# Банда возвращается

Андрей Николаевич Воронин

Офицер ФСБ Александр Бондаревич по прозвищу Банда получает новое задание – расследовать цепь преступлений, совершенных в Кремле. Но кремлевские кабинеты иногда опаснее любых бандитских притонов. Могущественные преступники не выбирают средств, ставка в игре – судьба России. Победитель получит все, а проигравший просто погибнет.

© Воронин А., 2014

© Подготовка, оформление. ООО «Харвест», 2014

## Глава 1. Вор и закон

Виктория Макарова,

7 утра,

23 марта 1996 года,

стрелковый тир

Серая фигура на несколько секунд появилась в освещенном пространстве. Мгновенно грохнул выстрел; потом следующий… Гильзы одна за другой со звоном посыпались за спину стрелка. Едкий запах пороха распространился в помещении, и без того насквозь пропитанном дымом.

Виктория заглянула в смотровую трубу. Удовлетворенно сжала губы.

– Кажется, попала… – она любила так пошутить.

– Как обычно, голубушка, – старик, не утративший в свои годы зоркости, не нуждался в зрительной трубе, чтобы оценить результаты стрельбы. – Стабильность результата, как известно, залог успеха. Ты в хорошей форме, – он с удовольствием хвалил девушку, она была ему симпатична. – Постреляешь сегодня из спортивного оружия?

– Нет, Порфирий Корнеевич, спасибо, – отказалась Виктория. – Настроение сейчас немного не то. Да и надо на службу пораньше.

Девушка уселась за столик, разобрала личное оружие и принялась за чистку и смазку частей.

Работа спорилась у нее в руках. Сразу было видно, что оружие очень нравится Виктории. Если человеку что-то нравится, это невозможно скрыть. И дело, которое нравится, получается лучше всех иных дел.

– Лихорадит Дом? – то ли спросил, то ли просто заметил служащий тира.

Виктория, не отрываясь от дела, кивнула:

– Да, конечно, скоро выборы… Наверняка предстоит предвыборная поездка. Думаю, вы представляете уровень сложности… Исключить надо любые неожиданности, – девушка улыбнулась краешками губ. – И Президента прикрывать грудью… Да у нас всегда хлопоты, тихо не бывает.

– Понимаю, понимаю, голубушка, – закивал старик, глядя на Викторию с нескрываемым уважением. – Передавай привет от меня Науму Степановичу, совсем что-то в тире бывать перестал. Раньше-то любил.

Девушка заканчивала со смазкой:

– Хорошо, Порфирий Корнеевич. Сегодня же увижу его и передам. Правда, ему теперь не до личных разговоров. Крутится как белка в колесе…

– Конечно, конечно, голубушка… – служащий тира развел руками. – Понятное дело, ответственность… Не всякому под силу тянуть такой воз.

– А вы как? Постреливаете? – из деликатности полюбопытствовала девушка.

Старик усмехнулся:

– Да только глазами, считай, и постреливаю, – он взялся метлой сметать с пола гильзы.

– Вы скромничаете. Я видела, сколько у вас призов…

– Прошли эти времена. Будто и не со мной было.

Девушка поднялась.

Небольшой пистолет итальянского производства скользнул в кобуру из тонкой кожи под мышку за левую грудь. Виктория скинула черный халат и в строгом деловом костюме вышла из зала стендовой стрельбы.

В комнате ожидания она осмотрела себя в зеркало, воспользовалась дезодорантом, отбивая запах пороха. Увы, этот запах не всем приятен. Расправила складочку на рукаве пиджака и двинулась по коридору прочь…

Старик, опершись на черенок метлы, все щурился на мишень, тихонько качал головой:

– Это же надо!.. Пришла, выбила всю десятку, словно ножницами вырезала, и ушла… И внешностью одарил Господь, и не дура… – старик вздохнул и почесал заросший щетиной подбородок.

* * *

Александр Бондарович,

8 утра,

23 марта 1996 года,

Садовое кольцо

Молодой парень в штатском ловко вел автомобиль; одним глазом посматривал на дорогу, а другим на Бондаровича:

– Читал я сегодня, Александр Владимирович, из-за чего подняли опять шум с перезахоронением Ильича. Оказывается, генная инженерия скоро позволит вырастить точную копию человека по одной клетке…

Бондарович, известный в тесном кругу друзей и сослуживцев под прозвищем Банда, усмехнулся:

– Копию человека? Это же будет катастрофа…

Молодой водитель, сделав значительные глаза, ловко сворачивал с улицы в тесный проулок:

– Да… Шотландцы уже получили овцу – точную копию матери-овцы.

Банда удивился:

– А наши?

– Наши пока дальше тутового шелкопряда не потянули. Но, пишут в журнале, что есть новые разработки, которые позволят вплотную подойти к дублированию человека… – водитель засмеялся. – Вот правительство и боится, что коммунисты вождя себе восстановят и снова революцию устроят, как в семнадцатом. Поэтому в правительстве и хотят его, сердечного, кремировать поскорее… Верят в роль личности в истории. А вы верите, что все можно опять перевернуть?

Александр задумался на минуту:

– Отчего ж нельзя?.. Повернули в одну сторону, могут повернуть и в другую. Я не верю политикам, которые утверждают, что процессы стали необратимыми… И вообще я не верю политикам.

– Всем?

– Подавляющему большинству.

– Интересная позиция, товарищ майор.

– Понимаешь, порядочный человек не идет в политику. А если и хочет попробовать, то его не пускают… его же принципы. В политике грязно все…

Шофер кивнул:

– Я согласен. Как в общественном туалете, в котором дышать не хочется… Лично я никогда бы не пошел в политику… Гораздо интересней бандитов ловить. Тут все ясно: вот ты, а вот бандит… А в политике попробуй разбери, где друг, где враг: все тебе улыбаются, все тебе руку жмут, обещают с три короба… Нет, не пошел бы я – определенно…

Две «девятки» одна за другой уже неслись по Кольцевой. Не было на них никаких специальных знаков и отметин; их уже лет пять как прекратили ставить на скрытое патрулирование. Секретные знаки, которыми раньше их помечали, в сегодняшней разудалой Москве становились известны преступникам едва ли не быстрее, чем своим – постовым. Преступники научились покупать информацию, научились находить тех, кто не прочь был ее продать, и не жалели на это средств. Так что и толку от знаков не было никакого, сплошная «засветка».

Бондарович иронически скривился:

– Дима, брось болтать чушь! Кому мы с тобой нужны в большой политике? Ты смотри лучше за дорогой. Разговорился…

– Дорога у меня под полным контролем, товарищ майор, – молодой водитель в гражданской одежде с бессильной злостью посмотрел вслед новенькой «Тойоте», лихо перестроившейся из ряда в ряд перед самым его носом, потом вернулся к предыдущей теме. – Я вот все о генной инженерии… Ну понятно: тутовый шелкопряд, овца… А представляете себе, как сразу десять Володей Ульяновых подрастают тут и там, на пятерки в гимназии учатся. Растут этакие примерные мальчики, рафинированные интеллигентики. Да Карла Маркса вечерами почитывают, да Георгием Валентиновичем интересуются, то бишь Плехановым… Вот бы страху натерпелись демократы и новые русские, а? – парень от души рассмеялся. – Вы правы, кое для кого это будет настоящая катастрофа!..

Бондарович внимательно поглядывал за окно:

– Баламут ты, Дима. Никак не дождусь, пока повзрослеешь…

– А никогда! – засмеялся Дима. – Я где-то читал, что настоящий мужчина – до самой смерти мальчишка…

Бондарович посмотрел на него насмешливо:

– По-моему, ты чересчур много читаешь. Тебе это не на пользу… – он кивнул за окно. – Остановишься, не доезжая квартала до места, – голос майора Бондаровича стал по-деловому серьезным и каким-то сухим. – Останешься дежурить возле машин; посматривай вокруг и одну машину держи открытой – наготове. Надеюсь, инструкции еще не позабыл? Со своей генной инженерией…

Лейтенант Дима Морозов обиделся:

– Товарищ майор, почему я должен опять машины сторожить? Неужели у вас есть лишние люди для проведения операции? – обида была далеко не притворная. – У меня новая сигнализация стоит, в конце концов; уже давно никаких угонов не было… Разрешите с вами! Ведь каждый человек на счету!..

– Отставить разговоры, лейтенант, – хмуро осадил его Бондарович. – Поворачивай свою колымагу и паркуйся возле того двора.

Дима Морозов подчинился. Он знал, что с Бандой спорить бессмысленно…

Машины остановились, пятеро мужчин покинули их и по одному, по двое двинулись вдоль по улице. Куртки на всех были расстегнуты, чтобы без задержки вытащить из наплечной кобуры свои «стечкины», чтобы скрыть «полноту» от бронежилетов. Взгляды, незаметные для окружающих, – цепки и сосредоточенны. Движения – осторожные.

Предстояло задержать серьезную фигуру, и сделать это было желательно безо всякого шума. Однако с уголовной «братвой» ничего предугадать нельзя. Эта публика – труднопредсказуемая. Кто знает, что или кто в момент задержания окажется в квартире. Деньги, «порошок», оружие, кто-то из «сгоревших» – находящихся в розыске… Уголовники способны на самый дикий фортель. В любом из случаев дело может окончиться отчаянной пальбой, как в вестерне. А этого допустить никак нельзя, это уже – грязная работа, недостойная профессионалов.

Оставленный возле машин Дима Морозов, чьи рвение и энтузиазм сегодня вряд ли могли найти себе выход, с тоскливым выражением на лице обходил «девятки», пинал покрышки, на кои налип мокрый снег, закуривал наконец, усевшись на капот. Мысленно сетовал на свою незадачливую и негероическую судьбу. Парень прекрасно понимал, что никакой оперативной необходимости в дежурстве возле машин боевого офицера нет и быть не может. Все просто было до смешного…

Год назад, еще работая в РУОПе (оставаясь однако агентом ФСБ – так называемые параллельные дела), майор Бондарович попал в нелепую и неприятную историю. Оставив служебный автомобиль на улице, он поднялся в квартиру жены некоего Тарасова, чтобы взять у нее какие-то показания. Совершенно неожиданно он застал дома самого Тараса – известного «солнцевского» рэкетира, ударившегося в бега. После короткой схватки Банда зло и с удовлетворением тащил преступника, закованного в наручники, к машине… и не обнаружил ее на месте. В те пять минут, за которые он геройски в одиночку брал бандита, московские «умельцы» успели взломать замок, отключить сигнализацию и угнать машину. Отыскать ее доблестная ГАИ так и не смогла. По всей видимости, уже через час «семерку» разобрали на запчасти; кузов и все ненужное, разумеется, вывезли на металлолом. Собирать ее теперь оставалось разве что по кусочкам на авторынках в Солнцево да у платформы Северянин… Что – понятное дело – нереально.

Ясно, что в родном управлении этот обидный случай надолго, если не навсегда, запомнился; майор Бондарович, несмотря на свой героический поступок – задержание рецидивиста, стал предметом насмешек и подколок сослуживцев. Да и получение новой машины было процессом долгим и неприятным. Больше всего пострадала гордость опытного оперативника. В прежние добрые времена угонщики и помыслить не могли бы похитить машину, принадлежащую доблестным органам.

Впрочем, в тот раз они могли ни о чем и не догадываться… Стоял себе чей-то автомобиль – ну и стоял!..

Единственное, что смягчило ситуацию буквально через день, – было похищение новенькой служебной «Волги» из-под окон начальника РУОПа генерала Рушайло. Тут не могло идти и речи об ошибке – угон был демонстративным и даже издевательским: мол, вот вам, «рексы», ловите…

Генерал рвал и метал.

В тени его гнева история с «семеркой» Бондаровича утратила свою остроту.

С тех пор, уже вернувшись в ФСБ, перейдя в службу с неудобоваримой аббревиатурой СБНВФБ (Служба по борьбе с незаконными вооруженными формированиями и бандитизмом), майор Бондарович старался никогда не оставлять машины без присмотра. Ожегшись на молоке, дул на воду. Человек он был самолюбивый и насмешки всегда воспринимал болезненно…

Так что приходилось лейтенанту Морозову топтаться во дворе, покуривать на свежем воздухе, вздыхать и поплевывать в ноздревато-черный снег, оставшийся под деревьями и у бордюров, – покуда ребята производили задержание опасного преступника Севы Могилевчука…


Дом был примерно пятидесятых годов постройки, совсем не престижный, хотя и не стандартный, основательно обветшавший. Неприметный дом…

Сева Могилевчук знал, где прятаться. С его миллионами он мог бы найти себе что-нибудь и получше – но хитер был; будучи в бегах, удовлетворялся малым.

В подъезде стоял неистребимый запах борща и кошачьей мочи. Стены изрисованы, исписаны, – не одно поколение прыщавых подростков отметилось тут; ступени – пообкололись. Почтовые ящики – помяты и исцарапаны… Обычный совковый дом обычных совковых обывателей. Несмотря ни на какие государственные реформы, тут еще пару десятков лет ничего не изменится – разве что сами обыватели возжаждут перемен и обретут стремление к совершенству. Но это – маловероятно, это из области фантастики; поскольку стремление – это постоянное усилие, а постоянное усилие – не для ленивого человека…

Действовали по заранее оговоренному плану.

