, когда нужно становиться незаметным и при этом точно запоминать даже мельчайшие детали. Кашуба двинулся в сторону автопарка и вскоре скрылся за гаражами. Не было его часа два. За это время Пупин, бурча и препираясь, сносно вымыл проходную, и теперь угрюмо ворчал что-то себе под нос, покуривая на крыльце. Я подошел к окну и увидел, как из проезда между гаражами вываливает толпа давешних генералов и полковников. Начальник автослужбы, похоже, уже вышел из себя окончательно. Он что-то орал и время от времени поворачивался и махал костлявым кулаком в сторону бригадира. Тот был спокоен и бледен до синевы, словно висельник. Таким я его еще не видел никогда. Предстояло явно что-то такое, перед чем трубы Страшного суда должны были бы выглядеть обычной репетицией наших «композиторов».

Из-за другого гаража, как ни в чем ни бывало, вышел Кашуба и своей обычной вихляющейся походкой, запустив руки в карманы брюк, двинулся в сторону проходной.

– Ну, чего там? – напал на него первым любопытный Пупин.

– Да ниче-так…– бесцветно ответил Кашуба.

– Ну а все-таки? – настаивал я

– Ну че сказать, товарищ старший лейтенант… Кто-то сегодня отгребет больших пи…лей, – тем же бесцветным тоном ответил Кашуба.

– Ну чего случилось там, ты рассказывать будешь? Или контузить тебя?– нервничал Пупин.

– Это еще кто кого контузит? – невозмутимо парировал Кашуба.

– Ну, так и не тяни, – добавил я.

– Ну, знач так… Сперва генерал все ругался, что там грязь кругом и подъезды не заасфальтированы. Они как раз проходили там, где Мамадов свой ЗИЛ ремонтирует. Прошли, значит, и тут генерал пожарный щит заметил. Он туда, ну, типа проверить, все ли на месте…И…

– Чего? Говори, б…, не тяни, – снова разнервничался неистовый Пупин.

– Ну, и ох@#л конкретно! Клянусь! Он чуть снова на жопу не сел!

– Чего вдруг? – удивился я, – Не хватало чего-то?

– Та нет, всего хватало, но все инструменты, и даже ведро были приколочены к щиту вот такими гвоздями, – Кашуба сперва показал указательный палец, демонстрируя толщину гвоздей, и после развел руки чуть не на полметра, иллюстрируя их длину.

– И так по всем щитам! – подытожил Кашуба. – Генерал орал так, что, наверное, и в городке слышно было. Прапорщик Кучеренко отбивался, как мог, ну типа, это только на смотр, чтоб бойцы не расп…ли, но генералу уже было все по х@ям.

– Чтобы не расп…ли? – орал он – А вы тут на что? Не умеете воспитать личный состав, так ночуйте здесь в автопарке, но чтобы порядок был!

– Кучеренко только кивал и говорил «Так точно!»,-продолжал свой рассказ Кашуба,– а комбриг, наверное, его сегодня того…– Он провел ладонью поперек шеи.

«Да уж…»– подумал я, – «Сегодня точно будет большой, обстоятельный цирк с комическими куплетами и человеческими жертвоприношениями»

– Но это еще не все! – Кашуба сделал таинственную паузу.

– А что еще? – удивился я.

– Когда они обратно шли, то снова прошли мимо машины Мамадова, и он вроде как снова там лежал под машиной и чинил что-то. И тогда генерал развернулся к Кучеренко и заорал, мол, вам, прапорщик надо бы трудолюбию у своих же солдат поучиться! И добавил, типа, обращаясь к Мамадому, мол, товарищ солдат, ну-ка, вылезайте оттуда! Но никто не вылез, и когда генерал нагнулся, чтобы глянуть, он снова ох@ел конкретно! – Кашуба сделал торжествующую паузу.

– И чего там было? – нетерпеливо елозил Пупин, – че ты, блин кота за яйца тянешь!

– Оказалось, что Мамадов там спал и руки привязал к кардану ремешком, чтобы было похоже, будто он работает! Ну, ключи тоже вокруг себя разбросал для декорации… Во как! Там все стояли как обоср…шись. И генерал, и бригадир, и Кучеренко. С Мамадова тут же сорвали сержантские лычки и на пятнадцать суток! Да в карцер! Вон он – пошел готовиться, – махнул рукой Кашуба в сторону бригады.

– Ну и дела…– только и сказал я, честно говоря, все еще не до конца веря услышанному. Хотя, Кашуба был не из тех, кто вот так вот нагло и на ходу заливает.

Раздался звонок. Я взял трубку.

– Здорово, лейтенант! Трофимов говорит. Сегодня Корыхалов уехал в Киев на КамАЗе с шаландой[9]. Должен будет вернуться к ночи, с двумя двигателями для Уралов и одним для пусковой из первого дивизиона, ну, после капремонта, короче. Так вот, скажи дежурному по автопарку, что надо об этом будет доложить бригадиру в любое время, если дежурного по части не будет.

– Так я же по техтерритории, да и сменюсь уже, наверное.

– Не в службу… сходи к дежурному по парку, у него там с телефоном что-то. Не могу дозвониться. Если до его смены Корыхалов не приедет, пусть тогда новому дежурному передаст, ладно?

– Понял. Сейчас бойца пошлю.

«Что ж это за день такой сегодня?» – подумал я, кладя трубку. «Надо бы поймать кого-то из штабистов и разузнать, какова моя судьба на последующие сутки?»

Я послал Пупина передать новость о Корыхалове дежурному по автопарку, а сам двинулся к штабу. Возле штаба никого не оказалось, и я пошел через плац к казарме. Время уже подходило к разводу[10], к четырем часам, то есть. На плацу шагали, высоко поднимая прямые ноги с оттянутым носком, трое бойцов в противогазах. Рядом прохаживался огромный, будто пожилой слон, старшина техбатареи Васин. Он явно искрил и при этом злобно, но негромко считал:

– Раз, два, три… Ногу, падла, не сгибай! Еще на сто кругов пойдешь! И выше, выше тяни! Как до девок бегать, так все мастера, а как службу тащить, так нехай один Васин! Ага! Я вам побегаю! Раз, два, три… Не хрюкай мне там! А то щас и ОЗК[11]наденешь!

Васин был вообще-то добряк и великолепный электронщик. Когда он тестировал ракеты – это было просто как настоящее шоу. В подобной же педагогической роли, я, признаться, видел его впервые, а потому, надо полагать, что бойцы вытворили нечто совсем уже выходящее из ряда вон, если уж Васин прибегнул к столь суровой и изощренной экзекуции. Я решил на всякий случай лишних вопросов не задавать, и, немало пораженный данной сценой, молча, направился к другому концу плаца. У входа в столовую стоял, скучая и поплевывая в кулак семечки, прапорщик Груздь. Я помахал ему рукой: привет, мол. Тот оживился и заржал:

– Ты еще долго тут по нарядам шариться будешь? Пошли уж пару коз стрельнем!

– Вань, иди в жопу! – ответил я. – А то ты не знаешь как Раньш на меня залупился!

– Слыхал, – ответил Ваня весело.– Ну, как хочешь! А то пошли…

Вдруг из дверей казармы вышел, как всегда серьезный, дядя Слава. Точнее – прапорщик Вяткин, или как его чаще называли – Взяткин. Был он гораздо старше всех, и потому его даже Окурков величал не иначе как дядя Слава. Был он помощником начштаба дивизиона, Микки Мауса, то есть, и потому откровенничать при нем было небезопасно, впрочем, как и портить с ним отношения.

– Здорово, дядя Слава! Чего слышно про наряд сегодняшний? Помыться мне хоть дадут или как?

Дядя Слава немного замялся.

– Ты вроде снова на техтерритории или по автопарку дежурный. Не помню точно.

– Ясно. Ну и на том спасибо. Хоть не в караул.

– Ага…– рассеянно сказал пухлый дядя Слава.– Так тебе ж уже недолго осталось? Месяцев семь? Или меньше?

– Восемь, – ответил я и пошел обратно на проходную.

«Недолго, б…», – подумал я уже про себя.

****

На сей раз, я заступил дежурить по автопарку. Этот наряд уже, пожалуй, можно было отнести к блатным. Неожиданности здесь случались редко. Главное было не выпустить машину без «путевки», но на моей памяти никто без «путевки» и не совался. Единственной странностью здесь было то, что дежурный был ответственен в случае, если машина возвращалась в часть не вовремя. Каким образом дежурный мог повлиять на своевременный возврат машины, для меня по сей день остается загадкой. Тем не менее, дежурного, как правило, не сменяли, пока все машины не заедут в свои гаражи или если не прикажет начальник автослужбы майор Колосов. Я прошел вдоль гаражей, убедился, что все, кроме Корыхалова на местах, да с тем и принял ключи от чумазого старлея из второго дивизиона.

Проходная нашего автохозяйства находилась на краю части и примыкала уже к самому полигону, то есть выходила в глубокую непроглядную мглу, которую пытался разодрать одинокий фонарь на довольно длинном ржавом столбе. По уставу за ночь полагалось обойти весь парк не менее двух раз. Но дураков этим заниматься, насколько я знал, было немного. Если и украдут пару колес, то доказать, что это случилось именно в твое дежурство и именно ночью – крайне сложно. А вот если кто-то в темноте из-за угла врежет трубой по башке, да отберет пистолет, как это было лет пять назад -тут уж дело посерьезнее будет, не говоря уже о том, что и башку тоже жалко. Причем всем известно, что освещение должно быть такое, как в парке культуры на первое мая, но, как говорится, «все уже было украдено до нас», и давно. Показухи же ночью не проводятся, так что париться с каким-то там освещением начальству казалось глупостью. А потому – терпите тяготы и лишения как знаете: дежурьте в темноте.

Я решил поглядеть, что будет на вечернем построении своими глазами. Оставив вместо себя сержанта Гуляева, я скользнул за территорию, огороженную каменным, забором, выкрашенным пару дней назад свежей известкой. Так я незаметно оказался в тени казармы хозвзвода. Отсюда было видно все как на ладони. Бригадир уже отправил бойцов спать, и теперь явно кого-то поджидал, нервно прохаживаясь вдоль строя офицеров и прапорщиков. Минут через десять прибежал запыхавшийся посыльный и сбивчиво доложил бригадиру, что майор Колосов прийти не сможет.

– Чего? – заорал бригадир.

– Не могу знать!– отрапортовал боец, слегка попятившись, – Так мне сказали!

– Он пьяный что ли? – ядовито осведомился бригадир.

– Не могу знать!

– Свободен! Капитан Телегин, ко мне!

– Есть!

Из строя вышел замполит второго дивизиона Телегин. Был он жилистый и высокий. О его силе ходили легенды. Был он прежде десантником, служил где-то в Афганистане, в каком-то из боев его контузило. А потому решили перевести его на службу «попроще». Маялся он тут страшно, да все писал рапорта в министерство обороны СССР с просьбой перевести его обратно в Афганистан.

– Возьми мой УАЗик, – сказал бригадир, – привези этого козла сюда. Живого или мертвого. Понял?

– Так точно. Только, может, я без водилы вашего, сам управлюсь?

– Да! Давай!

Телегин взял ключи, и, бегом пересекши плац, исчез за КПП. Минут через двадцать он снова появился у ворот, ведя перед собой подмышки пьяного в стельку майора, начальника автослужбы бригады.

Бригадир злорадно просиял и даже потер руки.

– Ага! Явился! Ну, иди сюда, красавец морской!

Майор, ведомый Телегиным, приковылял на середину плаца. Там Телегин его отпустил и ушел в строй. Бригадир же обошел майора со всех сторон, словно музейное чучело, и вдруг неожиданно ласково спросил:

– Вот скажи мне Толик, только честно. Что было бы лучше: дать тебе прямо тут хорошей пи@#ы или же влепить служебное несоответствие с понижением?

Майор сделал два вихляющихся шажка влево и вправо, и затем, гордо выпятив вперед подбородок, не очень внятно изрек:

– А мне по х@й!

– Чего?! – Бригадир даже на мгновение опешил. В следующий миг, он ухватил майора за галстук и принялся, рыча что-то похожее на злобные заклинания, мотать его вокруг себя по плацу, ежесекундно выплескивая матерные междометия. Майор сопротивлялся, вытягивал шею, и, пытаясь устоять на ногах, дергал всеми конечностями словно картонная марионетка. Фуражка его укатилась почти сразу, затем полетели первые пуговицы, а после не выдержал и галстук, оставшись в руках у пыхтящего, словно колесный пароход бригадира. Майор же, не совладав-таки со всемирным тяготением, охнув, повалился на асфальт. Он, правда, тотчас попытался встать, но это никак не получалось, как он ни старался. В конце концов, майор Толик так и остался сидеть на плацу, время от времени, делая какие-то размашистые пассы руками.

– Ты где нажрался, сволочь?– без особого уже интереса, отдуваясь, спросил бригадир.

– Нигде! – нагло соврал майор и театрально развел руками.

– С Хомой опять бензин пропивали? А кстати, где он? Где Хома?

Из строя вышел понурый прапорщик Хоменко – один из водителей бензовозов.

– Я!

– Ты за бензином ездил сегодня?

– Так тчно…– мотнув головой, ответил Хома.

– И сколько привез?

– Две тонны…– Прапорщик слегка качнулся.

– А где еще 300 литров?

– Какие? – поднял густые брови Хоменко, фальшиво изображая удивление,– Две тонны было…

– Ты че, падла, думаешь, я накладные не видел? Где еще 300 литров?

– Не могу… знать…– икнув, произнес Хома. И после небольшой паузы добавил, – …может, пролилось где-то? Кран там совсем х@евый стал… Плохо крутится… – Хома покрутил в воздухе пальцами.

– Ну ладно, с вами обоими я еще завтра разберусь. Назначим внутреннее расследование, и ты мне все расскажешь и покажешь. Я тебе покажу и кран, и все прочее! Стать в строй!

– Есть…– снова икнув, ответил Хома, и затем с трудом передвигая ногами, добрался до своего места.

– Где Кучеренко? – Продолжал бригадир уже совсем ледяным тоном.

Из строя вышел грузный мрачный прапорщик, еще днем демонстрировавший чудеса спортивного забега на средние дистанции. Он опасливо шевелил губами, явно ожидая подобной же экзекуции.

– Ты зачем, сволочь, шанцевый инструмент гвоздями к щитам поприбивал, а? И какими, б.., гвоздями!– Бригадир, обращаясь к строю, как давеча Кашуба, развел руки чуть не на полметра.

– А шо? Я уже пятый комплект выставляю, а их пи@#ят и пи@#ят… А тут смотр…

– А ведра?! – зашипел бригадир, – ведра ты зачем, падла, все продырявил? Как теперь ими пожар тушить? А?

– Так ведра первыми и пи@#ят. Надо антифриз залить или чего еще, нет, чтобы два шага на склад зайти, так бойцы, суки, с ближайшего щита и тащат! А с дырками не берут вот…

– Ять-те покажу «тащат»! Ты мне тремя окладами не отделаешься! Стать в строй!

Кучеренко повернулся, и, перейдя на строевой шаг, скрылся за спинами соратников. Интересно, что по части покраски в камуфляж, бригадир виноватых искать не стал, тут, видимо, все было довольно очевидно, да и главный виновник во всех бедах все равно уже сидел поверженный на асфальте и безуспешно пытался встрять в разговор.

Все было уже ясно, и я вернулся на проходную автопарка.

– Насчет Корыхалова звонков не было? – спросил я сержанта.

– Никак нет, – ответил Гуляев.– Никаких не было.

– Ну и ладно. Я спать ложусь: уже четверо суток по нарядам, и до того сутки не спал, так что, сам понимаешь. На, вот, кури, – я протянул Гуляеву пачку «беломора». – Только выходи на улицу, а то тут и так дышать нечем. И не все, смотри, мне оставь на завтра тоже.

– Ага, спасибо, – сказал Гуляев.

– Ночью может Корыхалов приехать, тогда разбуди обязательно, и сменщику передай. Кто с тобой сегодня?

– Шмаков.

– Ну, вот и хорошо,– ответил я, укладываясь на жестком дощатом топчане, лишь для виду обтянутом коричневым, уже изрядно потертым, дерматином… И я тотчас увидел какой-то странный почему-то ярко фиолетовый сон… Будто я вхожу в комнату, сплошь обитую фиолетовым и вокруг стола сидят неподвижные люди в белых и фиолетовых хламидах. Они были неподвижны и молчаливы, словно статуи, но я точно знал, что они живые, и просто они напряженно о чем-то думают, или же пытаются принять непростое решение. А затем комната и стол стали удаляться, словно бы я на вертолете покидал маленький остров в огромном, бесконечном черно-фиолетовом океане…

****

Я проснулся от того, что на столе мерзко дребезжал телефон и одновременно кто-то тряс меня за плечо:

– Товарищ, старший лейтенант, звонят!

Это был Шмаков. Было уже два часа ночи, а значит, он только что сменил Гуляева.

– Слышу, слышу…– я взял трубку, – Дежурный по автопарку старший лейтенант …

– Здорово, лейтенант! Это дежурный инспектор ВАИ в Десне[12], старший прапорщик Кузьмин. Тут у нас ваш Корыхалов весь в жопу пьяный отдыхает. Есть такой у вас?

– Как же он может быть у нас, если он у вас отдыхает? – не сообразил я спросонья.– Но вообще-то есть такой, да, на выезде он, уже приехать должен был… А что случилось?

– Да ничего. Остановили его с грузом, а он лыка не вяжет. Вот лежит пока под арестом.

– И как ведет себя?

– Да никак – спит.

– И чего делать теперь?

– Ну, как чего… Как проспится, отпустим, потом представление напишем, сам понимаешь…

– Слушай, Кузьмин, какой позывной у тебя? Я тут бригадиру доложу, пусть сам разбирается. Потом перезвоню еще.

– Позывной- «Волга». Звони, если чего.

– Ага, бывай.

Будить бригадира с такой новостью или, может, подождать хоть пару часов, и позвонить перед подъемом? Нет, кто их знает что там за планы у них, а мне уж что терять? И так из нарядов не вылезаю. С этими мыслями я крутанул ручку. Откликнулась телефонистка Света – довольно симпатичная и на редкость порядочная для нашего заведения девушка. Кто уж только к ней ни подъезжал, но все без толку: все попытки разбивались о неприступные стены Светиных крепостей, ворота которых, видимо, должны были открыться, лишь самому что ни на есть принцу.

– Свет, мне бригадира надо.

– Прямо сейчас что ли?

– Ну а когда? Как приказали, так и докладываю.

– Ладно. Твое дело. Соединяю.

Через несколько гудков раздался сонный голос:

– Ну, кто там еще?

– Товарищ полковник, разрешите доложить, дежурный по автопарку старший лейтенант…

– Что доложить?..– бригадир еще явно не проснулся.

– Насчет Корыхалова, вы приказывали.

– Ну и чего? Вернулся?

– Никак нет. Задержан ВАИ в Десне в нетрезвом виде. Отсыпается там сейчас.

– Да ты чего говоришь, лейтенант?

– Вы велели доложить, я и докладываю. То, что мне сообщил дежурный патрульный прапорщик Кузьмин.