Пятеро оперативников расположились выше и ниже по лестничному пролету – так, чтобы их не было видно в дверной глазок. Толик Медведев поставил возле мусоропровода «мыльницу» – переносной двухкассетник. С несколько злорадной ухмылкой нажал на кнопку…

В утренней тишине подъезда загремела музыка. Рок. Очень тяжелый рок – то, что нужно! Толик постепенно добавил звук, пока музыка не начала оглушать.

Стекла подрагивали в окнах подъезда, штукатурка потихоньку посыпалась со стен…

Толик Медведев улыбался. Он хотел еще прибавить звук, но ручка громкости уже была вывернута до отказа.

Ждать пришлось недолго. Откуда-то с верхнего этажа послышался возмущенный голос:

– Офигели там внизу?

Толик, что вполне естественно, никак не прореагировал.

Сверху рявкнули:

– …мать! Что, с ума рехнулись? Я вам сейчас балалайку вашу об стену разобью!..

Однако никто сверху спускаться не торопился. Может быть, одевался, только что проснувшись, а может быть, не решался перейти от угроз к действиям, не зная, с кем имеет дело. Риск, действительно, был. Уж коли кто-то «врубил» свою «мыльницу», значит, – был тип достаточно дерзкий и самоуверенный. Дерзнул «врубить» – надеется и отбиться.

В квартире рядом слегка приоткрылась дверь. На лестничную площадку осторожно выглянула женщина с бигуди; но, увидев группу вооруженных мужчин, один из которых, нахмурив брови, приложил палец к губам, хозяйка немедленно скрылась. Сообразительная попалась.

Наконец шум в подъезде потревожил и обитателей квартиры направо. Ее жильцы явно чувствовали себя гораздо увереннее, нежели остальные, а потому выглядывать в щелку и глотку понапрасну драть не стали. Дверь открылась широко, и на площадке внезапно появился заспанный дюжий парень, на котором, кроме трусов и татуировок, ничего не было. Парень был без сомнения из олигофренов – с низким лбом и бритым скошенным затылком; из тех, кого в изобилии можно встретить сегодня на рынках с мобильными телефонами в руках или возле пунктов обмена валюты, в компании других таких же парней, твердящих на разные голоса одну едва ли не сакраментальную для них фразу: «Доллары, марочки… покупаю»…

Парень-олигофрен был сейчас без сотового телефона, что для таких, как он, не очень характерно. Он сделал уверенный шаг вперед, желая найти и наказать виновников шума, но не успел даже среагировать на вооруженных незнакомцев, как его дернули за руку вниз, очень профессионально сделали подсечку и зафиксировали в весьма неудобном положении (заспанной опухшей мордой к полу), открывая путь в квартиру тем, кто стоял наготове на лестнице сверху.

Медведев, майор и третий оперативник мгновенно оказались в квартире.

Две секунды потребовались оставшимся двоим, чтобы застегнуть на задержанном парне «браслеты» за спиной и залепить ему рот приготовленным лейкопластырем. После этого один из оперативников переместился на лифтовую площадку, взяв под контроль коридор, полностью обозреваемый через распахнутую дверь, а второй остался на лестнице, поглядывая одним глазом на двери, другим – на пленного.

Олигофрен и не думал подниматься. Совершенно точно знал: с этими ребятами и в этот момент шутки плохи; пулю между глаз можно схлопотать в два счета; и тогда уже дела не поправишь… Лучше лежать спокойненько и вдыхать с бетонного пола кошачью мочу… Он шестерка всего лишь. Ему много не дадут. А может, вообще отпустят – не за ним ведь пришли. Какую-то вину еще и доказать надо…

За музыкой, которую некому оказалось сейчас выключить, нельзя было расслышать, что происходит в квартире. Но выстрелов не было…


Квартира оказалась двухкомнатная. Нестандартный старый дом. Большой полутемный коридор…

Медведев, который бежал первым, споткнулся за что-то в полумраке и, потеряв равновесие, зацепился плечом за небольшой платяной шкаф. Какая-то коробка с грохотом упала со шкафа; всякая мелочь – пуговицы, наперстки, катушки – покатилась по полу…

– Бля! Охренели!.. – послышалось раздраженное из ближней комнаты. – Муха, вздрючу!..

– Ага!.. – ответил виноватым голосом Толик Медведев; он был тот еще артист.

Бондарович указал Медведеву пистолетом на кухню и шепнул:

– Проверь…

Медведев толкнул дверь кухни, быстро осмотрелся, поводя по сторонам пистолетом. Здесь никого не было. Оставаясь в кухне, Медведев взял коридор на прицел.

Раздраженный голос из спальни набрал силу:

– Муха, твою мать!.. Выруби видик! Совсем офигели с похмелья!.. Я встану сейчас, урод…

Александр, не теряя больше времени, пошел на голос – в спальню. А Медведев и другой оперативник – старший лейтенант Захаров – вломились во вторую комнату. Слышно было, как Медведев прорычал:

– Всем лежать!.. Рожей в подушку… Я сказал в подушку, сука!.. Руки на голову… мать!

Бондарович толкнул прикрытую дверь.

В спальне на металлической старой, тысячу раз крашенной кровати лежал мужчина средних лет, худощавый, чуть седоватый. И изумленно смотрел на вошедшего Банду.

– Ну, суки!.. – только и сказал мужчина.

Бондарович держал его на прицеле:

– Привет, Могилев! Не ждал гостей?

– Я тебя не знаю, парень.

– Зато я тебя хорошо знаю. Материалы изучил… Александр выразительно повел стволом пистолета.

– Только без фокусов. Руки вытянул поверх одеяла. Смотреть мне в глаза…

Мужчина подчинился:

– Смотрю…

Александр подошел ближе:

– А теперь медленно, очень медленно, переворачиваешься на живот. И чтобы руки были на виду.

– Как прикажешь, начальник…

Банда держал палец на курке:

– Одно резкое движение – и, считай, у тебя пуля в голове. А может, и две. Я стреляю быстро…

Мужчина медленно перевернулся на живот, руки положил поверх подушки. Тогда Бондарович внезапно подскочил к нему, схватил левой рукой за шею и скинул с кровати – грубо прижал лицом к давно не мытому, заплеванному полу.

– Мент, урою!.. – прошипел преступник, но не пошевелил и пальцем, поскольку холодный ствол пистолета с силой уперся ему в затылок.

Александр скомандовал:

– Руки за спину, Могилев!.. – голос его от возбуждения стал хриплым.

Когда руки преступника оказались за спиной, Александр защелкнул на них наручники, поднялся. Убрал пистолет в кобуру. Утер пот со лба.

Преступник покосился на него:

– Что же мне теперь – так и лежать, начальник?

– Пока лежи. Отдыхай.

– Пол грязный.

Банда уже отдышался:

– Сами виноваты – развели свинарник!..

Из соседней комнаты заглянул Медведев:

– Все путем, Саша: там двоих быков взяли. Третий – возле лифта.

Бондарович кивнул:

– Кого-нибудь пошли за понятыми.

Медведев исчез.

Преступник покосился на Александра:

– Ну, что, начальник? Можно вставать?

– Поднимайся, – разрешил Бондарович. – Где у тебя одежда?

– Хочешь прокатить?

– Далеко прокатим… К бесплатному круизу готовься…

Бандит ухмыльнулся:

– Не гони, начальник, лошадей. Я чист.

– Это ты-то чист? Клеймо на клейме – места свободного не найдется.

Преступник покачал головой:

– Взять несложно. Вину доказать – потруднее будет.


В салоне бодро запищала рация.

– Давай машину! – раздался в переговорном устройстве голос майора Бондаровича.

Дима Морозов вздрогнул – должно быть, мысли его все еще витали где-то в области таинственной, невероятно перспективной генной инженерии и возле проблемы восстановления из праха гениального Ильича.

Дима бросился к переговорнику, напомнил:

– А вторая?

Голос майора был хриплый:

– Давай машину! Быстро!..

Лейтенант метнулся за руль.

Когда Морозов подкатил ко двору, оттуда, придерживая за сцепленные за спиной руки, майор с Толиком Медведевым уже гнали трусцой коротко стриженного мужчину лет сорока пяти. Одеться ему толком не дали. Из-под расстегнутой куртки виднелся спортивный костюм, торчал край несвежей майки. На ногах – незашнурованные кроссовки.

– Порядок, – сказал Банда, заталкивая задержанного вслед за Толиком на заднее сидение. – Без шума и пыли. Можно сказать, тепленького достали…

Лейтенант оглянулся на двор:

– А остальные?

– Разберутся сами. Гони в Лефортово, – Александр Бондарович махнул рукой.

Машина набрала скорость.

Настроение лейтенанта Морозова быстро поднялось. И было от чего!.. Вот так – «без шума и пыли» – задержали одного из видных авторитетов «солнцевской» группировки. Нечего было, значит, и волноваться…

Бандит еще как будто не пришел в себя. Волосы были всклокочены, глазки бегали, как у загнанного зверька.

– Вы обязаны дать мне возможность позвонить моему адвокату, – подал он голос.

– Сначала я с тобой в камере поговорю, Могилев, а потом будешь думать, с кем тебе созваниваться, – отозвался Бондарович с переднего сиденья. – И сиди спокойно, не ерзай, Могилев! Считай, отбегался…

Преступник презрительно скривил губы:

– Я для тебя – Могилевчук Вячеслав Павлович. Посмотрим, что вы мне сможете предъявить, ретивые…

– А все твое и предъявим. Чужого не пришьем.

– Вот вы-то как раз и пришьете – мастера, – оскалился Могилевчук. – А не пришьете, то выпустите через день и принесете официальные извинения за беспричинное задержание. Или я арестован? – он вопросительно посмотрел в глаза Бондаровичу.

– Все узнаешь в свое время.

– Так я все-таки арестован или задержан? – авторитет перешел на официально-вежливый тон. – Ваша обязанность довести это до моего сведения. Сейчас ведь не коммунистические времена, когда всюду царил беспредел. Теперь каждый права имеет, не надо даже качать.

– Задержан, – хмыкнул Бондарович. – Но тебе это должно быть все равно.

– Мне не все равно, и вам не все равно, – Могилевчук стрельнул в Александра хитрыми глазами. – Завтра же в прокуратуре будет лежать жалоба о том, как вы вломились в квартиру без предъявления ордера, как накинулись, хотя вам не оказывали никакого сопротивления…

– Значит, тепленькими взяли? – перебивая бандита, весело спросил лейтенант.

– Из постельки, – опять хмыкнул Бондарович и оглянулся на задержанного. – Этот контингент любит поспать, – и пошутил: – Даже жалко будить было.

– …не предъявили никакого обвинения, вообще слова не сказали, повалили, прижали лицом к полу, заковали в наручники. Не дали ни собраться, ни одеться, ни шнурков завязать, – продолжал перечислять Сева Могилев, как его называла «братва». – Налицо нарушение уголовно-процессуального кодекса… Вы думаете, вам это сойдет?

– Зачем тебе шнурки? – удивился Медведев. – Порядка не знаешь? Будто только родился, ей-Богу!.. Сейчас в Лефортово у тебя их все равно заберут…

Сева Могилев огрызнулся:

– Как заберут, так и отдадут…

– Послушай, Могилевчук, – Бондаровичу надоело пустое препирательство, – помолчи, лишнее треплешь. Ты же знаешь, что я просто так не брал бы тебя. Заметь, я даже на обыск не остался, – времени жалко, поскольку там ничего интересного не будет. Пара «волын», в крайнем случае; а их твои шестерки все равно на себя возьмут. Ведь так? – он насмешливо смотрел на преступника. – И еще ты прекрасно знаешь, что никакой адвокат тебе не поможет; по чрезвычайному Указу Президента я могу тебя держать до тридцати суток ПО ПОДОЗРЕНИЮ, – Бондарович сделал упор на этих словах, – БЕЗ ПРЕДЪЯВЛЕНИЯ ОБВИНЕНИЯ. Поэтому ты и меняешь – на всякий случай – квартиры и гостиницы, чтобы тебя труднее было найти. Но тактика твоя стара, как мир. Мы тебя взяли и уж за тридцать суток как-нибудь раскрутим, не сомневайся.

Сева Могилев сплюнул себе под ноги:

– Понты ментовские!

Бондарович укоризненно покачал головой:

– Лучше заткнись и подумай, где мог проколоться и что у меня на тебя есть…

– А ни хрена нет у тебя. И думать нечего – головушку мучить.

В подъезде к этому времени наконец стихла музыка.

Женщина с бигуди из соседней квартиры и ее муж мялись в коридоре; их пригласили на обыск в качестве понятых. В этой роли им, вероятно, приходилось выступать впервые. Оно и понятно: не каждый день из соседней квартиры «берут» бандитского авторитета.

Двое задержанных по очереди освобождались от наручников и одевались, после того как была по сантиметру прощупана их одежда.

Старший лейтенант Захаров вызвал из отдела двоих специалистов для проведения детального обыска квартиры.

– Николай, – отдал он распоряжение, – дожидайся наших, а мы повезем этих красавцев на отдых. Вряд ли здесь еще что-то обнаружится.

В двухкомнатной квартире практически ничего из мебели не было, кроме необходимого холостяцкого минимума и дорогой видеодвойки. Было понятно, что Могилевчук остановился здесь только на ночь, по случаю.

На столике в полиэтиленовых пакетиках с бирками лежали: два пистолета – «Макаров» и здоровенный крупнокалиберный «магнум», запасные обоймы, патроны россыпью, еще какая-то мелочь.

Старший лейтенант Захаров зарокотал баском:

– Товарищи понятые, подпишите протокол об изъятии оружия. Вам придется задержаться здесь до приезда группы специалистов и на время обыска.

Мужчина и женщина, не читая протокола, поставили свои подписи.

– Почему не прочитали? – спросил Захаров.

– Да мы же слышали, как вы диктовали… – ответил мужчина. – Только время терять.

– Хорошо, – старший лейтенант Захаров посмотрел их подписи. – Позвоните, если надо, на работу, предупредите, вам выпишут потом справки на этот день.

– Какие справки, какая работа, – вздохнул мужчина. – Вокруг сплошная безработица… – он огляделся. – Можем мы сесть посидеть?

– Конечно, устраивайтесь, – разрешил старший лейтенант. – Можете, пока ждете, даже включить телевизор… По пятому каналу скоро сериал.

С этими словами он покинул квартиру.

Сев за руль, Захаров чертыхнулся: сыпала мелкая морось, а «дворников» на его «девятке» уже не было.

Москва, Москва…

* * *

Виктория Макарова,

4 пополудни,

23 марта 1996 года,

Кремль

Стройная молодая женщина твердым шагом от бедра шла долгим коридором в святая святых большой политики, – где не бывает туристов и сторонних наблюдателей. Дежурные не задерживали Викторию и не проверяли ее допуск в эту часть здания. За несколько лет ее хорошо запомнили в лицо. Впрочем, приветственных кивков тоже не было – это не принято в коридорах власти. Фальшивые дружеские объятия и радушные фразы между даже смертельными врагами – удел политиков. Обслуга и охрана должны вести себя неприметно, человеческие отношения могут проявляться у них только после смены, далеко от начальственных глаз. Но и это не очень-то приветствуется: похоже, высокое руководство хотело бы видеть вокруг себя абсолютно надежных роботов. Так спокойнее.

Виктория вошла в приемную и, не здороваясь, бросила референту:

– Макарова, с докладом.

Тот кивнул, продолжая заниматься своими делами.

Девушка заняла место на стуле.

Она не взяла со столика журнал, не закинула ногу за ногу, не завела какой-нибудь разговор – одним словом, не предприняла ничего, чтобы скрасить ожидание в пустой приемной. Она просто сидела, спокойно глядя перед собой.

О ее приходе секретарь доложил только тогда, когда на его селекторе вспыхнула лампочка и начальник службы охраны Президента отдал какое-то распоряжение.

Секретарь сказал:

– В приемной Макарова с докладом.

После паузы он положил трубку.

– Через пять минут, Виктория Васильевна, – сообщил секретарь девушке.

Последовал короткий кивок.

В тишине, нарушаемой лишь шорохом бумаг и поскрипыванием стула под секретарем, прошли еще пять минут. Из кабинета никто не вышел (возможно, там и не было посетителей). Только на седьмой минуте на пороге появился хозяин и пригласил:

– Заходи, Виктория.

В недавно занятом кабинете было еще пустовато, неустроенно. Грузноватый хозяин подошел к столику и принялся варить кофе, слушая доклад сотрудницы.

Виктория говорила ясно, по существу:

– Повестку сегодняшнего совещания я доставила Смоленцеву в девять пятнадцать. Застала его в телестудии на Шаболовке. Передала на словах о возможном присутствии главного и необходимости сформулировать свои требования и нужды.

Хозяин кабинета вскинул бровь:

– Как он воспринял это?

– По-деловому, в обсуждения не вступал, просто принял к сведению.

– Он не был удивлен, что именно вы привезли документы?

Виктория пожала плечами:

– По-видимому, воспринял это как меры повышенной секретности.

– Меня не интересуют ваши догадки, – хозяин кабинета нахмурился. – Исключите слово «по-видимому». Очень мешает эта мишура.

Девушка ответила уверенно:

– Нет, не был удивлен.

– Дальше.

– После десяти двадцати он выехал на Трубную площадь в ресторанчик «Александра», вел переговоры с двоими неизвестными мне мужчинами. Фотоснимки я сдала в лабораторию, – Виктория говорила четко, как по-писаному. – По сообщению Сретнева, с одиннадцати тридцати пяти до одиннадцати пятидесяти пяти находился у себя в кабинете вместе с директором «Экобанка» Виктором Сутько.

– К ним никто не входил?

– Никто… С двенадцати ноль-ноль до двенадцати сорока вел с ним радиопередачу в прямом эфире. До тринадцати ноль-ноль обедал в буфете, затем находился на заседании редколлегии телекомпании…

– Были еще какие-то встречи на чужой территории? – перебил девушку генерал Кожинов и предложил: – Пей кофе. Насколько помню, тебе без сахара.

– Спасибо, – Виктория подошла к столу, взяла чашку. – Других встреч не было. К шестнадцати часам Смоленцев приехал сюда для участия в совещании с руководителями средств массовой информации. У меня все.

Генерал Кожинов удовлетворенно кивнул:

– Ясно. Возьмешь Семенова и Репеку, дождетесь конца совещания и дальше ведите внешнее наблюдение за объектом. Работай по обстоятельствам – тебе не впервой!

– Он постоянно с кем-нибудь встречается. Как с этим быть?

– В случае подозрительных встреч дели группу и отслеживай участников. Доклад утром в восемь ноль-ноль. Отдых ночью для себя – как посчитаешь возможным, а ребята пусть дежурят.

Сделав пару глотков, девушка поставила чашку:

– Хорошо. Разрешите идти?

– Иди.

* * *

Тимур Гениатулин,

4 часа 10 минут пополудни,

23 марта 1996 года,

круглосуточный бар «Exsomnis» на Тверской

Тимур – смуглый, высокий, крепко сложенный мужчина лет тридцати – тридцати двух – вошел в бар. С холодной, сырой, стылой улицы – в уютное, теплое помещение. Контраст этот ощущался сразу. Теплый воздух прямо-таки окутывал, доставлял удовольствие.

Впрочем, март стоял не слишком холодный; наоборот, в этом году снег сошел быстро, и в последние дни то и дело моросил дождь… И зашел Тимур в бар не столько для того, чтобы погреться – как многие заходили днем, – сколько чтобы убить время; шеф сказал, что вызовет его от шестнадцати до восемнадцати…

Тимур не мерз в принципе – даже в очень сильные морозы. Была в его организме какая-то особенность, которой он всегда гордился. Эта особенность отличала его от других – слабых. Тимур был горячий. И в смысле темперамента, и в смысле температуры тела – те женщины, которым довелось разделить с ним постель, всегда отмечали, что он горячий. Они говорили, что от него можно греться зимой, как от печки. Одним из них нравилось, что он такой горячий, другим – не очень. Но на его чисто мужские качества ни одна из них не обижалась. Тимур был из тех партнеров по любви, силу и фантазию которых запоминают надолго и с которыми потом сравнивают возможности других партнеров…

Почему он был такой горячий, Тимур и сам не знал. Знакомый врач говорил ему как-то, что встречаются изредка такие феномены – у которых всегда повышенная температура тела; для них тридцать восемь – тридцать девять градусов по Цельсию – норма. И сбивать эту температуру не следует… Но Тимур помнил, что горячий он был всегда… Тимур объяснял, конечно, для себя эту свою особенность – тем, что всегда любил мясо. И ел его в больших количествах. Особенно баранину. С детства. Он с детства был хищником… Мать рассказывала ему, что, когда он еще был младенцем, когда она кормила его грудью, каждый день давала ему пососать вареной пережеванной баранины, – для силы, для мужественности. Цели она несомненно добилась… Тимур Гениатулин был очень сильный и мужественный человек. Как-то ему в руки попало на полчасика его личное дело (такое не положено, конечно, но в жизни всякое случается) – он уже тогда состоял на службе в спецподразделении и начинал свою деятельность в качестве инструктора рукопашного боя. Кроме множества всякого рода характеристик, послужного списка, копий документов, в личном деле было заключение психолога (Тимура, как и всех в спецподразделении тестировали на компьютере) под грифом «Только для психолога». Очень привлекательный это был гриф. И Тимур, естественно, влез в этот любопытный документ. Личность его оценивали по десятибалльной системе и по двадцати пяти параметрам: раздражительная слабость, тревожность, ипохондрия, фобии, подозрительность, паранойяльность, шизоидность и т. д. Восемнадцатым пунктом значилась «женственность» и оценивалась всего лишь единицей, то есть это был minimum.

Тимур Гениатулин был настоящим мужчиной и очень гордился своей мужественностью… Мясо ел в больших количествах. Раз или два раза в неделю ездил на машине на рынок и покупал целого барашка. Иногда живого. Если покупал живого, сам резал ему горло у себя на даче. Или в квартире в ванной. Одним быстрым ловким движением. Барашек и пикнуть не успевал… Потом Тимур разделывал тушку. Все шло в дело в руках мастера. Не пропадала и кровь… Тимур часто вспоминал свою зеленую романтическую юность. Он с родителями жил тогда в Казахстане. Вдвоем с другом на мотоциклах они загоняли в степи сайгу… Каждый выбирал себе по антилопке, – как правило, самочке, поскольку они менее выносливы, – и гнал ее, пока она не упадет. А потом Тимур соскакивал с мотоцикла, взмахом ножа перерезал сайгушке шейные артерии и припадал к ране ртом. Кровь была вкусна и пьянила. В тот момент, когда он пил ее, у антилопы бывали такие глаза!..

Работа в спецподразделении была связана с частыми командировками. Иногда в места далекие от цивилизации. Перед командировкой всегда выдавали паек. Но Тимур Гениатулин, как правило, отказывался от пайка. Перед ним никогда не вставал вопрос: что из еды с собой брать. Тимур всегда брал с собой чемодан мяса… Если жил в гостинице или казарме, хранил чемодан под кроватью, если в палатке – клал его под голову. Готовил себе мясо сам – никому не доверял этого важного дела. Иногда в таких командировках мясо начинало попахивать… Зато приготовленное со специями – оно было еще вкуснее.

Тимур был сильный и мужественный человек…

…Шум улицы остался за спиной. Впереди была симпатичная барменша. Она готовила кофе по-турецки – в раскаленном песке, в турках с длинными деревянными ручками. От песка шел сухой жар, от турок распространялся аромат кофе… Щеки барменши пылали. Хотя вряд ли она была горячая женщина для горячего мужчины. Натуральные блондинки по природе своей не очень темпераментные. Просто она разрумянилась от раскаленного песка.

В зале было совсем не много посетителей. Снаружи уже потихоньку темнело, здесь свет еще не зажгли. Царил приятный полумрак, было уютно.

Барменша улыбнулась ему.

Тимур кивнул, остановился возле стойки:

– Кофе.

– И все? – улыбка барменши слегка поблекла.

– Все.

Вообще-то он не отказался бы от бифштекса с кровью, но здесь вряд ли их делали; в основном подавали выпивку, холодные закуски… А если где и делали, то делали плохо. У самого Тимура это блюдо получалось идеально. Он ведь знал толк в бифштексах. И в крови…

Он понимал, что барменша ожидала от него большего, нежели порция кофе. Ведь это, наверное, был ее бар; или, на худой конец, она что-то имела от того, что успевала продать за смену. А он заказал только кофе. Неперспективный посетитель. Здесь хорош тот, кто сорит деньгами.

Все-таки она старалась владеть своим лицом. Кое-как удерживала улыбку на месте. Подвинула Тимуру по стойке чашечку дымящегося кофе. Он бросил барменше на стойку крупную купюру, а выражение у него на лице было: «Сдачу оставь себе».

Барменша оказалась не без юмора:

– Вам десять чашечек кофе?

Тимур хранил серьезное выражение на лице:

– Это – авансом. Может, я еще загляну сюда как-нибудь.

Она опять улыбнулась ему тепло. Улыбнулась даже жарко. Улыбка ее была – раскаленный песок, в котором стояли турки с кофе.

Подошел кто-то за своей чашкой, достал портмоне, расплачивался не спеша. Барменша улыбнулась тому человеку совсем не так, как Тимуру. Улыбнулась вежливо, но не жарко.

Тимур отпил глоток. Да, барменша умела приготовить этот напиток. И умела улыбаться – у нее, наверное, был целый набор улыбок. Она была запоминающаяся женщина, хотя и несколько старовата; должно быть, запоминающаяся из-за этих улыбок… Если б Тимур был на безрыбье, то непременно ею занялся бы. Но ему хватало рыб – совсем молоденьких девиц, пусть глупых, но совершенно в его вкусе: гладких, без единой лишней жириночки, подвижных, быть может, в чем-то пугливых – они напоминали ему тех сайгушек, каких он загонял в степи в своей далекой романтической юности. Ему нравились молоденькие девушки не уставшие от секса, готовые заниматься сексом ради секса, а не ради хрустящих купюр. Теперь с этим товаром было без проблем. Помогал Голливуд. Глупые московские девочки насмотрелись его продукции, можно даже сказать, выросли с ней и взяли заокеанский киношный стиль себе за образ жизни.

А барменша была старушка; лет тридцать – не меньше. Впрочем, Тимур не гнушался и такими, когда они могли его чем-нибудь поразить. Проще всего поразить его женскими прелестями можно было, когда он возвращался из командировки.