– Обожди, обожди… а машина где?

– Где конкретно – не знаю, но, вероятно, где-то в Десне, на штрафплощадке ВАИ. Кузьмин сказал, что Корыхалова утром, как проспится, они отпустят.

– Я ему просплюсь! Он у меня в Афгане отоспится!… Знач так, лейтенант… Знач так… Щас соображу… Ага!.. Бери мой УАЗик и прапорщика Крюкова. У него права есть на КамАЗ. Пусть приведет машину к нам в парк, а ты привезешь Корыхалова и сдашь его начальнику караула – под арест до утра.

– Товарищ подполковник, разрешите доложить, начкар-то меня не послушает. Мне помощь от дежурного по части понадобится. А то, как мне начкар поверит? Да и Крюков со сна послать может…

– Хорошо, давай занимайся! Задача ясна? Дежурный будет в курсе.

– Есть.

Я дождался звонка дежурного по части.

– Ну, ты все понял?– раздался в трубке голос командира одной из батарей Вити Телятникова.

– Кто меня подменит на время поездки?

– Сержанта своего вызови.

– Хорошо. Крюкова как вызвать?

– Я к нему сейчас посыльного отсылаю. Ты бери УАЗик. Ключи у водилы. Разбудишь его…

– Ага! Так он мне и отдал посреди ночи ключи от комбриговой машины! Сам подумай!

– Хорошо, подходи к хозвзводу, там и встретимся.

****

Выехали мы относительно быстро. Крюков, на удивление был трезв и лишних вопросов не задавал: и дураку было понятно, что не я это все замутил. До Десны гнали очень быстро через темный и пустой, словно космос, полигон. Минут через сорок пять – добрались. Андрюха, видимо, хорошо знал, где находится ВАИ, и потому блуждать не пришлось. На пороге КПП стоял прапорщик и задумчиво курил, пуская дым высоко над головой, почти что под самый фонарь, с ржавым, некогда эмалированным абажуром. Крюков выскочил первый и побежал здороваться. С прапорщиком, он, видимо, был давно знаком.

– Андрюха! – обрадовался тот и бросил в урну сигарету.– Какими судьбами?

– Да вот Борьку приехали забирать. Нажрался, говоришь?

– Не то слово! Труп!– широко улыбаясь, заявил прапорщик. Судя по тому, что на проходной не было больше никого, это и был Кузьмин.

– Ну ладно,– деловито заявил Крюков. – Его вот лейтенант прямо на губу отвезет, а я КамАЗ до дому доведу. Вишь, как у бригадира жопа зачесалась – среди ночи поднял!

Кузьмин задумался и почесал небритый подбородок.

– Вообще-то не положено…– сказал он, – Надо бы мне доложить сперва…

– Да че докладывать? Машина наша, путевка есть…

– Ты понимаешь, Пономарев его видел, хочет большое дело раздуть…

– Так пусть! – разрешил Крюков. – Никто же не отпирается, что Борька обосрался… Пусть шлет «телегу» в часть. Хочешь, мы расписку напишем, мол, так и так… Я беру КамАЗ, а лейтенант – нарушителя конвоирует на губу.

– А че…– наконец решил Кузьмин, – Пиши! На имя Пономарева. Только не забудь – он нынче полковника получил!

– Да ну!

– Ага! Две недели назад бухали, аж дым коромыслом! – с гордостью сообщил Кузьмин.

– А я думал, он на пенсию собирается, ждет уже- не дождется.

– Это он всем говорил так. Пиши, в общем. Бумага на столе.

Крюков сел, и стал медленно писать, словно школьник, слегка высунув язык. Когда закончил, он протянул бумагу Кузьмину. Тот, шевеля губами, прочел и одобрил:

– Только распишитесь оба и дату поставьте внизу.

Мы повиновались. Корыхалов храпел в соседней комнате на деревянном топчане, раскинув руки, словно сраженный на скаку белогвардейской пулей красный комиссар. Я стал его будить, но задача оказалась нетривиальной. Крюков в это время ушел за КПП заводить КамАЗ.

Я бил полумертвого прапорщика по щекам, закрывал ему нос, тряс за плечо – все было бесполезно. Он слегка взбадривался, и не понимая где находится, вдруг начинал выкрикивать что-то матерное непонятно в чей адрес. Я понял, что все это бесполезно. Поднатужившись, и взвалив кое-как невысокого, но коренастого Корыхалова на плечи, я дотащил его до УАЗика. Открыв дверцу, мне с огромным трудом удалось его засунуть на заднее сидение. Там было не так привольно, как на топчане дежурного ВАИ, он это почувствовал и стал биться, словно птица с подбитым крылом. Но вскоре угомонился, улегся на бок, заложив ладони под щеку. Кажется, он даже улыбался.

В это время сзади меня заревел мотор, и на дорогу, шурша гравием, выехал КамАЗ с шаландой. Я остолбенел. Шаланда была битком нагружена – о, ужас! – железными солдатскими кроватями! Я замахал руками, и Крюков остановился.

– Андрюха, – заорал я, – это не наш КамАЗ!

Тот высунулся по пояс из окна и заорал в ответ:

– Ты чего? Я что по-твоему, наш КамАЗ не знаю?

– Борька должен был три двигателя из капремонта привезти!

– Как? – удивился Крюков и вылез из кабины, не заглушая мотор. Он обошел машину и проверил спереди номер. Проверял он с таким видом, будто ожидал подвоха, но поскольку все было правильно, он вернулся совсем озадаченный:

– Да мне и проверять не надо было… Я же на нем сто раз ездил, кабину как облупленную изнутри знаю… – в растерянности философствовал Крюков.

– Так, где двигатели-то? Что докладывать бригадиру, да и когда?

– Не знаю…Это уж только когда Борька проснется, тогда узнаем…

– Не ну что за день такой?! Надо бригадиру доложить… Слушай, а на шаланде номер тоже совпадает?

– Да наша это шаланда…– как-то уже менее уверенно заявил Андрюха, но все же пошел проверить.

Не было его минут пять, а затем он снова показался, медленно передвигая ногами и почесывая в затылке.

– А ты прав… шаланда не наша…– заявил он вернувшись.

– Как не наша?… – я был ошарашен тем, что еще минуту назад казалось мне вполне очевидным. И уже про себя с каким-то отчаянием подумал: «Бляха-муха! Мне ж теперь точно до конца службы не смениться!»

– Ну, так, как ты и думал… – Крюков пожал плечами и одновременно развел руки в стороны, – Номер на шаланде другой.

– А как же?.. – я не договорил.

– Ну как? Нажрался на складе, бойцы прицепили, что видели, а Борька не проверил, ты сам видел какой он…

– А чего теперь бригадиру докладывать?

– Ну чего… Так и доложи. Ты-то ту причем?

– Ладно, поехали!

Я лишь махнул рукой. Видимо, и абсурд имеет свой край, и я к нему, очевидно, подошел уже довольно близко. Назад гнать большой нужды не было, и я плелся сзади КамАЗа, громыхавшего на весь темный полигон железными спинками кроватей.

***

В одном широком месте, мне все-таки удалось обогнать Крюкова, и затем УАЗик рванул вперед. Я решил проехать через проходную парка, где и оставил своих бойцов. Было уже около пяти утра. Спать хотелось очень сильно, и я даже пару раз клюнул носом за рулем, но все-таки, всякий раз резко вскидывался: еще не хватало «на десерт» разбить бригадиров УАЗик…

Мы остановились и я, притушив фары, медленно открыл ворота.

Тихо заехав за ворота КПП, я после впустил и КамАЗ Крюкова. Затем я бесшумно скользнул в дежурку. Там, естественно, стоял густой, почти конский храп. Включая свет, я одновременно заорал:

– Это так-то вы службу, б… несете, пока офицер в отъезде?!

Гуляев и Шмаков тотчас вскочили и стали заверять, что не спали, а просто немного задумались, и что слышали, как я подъехал, но что же выходить-то? Еще бы напугали в темноте-то…Я лишь только начистил холку Гуляеву, у которого на лбу отпечаталась звезда от кокарды, на которой он лежал, поди не меньше часа. Виноват во всем, как сержант, был он, и я пообещал, что теперь уж точно он из нарядов не вылезет аж до самого дембеля. Гуляев отвернулся, сделав вид, что обиделся на чудовищную несправедливость, но, впрочем, было понятно, что такие угрозы ему приходилось прежде слышать неоднократно.

Я позвонил дежурному и вкратце доложил обстановку. Тот великодушно разрешил доложить обо всем бригадиру самому, ну, только потому, чтобы не было «испорченного телефона», а сам сказал, пойдет в караулку договариваться с начкаром. Делать было нечего. Я позвонил и представился.

– Ну чего там, привезли?

– Да, только вот, это…

– Чего еще?– бригадир насторожился.

– В шаланде двигателей не оказалось. Это вообще не наша шаланда.

– А чья?– бригадир, судя по тону, видимо, тоже почувствовал, что потихоньку сходит с ума.

– Не могу знать. Номер другой, Крюков проверил.

– А КамАЗ? – с надеждой в голосе спросил бригадир.

– КамАЗ наш и целый, тут все в порядке.

– А где груз?

– Не могу знать, будем утром выяснять. Все ведь спят еще. Но в шаланде – кровати.

– Что? – в голосе бригадира послышались нотки мольбы о том, чтобы я тотчас придумал что-нибудь другое, менее экстравагантное. Ну, хотя бы до утра.

– Так точно, – холодно отрезал я.– Я не считал, но, наверное, штук сто! Уж больно плотно шаланда забита.

– Который час?

Я посмотрел на часы:

– Пять двадцать.

– Так… Зови моего водилу, я сейчас приеду.

– А Корыхалова куда? На губу?

– Ну а куда ж его? В Сочи? В санаторий генштаба?– взорвался вдруг бригадир.

– Есть, – ответил я, – разрешите выполнять?

– Выполняй, – ответил бригадир довольно злобно, и я повесил трубку.

****

Вынуть Корыхалова из УАЗика оказалось на порядок труднее, чем засунуть, поскольку он уже по дороге пригрелся, и вылезать на утренний холод в его планы явно не входило. Потому, когда двое бойцов его вытаскивали наружу, он растопыривал конечности в разные стороны и невнятно матерился. Минут через двадцать, уже вчетвером, нам удалось его протолкнуть через заднюю дверь, где он был подхвачен бойцами караула и унесен на руках в камеру гауптвахты. Корыхалов по дороге трепыхался и обещал всем раздать больших пи***лей.

Еще минут через десять УАЗик уехал за бригадиром. Мне страшно хотелось дождаться его приезда и посмотреть на выражение его лица при виде разомлевшего Корыхалова, но, я решил, что, скорее всего, он первым делом захочет посмотреть на КамАЗ. Так что, разумнее было бы ждать рокового визита на посту, мало ли там как еще все повернется, да и бойцы, наверняка уже снова третий сон видят. В общем, я козырнул дежурному по части и удалился.

***

Бригадир приехал минут через сорок, и не один. С ним приехал также Григо и начальник службы вооружений подполковник Москалев. По логике, они должны были бы привести еще и Колосова, поскольку, как минимум два двигателя предназначались все-таки для «Уралов», но, понятно, что после вчерашнего выступления, о нем можно было забыть дня на два, как минимум.

Начальники на меня внимания не обращали. Они ходили каждый будто бы сам по себе вокруг КамАЗа, и бросали в воздух случайно пришедшие на ум матерные междометия. Впрочем, никого конкретно они не касались, хотя, быть может, за исключением одного из последних, вырвавшихся из уст измученного ночными кошмарами бригадира: «Вот же ж мудила!» Это восклицание наверняка было адресовано Корыхалову.

Первым прервал поток одиноких командирских мыслей Григо:

– Ну что делать будем?

– Ну, а что…– удивился Москалев, – найдется, не иголка. Обзвоним всех сегодня, да и найдем.

– А кровати?– спросил бригадир.

– Ну а что кровати? – упорно выражал непонимание ситуации Москалев. – Как приехали, так и уедут.

– Ты че дурак? – неподдельно не то удивился, не то возмутился Григо. – Сотня кроватей! У нас как раз почти столько и не хватает! Лагеря же скоро! Студенты, мать их, карантин и все прочее…

– И как мы их… хм… оформим? – осведомился далекий от понимания жизни Москалев.

– На х@я их оформлять? Отвезем на склад к Червинскому, пусть стоят себе. А мы ничего не видели и не знаем! Шаланда пустая была! А может, Корыхалов по дороге про*бал…

– А че!..– бригадир внезапно повеселел. Идея с экспроприацией кроватей ему явно, словно бы большой фужер коньяку, согрела душу. – Точно! Но Осипова надо бы на пару банок выставить! За него, можно сказать, такую работу провернули! – он радостно заржал, потирая руки.

– Выставим, никуда не денется, – пообещал Григо. – Вот показуху закончим и все будет пучком! Отвечаю.

Бригадир посмотрел на часы:

– Ну чего, поехали завтракать? К построению поспеем, я думаю.

С тем они и расселись по своим машинам и укатили за ворота, которые Шмаков за несколько минут до этого предупредительно открыл.

***

День выдался пасмурный, но вполне обычный для этого времени года. Туман уже куда-то улетучился. Было на удивление тихо. И даже бойцы почему-то не пришли с утра пораньше греметь гаечными ключами у своих машин, изображая профилактическое обслуживание.

– Значит, сегодня что-то намечается не то в парке, не то на техтерритории. – подумал я.– Неужто будут выезжать в поле тренироваться в развертывании бригады? А что? Сегодня самое время. Значит, приключения еще не закончились.

Я стоял на крыльце и медленно курил. Книжку я уже читать закончил, и теперь делать было уже решительно нечего.

– Пойти, что ли взять в Ленкомнате какого-нибудь классика законспектировать? Вот будет отпад челюсти, если сюда начпо заявится! Наверное, медаль даст. Хотя, хватило бы и просто сходить помыться.

За размышлениями, я не заметил как пошел десятый час. Шмаков сидел на крыльце, а Гуляев отпросился минут на двадцать. Вдруг перед воротами резко остановился бригадиров УАЗик:

– Началось! – только и успел подумать я, вынимая ключи, чтобы отпереть.

УАЗик влетел и тотчас остановился рядом со мной. Бригадир опустил ручкой стекло вниз. Он был снова вне себя от ярости:

– Это ты, б…, Вадика на*бал?!– люто зашипел он из окна.

Я просто опешил, не представляя, что вообще можно на это ответить:

– Какого еще Вадика? – только и смог сказать я, опуская руку от фуражки.

– Какого-какого! Оперативного дежурного! А то ты не знаешь!

– Никак нет, да я же почитай всю ночь проездил по вашему приказу!

А оперативный наверху сидит, в «голубятне», я с ним не пересекаюсь никак.

– Да, б…, виноватых у нас, конечно, х@й найдешь! Ладно, неси службу! Ну ничего! Я вам пошучу! Вы мне, б…, все в Афгане шутить будете!

– А что, случилось-то? – неуверенно спросил я.

– Службу неси, я сказал!– вдруг заорал бригадир.– Не твоего ума дело!

– Есть, не моего ума дело! – отрапортовал я.

– То-то!– бригадир закрыл окно, и метнув в меня взглядом «молнию», жестом приказал водителю трогаться. УАЗик рванул вглубь автопарка.

Я пошел к телефону и попросил дежурного по части.

– Дежурный по части капитан Телятников.

– Вить, слушай, тут бригадир, кажись того…

– Чего «того»?

– Ну приезжает и сразу, не успел порог переступить, давай про какого-то Вадика, мол ты его на*бал или кто? А я вообще ни ухом, ни рылом… Что за Вадик, и что там случилось вообще?

– Да…б… Вадик наш этот, еб**тый, сегодня оперативным[13] заступил. А какая-то падла, я уж не знаю как, сумела к нему дозвониться, и говорит, мол, Вадик, срочный приказ из округа через дежурного по части: докладывать каждые два часа о температуре котлов в котельной. И о давлении тоже. Понял? Ну, Вадик, придурок, говорит мол, хорошо, понял… А чрез два часа докладывает на «паркет»[14] и в «легенду»[15], мол, разрешите доложить: температура котлов в бригадной котельной: 150 градусов Цельсия, давление – двадцать атмосфер! Все приборы и магистрали находятся в нормальном рабочем режиме.

Ну, те, понятно, опешили, но промолчали. Молодец, мол. Мало ли, вдруг и впрямь такой приказ был? Ну, а когда Вадик уже по третьему разу стал докладывать, тут уж зам начальника округа вдул командарму, а командарм уже отзвонил бригадиру и пообещал его отправить стройбатом на Колыму командовать. Бригадир – понятно – чуть с катушек не слетел, но Вадику-то пока что пендаля дать не может: формально тот же сейчас вне подчинения. Сидит, падла, из «голубятни» нос не высовывает! Даже дверь открыть боится!

– А кто ему звонил? Нашли?

– Да как его найдешь? Это кто-то из общаги, видимо.

– Понял. А что сегодня будет? Смотр какой?

– Не, повеселее. Тренировка передвижения офицеров по тревоге! Как раз около тебя весь цирк будет. Везет… – сказал Телятников мечтательно и повесил трубку.

– Да, блин, – подумал я – Тебе бы так повезло…

***

Между моей проходной и техтерриторией было метров пятьдесят, но звуки, доносившиеся снаружи, казалось, издавались кем-то прямо под моими окнами. Я выглянул. Картина, открывшаяся моему взору была из области сюрреалистического монументализма. У самых ворот на техтерриторию, которые уже были открыты настежь, на небольшой бетонной тумбе стоял какой-то карликовый генерал и вещал в мегафон что было мочи. Остальная толпа генералов, человек, наверное, тридцать, стояла по другую сторону дороги толпой и что-то бурно обсуждала. Между оратором и его аудиторией, то есть, прямо на дороге стояли в затылок друг к другу три командира дивизионов. Окурков, очевидно, благодаря заурядному росту, топтался в конце. Все трое держали в правой руке ярко алые папки непонятного назначения. Они были без шинелей, поскольку на улице было довольно тепло.

– Итак, – орал в мегафон генерал, – прошу командиров дивизионов занять исходное положение.

Командир первого, явно чертыхнувшись, развернулся и побежал. Остальные последовали за ним.

– Внимание! – на полном серьезе заорал генерал-недомерок, – Начали!

Три майора на полковничьих должностях пробежали в ногу мимо скучающей толпы генералов, синхронно размахивая алыми папками. На их лицах было явное выражение какой-то странной задумчивости пополам с отчаянием. Забежав метров десять за ворота техтерритории, они резко остановились и развернулись лицом к генералу-оратору. Остальные в толпе явно обсуждали предстоящую пьянку.

– Ну как? – спросил в мегафон оратор.

Из толпы выступил, видимо, самый серьезный генерал-майор, на лице которого отражалась глубокая заинтересованность происходящим. Он что-то сказал, отчего командир второго дивизиона присел и хлопнув себя по ляжкам, вдруг неестественно загоготал.

– Прошу прекратить! – сказал сурово оратор, повернувшись к офицерам. И затем продолжил беседу уже с серьезным генералом, – Как вы говорите? С высоким подниманием бедра? Ну что ж, давайте попробуем. Товарищи, офицеры! Прошу на исходную позицию.

Что они вообще репетируют? Что, ни один из этих уродов в генеральских погонах никогда по тревоге не бегал? Как это вообще возможно по тревоге бежать строем? Но, мои мысли оборвали Шмаков с Гуляевым, которые ржали нисколько не сдерживаясь, и уже почти лежали на полу. И было, надо сказать, с чего. По дороге, напоминая самый пошлый канкан бежали, высоко поднимая бедра, три старших офицера, пытаясь при этом в такт размахивать алыми папками.

Генералу, впрочем, очень скоро стало понятно, что бежать в таком стиле – это уже явный перебор и он, взмахом руки, остановил представление.

– Нет, – разрешил он великодушно, – пусть будет, как было. Теперь попробуем с чемоданами. Майоры разошлись, чтобы взять чемоданы, стоявшие у одного из гаражей. Затем все повторилось снова.

Я сидел и не верил своим глазам. Как такое вообще может быть? Как это возможно, что вот такое ничтожество, согласившееся бегать канканом на глазах у всех, уже через какой-то час, как ни в чем не бывало, пытается кем-то командовать? И как вот это нечто, которое не уважает даже себя, может кого-то гноить в нарядах уже которые сутки? На самом деле, ответил я тогда сам себе, все довольно просто: он как раз и мстит мне за все эти издевательства над собой, потому что не может отомстить вот этому самому карлику в лампасах. Очевидно, что это бессилие перед властью и безнаказанность последней, пробуждают в людях одно из самых низких, самых животных свойств, которые, как ни парадоксально, открывают некие каналы внутри, позволяющие им кем-то управлять. Все это напоминает пищевую цепочку в животном мире. Кто-то наверху, наверное – маршал, «прессовал» этого самого карлика, тот озлобившись, приехал сюда и начал тотчас отыгрываться, например, на этих трех майорах. Окурков будет сегодня злее собаки, и отыграется на мне, заслав в наряд на следующие сутки. Предполагается, что я стану измываться над бойцами, отчего они будут чаще мыть полы и потому станет чище, а потом они вернутся в казарму иначнут издеваться над теми, кто еще не может за себя постоять. Я видел очень немного людей, кто останавливал зло на себе, не пытаясь мстить обидчикам, а уж тем более- случайным людям, которые просто не способны ответить. И вот тогда я и подумал, что в руках именно этих людей находится решение, будет ли наш мир лучше или же останется таким, какой он есть, и в этой связи – будет ли он вообще?..

***

Как я и думал, моя война еще далеко не закончилась. Я заступил помощником дежурного по части вместе с Акимычем, который, в свою очередь, заступил дежурным. Караул был тоже от нашего дивизиона.

Часам к одиннадцати вечера мы уже обсудили все новости. Корыхалова, -рассказывал Акимыч, – выпустили, но тут же впаяли десять суток. На нашей губе сидеть – видишь ли– не положено. Не официальная она, для показух только. Так что, убыл он в Киев. Двигатели нашлись, только почему-то на какой-то автобазе в Чернигове. Сама показуха будет через два дня, но наш дивизион выходить не будет. На нас будет вся служба в течение трех суток. Ага! Приготовься еще на трое…

Акимыч был, в сущности, наверное, неплохой, но с обычной «армейской гнильцой». Он, например, запросто мог наобещать с три короба и потом сделать круглые глаза, мол, я такого не говорил. Он мог потребовать что-то украсть в другой батарее, с командиром которой еще вчера пил. Он всегда стрелял сигареты, даже у бойцов, хотя зарплатата у него была куда больше моей, а уж о бойцах я и не говорю. В общем, он был обычный человек данной системы, системой же под себя и «заточенный». Любопытно, что «заточка» эта, во всяком случае, в нашей бригаде, происходила на удивление скоро. Меня поражало, насколько другими были люди, которые переводились к нам из ЗабВО или ТуркВО, и насколько быстро – от силы месяца через четыре – они становились такими же, как и все в этой прóклятой бригаде.

Вдруг к КПП подъехала машина. Через секунду хлопнула дверь:

– Не УАЗик, «Жигули», скорее всего, – сказал как бы между прочим я.

– Семерка, – задумчиво добавил Акимыч.

Еще через секунду на проходную вбежал Осипов. Мы с Акимычем встали, отдали честь, но Осипов замахал рукой, мол, сидите – некогда.

– Значит так, – без предисловий начал он, – Подкинули нам вводную[16] мать их за ногу!

– Что еще? – поинтересовался Акимыч.

– Да есть там какой-то генерал Пахомов из штаба армии. Так ему показалось, что у нас на плацу линии недостаточно яркие! Завтра, б…, строевой смотр, вот он и велел все за ночь перекрасить… Да еще как! Повез меня к танкистам в Чернигов, чтоб я посмотрел как надо. Так эти козлы, понимаешь, каждую белую линию по сторонам черной краской оттенили. В общем, не знаю… Белой краски я еще найду, а что с черной делать – не знаю.

– Так какая ж покраска, товарищ майор, дождь же на улице!

Я глянул в окно – и правда, начал сеяться мелкий осенний дождь.

– Не знаю! Краску белую дам, а остальное – сами!

– А черную где мы посреди ночи возьмем? – взмолился Акимыч.

Интересно, что весь идиотизм поставленной задачи он принял как должное и как-то уж очень быстро.

– Не знаю. Баранову позвоните, может…– неуверенно ответил Осипов.

– Гуталин! – таинственно и с каким-то странным восторгом произнес Акимыч.

– Чего? – не понял Осипов.

– Мы вместо краски гуталином белые полосы по бокам оттеним.

– А что…– задумался Осипов, – Давай! Значит, мысль заработала! Это хорошо!

– Так вы Червинскому скажите, чтоб дал со склада, а то у нас и на смотр не у всех есть, чтобы показать. Я уж про чистку сапог не говорю.

Осипов сделал кислое лицо, на котором выразилась целая гамма презрительно-брезгливых чувств, мол, вот как вы, б…, умеете все испортить! Ведь вот хорошо же так все начиналось, ан-нет – выдай им то, выдай се! А чтоб смекалку проявить – так это – хер с лампадным маслом…

Он, мотнув головой, подошел к телефону и потребовал у телефонистки хозвзвод.

– Дневальный, Осипов говорит. Разбуди посыльного за Червинским. За прапорщиком Червинским, говорю! ..Да… Ну, и пусть сбегает за ним, че тут непонятного? Я его на КПП дождусь, проинструктирую. Посыльного, говорю, на проходной жду через пять минут. Можно без оружия. Да. Вот так. Время пошло! Конец связи.

– Значит, вы поняли. Чтоб до утра все сверкало.– Осипов уже повернулся к выходу.

– А краску где получить? -то ли спросил, то ли взмолился Акимыч тоном обманутого Варфоломея Коробейникова.

– Краску? – не понял Осипов, и повернулся в полкорпуса.

– Ну да, белую!

– Ах, да. Она у Пиняева в каптерке, если он сука не сп**дил еще… – Он снова подошел к телефону:

– Хозвзвод мне…

И после двухсекундной паузы:

– Дневальный! Это снова Осипов. Дай-ка мне дежурного по взводу!

И снова после сколько-то секундной паузы:

– Скажи мне, сержант, кто может каптерку Пиняева открыть? Ага… Значит, ты можешь. Это хорошо. К тебе офицер от дежурного по части придет. Там надо будет краску забрать. Откроешь ему. Понял? Ну и хорошо. Все, конец связи.

– В общем, когда будете готовы,– сказал Осипов, повернувшись к нам, – возьмите краску в хозвзводе. Все ясно? Ну и ладно.

В это время прибежал запыхавшийся боец – посыльный Червинского.

Осипов его вывел на улицу, и, видимо, там разъяснял, что к чему. Мы же с Акимычем сели и закурили. Что делать было решительно непонятно. Красить под дождем Акимычу еще не приходилось, неговоря уже обо мне.

– Как думаешь, дождь надолго? – спросил он с надеждой в голосе.

– Да мы как-то плавали, так с неделю лил, такой вот точно.

– Ну, с неделю, это бы еще неплохо,– философски заметил Акимыч.– Тогда бы просто показуху перенесли. А там глядишь – и кто-то другой бы дежурил… Ну, чего делать-то будем?

– Я не знаю, – ответил я прямо.

– Ну, а если дождь к утру закончится? И все на смотр припрутся? Представляешь, что с нами бригадир сделает после всего-то?

Я хотел было сказать, что мне все это абсолютно по барабану, что терять мне уже совершенно нечего, а очередные звания – я в гробу видел, но сдержался. Акимыча обижать не хотелось, хотя, я и совсем не был уверен в том, насколько бы он считался с моими чувствами.

– Ну, смотри, – начал я, по мокрому асфальту красить нельзя, проще просто краску в сортир вылить. Да и плац будет после этого полностью испорчен. Значит, надо как-то сушить поверхность, а потом уж…

– Обожди! Что значит сушить? Дождь-то все равно идет…

– Ну, значит, надо сделать что-то вроде переносного навеса, и под ним сушить уже.

– Ага…– Акимыч воздел глаза к потолку.– Паяльной лампой! – осенило его. – У тебя есть?

– Что? – не понял я.

– Ну, паяльная лампа,– нисколько не смутившись, уточнил Акимыч.

– Ну, блин, ясное дело! Я уже шестые сутки по нарядам за собой паяльную лампу таскаю. На всякий случай.

– Ты это… Не того!– вдруг посуровел Акимыч. – Я тебя про «дома» спрашивал. Есть дома у тебя?

– Нету. – отрезал я.

– Где же взять-то?…– размышлял Акимыч, – У кого-то я же видел недавно… Ладно, пойди проверь как там с краской у Пиняева, и скажи бойцам, чтобы все банки на крыльцо выставили.

– Я ушел в хозвзвод.

– Дежурный на выход!– заорал боец при виде меня.

«Понятно», – подумал я, – «Спит, подлец! Как, впрочем, и я давеча»

Из ленкомнаты, заправляясь, вышел сержант. Подойдя ко мне, он отдал честь и представился. Я объяснил, зачем пришел. Сержант тотчас полез за ключами. Отперев каптерку, он отошел в сторону. Я зашел вовнутрь.

– Где еще две банки? – спросил я сержанта.– Тут тринадцать, а должно быть пятнадцать.

– Не могу знать, – он равнодушно пожал плечами.

И тут на второй полке справа я увидел паяльную лампу! Я тотчас взял ее в руки, но боец запротестовал.

– Успокойся! Это приказ Осипова и дежурного по части. Мало тебе?

– А что я завтра Пине скажу? Он же кого угодно за портянку старую уроет, а тут вон что…

– Дежурный по части расписку напишет. Идет?

– Идет, – мрачно ответил боец.

– Ну, пошли тогда.

Мы пришли на проходную. Акимыч размышлял над каким-то странным чертежом, похоже, даже архитектурным.

– Гляди, чего я у Пини нашел!

Акимыч обрадовался и тотчас стал тянуть лапы к лампе.

– Э, нет! Напиши бойцу расписку для Пини, а то сам понимаешь.

– Чего? Какую расписку?

– Ну, не хочешь, тогда я ее обратно отдаю.– С тем я протянул лампу бойцу.

– Ты как с комбатом разговариваешь? – вдруг решил перейти на официоз Акимыч.

– Ах, простите, товарищ капитан, виноват, больше не повторится. Но согласно уставам, я для вас лампы воровать в других подразделениях не обязан.

– Обожди,– позвал Акимыч сержанта,– Давай лампу, напишу тебе расписку.

Он взял лист бумаги, что-то на нем написал и затем расписался. Боец пробежал глазами новорожденный документ и явно неудовлетворенный стал канючить:

– Так вы же, товарищ капитан, не написали когда вернете! А без этого, что я Пине скажу?

– Завтра вернем. Утром, – солидно пообещал Акимыч, даже не моргнув глазом, – Пиня, может, и не заметит ничего. Иди, службу неси.

– Есть, – вяло ответил боец, засовывая сложенную вчетверо расписку в карман гимнастерки. Затем козырнув, он развернулся на каблуках, и, шаркая сапогами, удалился в ночь.

– Гляди, чего я тут наизобретал! – гордо сказал Акимыч, положив передо мной лист, на котором было изображено нечто, что я прежде принял за некую архитектурную фантазию.

– Что это? – спросил я.

– Как что? Навес! Вот опора из реек, а тут крыша, мы ее плащ-палатками накроем. Понял?

– А что? Вполне. Только там ведь темно будет, нужна будет переноска или фонарь какой-нибудь.

– Да, пожалуй…– задумчиво ответил Акимыч.

– Переноски у меня нет!– решил я опередить его вопрос.

Акимыч поднял глаза, в которых явно стоял вопрос: «Тогда зачем предлагаешь?»

– Может, фару какую-нибцдь, с аккумулятором?

– А что… фара у нас есть, а аккумулятор с ГАЗ-66-го возьмем?

Батарейный ГАЗ-66, естественно, был под моей ответственностью.

– Может, лучше со станции?– съязвил я. Станция наведения ракет была в ведении Акимыча.

– Не лучше, – ответил он.– Тебе все равно пора было бы уже все автомобильные батареи на подзарядку нести. Вот и отнесете после покраски.

– А если там места не будет?

– Ну, договоришься с Кучеренко, – выдал Акимыч, как само собой разумеющееся.

– А провода у тебя есть? – спросил я.

– Есть. Две катушки.

– Это те, которые с алюминиевым и медным кабелями?

– Ну, – Акимыч поднял на меня глаза, явно не понимая, к чему я клоню.

– И ты собираешься их соединять?

– Ну да, а что? – Акимыч был немного растерян.

– Ну как это что? Они же гореть будут в месте соединения.

– Это еще почему?

– Ну, что значит «почему»? У меди с алюминием переходное сопротивление слишком высокое.

Акимыч вдруг побагровел и заорал:

– Ты что это, комбата решил подъё**вать?!

– Да ты че? И в мыслях не было!– я даже опешил, – Ты электротехнику не изучал, что ли?

Акимыч остыл и ответил немного смущенно:

– Изучал.

Он сказал это тихо, и я понял, что в электротехнике он не разбирается даже на уровне электрослесаря четвертого разряда.

– Ну ладно, тогда поверь на слово, – продолжал я.

– Вот б….! А я-то думаю, что это они на станции горят, когда я генератор включаю… А если два медных соединить, то ничего?

– Ничего.

– А два алюминиевых?

– Тоже нормально, только их не спаяешь. Там специальное соединение нужно делать.

– Ладно, иди, готовь бойцов. Придумаем чего-нибудь.

И я отправился будить бойцов с тем, чтобы их обрадовать замечательной новостью о предстоящей покраске плаца под дождем вместо скучного ночного сна.

***

Где-то к часу ночи из найденных на стройке реек было сколочено нечто, похожее на домик, унесенный ветром с какой-то детской площадки, в котором, впрочем, вполне мог находиться один взрослый человек. Крыша была накрыта тремя плащ-палатками, и потому во внутрь вода уже не текла. Надо отметить, что в свое время, плац был, видимо, построен очень профессионально. Во всяком случае, площадка под него была выровнена идеально, и потому вода в «домик» по асфальту практически не затекала. Во всяком случае, чтобы избежать случайной течи, было уже достаточно проложить по периметру тряпки, что и было сделано.

Прапорщик Червинский на все это смотрел с крыльца КПП серьезно, но скептично. Он не верил в торжество армейской мысли, видимо, уже довольно давно. Надо отметить, что обстоятельства моего знакомства с ним были тоже не совсем ординарны, впрочем, как и все в моей армейской жизни. Дело в том, что я и еще пару человек получали обмундирование в Чернигове на армейском складе, что более, чем в семидесяти километрах от части. Полный комплект обмундирования это ворох всевозможных одежд и обуви, весом не менее двадцати пяти килограммов, который, будучи сваленным в кучу, может вполне достать до пояса человеку среднего роста. Естественно, никому и в голову прийти не могло прислать нам на помощь машину, хотя бы и грузовик. А потому, все полученное на складе имущество мы завернули в плащ-палатки и двинулись, словно караван верблюдов к автостанции. Однако прапор-кладовщик вручил нам фуражки с красным околышем, как у пехоты, приговаривая, мол, ничего, ваш кладовщик потом обменяет на черные. Спорить никто не стал – все еще были зеленые как весенняя трава, и верили только в хорошее.

Придя, как идиоты в красных фуражках к Червинскому, а именно он был заведующим вещевым складом, мы застали процесс выдачи сапог новому пополнению.

– Товарищ прапорщик, у меня же размер не сорок второй, а сорок третий! – боец жалобно протягивал сапоги Червинскому, но тот был неумолим как Нерон:

– Ничего! Ногти на ногах обрежешь – будет как раз! Следующий!

Следующими влезли мы:

– Нам бы вот фуражки поменять на черные!

Червинский, словно ожидавший от нас подобных выпадов, молча достал огромную амбарную книгу, и, послюнив палец, принялся молча искать нужную страницу:

– Ага! Вот! Нашел. Смотри сюда! – он ткнул пальцем в середину страницы.

– Что это? – не поняли мы.

– Реестр, не видишь что ли?! Я не получаю красных фуражек!– торжествующе отметил он.

– Ну, и что?

– А то, что и от вас тогда принять не могу. А могу только то, что сам получаю. Могу поменять на другой размер, но артикул надо чтоб был тот же. Понятно?

– Но нам на армейском складе сказали…

– Знаю! Никонов сказал, что я поменяю. Не могу. Не знаю, откуда он это взял! Вишь чего написано? – он снова ткнул пальцем в страницу, – «фуражки с черным околышем и для морской волны!»

«Для морской волны» – это, видимо, была парадная форма, цвета морской волны. В общем, пошли мы тогда, молча, в военторг и купили за свои деньги по нормальной фуражке, заимев при этом бесценный опыт относительно того, что верить в армии нельзя никому, и особенно в тех случаях, когда тебе пытаются дать "слово офицера".

Вскоре один из бойцов залез в импровизированный шатер и зажег лампу. Он высушил асфальт довольно быстро, и затем нарисовал кисточкой полосу. Минут через пять, он натер сапожной щеткой гуталиновые полосы по каждой из сторон белой полосы. Я подошел к Акимычу:

– Валентин, слушай, если работать в таком темпе, то понадобится часов шестнадцать. А у нас четыре-пять в лучшем случае. Давай, может, только самые затертые полосы обновим?

Акимыч задумался.

– Да, то есть надо бы еще четыре таких шатра соорудить… Хотя, нет – лампа-то одна у нас… Ну, давай определим где.

Он прошелся по плацу, делая какие-то замеры, когда мы услышали выстрел. Собственно, это была автоматная очередь, кажется из двух или трех выстерлов.

Акимыч, сорвался и побежал в караул, на ходу крикнув мне, чтобы я шел и сидел на телефоне, что я и сделал. Бойцы под шатром уныло сушили, красили, и затем оттирали свежевыкрашенные полосы гуталином по сторонам. Идиотизм предложенного задания их тоже, похоже, не особенно взволновал: они и не такое видели.