Тимур взглянул на часы, покосился на пейджер. Сигнала все не было. Была вероятность того, что сегодня предприятие не состоится… Нет – так нет!.. Тогда Тимур поймает рыбку и завалится на ночь к ней. А если к ней некуда, то отведет на одну из своих квартир. Впрочем, даже если предприятие состоится, он все равно поймает рыбку. Или сайгушку… Чтоб у нее были такие глаза!..

Тот человек, кроме кофе, взял два фужера вина и какие-то закуски. За столиком его ждала дама. Интересная штучка. Она оценивающим взглядом смотрела на Тимура. Она издалека чувствовала его силу… Тимур отвернулся. Отпил еще кофе… Да, эти славянские женщины бывают очень сексуальны. И часто, очень часто – не верны своим избранникам. Татарки в этом смысле лучше. Вернее. Жениться надо на татарке. Но красиво проводить время – с русской. С гладенькой рыбкой.

Барменша наполнила турки свежей водой и теперь ловкими движениями погружала их в раскаленный песок. С любопытством поглядывала на Тимура, отвлекала от мыслей.

Сказала:

– Что-то раньше я тебя не видела здесь.

Он был не прочь перекинуться парой слов; время, кажется, позволяло:

– Почему ты должна была видеть меня, если я здесь впервые?

– Надеюсь, теперь будешь заходить, – если, конечно, понравился кофе. Мы на взлете. Дела хорошо идут.

Тимур полюбопытствовал:

– Это твой бар?

– Если бы!.. – она вскинула брови; это движение бровей было красивое; она вообще была – ничего. – Я тут работаю официанткой. А сегодня подменяю бармена. У него кто-то заболел. Но у нас есть хозяин. Хозяину принадлежат несколько баров.

– Не злой?

– Хозяин? Нет…

– A-то скажи мне. Я его в угол поставлю.

Она опять улыбнулась:

– А кто ты?

– Тимур.

Она засмеялась:

– Я – Светлана… Может, еще кофе?

Он покачал головой. У него было еще полчашки. Сделал небольшой глоток.

Светлана сказала:

– Ты такой красавчик, а вина не пьешь…

– Не пью: ни вина, ни водки.

– Большая редкость по нашим временам.

Он решил сменить тему:

– Почему бар так называется?

– «Exsomnis»? Это в переводе с латыни – бодрствующий. У нас же круглосуточный бар…

– А ты?

– Что я? – она не совсем его поняла.

– Долго еще тебе работать?

– А ты хочешь проводить? – Светлана стрельнула глазами.

– Хочу, – неожиданно для самого себя сказал Тимур; может даже, он не столько хотел ее проводить, сколько хотел поддержать беседу – в этом русле.

Здесь с улицы вошла парочка молодых. От девушки пахнуло духами. Пока парень делал заказ, девушка стояла рядом с Тимуром. И он вдыхал запах ее духов. Девушка тревожно покосилась на него. Тимур улыбнулся и отвернулся. Он почувствовал, что девушка смотрит ему в спину.

Когда парочка отошла, Светлана сказала:

– Я сегодня работаю до десяти, – кажется, она была немного смущена; во всяком случае о некотором смущении говорила ее выразительная улыбка.

– А как на это посмотрит твой муж?

Она дерзко вскинула глаза:

– А твоя жена?

Нет, она была совсем не уставшая – полна сил. Она зацепила его. И он завел мотоцикл:

– Жены нет.

– И мужа нет.

Тимур пожал плечами…

В это время послышался сигнал пейджера.

Тимур Гениатулин одним глотком допил кофе и принял сообщение:

«Приходи. Тебя встретят у ворот дачи».

Светлана взглянула на него чуть-чуть насмешливо:

– Жена разыскивает?

– Нет жены, – Тимур направился к выходу; по пути обернулся, бросил: – До встречи, красавица!..


Виктор Смоленцев,

5 часов 20 минут пополудни,

23 марта 1996 года,

Кремль

Совещание, которое, как всегда, вела сама Елена Монастырская, дочь Президента, уже близилось к концу.

Состав собравшихся на этот раз был довольно пестрый.

Обсудили проблему пропагандистской кампании в армии. Увы, среди генералитета были сильны прокоммунистические настроения, офицеры месяцами не получали довольствия и годами – квартир, а солдаты недоедали и боялись попасть в Чечню.

Выслушали доклад о мероприятиях начальника управления по воспитательной работе Генштаба, но ни к каким толковым идеям так и не пришли. Было ясно, что армия в большинстве отдаст голоса Лебедю, Жириновскому, Зюганову, – кому угодно, но не Президенту. Слишком задерживалась реформа вооруженных сил страны, слишком неудачно шли дела в Чечне, слишком много и слишком заметно воровали генералы…

Просмотрены были три предвыборных клипа. Набросали и утвердили темы еще шести. Основной упор, как всегда, делали на работу телевизионщиков. Всем было понятно, что это один из главных козырей в предвыборной гонке, который полностью находится в руках Президента. Разногласия были в том, как разыгрывать этот козырь. Елена Монастырская все больше отодвигала на вторые роли Олега Попцова, еще недавно безраздельного хозяина главного канала страны.

Попцов отстаивал идею бесконечного обыгрывания образа Президента:

– Сами посудите, высокий рост, резкие черты лица, спокойное выражение и неторопливая речь, внимательное отношение к собеседнику, – все эти качества выгодно отличают Президента, – снова и снова доказывал он. – Российская глубинка видит в нем «народного царя-батюшку», ей надо почаще показывать его, и Президент «уговорит» Россию. В нашем народе преклонение перед государем и поддержка его неистребимы. В данной ситуации погоду нам сделает именно глубинка…

Но все уже чувствовали сомнительность этой идеи, особенно с тех пор, как любимая дочь Президента взяла руководство предвыборной кампанией в свои руки. Поэтому Попцову возражали. И доказывали, что любимый народом образ по-настоящему сыграет роль только в Большом Предвыборном Турне, когда Президент объедет свою страну и «уговорит» ее лично. И не как государь, сидящий в заоблачных дворцах и недоступный, а как Президент – в доску свой парень, простой, улыбчивый, остроумный, неунывающий…

Выигрывала иная концепция «главного телевизионного удара»: поскольку обстановка в стране, мягко говоря, неважная, то бесполезно пытаться нахваливать себя. Все это знают, чувствуют по себе, каково им живется. И в таком случае оппозиция коммунистов, которая будет упирать на трудности, на Чечню, на невыплату пенсий, на развал медицины, на «МММ», на все проблемы подряд, – в этом случае оппозиция окажется в выигрышном положении.

В конце концов, человека всегда легче запугать, чем воодушевить.

Поэтому Елена Монастырская отстаивала идею нанесения удара по оппозиции – и именно по коммунистам в первую очередь. Следовало напомнить людям, как им жилось семьдесят три года подряд. Вы говорите: неудачи в Чечне? А что, уже успели забыть Афганистан, Прагу, Будапешт, Финскую войну? А лагеря, а голод в Поволжье и на Украине, а раскулачивание, а трудодни, а авралы на пределе сил?.. А гонка вооружений, а партсобрания, а ленинские зачеты каждый год, а тотальная слежка?.. Хотите возврата всего этого?

Именно в таком ключе были выполнены два просмотренных клипа. В конце их шел призыв: «Сделайте правильный выбор!» После ужасов сталинизма и застоя сегодняшний Президент выглядел в клипе гарантом стабильности, мировой поддержки, движения по пути демократических реформ.

Клипы понравились, и остальную серию для ОРТ окончательно решили делать на ту же тему.

Дошла, наконец, очередь до Смоленцева. Молодежный канал, где зритель совершенно иной, должен будет, конечно, придерживаться отличной от ОРТ специфики…

Смоленцев доложил о готовящейся в рамках предвыборной кампании серии дискуссионных передач между лидерами оппозиции.

Смоленцев всем корпусом повернулся к Монастырской:

– Идея заключается в том, чтобы столкнуть этих лидеров между собой. В общем-то, здесь используется классический прием разделения противника. И его саморазоблачения, естественно. Президент, не участвуя в склоках, очень выиграет. Именно неучастие добавит ему плюсов в актив…

– Где гарантии, что противники не консолидируются перед камерой, чтобы подвергнуть критике существующее руководство? – с ходу перебила его Елена Монастырская. – Вы надеетесь на свое искусство ведущего? Сумеете их переиграть, заставить браниться и разоблачать друг друга? Надеетесь, что они не раскусят ваш замысел? Они ведь достаточно опытны.

Смоленцев кивнул:

– На это, конечно, я надеюсь тоже, но главное здесь – подбор участников. Искусно составленные пары или группы должны состоять из людей, которые попытаются выигрышно выглядеть на фоне оппонента. Нам не надо пытаться переиграть их впрямую. Открытая стратегическая линия направлена против КПРФ. Это значит, что с другими претендентами Президенту вообще не следует вступать в диалог. И с коммунистами, кстати, не следует, как я уже говорил… – Смоленцев заглянул в листок бумаги и едва приметно улыбнулся. – Представьте себе пару Брынцалова с Жириновским, и у вас все станет перед глазами, как живое. Каждый из них будет уверен, что на фоне оголтелого идиотизма противника он будет выглядеть вполне достойно и наберет свои предвыборные очки. А на самом деле они только взаимно скомпрометируют друг друга. Они просто не смогут не переругаться; их придется даже сдерживать, чтоб не набросились друг на друга с кулаками.

Наумченко, из ОРТ, весело хмыкнул:

– Покупаю идею! Это политическое шоу должно пойти по главному каналу.

– Идея не продается, – отрезал Смоленцев.

Но от Наумченко не так-то легко было отвязаться:

– Виктор, согласись, это надо пускать на всю страну, да и передача у нас есть весьма подходящая – «Один на один». Ты у себя запустишь прямой эфир по радио, но покажем этих умных ребят у нас? – он с открытой улыбкой переводил глаза с Елены на Виктора. – Получится, что мы каждого из претендентов возьмем в информационные клещи…

– Нет, – ответил Смоленцев, чувствуя, что идея все-таки уходит от него.

– Так будет целесообразно, – холодно поддержала Наумченко Монастырская и обратила к Смоленцеву вопросительные глаза. – Как вы полагаете?

Смоленцев повернулся к Наумченко.

– Я за это сорву с тебя часов двадцать павильонной съемки! – заявил Виктор, разыгрывая жадность.

– Договоримся! – Наумченко заулыбался и уже делал пометки в блокноте. – Одно ведь дело делаем и в одной команде выступаем. Между собой мы, Виктор, всегда договоримся.

– Договоритесь отдельно, – несколько жестковатым тоном перебила его Елена. – Какие еще у вас есть идеи по парам или группам оппозиции?

– Так у меня и остальных растащат, – пожаловался Смоленцев. – Если сами ничего дельного придумать не могут, то пусть хоть платят.

– Торг здесь неуместен, – бессмертная фраза вызвала несколько полуулыбок на лицах присутствующих.

Виктор Смоленцев, не понимая до конца причин откровенной холодности Монастырской, зачитал свой список.

Следующие десять минут были исключительно посвящены оживленному обсуждению названных кандидатур. Отвергались одни и предлагались другие. Всех увлекло это составление невозможных, – а точнее, несовместимых – пар, все делали пометки у себя в блокнотах.

Заседание стало напоминать состязание в остроумии.

– Хорошо, остановимся на этом, – подвела черту Елена. – Виктор Геннадьевич, приготовьте мне к завтрашнему дню аннотированный список пар. Меня интересует тактика направления дискуссии в каждом случае. А я, в свою очередь, постараюсь предоставить вам дополнительную информацию. Иными словами – усилить вас. Будем считать это основным специфическим направлением вашего канала.

– Хорошо, Елена Борисовна, – отозвался Смоленцев. – Кое-какие наметки у меня уже есть.

Он сосредоточенно пролистывал свои бумаги.

Совещание закончилось.

Через несколько минут Елена, которая говорила с представителем армейской службы пропаганды, остановила Смоленцева на выходе из совещательной комнаты:

– Я попрошу вас, Виктор…

– Слушаю вас…

Тон талантливого ведущего был труднопереводим, он, вероятнее всего, говорил: «Дело ваше, Елена Борисовна, если вы решили увеличить между нами дистанцию. Не знаю, чем вызвано это похолодание, но, воля ваша, – я как-нибудь переживу этот каприз или интригу».

Елена Монастырская избегала встречаться с ним взглядом:

– Вы должны были подготовить список…

– Вот он, – протянул Смоленцев листок.

Елена, не глядя, вложила документ в папку и нейтральным тоном продолжила:

– Я жду вас у себя через пятнадцать минут. Аудиенция у Президента может состояться приблизительно через полчаса. Если, конечно, возникнет необходимость. Мы должны быть готовы к разговору.

– Хорошо, – ответил Смоленцев, без интереса глядя куда-то в сторону…

На этом они расстались.

Он прошел по длинному коридору в сторону холла – вместе с последними из участников совещания. Среди них почти не было женщин, Елена предпочитала работать с мужчинами. Как, впрочем, предпочитают многие женщины – особенно те, у которых мужской склад ума.

Его окликнул по пути Наумченко, и после недолгого торга Смоленцев, пользуясь его приподнятым настроением, просто-таки выцыганил двенадцать часов дорогущей павильонной съемки, и это примирило его до некоторой степени с потерей блестящей идеи.

Виктор наконец прикурил сигарету (об этом он просто-таки мечтал последние полчаса), которую по привычке разминал в пальцах на протяжении всего разговора с Наумченко, и скрылся в комнате для курения: Монастырская с полгода назад бросила курить и теперь, как это бывает, совершенно не выносила табачного дыма. На совещании она однажды предложила закурившему (забылся – бедолага – и едва не попал в опалу) выйти, если тому невтерпеж, на время в курилку, а потом вернуться. После этого все предпочитали терпеть.

Увидев вошедшего Виктора, из кресла в курительной комнате резко поднялся Олег Глушко и, затушив в пепельнице длинный окурок, не глядя на бывшего товарища, не сказав и слова, быстро вышел из помещения.

Виктор Смоленцев машинально взглянул ему вслед.

«Ведет себя, будто красна девица – трахнутая и брошенная. Обижен на весь свет… Определенно – это большая удача, что я избавился от него. Надо было еще раньше указать ему на дверь. Меньше было бы потерь…»

Смоленцев уселся в кресло и задумался.

Ситуация с Еленой Монастырской была непонятная: требование списка финансовых и организационных проблем, демонстративно холодный тон, возможно даже аудиенция с Президентом… Что все это значит? Если бы не холодный тон, не плохо скрываемое небрежение, можно было бы подумать, что удача повернулась к нему лицом. Впору было бы радоваться… Но при данной эмоциональной окраске все это напоминает скорее смену фаворита…

Он обратил внимание на вошедшего в помещение мужчину только тогда, когда тот зачем-то защелкнул дверь на замок. Смоленцев удивленно вскинул брови.

Мужчина направлялся к нему…

* * *

Виктория Макарова,

5 часов 50 минут пополудни,

23 марта 1996 года,

Кремль

Виктория не могла демонстративно стоять возле совещательной комнаты, поджидая Смоленцева, чтобы по приказу генерала «вести» его после совещания. Виктория была бы там как бельмо на глазу. Ну и как сотруднику службы безопасности ей такой непрофессионализм не шел бы в плюс. Профессионал должен получать удовлетворение от своей работы, должен уметь просчитывать ситуацию хоть на два – три хода вперед – как просчитывает гроссмейстер… Оглядев пустынный коридор, Виктория подумала: «Никуда Виктор Смоленцев не денется; выход из здания один». И заняла наблюдательную позицию на вахте 17-го блока. Это был действительно единственный выход (был еще аварийный, но всегда закрытый), через который посетители могли покинуть корпус. К тому же Виктория – сотрудник службы охраны – здесь «не торчала». Впрочем, с ее внешними данными девушка всюду была заметна – в этом смысле генерал Кожинов допустил просчет, когда приглашал ее на службу… Но во всем остальном Виктория Макарова доверие оправдывала – была сотрудник незаменимый: хорошо ориентировалась в ситуациях, быстро принимала решения, отлично стреляла, была скромна, интеллигентна; ожегшись с замужеством, отодвинула личную жизнь далеко на задний план и все свое свободное время посвящала службе…

Совещание наконец закончилось.

Разрозненными шумными группами участники совещания потянулись к выходу. Виктория, стоя в сторонке, поглядывала на них как бы без интереса. Но взгляд у нее был цепкий. Виктора Смоленцева девушка среди выходящих не видела. И пропустить не могла… Должно быть, он где-то задержался. Вполне могла оставить его после совещания и сама Монастырская. Ничего – человек не бандероль, не потеряется.

Девушка взглянула на часы. Можно было еще немного подождать… Виктория подождала несколько минут после того, как прошли последние из участников совещания. И слегка забеспокоилась. Смоленцева все еще не было. Что-то следовало предпринять.

Виктория нажала кнопку переговорника:

– Репека.

– Я.

– Оставь Семенова за рулем и постой за меня на вахте, – Виктория говорила в микрофон, а сама все озиралась по сторонам, – я пойду вовнутрь, выясню, где объект.

– Хорошо, иду.

– Если он вдруг будет выходить – если мы с ним разминемся, – сообщи мне. Все понятно?

– Просто, как капля воды, – отозвался Репека.

– Конец связи…

Виктория прошла коридором, заглянув по пути в курилку и в совещательную комнату. Везде было пусто. Девушка направилась в сторону персонального кабинета Елены Монастырской.

Попутно пыталась анализировать ситуацию. По-видимому, объект был приглашен на отдельную беседу по поводу списка, о котором она говорила Смоленцеву утром…

Навстречу девушке вышла сама Елена.

– Виктория, – окликнула она. – Будьте любезны, отыщите и поторопите ко мне Смоленцева, его ждет сам… а он еще позволяет себе опаздывать! Хотя я говорила ему заранее. Это уж ни в какие ворота!

Виктория была удивлена. И начала волноваться, хотя виду не показывала. Ей очень не нравилось, что Виктор Смоленцев каким-то необъяснимым образом сумел проскользнуть мимо нее. Телевизионщик, каких множество, а скрылся с искусством опытного разведчика. Неужели почувствовал, что его «ведут»?.. Для нее – сотрудницы службы охраны – это был бы непростительный промах.

Девушка начинала нервничать:

«А вообще эти телевизионщики – настоящие проныры. И при желании могут обвести вокруг пальца кого угодно».

Хорошо зная Елену, Виктория отметила про себя, что та просто взбешена. Ну что ж…

Девушка включила рацию:

– Репека.

– Я, – раздалось из наушника.

– Срочно иди вперед – навстречу мне, – Виктория двинулась по коридору, – заглядывай по дороге во все кабинеты подряд. Под любым предлогом. Ты понял?

– Так точно, лейтенант.

– Это очень важно. Ищи Смоленцева, его срочно требует Принцесса… Вряд ли он покинул здание. Не вылез же через окно?

– Хорошо, уже иду!..

– Конец связи…

* * *

Александр Бондарович,

6.30 вечера,

23 марта 1996 года, комната для допросов в Лефортово

Допрос Севы Могилевчука длился второй час.

Бондарович дал ему посидеть полдня в камере – помариноваться. За это время появились результаты обыска: как и следовало ожидать – нулевые. Увы!.. Отпечатков пальцев Могилева на изъятом оружии тоже не оказалось. Хитрый он был жук. Так что даже обвинение в незаконном хранении оружия предъявить не представлялось возможным.

Майор побывал в кабинете начальника службы СБНВФБ, доложил об успешном задержании авторитета, узнал последние новости из Америки и получил необходимые указания.

Сева Могилев также с пользой провел день: прошел стандартную процедуру санобработки; у него изъяли, как и было сказано, шнурки, а кроме того – режущие и колющие предметы. Поселившись в одиночной камере, куда ему пока не дали ни постельных, ни письменных принадлежностей, он промыкался до двух часов дня в тяжких раздумьях (несмотря на показную браваду), а потом устроил небольшую «прокачку прав», в результате которой добился-таки обеда. Поскольку завтракать ему сегодня не пришлось, то паек лефортовской темницы был съеден с достаточно окрепшим аппетитом. Уголовники, как известно, отсутствием аппетита не страдают…

За весь день Вячеслав Могилевчук не смог ни переговорить с нужными людьми, ни «наехать» на зарвавшиеся коммерческие структуры, ни собрать «дань», ни «развести», ни напугать, ни «поставить на счетчик», ни отдать приказа об убийстве… Так что, с его точки зрения, день прошел зря. По вине этого напористого майора были упущены какие-то возможности.

Допрос вывел его из состояния ожидания.

Битый час Сева Могилевчук пытался понять, что задумала ФСБ, что означало его задержание – или арест? – на этот раз. Что это – самодеятельность чересчур сметливого майора, плановая трепка нервов или что-то серьезное? А если последнее – то где он мог проколоться?

И что за падла навела на квартиру?

Разговор шел все вокруг да около: уточнялись отношения задержанного с рядом отечественных, совместных и западных фирм.

Могилевчук с ленцой и как бы расслабленно отвечал на некоторые вопросы, а по большей части отсылал следователя к бухгалтерам, юристам и руководителям соответствующих фирм, ссылался то на коммерческую тайну, то на незнание тонкостей той или иной операции, – и ждал, когда речь пойдет наконец о деле, когда кончится эта прелюдия, эта изматывающая проба сил, эта тягомотина. Сие могло случиться и сегодня, а могло произойти и на тридцатые сутки задержания (не на это ли намекнул в машине майор?), и опытный авторитет был к этому вполне готов. Он не стал бы тем, кем он был, если бы не мог быть выдержанным, если бы не владел в совершенстве правилами игры со следователем. Иногда эту игру Севе хотелось сравнить с партией в шахматы…

– Не понял еще, в чем прокололся? – небрежно спросил Бондарович.

Могилев изображал независимость – насколько это, конечно, было возможно в стенах тюрьмы. Сидел перед Бондаровичем на стуле, закинув ногу на ногу.

– Майор, мы время тратим. Говори про дело, или отпусти в камеру, если нечего сказать. Так я с тобой только ужин пропущу, а это против правил. Ни в чем я не прокололся, – Сева пустил дым в потолок.

– Пожалуй, ты прав, – вынужден был признать Банда, – проколов особых у тебя не было.

– Тогда выпускай на волю или скажи, чтобы дали письменные принадлежности – буду жалобу писать, – все накручивал Сева Могилев. – И дай позвонить адвокату, хотя он, наверное, уже в курсе и сам вам названивает.

Александр Бондарович тонко улыбнулся:

– И здесь ты прав. Твой Игорь Розбаш уже с обеда околачивается в управлении.

Могилевчук презрительно взглянул на Бондаровича, но внутренне насторожился, понимая, что наконец-то начался серьезный разговор.

Александр посмотрел на Севу пристально – словно пронзил взглядом:

– Когда в сентябре девяносто четвертого Япончик взорвал Тимофеева, кто стал его наследником?

Сева молча затянулся.

– Правильно, – кивнул Бондарович, – к январю зону Тимофеева поделили ты и Михай. Япончик фактически подарил ее вам. Или я не прав?

Последовало молчание.

Банда продолжал:

– Сегодня у вас полный порядок: Япончик держит дело в Америке. Михай проводит наркотики через Дальний Восток. Ты занят отмывкой денег через Европу и Америку…

– Ну ты даешь, начальник!..

– Большой концерн. Ну и, конечно, много мелких местных дел… Таких всегда хватает возле крупных дел – без суеты никому не обойтись… Все правильно пока?

Сева пожал плечами:

– Рассказывай, рассказывай – это твоя сказка.

– А твоя? – Бондарович ухмыльнулся. – Ты мне свою не расскажешь? Не порадуешь?

Сева поджал губы:

– Я в законе, оперу не пою.

– Ругаться вам Япончик не разрешает, – вздохнув, уточнил Бондарович, – да и повязаны вы крепко на одно и то же дело, хотя с разных концов, перспективы большие. Вроде делить вам нечего.

– Делить всегда есть чего, – философски заметил Сева Могилевчук.

Однако Александр пропустил его замечание мимо ушей:

– Так вот ситуация в корне изменилась, но тебе об этом еще ничего не известно…

– Решили позаботиться обо мне и вытащили с утра под пистолетом для консультации? – Могилев откинулся на стуле и принялся покачивать ногой. – Спасибо за доброту, я лучше домой пойду.

– Лет через…

Глаза Севы стали злыми:

– Через сколько?

– Япончика взяли на горячем. Сегодня весь день ведутся допросы.

– Где?

Бондарович закурил новую сигарету, открыто наблюдая за лицом «вора в законе». Глядеть на него Банде удовольствия не доставляло. Казалось бы, обычное лицо делового человека, волевого и уверенного в себе. Однако лицо это могло вмиг искривиться в отвратительной гримасе, а правильная и спокойная речь в любую секунду могла смениться изощренной и грубой «феней». Кто-кто, а уж Сева «феню» знал!.. Точно так же деловой человек мгновенно превращался в нем в «делового» – вора, для которого грабежи, вымогательство и убийства – такие же привычные операции, как кредит и оплата налогов.

Могилевчук заинтересовался и забеспокоился. Понятно, арест Япончика не мог не затронуть его интересов, и реагировать тут нужно было быстро…

Бондарович заметил его беспокойство:

– Допрос ведется в Америке, конечно. Он же на родину не собирался.

– На чем он спекся?

– Вымогательство, взят с поличным.

– Туфта!.. – сверкнул глазами Сева.

– Пытался получить с фирмы «Саммит Интернешнл» три с половиной миллиона долларов для банка «Чара». Знакомо?

Несколько секунд длилось встревоженное молчание. Банда подмигнул собеседнику:

– Конечно, знакомо. Ты сам выводил Садыкова и Коростышевского на Япончика. Они приехали в Нью-Йорк и вместе с Япончиком попытались накатить на «Саммит Интернешнл», а те струсили и обратились в ФБР.

Сева расслабился с довольно натянутой улыбкой:

– Допустим. Мне что до этого? У Япончика свои дела, а у меня свои.

– Брехня, Могилевчук, – засмеялся Александр, – плохая мина при плохой же игре. Япончик оставит теперь активную деятельность на много лет. Как бы дело ни пошло, а ФБР и суд присяжных засадят его на максимально возможный срок, – просто для того, чтобы показать, что им не надо русской сволочи на своей земле, собственной уголовщины хватает. А что из этого следует? Сечешь за мыслью?

– Что?

Голос Севы не дрогнул, сигарета в руках не затряслась, но Бондарович прекрасно понимал, что мозг вора в законе сейчас лихорадочно просчитывает все возможные последствия этого внезапного ареста в Америке.