Звонков не было, и я уже начал понемногу дремать, когда в дежурку ввалился мокрый с ног до головы и совершено белый Акимыч. Таким я его еще не видел никогда. И тогда я понял, что несколько минут назад не просто «что-то случилось». Произошло нечто очень страшное, что смогло тронуть – нет не испугать, а именно тронуть даже весьма толстокожего Акимыча. Я медленно встал:

– Что?..

– Шмаков в карауле застрелился…– он сел за стол и как-то весь обмяк, скукожился, и, что было страшнее всего…мне показалось, что он вот-вот заплачет, а это уже совсем никак не вязалось с тем Акимычем, которого я знал, а потому сцена казалась действительно жутковатой.

– Как? – только и смог выдавить я.

– Ну как… так вот… говорил я, что нельзя его в караул ставить. Видно же было, что он совсем уже на подрыве каком-то…

– И что теперь делать?

– Ну что… звонить, докладывать.

– А он где? – спросил я, не уточняя кто, но Акимыч понял.

– В караулке. Принесли только что. Ладно, буду звонить.

Я вышел и закурил. Вот, человек, с которым я стоял вчера в наряде, только что перестал существовать… Что могло случиться меньше, чем за сутки? Мысли двигались плохо, а ноги почему-то дрожали. Я не знал, что делать, что говорить, и кому… да и зачем теперь нужны какие-то слова, и вообще что-либо… Нет, мы с этим парнем совсем не были друзьями, и я ему, скорее сочувствовал, нежели симпатизировал, но я стоял над черной зияющей бездной: вот там он еще был, а вот тут его уже нет, совсем нет…

Через полчаса приехал бригадир, Раньш и Осипов. А еще минут через десять прибежали эскулапы – капитан с Милиционером. Я после видел, как они несли носилки, накрытые шинелью, куда-то в сторону санчасти. Через час явился Раньш и велел писать объяснительные: кто и где находился, кто и что слышал и тому подобное. В казармах загорелся свет, и хоть можно было еще спать часа-полтора, никто уже не ложился.

Часов в десять утра в часть приехал военный прокурор армии полковник Кузнецов и с ним следователь – капитан Зырянов, с которым я был знаком по нескольким прошлым делам. Они зашли в дежурку и Кузнецов мне даже пожал руку.

– Извините, – товарищ полковник, – плохо пахну: как тогда из командировки приехал, так даже домой не заходил. Шестой день в нарядах безвылазно. Даже помыться не получается.

– Как так?

– Не могу знать…Наверное заменить некем.

– Ладно, разберемся.

– Это все при тебе случилось?

– Ну, я здесь был, но выстрел слышал. Так точно.

Еще через полчаса на КПП позвонил Раньш:

– Собирайся, в прокуратуру поедешь.

– Пистолет кому отдать?

– Ну, дежурному в оружейку сдашь. Зайдешь в штаб ко мне, перед тем, как уехать.

– Есть. А кто меня заменит?

– Татарников, но Захаров часок без тебя побудет. Ничего. Давай, выполняй!

– Есть.

Я сдал пистолет, забрал из каптерки свои вещи и пошел в штаб. Раньш стоял у окна и курил. Я доложил, что пришел, но он не повернулся.

– В общем, снова дознавателем едешь. Тебя хотят, других им, видишь ли, не надо…

Я промолчал. Сил радоваться уже не было, да и обстоятельства тому не способствовали.

– Постарайся, – продолжал Раньш – закрыть дело так, чтоб на части пятна не было.

Ну, как тогда с прапором.

– Но тогда у него действительно был психический срыв. А тут…

– Что тут? – ядовито осведомился Раньш.

– Не знаю пока. Но разберусь, зачем, например, майору Огаркову понадобилось не отпускать парня на похороны матери, а напротив – вместо этого заставить бежать кросс десять километров?

После шести суток в нарядах, мне уже было действительно все равно, даже если Раньше от злобы начал бы в меня стрелять. Начштаба поднял брови, будто эта новость была для него сюрпризом.

– Ну, там наверняка не так было! – заявил он.

– Может быть, но так мне Шмаков рассказывал. Терять после всего, мне уже явно нечего, хуже, чем сейчас мне уже все равно не будет, а стреляться я точно не стану. Разрешите идти?

– Иди – ответил Раньш и отвернулся к окну.

Я вышел за проходную и вдохнул полной грудью. Недалеко от выхода стоял Зырянов. Мы еще раз поздоровались, и он рассказал в двух словах, как они меня искали, как звонил из округа Плакса, что они все равно хотели меня на этой неделе вызволить, а тут вон какое дело…

– Да уж, – ответил я, и затем подумал: шесть дней, меньше недели, а сколько всего перед глазами пробежало, словно наблюдал я из окна какую-то чужую жизнь, которая, как и положено, закончилась смертью.

– Слушай, – насторожился Зырянов, – ты в порядке?

– А ты был бы в порядке, спя по два-три часа в сутки в течение недели, а сегодня так и вовсе… сам понимаешь…

– Так иди спать! Я Кузнецову скажу. Приедешь завтра в Чернигов, получишь документы и там разберемся.

– Может самого надо бы дождаться?

– Не надо! Иди, говорю!

– Ну ладно, спасибо, до завтра тогда.

Мы пожали руки, и я пошел через лес домой. А в голове все крутилась все та же странная, но неотступная фраза: «Всего шесть дней, почти неделя…»

## Черный город посреди степи.

Когда я снова вернулся, прокурор и его помощник с шутками да прибаутками вручили мне новое командировочное предписание. Казалось, им было уже просто интересно понять, как близко они подошли к пределу моей прочности. Я только что приехал из Воронежа, думал хоть денек удастся отоспаться, но, как я и сказал, меня ждала новая командировка в доселе неизвестный мне город Хромтау, что на Севере Казахстана.

Зима у нас в Чернигове на тот момент была не особенно суровая – минус пять и немного снега. И хоть бы кто меня проинструктировал, что такое этот Северный Казахстан! Какой там! Раз это существенно южнее, подумал я – значит – дай бог не вспотеть! Так и поехал. Долетел на каком-то задрипанном самолетике с пересадками до Актюбинска, а дальше, согласно предписанию – был полон решимости продвигаться к автобусной станции. Однако выйдя из аэропорта, я вдруг увидел уличный термометр и остолбенел! Другого слова тут не подберешь, поскольку на нем было -40! А я в шинельке да в хромовых сапогах… В добавок, нас вообще «чудом» посадили в Актюбинске, поскольку начиналась настоящая пурга.

Правдами неправдами, путаясь промеж полутора-двухметровых сугробов, я, добрался до автобуса, а на нем уже – до автостанции. Однако… все автобусные рейсы отменили именно из-за надвигающейся пурги! И куда деваться было совершенно неясно. Автостанция вообще не отапливалась, да и зачем, когда туда-сюда шныряют толпы цыган и тепло все равно долго не задержалось бы. Гостиниц я тоже на всем пути от аэропорта не заприметил. В общем, мне, как и довольно известному персонажу[17] оставалось одно – пропадать.

И тут сонный женский голос сообщил по-казахски, а потом и по-русски, что один автобус до Хромтау выйдет через полчаса! «Чудны дела твои господни!» – подумал я тогда, но все оказалось куда прозаичнее, и уж во всяком случае, без вмешательства высших сил. Просто водитель автобуса был как раз-таки из Хромтау, и также, как и я не желал ночевать непонятно где. Ему было проще подвергнуть всех нас и себя, в том числе, риску замерзнуть посреди степи, что было очень даже реально, чем… ну, в общем – вы поняли. Как ни странно, но до Хромтау желающих было не так много, и в общем, пробиваться, через военного коменданта и потрясать бумажками с большими круглыми печатями, слава богу, не пришлось. Как и обещал сонный женский голос, спустя полчаса мы двинулись в путь. Вообще, вся наша поездка была безумно похожа на заставку к стандартному фантастическому фильму. Только мимо нас за окном пролетали не звезды, а вполне реальные снежинки. К слову, я тогда подумал, что «пролетающие звезды» в фильмах, это даже как-то неприлично с научной точки зрения. И еще надо отметить, что при этом тьма за окном на протяжение двух часов была совершенно непроглядная, словно на краю Вселенной, не говоря уж о том, что было гораздо темнее даже, чем где-нибудь посреди леса в каких-нибуь горах.

Вдруг впереди забрезжил огонек, словно Проксима Центавра на пути у звездолётчиков. Это оказался единственный тусклый фонарь на промежуточной станции. Других огней видно не было. И потому, сколько там было домов, каких и вообще – что это была за станция, так и осталось неизвестным. Затем снова два часа, после чего ног я уже не чувствовал, совершенно. Да, впрочем, я и весь задубел в своей шинельке, хоть на чурбаки руби. И всю эту дорогу я думал только об одном: что я буду делать дальше, если там не окажется гостиницы или же, если окажется, но как часто бывало – нет мест? Ведь к моменту прибытия должна уже была стукнуть полночь, и будить коменданта или военкома – это скорее было бы навредить всему делу.

В общем приехали. Никакого гвалта, никаких шуток не было. Все молча вышли, словно бы на расстрел, и тотчас растворились во тьме черного города посреди черной степи. С уличным освещением в Хромтау было почти также, как и на предыдущей станции, да и в домах огни в окнах были, скорее, исключением.

Гостиница, к счастью, нашлась скоро, и более того, там были свободные места. И я, возликовав, получил свой заветный ключ. Взлетев наверх и, оказавшись в комнате, я первым делом сбросил шинель, набрал воды в гостиничный граненый стакан и сунул в него кипятильник. А дальше я просто сел в кресло, не снимая сапог, и стал ждать, наслаждаясь теплом…

Когда вода закипела, я запарил в термосе кашу и вскрыл банку сайры. Это был мой обыкновенный походный ужин. Вдруг в дверь постучали. Это было странно, поскольку дело было, как я уже сказал, около полуночи. Я бросил в карман свой нож с выкидным лезвием и пошёл открывать. Крутанув ключ, я толкнул дверь. На пороге стоял довольно крепкий на вид человек в форме капитана автомобильных войск.

– Можно к тебе? Пакетик чаю не одолжишь, если есть? Я видел, что ты только заехал, а потому не спишь еще…

– Конечно, – ответил я, также запросто переходя на «ты», – заходи.

Капитан вошел и огляделся.

– Не мерзнешь тут? – спросил он, осматриваясь, будто искал что-то.

– Наоборот – греюсь вот. Я только с автобуса.

– А, тогда понятно. – И он вдруг достал из кармана небольшой комнатный термометр на присоске и ловко прикрепил его на стену. Красный столбик быстро пошел вниз. Пока не остановился на отметке +5.

Был у меня как-то знакомый, который ходил в лыжные походы. Однажды, после его похода на Кольский полуостров, мы долго сидели за чаем, и он рассказал много интересного и полезного по части походной жизни. Например то, что снег совсем не спасает от жажды, и что в зимнем походе каждый должен держать на пузе воду в резиновой грелке. Воду надо посасывать через соломинку регулярно, поскольку при больших морозах, воздух становится значительно суше, и легко дойти до обезвоживания. Ночевали они в нескольких иглу – снежных эскимосских домиках, которые, к концу похожа наловчились строить за сорок минут. Леня рассказывал, что на Кольском было постоянно -40, да еще с ветром. А как только слепишь иглу, так в нем сразу оказывается около минус одного. А когда запустишь примус, так и вовсе – плюс пять. И вот, после минус сорока, люди в иглу уже сидели просто в рубашках и степенно беседовали, совершенно не замечая холода. Видимо, тот же эффект имел место и со мной. К слову, я когда вошел в комнату, то сразу обратил внимание, что на кровати лежит пять или шесть одеял! Такой заботы о ближнем я не видел ни в одной гостинице СССР, а тут – такое! Но, теперь все было более-менее понятно.

– Ух ты, сказал я, глядя на термометр. С отоплением тут совсем не злоупотребляют!

– Да это уже лет пять или даже семь, после большой аварии, – сказал капитан.

– Аварии? Что за авария?

– Ты первый раз здесь что ли? – спросил капитан, – меня, кстати, Виктором зовут. – Он протянул руку, и мы познакомились.

– Есть хочешь? – спросил я.

Витя кивнул, и я достал ко всему буханку хлеба. Сайру он истолок в труху, а затем вместе с маслом выложил на ломти хлеба. Подоспел и чай. Уничтожив бутерброд, Витя стал рассказывать, время от времени прихлебывая чай.

– Это вообще какой-то проклятый город, – начал он неожиданно круто. – Люди здесь, в основном, больше пяти лет не живут.

– Как это? – удивился я.

– Ну вот так: приезжают, понимаешь, подзаработают, и – назад. Жить тут трудно, слов нет, но и платят, как в заполярье.

– А чем тут занимаются?

– Как чем? Здесь несколько шахт с хромовой рудой. «Тау» – по-казахски значит «гора». То есть – Гора Хрома, так город и назвали. Говорят еще, что тут чуть не четверть мировых запасов хрома. А жизнь – как у черта в жопе. Сам увидишь скоро.

– Что, даже отопление не могут наладить? – спросил я.

– Да это вообще тема отдельная, – ответил Витя, откусывая хлеб. – Почти сразу после большой аварии, я тебе после про нее расскажу, завезли сюда с «материка» трубы. Чтобы нормально теплотрассу сделать, ну, и в домах трубную разводку обновить. Однако как водится, через неделю труб не стало. Куда подевались – ищи свищи! Ну вот…а тут, спустя месяца три, морозы ударили, как теперь, и трубы в домах лопнули почти везде. Ну, народ-то тут ушлый, давай электричеством обогреваться. Но не за свои же деньги, в самом деле! Намотают, бывало, проволоку на кирпич и тянут на чердак, чтобы – в обход счетчика. И так – все до одного! Ну, подстанцию и выбило от перегрузки. А на улице – минус сорок, да ветер, как теперь, то есть, считай – все минус пятьдесят. Да пурга метет уже с неделю. То есть, другими словами, аварийка не приедет, пока дорогу не расчистят. А на это не меньше недели уйдет, а то и все две ждать нужно… Ну, народ не растерялся и давай квартиры газом отапливать… А газ-то здесь – привозной. Он, понятно, через пару дней и закончился тоже.

– Ух ты! И как же они? – меня даже передернуло.

– Ну как… – Витя отхлебнул чаю, – стали воровать ящики возле магазинов, делать на балконах костры. На них как-то еду готовили, чай и все такое… И в общем, потом все это повторялось несколько раз: починят электричество – уедут, а оно снова – в отключку. Топят газом – он заканчивается через пару дней, и так далее, до самой весны. С весной полегче стало. Но появилась другая проблема. Вода из разорванных труб стекла в подвалы и там завелись комары. Да какие! Веришь или нет, а народ на больничный с укусами уходил! Нет, ты прикинь, главврач города на совещании в обкоме делает доклад, что у него семьдесят пять процентов больничных – от укусов комаров! И это в городке посреди степи, где болот вообще никто никогда не видел! Ну, там, понятно, никто не поверил, создали комиссию, а когда приехали, так все на жопу и сели! Такой разрухи они себе и представить не могли! И это в городе, откуда, считай, сплошную валюту качают!

В общем, пообещали, что наладят все… и что-то даже наладили, но вот теперь отопление, сам видишь какое!

– А что за большая авария, ты говоришь была? – спросил я.

– А, то вообще особый случай… Как говорится, не к ночи будь сказано… Но тебе расскажу, раз ты тоже военный, – он заулыбался, словно бы извинялся заранее, мол история нелепая, но я уж за что купил, за то и продаю.

– В общем, – продолжал капитан, – есть тут одна легенда. А может и не легенда… Местные кочевники в нее верят, как ты, скажем, в марксизм-ленинизм…

Я кашлянул, поскольку пример был явно неудачный.

– В общем, перед большой бедой всегда местному шаману, когда он справляет баксы сарыны – это что-то вроде молитвы, очень важной – является дух некоего Адай-бая. Не знаю толком кто это. Говорят, был такой разбойник, масштабом поменьше Чингиз-хана, но как говорится, память о нем все еще живет. В общем, на этой самой памяти кочевников он являлся перед войной, перед большим мором скота и еще много раз. В общем, шаман тот, как справил свой баксы сарыны, на другой день заявился прямо в шахтоуправление и сказал, мол, чтобы завтра на работы не выходили. Большая беда будет! Ну, те, понятно, посмеялись, да пошли своими делами заниматься.

Ночная смена прошла нормально, а наутро, главный инженер сказал, что спустится вместе со сменой, проверить, что и как. В целом, и та смена прошла хорошо, а когда все собрались уже у клети, чтобы наверх подниматься, главный вдруг услышал странный скрип. Приказал всем заткнуться, и стал слушать…

– А ну, говорит, мужики, валим, отсюда к грузовому стволу!

Ну, работяги сначала поупирались – до грузового было километра полтора топать по штрекам – но потом пошли за главным – делать нечего. Хотя, сам понимаешь, после смены не особо это интересно топать по воде полторы версты. Однако, когда прошли метров двести-триста, и услышали дикий грохот, словно землетрясение, и потом облако серой пыли заполнило весь штрек – людской ствол обвалился!

– Как это? Вертикальный ствол, и обвалился? —спросил я.

– То-то и оно! Это очень редко бывает. Как и все в этом городе, шахту тоже строили на тяп-ляп. Геологическую разведку грузового ствола сделали вроде бы правильно, а людского – не делали вовсе, так потом комиссия заключение выдала. Типа – на фиг надо? Между ними всего-то полтора километра! Что там может быть другого? А там оказались какие-то нестабильные пласты, или еще чего, я – не специалист, и все это «хозяйство» поехало, что называется. К слову, если бы не главный, то все бы там и остались. Тогда несколько десятков тысяч тонн породы обрушилось. Ствол даже восстанавливать не стали. Так-то…

– Вот это – да! – только и сумел вымолвить я.

– Ладно, – сказал Витя, – Пойду уже, пожалуй… Время позднее. Если какие вопросы – я в триста двенадцатом, заходи, если что по-простому… Да, и за чай спасибо. – Он протянул руку, и мы попрощались.

***

В течение всей службы я вывел посредством многочисленных экспериментов любопытную эмпирическую формулу: спать без шапки можно только тогда, когда в комнате температура не ниже плюс десяти. Если же холоднее хоть на полградуса – никак не заснуть. В этом смысле моя первая ночь в гостинице была неспокойная. Спать с головой под одеялом я никогда не мог. В ушанке тоже не заснуть – жутко неудобно, а тонкую лыжную шапочку я из дома прихватить не сообразил, впрочем, я даже и представить не мог, что она может где-нибудь понадобиться. В общем, всю ночь я пытался соорудить из шарфика некое подобие чалмы, но успехи мои были смехотворны. Впрочем, терпение – оборотная сторона успеха, и потому навыки в производстве головных уборов среднего Востока ко мне все-таки пришли где-то в районе пяти утра, хоть и результат моего кустарного производства никак не являл собою образец высокого мастерства.