– На деятельность всех фирм, связанных с Япончиком, будет наложен арест и будет произведена их тщательная и детальная проверка.

– Ну, и что?

– Это значит, что Интерпол проверит и твой «Арбат интернешнл», по которому деньги идут в Будапешт, и «Ритуал», и «Аткома» в Вене, и «Славик Инкорпорейтед» в США, – перечислял по пальцам Бондарович; он неплохо владел информацией. – Еще назвать?

– Как хочешь.

– Как по-твоему, что найдут?

– Ничего, – голос Могилевчука был холоден, как затвор пистолета на морозе.

Александр опять сверлил Севу глазами:

– Может быть, и ничего. Хотя вряд ли… Но самое главное, ты понимаешь, не в этом.

– Так в чем же, чем ты меня хочешь напугать, майор? Интерполом? Плевал я на него, – Могилевчук и правда едва не плюнул на пол; наверное, бандиту все труднее было держать себя в руках – он был довольно импульсивный человек.

– Япончик надолго вышел из активной игры. Он, конечно, сможет и из камеры при помощи адвокатов вести стратегическую линию вашей «корпорации» или «фирмы», как ее называет ваша «братва», – начал объяснять Александр. – Но кто-то из ближайших помощников должен заменить его по многим тактическим или, если хочешь, рутинным, вопросам здесь, на свободе…

– Известно, заменят, – согласился Сева.

– А теперь представь, что ты сначала просидишь в Лефортово тридцать дней, потом я предъявлю тебе обвинение в незаконном вывозе капитала за рубеж – на основании тех документов, которые мне предоставит Интерпол за эти тридцать дней. Вполне реальная перспектива, правда?.. – Александр чувствовал, что садится на белого коня. – И еще я побеспокоюсь, чтобы «тюремная почта» для тебя работала очень плохо, и Розбашу твоему продажному создам некоторые затруднения, чтобы он твои «ксивы» на волю не таскал…

Могилевчук слушал его с мрачной физиономией.

Александр продолжал:

– У меня есть кнопки, на которые я могу нажать. Как ты думаешь, к каким последствиям это приведет для тебя?

– А для тебя? – в глазах вора блеснула неприкрытая ненависть.

«Проняло, проняло сукиного сына, – понял Бондарович. – Теперь все пойдет, как по-писаному: сначала угрозы, потом предложения взяток, потом «торговля» на моих условиях… Никуда ты, голубчик, не денешься. Закукарекаешь, если захочу, а нужно будет, – закукуешь!»

– Подходим к сути дела? – усмехнулся Александр.

Сева Могилевчук крепился из последних сил:

– Ну, ну, прыткий!..

– У кого-то из ваших есть сейчас шанс хорошо выдвинуться, – как после смерти Тимофеева, когда вы поделили «орехово-борисовскую» долю, как после отстрела Квантришвили… Но для этого нужно быть на свободе. Такая малость! Всего лишь выбраться отсюда… А ты можешь сильно опоздать к дележу. Что скажешь?

Могилев несколько помягчел:

– Скажу, что ты не по чину разговор затеял, майор. У меня в моей епархии звание, считай, «генеральское». А ты кто такой, чтобы со мной торговаться? – Сева нагло усмехнулся ему в глаза. – Завтра тебе скажут меня выпустить, ты и выпустишь.

– Ошибаешься, не выпущу.

– Как миленький, выпустишь. И не пикнешь! Вот и все, что будет. Или ты хочешь свою долю, отдельную?

– Насчет «моей доли» я уже все слышал, что твоя братва могла мне предложить, да и ты прекрасно знаешь, что они в ответ слышали, – Бондарович откинулся на спинку стула. – Не хорохорься, Могилевчук. Тоже мне, генерал. Не смотри, что у меня одна звезда на погонах, не обманывайся. Приходилось мне и с Япончиком работать, пока он за море не свалил, и настоящих генералов допрашивать. Бывших, конечно, теперь они просто зэки. Впрочем, не исключено, что с тобой захотят поговорить и чины повыше моего. Только вот в чем дело: рекомендовать им, кого следует разрабатывать в дальнейшем, буду я. А для этого я должен хорошо с тобой поговорить.

Сева принял информацию к сведению; он вообще был сообразительный человек – иначе не достиг бы таких высот «в своей епархии»:

– Чего от меня хотят? Стучать? Я «вор в законе» и на «кума» не работаю.

Александр покачал головой:

– Да брось ты! Процентов семьдесят из ваших «законников» были в контакте, и подписки многие давали: «Отказываюсь от воровского звания и проповедования воровских идей… Обязываюсь помогать и содействовать пресечению… Прошу перевести в больничку…» – Бондарович брезгливо скривился. – Грош цена вашей философии, когда петух клюнет… когда в перспективе – на задворках остаться.

– Думаешь, и я такую ксиву напишу? – глаза Могилевчука бегали, выдавая его растерянность.

На этот раз смолчал майор, оставляя Севе простор для соображения. К тому же Александр не хотел без особой нужды злить волка.

Сева рассуждал вслух:

– Семьдесят процентов! Это брехня ваша, специально для дураков. Суки, конечно, везде были. За всех я голову не положу. Но скорее, из ваших «рексов» семьдесят процентов на прикормке у «братвы» состоят. А всей правды ни ты, начальник, ни я, – оба не знаем.

– Вся правда мне ни к чему, – Банда взял серьезный тон. – А вот кое-что важное мы хотим от тебя услышать. И тебе это не сильно повредит…

– И что я получу с этого? – стрельнул глазами Могилевчук. – Что ты уполномочен предложить?

– Вот видишь, Могилев, ты уже торгуешься с майором. Забыл про свой «высокий чин», – усмехнулся Александр. – Всего два часа тебя потребовалось колоть. И все – спекся. Слабоват…

Авторитет встрепенулся:

– Гонишь лошадей. Я с тобой по рукам не ударял. А за спрос, как говорится, в лоб не бьют…

– От меня лично ты бы пулю получил, с моим удовольствием, – как говорят в Одессе.

– Уже не один от вас получил…

Бондарович хмыкнул про себя: что ж, он не далек от истины, есть и такая буква в алфавите. С середины восьмидесятых и особенно в начале девяностых одновременно существовали две «методологии» в разработке организованной преступности. Одна служба пыталась бороться с «генералами» преступного мира всеми способами, используя в том числе и провокации, и устранение, и много еще чего… ГБ в те времена, напротив, пошла на санкционированные контакты с «авторитетами».

– На Отари Квантришвили намекаешь?

– Ты сам себе намекаешь.

– Да, с кем-то он сильно пересекся. Но его смерть обсуждать не будем, достоверной информации по ней все равно получить нельзя. Не думаю, во всяком случае, что стоит открывать охоту: начнешь стрелять – не остановишь потом стрелков. А насчет пули нечего обиды строить, ты бы в мою сторону курок спустил не задумываясь…

– …гранатомета, – подтвердил Могилевчук.

– Ну вот и обменялись любезностями. Устранение «авторитетов» мало что дает, – наоборот, сошки помельче начинают грызню за их «наследство», со стрельбой в городе. Это только напрягает обстановку. К тому же часто страдают невинные. Чаще, чем хотелось бы. И чаще тех, кому следовало бы пострадать. Сейчас нужно другое, и это важно. Через три месяца выборы…

– Вот ты куда гнешь, – к облегчению Севы дело стало проясняться. – И что вы придумали? Чтобы я «пацанов» пустил голоса Президенту собирать? Разве они похожи на овец?.. Опять обижаешь, начальник.

– Никуда я тебя не гну, – Александр старался ввести разговор в спокойное русло, и, кажется, это получалось; собеседник его был из тех, с кем можно войти в контакт; обычно контактность Александр чувствовал безошибочно. – Все противники Президента заинтересованы сейчас в одном – в дестабилизации ситуации. Чем больше скандалов и преступлений – тем лучше выглядит оппозиция.

Сева Могилев улыбнулся краешками губ:

– Предлагаешь «братву» в отпуск отправить? Извини, не в силах.

– Нет. Речь идет в первую очередь о терактах и провокациях. О вооруженных группах. О торговле оружием.

Сева покачал головой:

– В столице и так сплошные облавы. Братва «волыны» попрятала, того и гляди, залетишь. Мало?

– Мы контролируем ситуацию, но идет война, и опасны сейчас две группы. Первая – это хорошо законспирированные и организованные группы чеченских боевиков. В Москве им, конечно, действовать сложно – просто в силу этнической принадлежности. Их проверяют на каждом шагу как «лиц кавказской национальности». Поэтому несравнимо большая опасность исходит от отечественных бандитов – их пытаются и будут пытаться использовать в политических целях. Взрыв в Нальчике исполняли русские наемники, как утверждает Радуев. В Москве этого не должно произойти. Или тебе все равно? Ты не русский? Совсем-совсем не патриот?

– Я гуляю по другой стороне улицы.

– Это неважно. Во время войны бывшие зэка на фронте подвиги совершали… Факт.

Могилевчук сосредоточился. Думал.

– Как вы себе… – начал он.

– Все, Могилевчук, – Александр Бондарович захлопнул папку на столе, – отправляйтесь к себе в камеру и думайте там. Думайте, чем можете оказаться полезны. Мы не требуем от вас ничего экстраординарного, ничего, что бросило бы тень… на «авторитет»… Ну и… – Александр на секунду задумался, подбирая подходящие слова. – Не мне вам объяснять, как используют ваши «братки» время, пока вы «не при делах» в этой ситуации, – Бондарович потянулся к звонку, чтобы вызвать конвой.

– А что правда из того, что вы сказали о Япончике? – предупредил его движение Сева, оба они перешли на «вы», осторожничали. – Это не туфта?

– Не туфта.

Сева развел руками:

– Почему я должен верить?

Александр Бондарович взглянул на часы, поднялся и включил радио на стене:

– Скоро программа новостей по «Молодежной», наверняка там будет и об аресте Япончика. Как-никак он бандит знаменитый. Слушайте, а завтра вам принесут газеты.

Комната для допросов наполнилась звуками классической музыки. Чтобы занять время, Бондарович продолжил лекцию о Япончике:

– Понятно, что он наймет кучу адвокатов и будет бороться до конца, но по нашим сведениям, даже если не удастся доказать ничего, кроме вымогательства, ему все равно грозит большой срок. Есть санкционированные записи телефонных разговоров, которые будут приняты в качестве доказательств на суде. Так что существование преступной организации будет доказано. А дальше – как пойдет следствие. В результате, по нашим прогнозам, от десяти лет до пожизненного. Учтите и самое простое: само следствие протянется не меньше года… То есть времени у ваших конкурентов – выше головы…

Сева хмурился. Все это он и сам понимал.

Музыка из радиоточки прервалась на половине произведения. Взволнованный голос диктора неожиданно сообщил:

«Уважаемые слушатели! Вы находитесь на волне канала «Молодежный». Мы в студии сейчас испытываем то же чувство скорби и гневного нетерпения, что и вы. К тому же у нас недостаточно информации. Однако в ближайшее время ситуация, кажется, прояснится. Не покидайте наш канал».

Александр и Сева Могилевчук переглянулись.

«Как вам, наверное, уже известно из предыдущих сообщений, подтвердилось известие о трагической гибели президента независимой телерадиокомпании «Молодежная» – Виктора Смоленцева. Его тело было найдено в туалетной комнате 17-го блока Кремля около двух часов назад. Несмотря на то, что никто из официальных лиц еще не решился сделать заявления, практически уже нет сомнений, что в главном здании страны совершено убийство…»

Сева злорадно ухмыльнулся:

– Ни фига себе!..

## Глава 2. Коридоры кремля

Александр Бондарович,

8 часов 15 минут вечера,

23 марта 1996 года,

комната для допросов в Лефортово

Александр в последние несколько лет привык к разным удивительным вещам – что ни день, то новая сенсация. И в глубине души думал, что уже вряд ли чему-нибудь в этой жизни сильно удивится. А тут такое! Да перед самыми выборами… Он был не только удивлен – ошеломлен отчасти. Убийство в Кремле!.. Скандал из разряда исторических – о таких книги пишут… Ох, будет резонанс. Многим явно не поздоровится…

– Полетят головушки, – насмешливо сказал Сева Могилев следователю, будто мысли прочитал. – Хозяин не простит вам такого залета перед выборами. Жить становится интересно – обратили внимание?..

– Помолчи, или отправлю в камеру.

Александр прибавил звук.

Голос дикторши выровнялся, она справилась с волнением. «Наверное, плакала перед эфиром, – подумал Бондарович. – И Могилев прав, конечно, разворошили гнездо… Головушки полетят – точно».

«…Виктор Смоленцев присутствовал на совещании работников средств массовой информации, посвященном проблемам предвыборной президентской кампании. Непосредственно после этого совещания и было совершено преступление. Пока, к сожалению, нам неизвестны конкретные подробности убийства Виктора Смоленцева, президента независимой телерадиокомпании «Молодежная».

Его имя – имя нашего товарища – стояло в ряду наиболее популярных и уважаемых теле- и радиожурналистов. Оно запомнилось всем неравнодушным людям по материалам из зоны приднестровского, абхазо-грузинского и чеченского конфликтов. Этому мужественному и отчаянно храброму человеку удалось вернуться живым со многих полей боя. И вот теперь его имя становится в один трагический список-мартиролог с именами замечательных журналистов Холодова и Листьева, погибших от руки наемного убийцы в белокаменной Москве…»

Оба мужчины внимательно слушали это сообщение, забыв на минуту о собственной схватке.