Проснулся я в девять. В те годы я увлекался разного рода самоистязаниями вроде обливания холодной водой, но в данных обстоятельствах, подобные занятия выглядели бы куда нелепее, чем поездка в Тулу с собственным самоваром. В общем, скорее, чтобы немного разогреться, я попрыгал, упал-отжался, а затем, когда тело приобрело, наконец, некоторую гибкость – снова запарил кашу и залил кипятком ложку растворимого кофе.

На улице мело неистово. Ветер чудовищными порывами раскачивал редкие деревья, а плотность снега была такая, что ближайшие ко мне фонари я еще видел, но дальше – почти ничего. Вылезать на свежий воздух мне не очень-то хотелось, но, с другой стороны, отлеживаться в этой дыре тоже смысла большого не было. Лучше было бы сэкономить день-другой с тем, чтобы побыть с семьей в Киеве, через который я прокладывал все маршруты своих командировок. И лишь пару-тройку дней, отогревшись и отъевшись, я снова не спеша двигал дальше в свой Чернигов. Вообще, наверное, лишь спустя год службы я понял весь глубинный смысл исключительно мудрой присказки моего комбата: «Кто службу понял, тот – не спешит!»

Обернув ноги припасенной загодя газетой, я лишь затем натянул на них шерстяные носки. Получились эдакие объемистые валики, которые я не без труда пропихнул в хромовые сапоги. Потопав, чтобы сапоги пришлись по ноге, я затем накинул шинель, и опустив клапаны ушанки, двинулся на поиски городского военкомата. Хромтау оказался довольно маленьким городком, и почти до любой точки можно было дойти пешком. Несколько вопросов у местных, полчаса блужданий в полупрозрачной пурге и, вот, нужное мне учреждение нашлось. Я его узнал сразу по характерным решёткам на окнах в виде пятиконечных звезд. Здание было одноэтажное, сильно облупившееся, и потому было видно, что красили его то желтой, то зеленой краской, и в последний раз, видимо, лет пять-семь тому назад.

Дверь была снаружи обита железом, а изнутри – черным, тоже весьма обшарпанным, как и все здание, дерматином, с ватной подбивкой.

На вопрос, где сидит военком, дежурный старшина угрюмо указал мне карандашом, которым он только что разгадывал кроссворд, на дверь в конце коридора. Я прошел, как и было сказано, мимо дверей двух кабинетов, когда наконец увидел табличку: «Военный комиссар майор В.М.Абрамов». Я постучал и тотчас открыл дверь. В комнате с мутноватыми заиндевелыми окнами было сильно накурено. За столом, метрах в трех от двери сидел худой лысоватый человек в форме с общевойсковыми петлицами и погонами майора.

– Разрешите, – сказал я и кашлянул.

Майор оторвался от бумаг и таким же мутным, как окна в комнате взглядом посмотрел на меня.

– Заходи, – сказал он и снова уткнулся в бумаги. – Опять с проверкой что ли?

– Никак нет, – ответил я, – скорее – с поручением.

– С каким еще? – майор насторожился.

Я рассказал все по порядку, кто я и откуда, а затем достал из папки несколько бумаг и передал майору.

– А документы у тебя есть? – вдруг спросил военком и почему-то весь напрягся.

– Так точно! Я достал офицерскую книжку и удостоверение военной прокуратуры.

Майор, поглядывая то на меня, то на документы, осторожно взял их в руки и затем положил на стол. Он на них взглянул лишь мельком и после снова уставился на меня.

– Из Украины, говоришь? – сказал он как-то рассеянно и затем откинулся на спинку кресла.

– Да, – ответил я, – Из Чернигова….

– Вижу, что из Чернигова… Киевский, стало быть, округ…Это хорошо… на обратном пути Олегу Святославичу привет от меня передай… – он хмыкнул.

Я не знал, что сказать.

Майор покрутил перед глазами удостоверением, явно не читая его, и затем отдал мне.

– Ай… да по херу мне все… – вдруг неожиданно выдал он. – Дальше не сошлют… Некуда…

Я снова промолчал, поскольку вообще не понимал, что происходит.

– Так чего тебе надобно, конкретно? – майор уставился на меня.

– Вот постановление прокуратуры…. Я должен взять личные дела пяти человек…

– Зачем? – оборвал он меня.

– Как зачем? – удивился я, – Идет следствие по уголовному делу. Все пятеро подследственных из вашего призыва…

– И чего натворили? – спросил майор явно без всякого интереса.

– Да так… ерунда, в сущности. Ушли в самоволку и магазин обокрали.

– И много украли? – спросил майор, хотя теперь мне было совершенно очевидно, что ему и я, и весь этот мой визит были глубоко безразличны. Он лишь пытался поддерживать разговор, из каких-то странных представлений о вежливости.

– Не особенно. – ответил я, – Два ящика водки, колбасу, килограммов пять, одежду кое какую… Всего, рублей на пятьсот, кажется.

– И чего им светит теперь?

– Не знаю. – ответил я, – Пока до двух лет вроде. Но, может и дисбатом отделаются. Зависит от характеристик, что в личных делах. Затем и приехал.

– Понятно, понятно… – пробурчал майор, а затем взгляд его просветлел, он вскинул голову и даже, кажется, немного улыбаясь, спросил:

– Выпить хочешь?

Я растерялся. Вообще, я практически не пил, а тем более с незнакомыми людьми, да еще и в такую рань, но тут был явно какой-то особый случай, и я лишь пожал плечами.

Майор, не дожидаясь моего ответа, вскочил и запер дверь на ключ:

– Раздевайся! Шинель вот на вешалку давай сюда. А сам – поближе к печке. Не привык небось к нашей погодке?

– Не привык… – ответил я, стягивая шинель. – А вы привыкли уже?

– Какой там! – он махнул рукой. – Я сам из Симферополя. Университет в Харькове кончал. Химфак. Хотел в аспирантуру, да вот замели… как тебя.

Майор, словно фокусник вытащил откуда-то тарелку, на которой лежала половина луковицы, четверть буханки хлеба и кусок сала, величиной с ладонь. Еще одно движение и на столе оказалась бутылка отличного армянского коньяка.

– Так вот и живем… – подытожил он.

Майор упрвылялся четко, словно иллюзионист: бах – и одним махом на столе появилось два граненых стакана! Хлоп, и от бутылки отлетела пробочка. Еще одно какое-то едва заметное движение и каждый стакан заполнился на половину.

– Ну… за знакомство! – сказал майор, мы чокнулись и он, запрокинув голову, влил в себя содержимое своего стакана одним махом.

Поставив стакан на стол, майор крякнул и снова потянулся за бутылкой.

Я тоже сделал глоток. Коньяк был очень хорошим.

– Давай по второй, а после уже закусим немного! – майор тем же неуловимым движением снова наполнил стаканы до полвины.

Мы снова выпили.

Хозяин кабинета откуда-то из стола достал складной ножик, молниеносно открыл его и быстро нарезал сало, лук и хлеб.

– Угощайся! Чем богаты, как говорится…

Я взял кусок хлеба и сало.

– Ну как тебе тут у нас? – спросил он.

– Пока не знаю. Я вчера ночью только приехал. – ответил я уклончиво.

– Как дела свои сделаешь, вали отсюда бегом! Понял? Нечего тут нормальному человеку делать! И вообще забудь, что приезжал сюда!

– Почему? – спросил я.

– Да потому что хуже места на земле нету. Понял? Чернее города не бывает!

– А вы как же тут? – спросил я.

– Давай на ты, ладно? В кои -то веки здесь встретишь нормального человека, так еще выкать зачем-то…

Я пожал плечами.

– Меня Валерой зовут, – он протянул руку. Я тоже назвался.

Откусив половину своего бутерброда, я спросил:

– А что значит, что тут нет нормальных людей?

– А то и значит. Здесь ведь, если хочешь знать, даже не пьют почти. Водку, я имею в виду. А всякую гадость – это – да… Коктейль «три пшика», заешь что такое?

– Нет…

– И понятно! Потому что ты – нормальный. А «три пшика» это, скажем, берут они кружку пива и с расстояния вытянутой руки пшикают туда дихлофосом! Три раза. Можешь себе такое представить?

– Как это? – я не поверил.

– А вот так… После этого такая дурь на них находит… В общем, людьми их тогда назвать трудно. Или, скажем, что-то такое курят от чего мозги совсем пропадают… Вот неделю назад пацан – веришь – четырнадцать лет сопляку, пожилую женщину в подъезде зарезал. Спрашивают: «Почему?», а он и ответить не может. Не помнит. По вечерам здесь очень опасно… Так что, как только дела все поделаешь – жопу в горсть – и скачками до хаты!

– Слушай, – спросил я, – если тут такое творится, как ты призывников набираешь?

Майор грустно хмыкнул.

– Они уже больше одного призыва в год и не требуют… Здесь, как ты понял уже и брать-то некого, а потому – катаюсь вот по стоянкам кочевников, там пытаюсь хоть пару десятков наскрести. Но все равно, толку мало… Да и отловить я кого-то могу только летом. Потому и требуют людей лишь в осенний призыв.

– Почему? – удивился я.

– Что почему? – спросил майор и налил еще понемногу, – Степь развозит – только на вездеходе можно проехать. А где ж его взять? Приезжали тут с проверкой в марте, ну и поперлись на газике… Вертолетом потом их доставали оттуда. Так что только летом и катаюсь по их стойбищам. Меня вообще-то кочевники уважают, да и я им всегда привожу чего-нибудь полезного. То соли, то патронов… В общем, если не дружить, то вообще ничего не будет.

Мы выпили. Майор занюхал луковицей. Он почти ничего не ел, и в глаза подернулись вдруг какой-то тоскливой собачьей слезой. Ничего кроме беспросветного отчаяния они не выражали.

– Но это ведь только полдела – собрать бойцов… – Он снова помолчал и затем все-таки закинул в рот кусочек сала. – Наловить их, говорю, – это только полдела, – сказал он, жуя.

– А что еще? – я не понимал практически ничего, из того, что рассказывал майор, поскольку ничего подобного прежде никогда не встречал. Не видел такой беспросветной жизни, не видел людей, которые бродят по улицам словно живые мертвецы, накурившись бог весть чего, и готовы убивать просто так, по какому-то темному внутреннему зову. Не представлял, что где-то в СССР есть места, где люди выживают на лютом морозе, делая костры на балконах… В общем я снова почувствовал себя инопланетянином. В который раз уже…

– Что еще? А ты представь, что человеку девятнадцать-двадцать лет и он нигде, кроме своего кочевого стана не был! Нигде, понимаешь? Даже в райцентре! За солью, за спичками и всем таким прочим едет раз в месяц или того реже какой-нибудь пожилой аксакал. А молодежь – работать должна, а не прохлаждаться.

И вот я их повыловлю человек двадцать, скажем, в июле. И сидят они у меня под замком, потом еще у других человек десять привезу… Все это незаконно, конечно, – ну, собирать людей до приказа о призыве, но сам понимаешь, иначе-то как? К августу у меня уже получается более -менее сформирована команда. И начинаю их учить всему…

– Чему всему? Типа, уставам и строевой? – Спросил я.

– Ты смеешься? – майор посмотрел на меня очень серьезно. – Они ведь даже казахского не знают, а говорят на каком-то своем диалекте. Но, впрочем, казахскому обучаются быстро. Потом потихоньку русский осваиваем: просто основные команды, типа «смирно!», «кругом» и тому подобное. И попутно все остальное: как туалетом пользоваться, как в вагон заходить. Они ведь ничего этого никогда не видели. А в конце концов, сам понимаешь, что никуда кроме стройбата я их отправить не могу. А потому измордовали меня проверками, как сивку-бурку: все думают, что я тут за взятки толковых бойцов отпускаю на волю, так сказать. Не могут поверить в то, что я тебе говорю.

– Ну, вот, хоть до майора дорос. А могли бы и вовсе «вечным капитаном» оставить. Я такого тоже видел много.

– Хотели… Но все ж-таки повысили… Для солидности, так сказать… Чтобы у местных больше уважения, что ли было… Но это, последнее мое повышение, я думаю.

– Почему?

– Да, случай тут был… с месяц назад… все из головы не выходит.

– Что за случай? – спросил я.

– Ай… – майор махнул рукой.

– Ну чего ты, расскажи, интересно же, – мне и правда было с ним очень интересно и как-то необыкновенно душевно.

– Кому ни рассказываю, все – на смех поднимают. Не верят. – буркнул майор обиженно.

– Я не буду, я люблю всякое странное.

– Правда? Ну слушай… Снится мне как-то сон, что стало жарко и я пытаюсь что-то сделать, но не могу, это как солнце выключить… Мечусь туда-сюда, понимаю, что надо тень искать… А потом вижу вокруг полно пацанов… разных… кому двенадцать, кому – восемнадцать на вид… Ну, я их давай собирать – и в тень… Проснулся – жуть – весь в поту… было часа два ночи… и потом заснуть не смог. Пошел на кухню, выпил сто грамм… думал поможет, но – нет… Так и провалялся до утра… А после, спустя неделю, кажется… Точно, дело в октябре было – степь еще не развело полностью – прискакивает на лошади один знакомый мне аксакал. Ну, имена называть не буду – тебе пофиг! В общем, – говорит, – какой-то там дух к их шаману приходил… И говорит, что, ежели, когда я бойцов на будущий год повезу, и спать не буду, то удастся кого-то спасти… Кого спасти? От чего? Не спрашивай. Не знаю. Вот только что-то внутри меня словно дырку прожгло. Точно знаю, что это мой последний год на этой земле… Так-то…

Поначалу я не знал, что сказать. Банальные «да ладно, брось!» были явно не к месту, а чем-то более серьезным я тогда не владел. В общем, я промолчал.

– Ну чё, не веришь? – спросил майор.

– Почему это? Верю. Просто не знаю, что сказать. Много тут всякого… Хотя, конечно, осторожность тебе явно не помешает… Особенно, когда бойцов повезешь…

– Ага… я тоже так подумал сперва. – Сказал майор и отхлебнул из стакана.

– А теперь что, другое думается? Почему?

– Да нет… то, что случится что-то по дороге, тут у меня сомнений нет. Вопрос в том, зачем противиться? Ну что мне светит в этом мире? Куда я на пенсию уйду? Сюда же? В Симферополь вернуться мне не светит… какие-то документы потеряны, а свидетели давно померли… В общем, сложная история… А ты – слушай меня! Вали отсюда! Личные дела я тебе сегодня отдам, и завтра поутру, если автобусы будут ездить – вали! Понял?

Я кивнул. Спорить не хотелось, да и незачем.

Мы еще посидели пару часов, а потом еще пару, майор откупорил вторую бутылку…, и я вдруг открыл для себя удивительную вещь. Бывают очень близкие друзья на всю жизнь, а бывают – на день или даже пару часов. Но при этом – не менее близкие. Это очень сложная, неуловимая материя, вовсе не связанная с алкогольными парами. Это некое стояние души, точнее – это состояние, когда душа долго ждала, чтобы раскрыться, и наконец раскрылась, словно бутон, или же личинка какого-то насекомого. И все это кажется еще более странным, если вообще верить, что случайных встреч не бывает …

К гостинице я брел, волоча портфель с личными делами моих уголовников, когда уже начало смеркаться. Накрывшись шинелью, я почитал немного, а после соорудив чаю и пару бутербродов, отужинал, да и отправился спать.

Наутро я без труда взял билеты до Актюбинска, а там и до Киева. И в общем, вся эта история стала забываться, когда я вдруг случайно, почти год спустя увидел в «Красной звезде» небольшую заметку, где говорилось, что в результате несчастного случая, загорелся вагон с призывниками, и майор Абрамов, умелыми действиями и ценой свой жизни сумел спасти всех… Чем-то там его даже наградили посмертно…

Помню, что я бросил тогда газету и долго смотрел в окно. Плакать, к сожалению, я не умел никогда, но тут нужно было что -то в этом роде, просто, чтобы не задохнуться, поскольку мне стало так плохо, что даже стало трудно дышать… И я просто стоял у окна, делая глубокие вдохи, чтобы прийти в себя. И лишь повторял с каждым выдохом:

– Как же так? как же так?.. как же так?

## Проводник

Поезд Свердловск-Ковров за номером 57 в народе называли «бичевоз». Это было нечто феноменальное даже для советской глубинки: тепловоз и четыре расхлябанных вагона, три из которых были общие и с выбитыми стеклами. Ездили на нем в основном – бичи на свои, разбросанные по всему Северу вахты. Это была уже моя третья поездка на Северные Урал, и я уже более-менее в ситуации ориентировался, а потому ехал в самом «приличном» – плацкартном вагоне, где окна были, в основном целые, а те, что выбиты – заделаны серой фанерой, и потому в целом, если не особенно придираться, было даже относительно тепло. Бичей из других вагонов сюда не пускали. Ни чаю, ни простыней тут, впрочем, тоже не давали, но я уже был опытным путешественником и такие мелочи меня не совсем смущали, бывало и во много раз хуже и куда опаснее. Ехал я не в Ковров, впрочем, а в Краснотурьинск – мрачноватый городок, часах в семи пути, где был лишь какой-то миниатюрный механический заводик, да три зоны: две мужские – строгого и особого режимов, и женская – строгого. Была еще вроде бы колония для малолеток, но ее я не видел ни разу.

Признаться, ехать сюда я не хотел. Предыдущий раз меня впечатлил более чем. Тогда в городе шла настоящая гражданская война со стрельбой и взрывами. На обеих мужских зонах вспыхнуло восстание. И это то было не просто так, ибо город утопал в многолетних проблемах, решать которые, как я понял, никто не решал, и похоже, не собирался. В прошлый раз в городе все магазины были закрыты уже пару недель – торговать было попросту нечем. Есть было нечего до такой степени, что зэки отдавали свои пайки беременным бабам. В общем, выживали кто как мог. Помню, я ехал в купе вместе с главным инженером какого-то железнодорожного перегона, и он мне, собственно, все это и рассказал.

– Так как же вы все-таки выживаете? – я был не на шутку удивлен.

– Кто как… я с отцом ухожу в тайгу недели на две. Мы там поставили зимовье на речке. Он ловит тайменя, а я пытаюсь изюбря стрелять. Обычно, когда я добываю зверя, у отца уже две-три хороших рыбины заготовлено, не считая мелочи разной. А один раз я как-то собирался уже уходить капканы проверять, я еще и пушниной немного зарабатываю, вдруг слышу отец орет с реки. Я бегом туда. Гляжу, а его трясет, и он только кричит: «Колька! Лунку долби!» Я глянул и ох..ел конкретно. Он тайменя зацепил, который в лунку, шириной с тарелку не пролазит… Насилу вытащили. Больше тридцати кило было… Крюками за жабры тащили. Но – до конца зимы тогда рыбы хватило.

Два раза в этих поездках в моем вагоне был один и тот же проводник. Мы познакомились, и он мне даже один раз сделал чаю. Звали его Володей. Был он не очень высокий, но при этом полон какой-то невероятной энергии и силы. Все, что я от него узнал, это то, что раньше он был проводником на поезде Москва-Караганда. А потом, как я понял, там случилась какая-то неприятность и он осел здесь, на Урале. С вопросами я не лез – было видно, что Володя не любит вспоминать тот период.

В Краснотурьинске я пробыл три дня, но думаю, что и двух часов было бы более, чем достаточно, чтобы пропитаться духом серой и густой как тюремный кисель безысходности. Бывают такие места на земле, где даже умереть кажется неуместным, и единственное, что более-менее соответствует гению этого самого места – это лишь долгий отчаянный вой. За все время моего пребывания, я не встретил, кажется, ни одного полностью трезвого человека. И это включая женщин и подростков, начиная, наверное, лет с пятнадцати… Делать там было решительно нечего: был, кажется, всего один небольшой облупленный кинотеатр с сомнительным репертуаром, и это, в сущности, все, что предлагалось в плане культурного времяпрепровождения. А просто прогуливаться по нечищеным от снега улицам, да еще и в хромовых сапогах, было, понятно, тоже занятием далеко не из приятных. Тем не менее, одним из немногих, и все-таки работающих магазинов, был книжный, расположенный в двадцати минутах ходьбы от гостиницы. Там в крохотном букинистическом отделе, расположенном в углу помещения, я откопал миниатюрное, и очень милое издание «Калевалы»: красную книжицу, которая легко помещалась на ладони.

Собрав за три дня все нужные для прокурора документы, я с легким сердцем и переполняющей меня радостью, отправился на вокзал за билетами. Но не тут-то было! Оказывается, как раз в эти дни выпустили по амнистии большую партию заключенных, и, всем, как и мне, понятно, хотелось поскорее забыть эти места. Тут уж было не до сентиментов. Я быстро нашел военного коменданта – капитана с петлицами артиллериста, какие имелись и у меня. Его, правда, пришлось какое-то время приводить в чувство, поскольку дело шло к вечеру, и он уже успел принять не менее бутылки, а то и поболее. Капитан брыкался, пытался орать, что занят, но, когда я заорал на него и сказал, что он срывает важнейшую операцию по поимке государственного преступника, тот даже, показалось, немного протрезвел.

– А че случилось-то?

– Че случилось? Майор тут один сбежал с автоматом и портфелем с сов. секретнымии документами! Понял?

– Откуда сбежал? – не понял капитан.

– Откуда надо, оттуда и сбежал! Ты ориентировку не получал что ли? – я понял, что его надо давить, пока он в себя не пришел, и потому я вел себя как можно более нагло.

– Не… а че? Отсюда откуда-то рванул?

– Нет, из ракетной бригады. Севернее. Подельников его уже взяли. Сейчас самого ищем. Ты, кстати, тоже поглядывай. Он, скорее всего поездами будет к Китайской границе прорываться. И поосторожнее: автомат у него.

Капитан захлопал глазами. Он явно не понимал, откуда в Краснотурьинске государственные преступники и вообще – сов.секретные документы. Но билет мне все-таки выдал.

А между тем я сказал почти правду. Действительно был такой случай: одуревший от водки и безысходности майор, начальник службы вооружений, сбежал – было – с какой-то северной точки. И действительно, с портфелем и автоматом. И застрелили его уже, и правда, где-то у китайской границы. Правда, все это было года за два до моего появления в прокуратуре. Но так или иначе, а спустя час или два я уже катил обратно в Свердловск.

Ехал я в купе с тремя уже изрядно пьяными, только что вкусившими свободу, зеками. Поначалу они меня приглашали пить с ними, но я был непреклонен: «Не могу, мол, служба!» Они только хихикали и, кажется даже, по-своему меня жалели. Вот ведь какая жизнь суровая бывает – даже выпить человеку не дают! Тут зашла проводница и оглядела всех недобрым взглядом. Видимо, кто-то из моих попутчиков ее зачем-то позвал. Это была мощная женщина лет пятидесяти, от одно взгляда которой хотелось превратиться в камень. Судя по татуировкам, она тоже была близка кругам, откуда происходили и мои новые знакомые.

– Ну че звал? – недобро осведомилась она, обращаясь к одному по прозвищу Лопата. Это был длинный, как жердь молодой мужчина, лет тридцати или чуть старше. На нем была грязноватая тельняшка и невероятно засаленные брюки, заправленные в короткие сапоги.

– У тебя есть чего-то? – Лопата щелкнул себя по шее.

– Поискать можно. Только казенки, кажись больше нет. Есть смага по червонцу или конина по полтиннику.

Попутчики переглянулись. Один из них, по прозвищу Румын, повернулся ко мне и, улыбаясь спросил:

– Конину будешь? Я угощаю!

– Конину? – немного замялся я, – Да я не голодный вроде.

Все, включая проводницу радостно заржали.

– Коньяк это, по-нашему, – сннсходительно пояснила проводница.

Я пожал плечами:

– Ну, разве что самую малость. Мне вставать рано и сразу к командиру представляться…

– Так там по многу-то и не получится, – успокоил меня Румын, все также улыбаясь.

К тому моменту, я уже понял, что все называли друг друга только по кличкам. Кроме Лопаты и Румына, был еще и Дюня. Дюня был тоже лет тридцати-тридцати пяти, с руками, словно составленными из шаров. В отличие от Румына, был он белобрысый и голубоглазый, и также, в отличие от своего чернявого товарища, совсем не улыбался.

– Давай в общем, одну смагу и одну конину! – велел проводнице Румын.

– Давать тебе твоя маруха будет! Ты цуцу гони, коли бухать хочешь! И смотрите мне! Насвинячите – хер уйдете, пока все не уберете за собой!

– Да ладно те, Лара… – ответил Румын, – Держи вот цуцу, че мы порядка не знаем? – и он протянул ей несколько десяток.

Лара взяла деньги и стала аккуратно пересчитывать.

– А Вова сегодня не работает что ли? Или он в другом вагоне?

Лара перестала считать и подозрительно уставилась на меня.

– А ты откуда Вову знаешь?

– Да я тут уже третий раз здесь еду… Два раза он проводником был. Познакомились вот немного…

– А… – ответила проводница и продолжила считать бумажки.

– Так, где он? – Спросил я, – Или не знаете?

– Он не с нашей бригадой, – ответила Лара, – Не знаю, в общем.

– Так откуда ты Вову знаешь? – спросил Дюня, когда Лара ушлаю Он, мне показалось, даже немного протрезвел.

Я рассказал, как мы познакомились, как он мне делал чай. Да, в общем и все, рассказывать там особо было нечего.

– Хороший человек, мне показалось, – сказал я. – Вот и подумал, может, если он здесь, так зайти поздороваться не мешало бы.

Вся компания вдруг странно замолчала и мне стало немного не по себе. Я, видимо, залез, как говорится, «не в свои сани». Но что во всем этом было не так, я пока не понимал.

Через пару минут проводница принесла бутылку трехзвездочного молдавского коньяка, а также бутылку из-под лимонада, заткнутую пробкой от шампанского. Она молча поставила все это на столик, на секунду задержалась, будто что-то пересчитывала, а затем так же молча удалилась.

– Ну че, накатили? – спросил Румын, открывая коньячную пробку, называемую в народе «бескозыркой».

Все протянули стаканы. Румын налил всем примерно по половине.

– Ну, а ты чего? Давай свой стакан!

Я протянул. Остальное он налил мне. Получилось практически поровну.

– Ну, че… Воля- вольная… понеслась! – хмыкнув, сказал Лопата и запрокинул стакан. Остальные молча последовали его примеру. Я тоже сделал глоток.

– Чего не пьешь? – Спросил Дюня, впервые слегка улыбнувшись, – Не нравится?

– Нравится, – ответил я, – Только я сразу сказал, что мне много нельзя. Так что я растяну на несколько раз.

– Ну как знаешь… – пожал плечами Дюня и достал откуда-то из-за спины банку килек в томате и складной нож. Лопата тоже пошарил где-то сзади и протянул ему пол буханки хлеба. Дюня быстро нарезал хлеб и чуть не одним движением вскрыл банку. Затем он аккуратно нарубил кильку прямо в банке и после выложил полученный фарш на хлеб.

– Давай, угощайся, – он протянул мне.

Пока Дюня возился с хлебом и банкой, я пошарил в своем портфеле и достал оттуда кусок сала, размером с ладонь и луковицу.

– О! Это дело! – обрадовался Румын и тоже, достав ножик, принялся нарезать сало и чистить лук.

Сначала мы съели бутерброды с килькой, а затем Лопата, вытащив пробку от шампанского из принесенной Ларой бутылки, налил всем троим по половине стакана мутноватой и довольно мерзко пахнущей жидкости.

И снова все выпили почти молча. Я тоже глотнул коньяку из своего стакана.

– Ты в Караганде бывал? – вдруг спросил Дюня, заталкивая в рот остаток хлеба.

– Нет, – ответил я, – А что?

– Та ничего… Чалился я там три года… Вспомнил вот.

– Нет, – сказал я, – там я не был. Я вообще в Казахстане дальше Актюбинска, считай не ездил. Хотя, еще на полигоне был, он километров триста от Актюбинска.

– Значит не был в Караганде?

– Нет, а с чего мне там бывать? Меня только туда пихают, где ракеты есть, – про прокурорские дела я, понятно, решил не распространяться.

– А, ну да… – Кивнул Дюня. – Значит, с Вовой, говоришь только тут познакомился?

– Ну да… – ответил я, – Да и то, не скажу, чтобы прямо друзьями сразу стали. Просто парой слов перекинулись, он мне чаю сделал, а я замерз тогда, помню, как собака… А что такое? Что вы все про него выспрашиваете? Случилось чего?

– Та нет… Тут другое… – ответил Дюня.

Лопата разлил остаток самогона. Они выпили и потянулись за салом и луком.

– Я, когда в Караганде откинулся, возвращался уже, так с ним тоже познакомился… Он тогда был проводником на поезде Караганда-Москва.

– Понятно, – я кивнул.

– Да ничего тебе не понятно, – огрызнулся Дюня. – Ладно, ты, похоже, и правда не при делах… Ладно… Угости нас смагой, душа просит… А я потом расскажу, что к чему.

Я кивнул:

– Хорошо, Лара зайдет, возьмем еще… Только я уже сказал – пить не буду. Только для вас, лады?

– Да не вопрос… – кивнул Дюня, – договорились же уже. Слушай, Лопата, не в службу… шумни Ларке, будь друганом, пусть принесет…

Лопата, покачиваясь встал. Я протяну ему червонец, и он направился в сторону купе проводницы. Минут через пять он вернулся с такой же бутылкой из-под лимонада, но на сей раз пробка была от винной бутылки. Дюня взялся разливать. Они чокнулись и молча выпили.

Да, так вот… – начал свой рассказ Дюня.– Чалился я, значит, в Караганде. По малолетству мне тогда пятерку дали, по сто шестьдесят второй… И вот… Отсидел я три, да и откинулся по амнистии. Ну, а перед тем, как выйти на волю, мне пахан маляву дал, передать кое-кому. Поедешь, говорит, в Москву, там передашь… Короче, сел я на поезд, ну и поехал. А проводником у меня, тогда как раз-таки Вова был.

Вот сижу, еду, то есть…Вова чай разносит. Доходит до соседнего купе, я как теперь в плацкарте ехал. А там трое урок ехало, тоже, видать, по амнистии, как я, откинулись. Ну, они покуражиться решили, и засылают к Вове шестерку, чтоб тот поюродствовал. Ну шестерка и так и эдак… и тут Вова, а он тогда вообще щуплый такой был, коротким таким ударом, я даже не заметил, вырубил того урку. Ну, двое других за перья… Ну, он и тех двоих отключил. Одного и вовсе наповал. Ну, на следующей станции – мусора, все такое, поезд держали в тупике часа три, пока протокол составляли, короче шухер нормальный такой был. Да оно и понятно, коли трупак нарисовался. Но отпустили потом. Было много свидетелей, ну они все как один за Вову и заступились. Вот тогда я с ним и познакомился. Оказалось, что он мастер спорта по боксу в легком весе, вроде. Ну, пусть и в легком даже, но мастерство есть мастерство… Тем козлам хватило. Оказалось, хоть Вова и не был блатным, но его вообще-то все по карагандинским кичам знали и уважали. И знаешь почему?

– Откуда мне знать? – ответил я.

– Оказывается Вова держал общак! Можешь себе такое представить?

Я понял, что тут надо бы удивиться и воскликнул:

– Как это?

– А вот так. – загадочно ответил Дюня, – Несколько воров в законе его к этому привлекли. К своим доверия у них не было почему-то. А с Вовой была какая-то история, когда он мог, но не сдал кого-то, потом еще и еще. В общем, стал своим, как говорится.

Я уже тут сидел, когда узнал, что кто-то в общак лапу запустил. Ну, Вова пришел на сходку, объяснил, что так мол и так… Паханы посовещались и сказали свое слово:

– К тебе, Вова, вопросов нет.

Мол, они примерно догадываются кто это крысятничал. Однако, того урода еще найти надо. Однако, он ведь может сделать так, что порешит незаметно и концы в воду. Так что, сказали, лучше тебе исчезнуть с карагандинского маршрута. И пристроили его сюда на Урал. Никто об этом не знал, кроме самих паханов, да и еще пары-тройки урок, что сидели уже тут на Урале. Я вот тоже знал… Так что, когда ты про него спросил, я нехорошо подумал. Подумал сначала, что ты от кого-то явился, чтобы того… сам понимаешь…

– Ну, теперь не думаешь? – спросил я.

– Теперь нет, – отрезал Дюня, – ты слишком заметный. И в форме, как я гляжу, один на весь состав… Нет, они бы кого-то помельче заслали.

Вскоре моя компания окончательно упилась и засопела на своих полках. Румын заснул, уронив голову на стол и свесив руки чуть до пола. Лопата, через полчаса, как заснул, вдруг стал метаться, выкрикивал что-то… А Дюня захрапел, словно вулкан Кракатау… Пару раз мимо проходила Лара, и глянув мельком на спящих, продолжала следовать куда-то в другой конец вагона. Было уже совсем тихо, если не считать храпа и сонного бормотания, раздававшегося то там, то тут.

Я ехал и думал о том, как странно, порой, складываются людские судьбы. Обычный человек, не блатной даже, и вдруг держит воровскую казну… Это, как если бы лютого диссидента назначили бы секретарём обкома партии… Чудно…

Снова прошла Лара, но на этот раз она остановилась в темноте прохода и уставилась на меня.

– Так чего ты про Вову спрашивал? – спросила она негромко. Видимо, не хотела никого разбудить.

– Ничего, – ответил я, – сказал, же: просто поздороваться хотел.

– Просто, говоришь? – было ощущение, что она хочет что-то прочесть по моему лицу, но у нее это не особенно получается.

– Ну, да, – подтвердил я, – А что не так?

– И чего вдруг именно теперь?

– Я его увидел второй раз в жизни несколько дней назад, когда в Краснотурьинск ехал. Сейчас еду обратно. Просто хотел сказать, мол, привет и прощай. Вряд ли я тут окажусь еще раз когда-нибудь…

– Может, передать ему чего? – спросила Лара.

– Да что передать? Мы же и не друзья даже.

– Пропал Вова… – вдруг сказал Лара, глядя в пол.

– Как это? – не понял я

– А так… пару дней как на работу не вышел, дома тоже нет его. В общем, сам понимаешь, что мне думать?

– Ну, может он запил? – предположил я.

– Нет. Вова не такой. Он ни капли в рот не брал. Даже по праздникам. Скорее всего… – Лара вздохнула, – старые дела его догнали… Жалко… Хороший пацан был…

– Был? -переспросил я.

– Да… я, может, и кажусь дурой, но сердцем хорошо вижу. Вижу, что ты точно не при делах… И также ясно вижу, что Вовы больше нет…

Она вдруг развернулась и стала медленно удаляться к своему купе, поминутно хватаясь за поручни, в такт покачиванию вагона. Я был ошарашен. Сказанное поразило меня как гром, как шальная пуля. Хотелось даже закричать: «Стойте! Этого не может быть! Зачем вы все это придумали?» Но, понятно, что я по-прежнему сидел молча, глядел в окно и все думал, думал…

А за окном простиралась холодная непроглядная ночь…

## На губе

Я протер глаза, и, скрипнув пружинами солдатской кровати, резко встал. Койка моего соседа по комнате лейтенанта-танкиста была идеально заправлена. Он отсутствовал – был в каком-то из караулов. Будильники, числом не менее трех, неистово звонили и скрежетали из разных концов комнаты так, словно бы предвещали немедленный конец света. Впрочем, как и всегда. Стукнув по «башке» каждому, я восстановил мягкую тишину раннего зимнего утра.

Моя дознавательская вольница закончилась пару дней назад, завершив тем самым великолепную «белую полосу» моей жизни. Я почему-то вспомнил, как возвращался в часть на хорошо знакомом, разболтанном на чудовищных рытвинах и ухабах ЛиАЗе. Тогда тоже, сквозь мутное заиндевелое автобусное окно, было видно, как пролетал этот медленный, пушистый, не очень крупный снег. Он тихо слетал откуда-то из небесных амбаров, закрытых от постороннего глаза серыми низкими облаками, и делал невидимыми поля и леса, что должны были бы тянуться до самого горизонта. В бригаду я, понятно, возвращался не торопясь. Вся предыдущая служба научила меня не суетиться по таким пустякам, а размышлять о чем-то более возвышенном. И вот вчера как раз и закончился последний день блаженства.

Позавтракав в нашей офицерской столовке, я направился в свою часть на утреннее построение, размышляя по дороге, что, видимо, отцы командиры, как и прежде, от большой «сердечной любви» снова сделают все от них зависящее, дабы дать мне завшиветь в нарядах и караулах. Я пыхтел папиросой и с приближением знакомых зеленых ворот со звездами, становился все мрачнее. Но, на сей раз, как это ни странно, все получилось немного иначе.

Выстояв на плацу с полчаса, я не без удивления отметил, что командир дивизиона лишь прошелся по мне мутным взглядом свежеизловленного карася, ища что-то или кого-то, и почему-то шевеля при этом губами, чем, видимо, и притянул из памяти рыбацкие аналогии. Вскоре, очевидно получив, внутри себя некий ответ на неизвестный вопрос, он тотчас и отвернулся: ему было явно не до меня. Признаться, я был даже несколько озадачен, ибо в напряжении ожидал потоков тупых, скабрезных, сто раз «пережеванных» острот. Это даже настораживало, но уже через минут пятнадцать все встало на свои места. Дядя Слава – прапорщик – штабист, тянущий последние, оставшиеся до пенсии месяцы, после развода все-таки одарил меня нарядом, хотя и совершенно блатным – дежурного по караулам. Отвечать там, в сущности, было не за что. Самое сложное, и, в сущности единственное, что все-таки нужно было сделать – это проехаться на ГАЗ-66 по лесам и развезти термосы с едой бойцам, которые караулили удаленные от гарнизона склады. Было, правда, одно отягчающее этот наряд обстоятельство. И был этим обстоятельством не кто иной, как подполковник Маслов – начальник гарнизона, и он же – формальный надзиратель за всеми гарнизонными караулами. Маслов уже давно стал притчей во языцах не только в гарнизоне, но думаю, что и далеко за пределами нашего округа. Это был на редкость одиозный персонаж, к которому, даже военная прокуратура не знала толком, как относиться.