Они одновременно закурили, и оба не заметили, что на эти минуты перестали воспринимать друг друга как противников. Просто свалилась новая информация, которую необходимо было срочно осмыслить. Впрямую это сообщение не затрагивало интересов следствия – или, говоря прямо, своего рода переговоров между ФСБ и группой Могилевчука, – поэтому Бондарович не стал удалять задержанного из камеры. В конце концов, эту информацию слушает сейчас практически вся страна. А Севе информация будет несомненно полезна; некоторым образом даже – в тему.

– Слушай, слушай, Могилев…

Дикторша продолжала:

«Только что наша выездная группа сообщила в студию из правительственной резиденции в Завидове, что в ближайшие минуты будет сделано чрезвычайное сообщение и проведен короткий брифинг с участием самого Президента и руководителей спецслужб…

Вы слушаете радиостанцию «Молодежная». Не покидайте наш канал! Как только Президент выйдет к журналистам, мы произведем прямое включение по телевизионному и радиоканалу.

Нет сомнений, что по престижу Президента нанесен сильный удар. В период разворачивающейся предвыборной кампании в святая святых государственной власти совершено преступление, которое будет иметь огромный резонанс в стране.

Не секрет, что Виктор Смоленцев, занимая принципиальную и независимую позицию, всегда открыто поддерживал курс демократических реформ Президента, его стремление к созданию цивилизованной свободной и могучей России, – России, которой можно гордиться.

Все мы помним его репортажи из Останкино во время штурма телебашни боевиками генерала Макашова. Смоленцев вел репортаж, а у него из-за спины выглядывал ствол автомата, который он взял из рук погибшего бойца отряда спецназа «Витязь»… Не всякий проявил мужество в те трудные дни…

Не удивительно, что Президент в этой ситуации не стал дожидаться завтрашнего дня и готов сделать немедленное заявление по этому беспрецедентному происшествию. Сейчас в Завидове срочно готовится комната для проведения брифинга. Туда будут допущены представители ведущих телерадиокомпаний и периодических изданий…

Минутку… Внимание, включаем прямой эфир с брифинга Президента страны».

Шуршание, сдержанный гул голосов послышались из динамика радиоточки.

Ни Бондарович, ни Сева не сказали ни слова, даже не переглянулись. Каждый самостоятельно слушал и делал свои выводы. Оба понимали: там, наверху, заваривается какая-то каша; огонь только разведен…

«Уважаемые телезрители и радиослушатели, – послышался мужской голос. – Мы ведем прямой репортаж из правительственной резиденции в Завидове. Ситуация беспрецедентная, как беспрецедентно и само случившееся…

В небольшом зале уже появились руководители спецслужб. Я вижу Министра внутренних дел и председателя ФСБ, вошел Секретарь Совета безопасности Григорий Поливода… Служащие расставляют карточки с именами и должностями участников брифинга. Вот, вижу, четвертый участник брифинга – сотрудник президентской службы безопасности полковник Карпик Виктор Иванович. Надо полагать, что сам Наум Кожинов в данный момент проводит срочные следственные мероприятия в Кремле.

Можно представить, как там сейчас горячо…

С минуты на минуту появится и сам Президент. Что ж, ему приходилось выступать и в более драматических условиях, припомним хотя бы времена путча, когда его трибуной стал боевой танк…

До настоящего момента никто из пресс-службы Президента так и не решился сказать что-либо определенное об обстоятельствах совершенного преступления, поэтому журналистам, которым удалось попасть в резиденцию первого лица в государстве, к сожалению, известно не больше, а может быть, и меньше, чем вам. Я не стану пересказывать вам слухи, циркулирующие здесь, вряд ли они достаточно достоверны… Да это уже и не имеет смысла, я вижу, как из внутренних покоев в окружении охраны выходит Президент».

Во время наступившей короткой паузы Бондарович вызвал конвоира.

Почти моментально отворилась дверь.

Александр распорядился:

– Уведите задержанного в камеру. Передайте дежурному, чтобы его накормили ужином, а завтра пусть ему доставят в камеру свежие газеты, – Александр обратился к Севе: – Вы наверняка там найдете, Могилевчук, все необходимые подтверждения касательно ареста Япончика, – и бросил конвоиру: – Выполняйте, я останусь здесь на несколько минут…

– На выход! Руки за спину!.. – скомандовал конвоир.

Сева, забрав со стола свои сигареты, поднялся со стула.

Оставшись один, Бондарович повернул ручку громкости, и в комнате зазвучал в полную силу спокойный голос Президента, знакомые низкий тембр и паузы:

«Сограждане! Сегодня вечером произошло трагическое событие, которое несомненно всколыхнет всех честных людей нашей страны. Сегодня погиб человек, талантливый журналист, гражданин своей страны, которого мы все знали и любили – это Виктор Смоленцев. Еще не пришло время траурных речей, еще, наверное, не успело остыть его тело, и потому я не стану сейчас перечислять его заслуг перед страной и народом. Да вы их прекрасно знаете и сами.

К сожалению, эта смерть имеет особое значение, которое состоит в том, что совершено в высшей степени дерзкое и циничное убийство. Оно совершено в стенах правительственного здания непосредственно после окончания совещания, на котором присутствовал Виктор Смоленцев. Не стану скрывать, речь там шла о стратегии предвыборной кампании. И теперь мне будет очень не хватать таланта, зоркости и энергичности этого замечательного человека. Не будем делать предположений о том, кому была выгодна его смерть. Это должно с исчерпывающей ясностью выявить следствие…»

Бондарович не пропускал ни слова.

Он понимал тактику Президента.

Упреждающий удар! По-видимому, ради него и был созван срочный брифинг. Вся оппозиция в следующие дни взметнется с криком: «Президент не способен навести порядок в собственном доме, а вы снова хотите доверить ему Россию». Поэтому в головы избирателей необходимо вложить первое впечатление – причем именно сейчас, когда вся страна прикована к телевизорам – и навести избирателей на мысль о том, что этот удар имеет политический характер и направлен против Президента.

«Что ж, все верно, Президент всегда умел решительно действовать в экстремальных ситуациях и переигрывать своих противников. Но не хотел бы я сейчас оказаться во всей этой каше. Заявлено, что убийство носит политический характер, – и могу представить, какая волна грязи поднимется в ближайшее время вокруг этого дела…»

Эти мысли вихрем пронеслись в голове майора Бондаровича.

Александра в свое время подключали к работе со следственной группой по делу убийства Листьева, и он хорошо помнил эту нервозную и суматошную работу на пределе сил: бесконечные разносы, требования немедленного результата – и давление со всех сторон. И это почти при полном отсутствии информации. Через несколько недель, когда стало ясно, что «кавалерийский наскок» не удался, а шум поутих, большинство ценных сотрудников сняли с бесперспективного дела и отправили работать на прежние участки…

«А сейчас начнется новый шум…»

Слышалась размеренная речь Президента:

«…создана следственная группа, и расследование этого шокирующего преступления будет вестись под моим непосредственным контролем. Я предупреждаю руководителей министерства внутренних дел, ФСБ и службы охраны: вы несете персональную ответственность за исход этого следствия. Я не потерплю, чтобы в непосредственной близости от руководства страны вершились уголовные или политические преступления. Мы должны получить четкие и однозначные ответы на все вопросы!»

В дверях вырос посыльный:

– Товарищ майор!

– Что надо? – недовольно отвлекся от радиорепортажа Бондарович.

– Звонили из управления, вас срочно вызывает начальник службы генерал Щербаков.

Это известие не очень понравилось Александру:

– Хорошо, идите.

Посыльный тихонько прикрыл за собой дверь. Бондарович после короткого размышления решил задержаться еще на несколько минут и вернулся к радио. По всей видимости, предстояла хлопотливая ночь, и вряд ли удастся выкроить время на прослушивание заявления Президента. А собственное впечатление об обстановке может очень пригодиться.

Александр догадывался, зачем потребовался вдруг начальству.

Президент говорил:

«…Еще раз повторю слова скорби: мы понесли невосполнимую утрату и нам будет всегда не хватать этого искреннего, мужественного и глубоко одаренного человека. И дело наших чести и достоинства – найти и сурово наказать виновников этой гибели.

Прошу вас задавать вопросы».

Бондарович взглянул на часы, покрутил головой, подумывая, что пора уже и отправиться к начальству, но все-таки остался в комнате, его интересовал «перекрестный допрос», который учинят сейчас журналисты.

Трансляция продолжалась.

– «Свободные новости», – представился первый журналист. – Господин Президент, мы все знаем, что расследования скандальных преступлений – как-то: убийство Меня, Холодова, Листьева – до сего дня не дали никакого результата. Что заставляет вас думать, будто в этом случае следственные мероприятия смогут дать какой-либо результат?

Президент, видно, готов был к этому вопросу; ответил без предварительного обдумывания:

– Враг перешел в наступление, и не дать ему надежный и гарантированный отпор – значит расписаться в собственном бессилии… Что касается следственных мероприятий, то передаю вопрос по адресу, – Президент, конечно же, имел в виду министров.

Удар приняла на себя ФСБ:

– Названные вами преступления носили сугубо заказной характер, были хорошо подготовлены и совершены профессиональными убийцами так, что осталось крайне мало улик, отсутствуют свидетели. Поиск по «горячим следам» не дал в этих случаях немедленного результата. Следственные группы продолжают работать, производится глубокий анализ всех обстоятельств, и истина неизбежно выйдет наружу. Известная истина: тайное непременно становится явным. Это вопрос времени. Что же касается сегодняшних событий, то мы можем с большой долей уверенности сказать, что преступнику не удастся замести следы. Преступление было совершено в правительственном здании, где существует надежная система учета и контроля всех присутствующих. Круг подозреваемых весьма ограничен и будет еще сужаться, пока не останется один человек – убийца. Мы работаем в тесной связи со службой охраны Президента и надеемся в ближайшие часы, в крайнем случае дни, разобраться до конца в этом трагическом происшествии.

Послышался голос другого журналиста:

– Телеканал «Россия». Вы можете сообщить какие-то подробности относительно совершенного преступления? По вашему мнению, это тщательно спланированная провокация или спонтанное убийство?

– Разрабатываются и эти две, и другие версии. Понятно, что тщательно спланированная провокация может маскироваться под случайность, и выявить это через два с половиной часа после совершения преступления не представляется возможным. Подробности объективной картины на данную минуту лучше известны службе безопасности, – он уступил эфир полковнику Карпику.

«Пинг-понг, – подумал Бондарович. – Надо выезжать, бездарно теряю время».

Но продолжал сидеть.

Спокойно откашлявшись, полковник Карпик уверенным тоном изложил обстоятельства:

– Нам удалось с достаточно большой точностью локализовать время происшествия: от семнадцати тридцати пяти до семнадцати пятидесяти. В это время в здании находилось определенное – четко зафиксированное – количество людей, – последовала пауза, послышался шелест бумаг. – Еще не готовы данные судмедэкспертизы, поэтому нельзя с уверенностью говорить о причине смерти, однако результаты первичного осмотра говорят о насильственном характере смерти. При этом не было применено огнестрельное, режущее или колющее оружие. Речь идет, по-видимому, о травме головы, есть и иные повреждения… Завтра мы будем знать больше…

– Газета «Сегодня». Находился ли в это время в здании Президент?..

Александр слегка наморщил лоб – интересный вопрос.

В дверях снова показался посыльный, не удосужившись на этот раз даже постучаться:

– Товарищ майор, снова звонил генерал Щербаков.

Бондарович поднял глаза и понимающе усмехнулся:

– Приласкал тебя?

Парень мялся с ноги на ногу:

– Дежурного офицера…

– Считай, тебе повезло.

– Генерал отменил распоряжение ехать в Управление и приказал немедленно позвонить ему в кабинет. Он дал на это…

Александр кивнул:

– Знаю, тридцать секунд, или у всех погоны полетят.

– Так точно.

Банда выключил радио и пошел в сторону дежурки.

Железные двери с зарешеченными окошками раскрылись сразу же на подходе; видно, посыльный нагнал страху на «попкарей».

В дежурке с бледным лейтенантом Бондарович сразу набрал номер начальника Службы:

– Майор Бондарович, – доложился он.

Тон генерала не обещал ничего хорошего:

– Почему сразу не выполняете мои распоряжения?!

– Дослушивал «объективку» по убийству Смоленцева, товарищ генерал, ее дает сейчас полковник Карпик, – ровным тоном доложил Александр.

– Слышу. Правильно сделал, – после секундной паузы решил генерал, как будто не устраивал только что грандиозный разнос всем и вся. – Что думаешь, майор, по этому поводу? Свежие впечатления – это очень важно…

Майор указал дежурному глазами на выход, и тот немедленно исчез за дверью, хотя это категорически было запрещено внутренними правилами.

Оставшись один в дежурке, Бондарович в трубку сказал:

– Думаю, что не хотелось бы попасть в эту мясорубку. Дело хуже Листьева.

– Тоже правильно, – генерал, кажется, усмехнулся. – Сейчас без промедления садись в машину и подъезжай к Кремлю с Каменного моста.

– Есть подъезжать… – плечи у Александра опустились; он не ошибся в прогнозах относительно собственной персоны.

– Временный пропуск на тебя уже заготовлен, и тебя будут встречать люди из охраны. Жду приблизительно через час короткий доклад.