Впрочем, думать, будто кто-то может относиться к нему с прокурорской строгостью, было бы наивно. Во-первых, если кому-то и приходило в голову приехать с проверками из армии или округа, то этот случайный ревизор довольно скоро возвращался обратно в свой кабинет в состоянии надолго измененного сознания. Дело было в том, что по приезде, Маслов как радушный хозяин, сразу же брал дело в свои руки и вел дорогого гостя в «генеральский городок», над которым начальствовал, словно китайский император над Тайным городом. Там, после двух-трех часов холодных и горячих вод во всевозможных банях, а также после непрерывной дегустации коньяков различной степени выдержки, на приезжего инспектора тотчас снисходило просветление. Он как-то вдруг целиком и полностью начинал понимать, насколько необоснованными были всякие там нелепые подозрения по отношению к этому хозяйственному, толковому и гостеприимному военному. С тем он и уезжал, по дороге размышляя, как бы дать по зубам тем выскочкам, которые вместо того, чтобы нести службу пишут гнусные пасквили в адрес столь выдающегося военачальника.

Однако, в один из странных дней господь ниспослал откровение и Маслову тоже. Оно, впрочем, было не особенно замысловато. Суть его, видимо, была примерно такой:

– Подполковник! Тебе осталось два года до пенсии! Что ты себе думаешь? Куда поедешь? Неужто губу раскатал, типа, что Я, за многочисленные «подвиги» твои, воздвигну тебе хоромы до небес? Да ни в жисть, Маслов! Сам мозгами-то пораскинь! Одного адского зелья ты выпил столько, что авианосец заправить можно! А сколько раз ты на заповедь «Не укради!» клал с прибором? А? Забыл, что ли? И ты теперь думаешь, что за все эти твои номера, что лицезрел Я с небес, Я готов предоставить тебе жилплощадь? Ага! Щас! Разгон только возьму от центра галактики! Ну, разве что в озере с кипящей серой, если ты не против! Думай, в общем! Конец связи!

И тут подполковник прозрел! И в самом деле! Ехать-то некуда… Пенсия на носу, до полковника дослуживаться, учитывая все те же «заслуги», вряд ли оставят… В общем – остепенился, подсуетился и, проведя через все те же банно-коньячные «круги рая» нужного человечка, оттяпал изрядный кусок земли в близлежащей деревне. Ну, земля – дело хорошее, кто бы спорил, но надо бы и построить на ней что-нибудь. Пусть не пирамиду Хеопса – времени маловато, но, скажем, Версаль в масштабе 1:3, – задача явно посильная. Именно с этого момента, как говорят злые языки, Маслов и проникся одной странной идеей, которой, впрочем, рано или поздно проникался всякий большой военный чин, имевший отношение к личному составу. Суть ее состояла в том, что гарнизонная гауптвахта – должна быть не столько исправительным учреждением, сколько источником бесплатной строительной рабочей силы. И когда пришло понимание вопроса, тогда-то стройка века и закипела.

Военные помельче, высказывались о масловской затее, в основном, в сомнительных выражениях, ибо время от времени под арест попадали ни в чем не повинные, и даже отличные бойцы, исполнявшие функции почтальонов, посыльных и даже шоферов разных начальников. Арестовывались они Масловым на десять – двенадцать суток, имея на руках все правильные документы, обладая образцовой стрижкой и свежевыстиранной формой, противогазом, и даже начищенным до масляного блеска оружием. Выглядел сам процесс ареста также банально, как сообщения замполита о том, что мы успешно идем семимильными шагами к построению коммунизма. Другими словами, обыкновенно после обеда, Маслов, не спеша и позевывая, выходил на крыльцо КПП «генеральского городка», и начинал «сканировать» горизонт. Если сходу добыча в руки не шла, он просто стоял и ждал. Бойцы, иногда пробегали мимо проходной гарнизона, лишь переходя на строевой шаг при виде грузного подполковника, и неловко бряцая при этом автоматом и противогазом. Маслову, строевой шаг, безусловно, нравился, но стройка деревенского «версаля» была в его глазах куда важнее военной хореографии. Короче говоря, при виде пробегающего мимо бойца, он трубно командовал:

– Товарищ солдат, ко мне!

Боец начинал юлить, доставал документы, удостоверение почтальона или же посыльного за каким-нибудь генералом, но все было тщетно. Далее следовала обычная чеканная фраза:

– Ты ни чем не виноват! Но на губу (гауптвахту, то есть) – шагом марш!

Поскольку документы Маслов тотчас отбирал, бойцу не оставалось ничего, как выполнить приказ. Впоследствии в частях и подразделениях даже вроде бы вышел тайный устный приказ: добираться до почты или городка строго через лес, минуя тем самым «генеральский городок», но это помогало лишь отчасти. Маслов ловил рабочую силу для своей стройки повсюду: в магазинах, на улицах городка, на той же почте, в общем – где угодно. Гарнизон для него стал чем-то вроде охотничьего заказника. Бойцов на стройке, впрочем, не обижал: разрешал давать добавку гауптвахтенной баланды, сколько захотят, никого особо в шею не гнал, работали спокойно и деловито, а иногда, в случае ударного труда, даже получали на всех пару пачек сигарет "Прима".

Мое первое, хотя и косвенное знакомство с хозяйственным подполковником произошло летом, и при несколько необычных обстоятельствах. Я тоже дежурил по караулам, и, заступив в наряд, застал такую картину. Бойцы старого наряда и мои стояли уже за воротами «генеральского городка», и пристально глядели в крону растущей там яблони, время от времени тыкая куда-то вверх карандашом или пальцем. Я подошел поближе, пытаясь понять, чье именно привидение они там увидели? Но, к моему удивлению, ни призрака, ни удавленника, ни даже Пушкинской русалки там не оказалось, и оттого любопытство мое разгорелось еще больше.

Боец из старого наряда, снова ткнулв сторону яблони карандашом, явно проявляя неподдельное возмущение:

– Не видишь что ли? Вон висит, правее толстой ветки!

– Не…,– упирался боец из моего наряда, – то мы посчитали уже!

– Тебя контузить что ли? Говорю, не считали мы то! С ним – семьдесят два и будет!

– Не… – упирался мой боец – Одного не хватает!

– Что тут происходит? – осведомился я.

– Яблоки считаем, – хмуро ответил боец старого наряда.

– Это еще зачем? – я подумал, что они меня разыгрывают, и потому сразу сделал значительное выражение лица.

– Как зачем? – в свою очередь удивился боец из моего наряда. – Маслов же велел яблоки по счету принимать!

– Маслов?.. – я был просто ошарашен, – Как это? А если упадет какое-нибудь на землю?

– Тогда его надо Маслову отдать, – с видом эксперта ответил боец моего наряда.

– Врешь! – не поверил я.

– Никак нет! – ответил боец старого наряда и протянул мне книгу приема- сдачи.

Я полистал ее и к своему полнейшему изумлению прочел несколько записей вроде:


24.7.85

Настоящим докладываю:

принимая караульное помещение, обнаружилось следующее:

– Мебель в караульном и хозяйственном помещениях исправна.

– Все лампочки в наличие и в рабочем состоянии

– Стекла все целые за исключением треснутого в окне кладовой.

– Помоечный инвентарь – исправен

– Помещения все сдаются в чистом виде.

– Яблок на яблоне у КПП – 82 штуки, упало -3. Все три переданы следующему наряду для дальнейшей сдачи начальнику гарнизона ппк Маслову.

– Происшествий и нарушений за время дежурства не было.

Подписи…

Не веря своим глазам, я только и смог выдавить:

– А «помоечный инвентарь», это что такое?

– Как что? – удился мой боец, – Ну там: швабра, тряпка и все такое…

– А, понятно… А где дежурный офицер?

– Так он… это… – боец старого наряда хмыкнул и махнул рукой куда-то в сторону городка. – Сказал, что он вам все передал уже…

– А кто дежурил?

– Дык этот… старлей Хабибулин.

– Понятно.– подумал я. Не утерпел, значит Ильдус. Уже, видать, где-то добирает недопитое за сутки… Ну да ладно, он мужик хороший, пусть себе отдыхает.

Минут через пятнадцать все, включая и «помоечный инвентарь», было принято. Старый наряд тотчас убежал в свою часть, скрывшись в близлежащем лесу, явно опасаясь возможных происков Маслова.

В этот раз мы пришли на КПП, когда уже было совсем темно. Яблоки считать, было не нужно, потому как на улице мела метель, и старому наряду было позволено удалиться восвояси довольно быстро. Помещение КПП оказалось удивительно неуютным и даже холодным. Положенных масляных обогревателей не было: они давно растворились где-то в недрах обширных масловских владений. Лампочки светили настолько тускло, что ни о каком чтении и речи быть не могло. Накатывала обычная «караульная» тоска.

До ужина оставалось еще около часа, и делать было решительно нечего, поскольку еще даже не звонили по поводу харчей, которые следовало развезти по караулам.

Вдруг к КПП подъехал "Москвич 412", какого-то невнятного голубоватого цвета. Оттуда вышел мужик лет пятидесяти в довольно сильно потертом драповом пальто и серой каракулевой ушанке. Из задней двери покряхтывая, выползла довольно полная женщина, одетая в зеленое пальто с меховым воротником и закутанная в толстый пуховый платок. Они явно направлялись к нам. На КПП пускать посторонних было не положено, и я решил выйти к ним сам.

– Слушаю вас, – упреждающе выступил я на крыльцо.

Мужик и его жена остановились шагах в пяти от меня и тотчас наперебой затараторили. Они боялись оставлять машину на ночь в городке и потому просили, чтобы она постояла у КПП: все же больше шансов, что не ограбят.

Я принял строгий вид и объяснил, что охранять их машину не собираюсь, а потому пусть ставят там, где разрешают правила, а в остальном – все, что произойдет дальше – это их дело и меня это не касается. Они замахали руками, мол, не надо охранять! Мол, воры побоятся вскрывать машину на глазах у нас, да еще и при свете фонаря. Я спокойно повторил, что даже если ее и будут грабить у меня на глазах, я и пальцем не пошевелю, поскольку – не по уставу. А телефона, чтобы милицию вызвать – у меня нет. Да и какая тут милиция? В общем, поставили они машину шагах в десяти от КПП, так, чтобы никому не мешать, и с тем и ушли.

Отужинав в офицерской столовой, я снова вернулся на КПП, где меня уже ждал ГАЗ-66, с тем, чтобы ехать развозить ужин по караулам. Надо сказать, что зимой это было самым приятным моментом во всем наряде. Ехать нужно было через леса, сплошь занесенные снегом, фары вырывали впереди какие-то неясные силуэты, а мохнатые ветки сосен, сплошь покрытые шапками снега, тяжело нависали над дорогой. Было очень тихо и только двигатель, когда дорога забирала в гору, начинал гудеть как-то более глубоко и солидно.

Вернулись мы уже ближе к полуночи, я отпустил водителя, а сам сказал бойцам, что ухожу спать в общежитие. Положено было, конечно, спать на КПП, на жестком холодном топчане, но до общаги было метров сто пятьдесят или чуть больше, а охранять там было нечего, так что – выбор был очевиден.

Бойцы тотчас меня заверили, что я могу спать хоть до восьми, и что они меня всегда прикроют, а если что, то кто-нибудь сбегает и меня разбудит. Было ясно, что им куда как интереснее самим подремать на том топчане, чем ходить всю ночь из угла в угол. Впрочем, я не знаю ни одного офицера, кто бы предпочел КПП общаге даже летом, я уж не говорю зимой, когда за окнами минус двадцать, да еще влажность под девяносто процентов… Ну, а на КПП хорошо, если до плюс десяти дотягивает… В общем, я ушел. Проснулся я рано утром, часов в пять, не торопясь умылся и пошел нести службу дальше. На удивление, мои бойцы не спали, но тотчас стали что-то прятать по карманам: явно резались в карты.

– Это так вы службу несете? – заорал я универсальную приветственную фразу.

Бойцы немедля надели на лица выражения серьезных защитников родины, будто только что сошедшие с агитационных плакатов МинОбороны.

– Под арест захотели? – продолжал я развивать несложную военную мысль, – А вот как Маслов объявится, а у нас тут не помыто! Сразу по двенадцать суток получите с отработкой на известных стройках!

Боец помоложе потащился в кладовую за помоечным инвентарем. Другой же стал с самым серьезным видом переворачивать стулья и устанавливать их на поверхность стола.

– Происшествия были какие-нибудь? – поинтересовался я для порядка.

– Никак нет, – вяло пробубнил боец. – Все тихо. Вообще никого не было, и звонков тоже никаких. А Маслов, говорят, уехал на неделю.

– Кто говорит?

– Да так… Ходят слухи всякие…

Я прошелся взад и вперед… Начиналось наитоскливейшее время. Термоса с едой надо было завозить караулам один раз в сутки, а более делать было уже решительно нечего. Часам к восьми, несмотря на прогнозы моих бойцов, объявился Маслов. Он был после небольшого перепоя, зол и, как всегда, деловит. Тотчас осведомился, что это за «Москвич» стоит у проходной? Я объяснил. Как ни странно, он возражать не стал, но, пахнув на меня перегаром, выдал, как само собой разумеющееся:

– Я у тебя бойцов забираю.

– Как так? – удивился я. Все-таки раньше, он хоть давал дослужить наряд, а уж потом отправлял под арест.

– Сегодня к вечеру толпа генералов приедет. – объяснил он, – Зам начальника округа и прочая пиз#ота. Так что мне нужны дрова для бани. Понял, нет? Бревна я привез, распилить теперь надо, ну и поколоть тоже…

– А как же я один тут? А если отлучиться понадобится?

– Да они тут недалеко будут, – загудел, словно пароход Маслов, – крикнешь, они и подскочат.

Слов у меня не было, и я только пожал плечами, мол, ты начальник, тебе виднее.

Вдруг у ворот КПП раздался бабий крик, плавно переходящий в пронзительный визг, какой бывает можно услышать на сельских похоронах. Мы с Масловым переглянулись и вышли на крыльцо. Около «Москвича» крутился тот самый мужик – хозяин машины – в каракулевой ушанке и баба в зеленом пальто и пуховом платке. Она поминутно взмахивала руками и орала, словно ее медленно затягивало в жерло молотилки.

– Это что там такое? – трубно осведомился Маслов.

– Ой! – снова заорала баба, – Товарищ начальник! Как хорошо, что вы здесь! Обобрали нас ночью вот эти вот ваши! – и она ткнула в мою сторону пальцем.– Подломили, сволочи, багажник и все как есть украли! Мы тут сыну колбасу, сало привезли, а они все украли! Ничего не оставили! Она чуть было не кинулась со мной драться, но Маслов вырос у нее на пути словно гора.

– Это вы что себе тут позволяете, гражданка? Это что же мой наряд вашу машину сторожить нанимался?

– Та нет! Но это ж они украли! Больше-то не кому!

– Знач так!– рявкнул Маслов, и баба чуть не уселась в сугроб. – Даю вам пять минут, чтобы покинуть военный объект. В противном случае, посторонний транспорт и вы будете задержаны до разбирательства.

Мужик тотчас шмыгнул за руль, а баба, сыпля проклятиями в чей-то адрес, проковыляла на заднее сидение.

Как только "Москвич" скрылся из виду, Маслов резко повернулся ко мне:

– Ты, как я понимаю, в общаге, ночевал?!

– Никак нет! – соврал я, даже не моргнув.

– Малчать! Он, понимаешь, себе спит, где хочет, а в это время его бойцы мародерствуют! Ко мне весь наряд!

– Есть, – ответил я и, что было силы, заорал: – Наряд, ко мне!

Бойцы были явно взволнованы таким поворотом событий. Не дожидаясь вопросов, они наперебой затараторили, что ничего не брали и к машине вообще не подходили. На это Маслов ядовито осведомился:

– Если вы не брали, значит, кто-то другой. А раз вы не видели, то, значит – спали как бля#и после попойки!

Бойцы попытались возразить, но были тотчас перебиты мощным рыком:

– Малчать! Знач так… Пойдете сейчас дрова пилить. Напилите мало – получите двенадцать суток. Нормально напилите… так и быть – дам по десять,– великодушно заключил подполковник. А тебе старлей, – продолжил он, когда бойцы со всех ног побежали пилить, – я впаять не могу, но я твоему начштаба позвоню. Мужик он крутой – мало не покажется.

– Да за что? – возмутился я, – Я им сразу сказал, что охранять их машину не буду!

– За то, что в общаге спал. А кто колбасу спер я разбираться не буду. Мне это – по х#й мороз! Понял?

– Так точно, – ответил я, с трудом скрывая радость.

Был когда-то старый анекдот, переиначенный кем-то из офицеров на почву нашей бригады. Мол, помирает в каком-то дивизионе офицер, и бог его отправляет в ад. Кто-то из ангелов спросил, мол, за что? Служил как все, грехов особых не делал, почему в ад?

– Ай, – отмахнулся бог, – после этой бригады, ему и ад покажется раем!

Так вот, у нас на гауптвахту никого не отправляли – еще чего! Будет он там отдыхать! Просто мордовали нарядами почти до потери инстинкта самосохранения… А тут – сам Маслов будет ходатайствовать! К концу наряда Маслов свое слово сдержал: бойцы получили по «десятке», а я – полнейшие заверения, что завтра же мне «мало не покажется». Я, как положено, сказал «есть-разрешитеидти», и с тем и удалился, радуясь про себя нечаянной радости.

На другой день, на утреннем построении, начальник штаба подозвал всех офицеров и сообщил, что по ходатайству подполковника Маслова, он объявляет мне трое суток гауптвахты. В строю прошел ропот зависти. Дело в том, что ко всем прочим «благам» офицерской гауптвахты, добавлялось еще и то, что находилась она только Киеве, а потому я получал еще и бесплатный отпуск домой.

После построения ко мне подошли известные личности: Коля, которого заставили пойти в армию второй раз, а потому он объявлялся в бригаде примерно один раз в десять дней, дабы только не пришили дело о дезертирстве, и Ильдус Хабибулин – отличный мужик, но, к сожалению, законченный алкаш. Оба они, знали о прелестях офицерской гауптвахты не понаслышке.

– Ну, ты как вообще знаешь, куда там че совать? Ну, типа, как надо приезжать, что говорить? – осведомился Коля.

– А что? – удивился я – Какие-то хитрости есть?

Они с Ильдусом переглянулись и Коля заулыбался:

– Ладно, – солидно сказал он. – Ты, я вижу, совсем чайник. Я тебе все расскажу. Значит так. Первый день ты приходишь на губу как сейчас, и постарайся не бриться хоть пару дней. Начальник караула тебя отправит стричься и бриться. Погуляешь сутки – двое, пострижешься и придешь обратно. Но придешь не в сапогах, а в туфлях. К тому времени тот начальник сменится. Тебя отправят за сапогами. На губе положено в строевой форме быть. Опять погуляешь сутки – двое, типа ты уехал в Чернигов к себе за сапогами. Потом придешь в сапогах, но без портупеи. Снова – та же фигня. Тебя же никто не инструктировал, как и чего?

– Нет, – ответил я, пораженный глубиной Колиного жизненного опыта.

– Ну вот, – продолжал он, кивнув,– Где-то через неделю в общей сложности, заступишь на губу. Не боись, в твоем предписании будет все отмечено, мол, приехал в туфлях, приехал без портупеи и тому подобное. В штабе потом вернешь, пусть утрутся.

Я поблагодарил Колю за науку и тотчас удрал отбывать «наказание», пока начальство не вздумало «смягчить» мою долю каким-нибудь новым нарядом или караулом. Я все сделал, как велел Коля и был немало поражен, что весь ритуал, отработанный поколениями «губарей» работает прекрасно и местами напоминает постановку в каком-то сюрреалистическом драмкружке. Вот я пришел в туфлях, и начальник караула искренне сетует, и с прискорбием сообщает, что он, мол, и хотел бы меня принять, но никак не может, поскольку первая же проверка – и он окажется со мной на соседних нарах. Я делал понимающее лицо и успокаивал как мог того капитана или старлея, заверяя, что сто пятьдесят километров в одну сторону для меня вовсе не крюк, и я, глубоко сознавая свою вину, непременно проделаю этот скорбный путь и вернусь в обуви самого уставного вида. На том мы расходились, и я удалялся к своей семье и сапогам, привезенным, разумеется, в чемодане со всеми прочими предметами воинского туалета.

Но, как и предсказывал Коля, примерно через неделю, все-таки наступил день, когда пришлось-таки склонить голову перед Фемидой и переступить порог учреждения, призванного вернуть меня обратно в строй образцовым военным. Надо сказать, что с первых же минут пребывания в исправительном учреждении, я был поражен, и не чем-нибудь, а опять же – армейской логикой. А уж этим-то меня удивить было на тот момент крайне сложно. Дело в том, что портупею, за которой я «ездил» в Чернигов, у меня тут же и отобрали на досмотре, дабы я не повесился от навалившейся на меня радости. После потребовали отдать все режущее и колющее, чего у меня не было и так, и с тем препроводили в камеру. Надо сказать, что Коля меня не инструктировал, а потому я был также поражен еще целым рядом сюрпризов. Во-первых, на офицерской губе камеры не закрывались, и можно было ходить друг к другу в гости. Во-вторых, можно было курить, сколько влезет и когда угодно. Единственным ограничением, и, пожалуй, самым существенным, было то, что нары днем поднимались к стене и запирались на замок: днем не поспишь. Да это, в общем-то, и правильно, ибо, что же тогда ночью делать?

Первые сутки прошли в знакомствах. Было на губе не так много народу, видимо, во всех частях Киевского округа, гауптвахтой баловали не часто. В общей сложности, кроме меня сидело еще пять человек: капитан – авиационный техник, лейтенант-танкист, два медика-резервиста, попавшие на губу прямо из военных лагерей, где проходили переподготовку и прапорщик-десантник из какой-то разведроты. Каждая из услышанных мною историй была не сильно длинной, но вполне запоминающейся, вероятно потому, что имела одну и ту же общую деталь: все без исключения присутствующие, кроме меня, военные были арестованы в скором времени после сокрушительного поражения в борьбе с «зеленым змием». В остальном, обстоятельства их ареста более или менее отличались. Капитан, например, выходя из пивной, увидел, как менты пытаются загрузить в «воронок», какого-то нетрезвого гражданина. Он принялся было выручать товарища по «душевному состоянию», будучи, во-первых, почему-то уверен, что перед ним – очевидный произвол, а во-вторых, ему кто-то говорил, что как военного, менты его схватить не посмеют. Но менты посмели, и по дороге к себе, скинули, уже присмиревшего капитана в руки ближайшего патруля, совсем недалеко от комендатуры, где он и получил от коменданта свои трое суток.

Танкист "соорудил декорацию" посерьезнее. Он ездил забирать свой танк из капремонта, и на какое-то время был вынужден задержаться в том самом маленьком городке, где и находился ремонтный завод. Там он истомился душевно больше месяца, периодически названивая в свой полк и получая гневные взыскания за нерасторопность. Затем, когда танк, наконец, был готов к отправке, пришлось ждать еще дней десять, когда, наконец, подадут вагон и платформу, дабы дотащить боевую машину до родной части. Когда же, наконец, все сложилось, и состав тронулся, лейтенант выставил на платформе положенный караул, и затем решил расслабиться приготовленными в столь долгом ожидании запасами, коих на тот момент, уже, видимо, хватило бы, чтобы полностью заправить баки стратегического бомбардировщика. Как долго он расслаблялся – история умалчивает, но на одной из узловых станций недалеко от Киева, согласно существующим уставам, его караул пришли проверить. К тому времени лейтенант уже пришел в состояние, когда был склонен видеть агентов мирового зла даже в машинисте поезда и его помощнике. Приняв во внимание сложную международную обстановку, он быстро приказал бойцам занять круговую оборону и отстреливаться, в случае, если враг посягнет. К счастью, бойцы смотрели на мир более реалистично, и уже через полчаса лейтенант был скручен подоспевшим подкреплением, и с тем препровожден в направлении противоположном тому, куда продолжил свое движение состав и увлекаемый им танк с бойцами. Лейтенант бился, пытался укусить начальника патруля, обзывал всех иудами, наймитами дяди Сэма и названиями некоторых парнокопытных животных. В комендатуре он отказывался отвечать на вопросы и поминутно убеждал дежурного офицера в том, что и под пытками не выдаст ни имени своего командира, ни место дислокации части. Когда же дежурный, вконец уставший от всей этой филиппики приказал лейтенанту молчать, тот гордо вскинул голову и потребовал обращаться с ним гуманно, как и положено обращаться с военнопленными.

Обо всех своих «подвигах» он прочел на следующее утро в протоколе задержания и пришел в тихий ужас. Он понимал, что его ждет кара, рядом с которой повешенье на рее может выглядеть как акт гуманизма.

Надо сказать, что офицерам редко дают больше трех суток. Это, кажется, максимум, который может объявить командир полка. Но тут на лейтенанта опустилась длань закона в лице зам.командующего округом по вооружениям, самого генерала армии Преснякова, и лейтенант получил «высшую возможную меру» – десять суток. «Высшую», разумеется, если речь не идет о делах, которыми интересуется военная прокуратура.

Медики, как я и говорил, были резервистами, и попали в военные лагеря на переподготовку при Киевском военном госпитале. Видимо, к их приезду весь медицинский спирт был предусмотрительно перепрятан в различных сейфах. Думается, это обстоятельство их и повергло в глубокое уныние, а потому они исчезли из расположения своего лагеря уже на вторые сутки в поисках чего-то, что могло бы скрасить, уже успевшее опостылеть, военное существование. Как назло именно в этот момент начальнику медицинской службы округа взбрело в голову нагрянуть с проверкой, и два военных эскулапа были застигнуты на горячем. Гнев генерала-медика был, видимо, не так силен, как в предыдущем случае, и они получили всего по пять суток.

Последним в этой компании был прапорщик-разведчик. Для прапорщиков "высшей мерой" было, кажется, суток пятнадцать, которые он и получил, будучи найденным в какой-то подсобке аэропорта Борисполь, в состоянии, крайне напоминающем кому. Важно отметить при этом, что он не улетал, а как раз-таки – наоборот – прилетал из Германии, где и служил. Где именно начался столь сложный путь алкогольной интоксикации он уже, понятно, и сам припомнить толком не мог. В его памяти лишь всплывали отдельные картины одна другой краше: вот он от кого-то отбивается, размахивая самодельной, добротно сработанной из дверной цепочки нунчакой, а вот, какие-то крепкие ребята его уже держат. Впрочем, то, что соперник оказался крепким, было ясно и так, судя по желто-лиловому кровоподтеку вокруг левого глаза. На тот момент, когда я разбавил эту компанию своим присутствием, прапорщик уже отсидел семь суток, истомившись страшно. Все-таки, при всех радостях офицерской губы, о том, чтобы опохмелится, речи быть никак не могло.

Когда церемония знакомства закончилась, и мы уже пару раз посетили курилку, я был вынужден констатировать, что делать тут решительно нечего. Единственные книги, разрешенные в камере – это военные уставы и Марксистско-Ленинские первоисточники. Недоработка со стороны Коли тут чувствовалась очень остро, поскольку я, понятно, никаких книжек с собой не прихватил.

За последующие два часа были рассказаны все анекдоты, и вскоре повисла неловкая пауза. Капитан оказался единственным подготовленным к несению "гауптвахтенного креста" – у него был какой-то том Ленина, толстая тетрадь для конспектов, и даже цветные ручки, для подчеркивания наиболее мудрых мыслей о торжестве мирового коммунизма. Короче говоря, он довольно скоро и полностью погрузился в увлекательный мир классовой борьбы и критики идеалистических мировоззрений.

Один из медиков, наплевав на требования внутреннего распорядка, завернулся с головой в шинель и улегся прямо на пол под батареей парового отопления. Уже через четверть часа он гулко захрапел, вызывая жутковатые ассоциации, связанные с катастрофическими землетрясениями. Второй медик и танкист, тоскливо переглянулись. В их глазах читался ужас перед предстоящей ночью: они были его соседями по нарам.

Прапорщик, стоя в дверях камеры, безразлично подбрасывал и ловил спичечный коробок. Танкист несколько раз сопроводил глазами полет коробка, и застыл: его осенила гениальная идея.

– А не сыграть ли нам?

И он изложил правила простой, но забавной игры, придуманной, видимо еще где-то на нарах царских острогов.

Коробок подбрасывался и затем падал, ложась вверх какой-либо из граней. Это могла быть либо одна из наиболее широких граней – с этикеткой или без, либо узкая и длинная, на которой нанесена полоса серы, либо, что бывало редко, коробок становилася на торец. В зависимости от этого начислялось одно, пять или десять очков. Одна из больших сторон, которая без этикетки, означала «ноль», и сжигала все очки, полученные в текущем раунде, а потому нужно было вовремя остановиться и передать коробок следующему игроку. Тот, кто набирал раньше всех двадцать одно очко – выигрывал. Вскоре стало понятно, что играть «просто так» совсем не интересно. Надо играть на «что-то». На сигареты играть бессмысленно, поскольку все равно их «стреляли» друг у друга, денег не было – их сдали, когда садились, в общем – надо было что-то придумывать. Идея пришла прапорщику. Он предложил, чтобы проигравший протолкал коробок носом по всему периметру стола. Эта идея всем понравилась. Капитан оторвался от конспектирования и скептически поджал губы: он явно не верил, что это вообще возможно. Однако он глубоко ошибался, витая где-то в дебрях эмпириокритицизма. К концу дня каждый из нас достиг в деле толкания коробка носом невероятного мастерства. Задача при этом все усложнялась и, в конце концов, коробок надо было толкать "стоя", так, чтобы он не упал на бок. Но и это в скором времени, благодаря многочисленным упражнениям, оказалось задачей вполне тривиальной. Лично у меня впереди было еще двое с половиной суток, и нужно было срочно найти какое-то занятие. Читать уставы мне, понятно, в голову не приходило. И тут из груди прапорщика вырвался тяжелый душевный стон:

– Эх, хоть бы в «дурака» сыграть… так карты у меня отобрали… Из самой Германии вез… с бабами голыми, – мечтательно добавил он.

– Где отобрали? – поинтересовался танкист.

– Да здесь же… – продолжал изливать тоску прапорщик.

– Ну, нету, так надо сделать, – предложил медик.

– Из чего? – как бы зная заранее, что не из чего, ехидно осведомился танкист.

– Ну, вон, давай у капитана пару листков попросим.

– Не дам тетрадку рвать на всякие глупости! – заявил капитан, ставший было твердо на путь своего исправления. Он захлопнул конспект и засунул его подмышку.

– Да нет, из тетрадки все равно не получится, – задумчиво сказал прапорщик – там через листок насквозь видно. Не годится… Тут что-то потолще надо, типа как альбом для рисования.

– Ага! – Скептически отреагировал один из медиков, – давай, прям щас вот позовем начальника губы и попросим альбом для рисования! Может еще и контурные карты заодно?

– Я ж сказал «типа»! – обиделся прапорщик. – Понятно же, что нету…

– Стой! – танкиста явно осенило. – Ватман! В столовке!

– Какой еще ватман? – удивился медик.

– Ну в столовке окна не забелены, как положено, а закрыты ватманом.

– А точно! – подтвердил прапорщик. В нем явно проснулся, дремавший было наблюдательный разведчик.

– Кто-нибудь будет отвлекать курсанта на раздаче, а я тем временем вытащу его и спрячу,– продолжал развивать мысль танкист. – У меня в сапоге перочинный ножик! Я его прихватил на всякий случай. Там ножницы есть!

– Ты что же ножик не сдал? – уважительно поинтересовался прапорщик.

– Не-а. Сам не знаю почему. За него мне, правда, еще пару суток впаять могут… Но ради такого дела…

Наступило время обеда. Мы двинулись в направлении столовой. Старший из медиков, разбуженный из подбатарейной спячки шел, поеживаясь и позевывая. Он вертел головой во все стороны, и смотрел на мир довольно удивленно, будто не понимал, как он сюда попал. Про операцию с ватманом ему пока рассказать не успели. Капитан шел сзади. К идее переустройства офицерской гауптвахты в некий филиал одного из казино Лас-Вегаса, он относился скептически, или, может быть, просто подозревал, что цветных ручек ему, пожалуй, больше не видать, и мудрые мысли классиков теперь придется подчеркивать обычным карандашом.

Зайдя в столовую, младший из медиков ринулся к амбразуре, в которой уже стоял безразличный курсант в белом фартуке, держа наперевес огромную поварешку.

– Скажите, – осведомился медик, – а вы посуду хлоркой обрабатываете после каждой готовки? Меня это интересует как медицинского работника.

– Не знаю… – замялся курсант.– Я не повар, я только на раздаче.

– Понятно. А вы из какого училища будете?– серьезно, будто собирался взять информацию на карандаш, продолжал медик.

– Из КВИРТУ (Киевское Высшее Инженерное Радио Техническое Училище), а че?– курсант медика, похоже, не испугался.

– Да ниче! – парировал тот. – Вот выйду отсюда, и рапорт накатаю, о несоблюдении санитарных норм. Второй день на тарелках старый жир нахожу!

– Какой еще жир? – возмутился курсант.– Делаем все как положено!

Над ухом медика склонился разведчик и что-то таинственно прошептал.

– Ладно, разберемся! – пообещал медик и, взяв миску с борщом, отошел к столам.

Курсант открыл, было, рот, чтобы сказать ему в след какую-то дерзость, но тотчас замолчал и завертел головой. Он явно не понимал, почему вдруг около раздачи стало намного светлее, и почему это вдруг танкист как-то преувеличенно усердно заправляет штаны и застегивает китель на все пуговицы. Он так и не понял, видимо, что произошло, поскольку больше не проронил ни слова, и, разливая по мискам борщ, как-то растерянно вертел головой по сторонам.

Отобедав, мы вернулись в камеры и вскоре работа закипела. Предчувствия капитана сбылись вполне. У него были изъяты не только ручки, но и простой карандаш с линейкой. Танкист достал из-за пазухи похищенный ватман, немного пожелтевший от времени. Он был сложен в восемь раз, и теперь танкист аккуратно, словно «свиток Мертвого моря» разглаживал его на столе. Первым делом были отобраны два художника для рисования карт-картинок. Оказалось, что и танкист и старший медик, отказавшийся при виде новой затеи бездумно убивать время под батареей, неплохо рисуют. Младший медик чертил на ватмане одинаковые прямоугольники, а прапорщик вырезал миниатюрными ножницами, входящими в комплект вынутого на свет из танкистского сапога перочинного ножика, из них карты. Карты получались размером со спичечный коробок, но все были счастливы и на том. Примерно через час была создана колода из пятидесяти двух карт.

Двое суток, оставшиеся мне для полного исправления прошли быстро. Мы сыграли во все мыслимые игры, какие только могли припомнить. Капитан по-прежнему конспектировал и наших страстей не разделял. Прапорщик заметно повеселел. Теперь оставшиеся шесть суток выглядели в его глазах не так уж страшно. Теперь он мечтал лишь о том, чтобы за последующие пару суток арестовали бы еще хоть сколько-нибудь человек.

Когда я уходил, мы сговорились, что если прапорщик будет освобождаться последним, он завернет колоду в бумагу, на которой напишет послание от всех нас, и спрячет ее где-нибудь в курилке, чтобы следующим губарям было не так тоскливо.

Освободившись, я понятно, не ринулся тотчас в бригаду тащить наряды, а пошел на автовокзал, где за бутылку дешевого вина (это тоже было частью Колиного инструктажа) получил справку, что два дня в сторону Чернигова билетов не было. До полного освобождения из этого странного неприятного мира бредовых идей и полнейшего абсурдизма, мне уже оставалось совсем немного: месяца три, при самом плохом раскладе. Но я, тем не менее, проторчал там еще четыре: армия полюбила меня куда больше, чем я ее, и не хотела отпускать, хотя и забыла, наверное, сразу же, после того, как я ступил за ворота, и отправился в обратный путь, в тот мир, откуда пришел два года назад. Теперь уже я уходил навсегда.

# Примечания

1

Забайкальский военный округ

2

Шпага – пятидесяти градусная спиртосодержащая жидкость, применяемая в авиации против обледенения стекол

3

Имеется в виду роман С.Лема «Непобедимый»

4

ДШБ – десантно-щтурмовой батальон

5

В советской армии почти все символы родов войск, которые носили в петлицах, имели «неформальное название». Так эмблема военных медиков – змея, обвивающая чашу, называлась "теща за чаем". У пехотинцев – звезда, обвитая венком, называлась – «Сижу в кустах и жду «героя»». У артиллеристов – «палец о палец…» и т.д.


6

На армейском слэнге «губа» – гауптвахта.

7

Дисбат – дисциплинарный батальон. По сути дела – штрафбат мирного времени. Часто, в случае совершения какого-то воинского преступления, солдаты предпочитают дисбату обычную зону.

8

Дешевая смесь жиров низкого качества, типа говяжьего, костного и т.д. Редкая гадость, очевидно и весьма вредная для здоровья. Однако в армии ее использовали в готовке повсеместно

9

Длинный открытый прицеп.

10

Развод – построение перед заступлением в наряд на службу.

11

Общевойсковой защитный комплект. Довольно плотный прорезиненный плащ, перчатки и бахилы на случай химической или бактериологической атаки. Часто используется для экзекуций, поскольку он очень неудобный и в нем очень жарко.

12

Десна – военный городок на другом конце полигона, примерно в 70 км от нашей части.


13

Оперативный дежурный – особый наряд, который несут офицеры штаба, как правило, старшие. Именно оперативный дежурный получает все приказания по секретной связи о боевой тревоге, начале войны и тому подобное. Он же докладывает в округ о всякого рода серьезных ЧП. На время дежурства он не подчиняется в части никому, только начальнику округа, командующему армией, фронтом и вышестоящим оперативным дежурным.

14

Позывной штаба первой армии.

15

Позывной штаба округа.

16

Вводная – учебная задача, которая дается в нарядах или карауле, с тем, чтобы тренировать личный состав как действовать в нестандартных условиях, в случаях аварий и т.п.


17

Здесь намек на персонажа Ильфа и Петрова из «12 стульев» – инженера Щукина.