Банда с досадой скривился, однако возражать начальству не стал:

– Разрешите спросить, Виктор Семенович, кто из следственной группы там уже работает?

– Хрен там работает, а не объединенная следственная группа! – хмуро заявил генерал. – Мне сообщили обо всем двадцать минут назад. И надавили – будь здоров! Вот сижу, слушаю брифинг и получаю по радио информацию. На месте преступления будем работать только ты и я. А остальной состав следственной группы с нашей стороны будет разрабатывать внешние связи Смоленцева: политические, денежные и интимные интересы, – генерал тяжело вздохнул. – Все, выдвигайся, больше у меня информации нет. Присмотрись там, – как-то неуверенно добавил он и закончил:

– Да что тебя учить…

Послышались короткие гудки, и Бондарович положил трубку.


Садясь в машину, выезжая на проспект и включая радио, Александр повел внутренний разговор со своим начальником; Александр время от времени моделировал такие разговоры; это очень помогало ему анализировать непростые ситуации – типа той, что сложилась сейчас; но не со всеми он мог вести мысленный диалог – для этого требовалось, как минимум, уважать собеседника:

– А что ж вы, Виктор Семенович, сами не поехали в Кремль? Чай, генеральские лампасы произвели бы там больше впечатления, чем майорская звезда.

– Понимаешь, Саша Бондарович, в том месте ты хоть кремлевские рубиновые звезды на задницу нашей – никого этим не проймешь. Там другие регалии в ходу. Неискушенным взглядом и не заметишь… В этой ситуации полетят и погоны, и головы, – сейчас все подставляют друг друга, начиная с самого верха. Председатель ФСБ, например, ни секунды не сомневаясь, подставил меня…

– А вы – меня, – Бондарович вздохнул. – На месте преступления уже два часа действует служба безопасности. Теперь там можно увидеть только то, что они захотят показать. А потому вам лучше заняться общим планированием расследования, чем идти на прямое столкновение с Наумом Кожиновым. Он ведь в отличие от руководства МВД и ФСБ даже на брифинг прислал своего заместителя. Что он натворил в Кремле и как повернет дело, теперь сам черт не разберет.

– То-то и оно. Игра идет не нашего масштаба. Так что будь там осторожнее.

– И тогда меня уж точно подставят и разотрут в порошок. Если заметят, конечно…

– Может быть, и так. Я всегда доверял тебе дела, где нужны голова, осторожность и напористость. Лавируй, Саша Бондарович. А если что… кто тогда прикроет твою задницу, как ты думаешь?

– Думаю, что никто.

– Как получится, сынок, как получится. Своя задница, как говорится, роднее. Иначе и быть не может!.. Но ты уж сразу не сдавайся, можно кое-что и выиграть в этой заварушке, если правильно себя повести. Неплохо бы только быстро разобраться, как дела обстоят в действительности и как нам не стать главными виноватыми, если дело нельзя раскрыть. Ты понимаешь, о чем я тебе здесь толкую? Не сунь голову в петлю. И не упусти шанс. Ты как бы на перепутье…

– «Кто виноват?» и «Что делать?» – два главных русских вопроса?

– Не впадай в панику, делай что возможно.

– А я что делаю?..

Примерно так разговаривал сам с собой майор Бондарович, пролетая вечерней Москвой мимо ярких огней, которыми «новые русские» разукрасили столицу. При подъезде к Кремлевской набережной Бондарович попал в пробку и пожалел, что не поехал в объезд. Сэкономил бы время.

Пришлось выбросить на крышу мигалку с сиреной; пару месяцев назад их снабдили такими симпатичными импортными штучками. Выскакивая на встречную полосу, так что удивлялись даже привычные ко всему московские водители, парализуя зевак холодными мертвенно-синими вспышками, он-таки прорвался к месту назначения.

И черт с ним, хоть на бешеной гонке душу отвел.

Внушительно надвигалась кремлевская стена… Горели в черном небе рубиновые звезды…

* * *

Александр Бондарович,

9 часов 30 минут вечера,

23 марта 1996 года,

Кремль, место преступления

В воротах охранники сразу среагировали на его удостоверение; один из молодых людей, стоявших в одинаковых коричневых плащах под унылой мартовской моросью, сел в машину и показал место на служебной стоянке, где можно было припарковать машину.

– Как полагаешь, «дворники» надо снимать? – спросил его Александр.

– Твои вряд ли кому подойдут, – невозмутимо ответил молодой человек, окинув взглядом ряды иномарок. – Но можно и снять, шоферская привычка, знаешь ли, живуча, – неожиданно добавил он.

Тут Бондарович вспомнил одного своего старого знакомого, который как-то ездил своим ходом в Германию. Приехал этот парень в Дрезден, его встретил приятель – немец. Подъехали они к дому немца, припарковались, и наш незадачливый шофер, выйдя из машины, стал по привычке снимать «дворники»… Немец удивился:

«Ты чего делаешь?»

«Дворники» снимаю – чтоб не украли»…

Немец засмеялся:

«Не бойся, никто не украдет. Ты даже дверцы распахни, магнитофон на сиденье оставь – не возьмут…»

Бондарович покачал головой:

«А у нас даже в Кремле, выходит, снять могут…»

На пропускном пункте Александра отвели в комнату дежурного и тут же отыскали уже заготовленный для него временный пропуск.

– У вас нет с собой фотографии? – спросил его вышколенный офицер службы безопасности.

– Нет, – Александр с интересом озирался; в Кремле ему еще не доводилось бывать: как-то не приглашали его еще сюда и наград в Георгиевском зале торжественно не вручали – хотя могли бы; были дела…

– Ну что ж, обойдется и так, – офицер поставил печать на чистый прямоугольник, в который должна была быть вклеена фотография. – Дайте мне ваше удостоверение.

Он вписал в строку «Действительно при предъявлении» номер служебного удостоверения Бондаровича, расписался, а затем пропустил бланк пропуска через ламинатор, покрывший документ плотной прозрачной пленкой.

– Прикрепите к нагрудному карману, если хотите, – он подал Александру специальный зажим. – Предъявляйте вместе с удостоверением по первому требованию работников службы безопасности.

Александр покрутил пропуск в руках. Прочитал запись. Действителен на три дня.

– Что означает шифр Н-017-В? – спросил он.

Офицер вежливо пояснил:

– Уровень допуска.

– Что означает мой?

– Вы можете свободно перемещаться везде, за исключением президентского корпуса и секретных помещений службы безопасности.

– А если какие-то проблемы?

Офицер покачал головой:

– С вами будет офицер СБП, так что, я думаю, никаких проблем не возникнет.

Бондарович все еще разглядывал пропуск:

– Как мне попасть к месту преступления?

– Пойдемте, – они вышли из дежурки, офицер негромко позвал. – Репека, проводи майора.

К Бондаровичу подошел невысокий парень в стандартном костюме, с непримечательной внешностью и с аккуратной прической.

– Лейтенант Репека, – представился он. – Я провожу вас на место.

Александр молча кивнул.

Они двинулись коридорами по бордовым ковровым дорожкам. Все тут напоминало обычное учреждение с его вечной и хаотичной суетой. Женщины, снующие по кабинетам с папками в руках, молодчики тут и там, представительные мужчины с хорошими манерами, уголки отдыха, обставленные хорошей мягкой мебелью (места для так называемых кулуарных бесед), горшки с цветами, какие-то стенды, и через равные промежутки – инкрустированные дорогим деревом двери с солидными золотыми табличками.

Кое-какие двери были знакомы Александру по регулярным телерепортажам из Кремля.

Добравшись до 17-го корпуса, они миновали очередной пропускной пункт.

Последовала проверка документов. Документы Бондаровича дежурный изучал очень тщательно, внимательно вглядывался в лицо.

Потом Александр и Репека опять двинулись вперед бесконечными коридорами…

– Кто обнаружил труп, лейтенант? – неожиданно спросил Бондарович.

И был удивлен, услышав в ответ:

– Я. Поэтому меня и послали вас встретить, – пояснил Репека. – Проходите, это случилось здесь.

– Мы наконец пришли? – удивился Банда.

– Да, майор…

Репека провел Бондаровича мимо охранника, стоящего в коридоре возле двери с изображением мужчины в шляпе. Они оказались в курилке, где, кроме них, находились несколько мужчин и молодая женщина.

Бондарович вполголоса попросил лейтенанта Репеку:

– Если они не представятся мне сами, говори вполголоса, с кем я имею дело, ладно? – никого из присутствующих он в лицо не узнал. – Не спрашивать же мне каждого, кто он. Это усложнит общение.

– К Кожинову, – тихо направил его лейтенант к невысокому мужчине с обрюзгшим багровым лицом.

У Бондаровича в памяти всплыли какие-то неопределенные сведения о повышенном давлении и больных почках, но он тут же выкинул все постороннее из головы, – что ему за дело до здоровья начальника службы безопасности Президента; его мысли должны быть направлены на одно – именно сейчас это очень важно.

– Майор Бондарович из ФСБ, – представился он этому человеку, намеренно опуская обращение «товарищ генерал», не хотелось козырять чужому начальству. – Прибыл для участия в работе в совместной следственной бригаде.

– Хорошо…

Как и предполагал Бондарович, никто и не подумал ему представиться.

– Долго добирается ФСБ – будто на перекладных, – недовольно буркнул высокий мужчина лет пятидесяти пяти с благородной седой шевелюрой. – Где ваша хваленая оперативность? Из какой вы службы?

– СБНВФБ, – без запинки ответил Бондарович, который положил немало трудов, чтобы натренировать язык выговаривать эту дурацкую аббревиатуру.

– Что-что? – вскинул брови седой.

– «Бэ-бэ», – пояснил ему Кожинов. – Выражаясь русским языком, – борьба с бандитизмом, куда в прошлом году собрали сливки РУОПа.

Собеседник был неприятно удивлен.

– При чем тут бандитизм? Почему прислали вас? – снова спросил у Бондаровича седой, демонстрируя нежелание что-либо понимать.

Александр наконец вспомнил, кто это – Секретарь Совета безопасности Поливода.

«Как же он так быстро добрался сюда из Завидова, ведь он присутствовал на брифинге?»

Бондарович поскромничал:

– Не могу знать. Видимо, сыграли роль мой опыт практической работы и участие в деле Листьева.

– А-а, – протянул Поливода, – с большим успехом, как видно. Введите майора в курс дела, Наум Степанович, – обернулся он к начальнику службы безопасности.

– Именно это я и хотел бы сделать, Григорий Данилович, – сухо ответил тот.

Бондарович достал блокнот и ручку:

– Я бы хотел в первую очередь осмотреть место происшествия.

Он мельком взглянул на Поливоду.

Этот человек почему-то сразу не понравился ему. Не всегда удается понять причину антипатии. Быть может, Секретарь Совета безопасности повел себя чересчур резко, пренебрежительно – и в этом причина?

Генерал Кожинов хмурился:

– Пожалуйста. Примерно в семнадцать тридцать пять Смоленцев покинул комнату совещаний, однако к выходу вместе со всеми не пошел. Возможно, в курительной комнате он хотел с кем-то переговорить. Может, была назначена встреча…

Кожинов провел Бондаровича через небольшую дверь слева в туалет, разгороженный на деревянные кабинки. Вслед за ними двинулись Поливода, женщина в строгом темном костюме и лейтенант Репека.

– А труп… – заикнулся Александр.

– В семнадцать пятьдесят пять труп обнаружил лейтенант Репека, – генерал указал на лейтенанта, стоявшего рядом, – в третьей кабинке. Вот в этой самой.

– Здесь? – заглянул в кабинку Александр.

– Здесь, – слегка посторонился генерал.

– И что он с ним сделал? – едва ли не с мрачным отчаянием произнес Бондарович, глядя в пустую кабинку со следами загустевшей крови на голубеньком унитазе и на полу. – Взвалил на плечо и понес?..

– Вы забываете, где находитесь, майор. Или забываетесь, с кем разговариваете, – голос начальника президентской охраны похолодел еще на несколько градусов. – Здесь корпус Президента страны.

– Понимаю. Ну, и что?

– Вы думаете, здесь будут часами ждать, пока раскачается и приедет следователь из ФСБ, и будут держать для него в кабинке труп?

Александр слегка поморщился; на него уже давно не действовали такие штуки – холодный тон, выговоры, косые пренебрежительные взгляды.

– Обследование места преступления может производиться только специальными службами и с соблюдением всех необходимых формальностей и правил, с обязательной работой фотографа, криминалистов и судмедэксперта, – проговорил Бондарович, не понимая, зачем группа высокопоставленных чиновников стоит в сортире и разглядывает унитаз.

– Не только.

– В каком смысле?

– В исключительных случаях служба безопасности Президента наделена правом проведения всего комплекса следственно-розыскных мероприятий, – назидательно пояснил генерал Кожинов.

Банда осмотрел стенки кабинки:

– Вы считаете этот случай исключительным?

– Здесь не было трупов со времен Берии и Сталина, – генерал Кожинов строго воззрился на Александра. – По-вашему, это рядовое происшествие?

Все до единого присутствующие понимали, что майор имел в виду совершенно иное – формальное – значение слов «исключительный» и «заурядный». Ничто не мешало охране, находясь в центре Москвы, вызвать тревожную группу ФСБ или МВД, чтобы они могли участвовать в осмотре места происшествия. Понятие «исключительный случай» обычно подразумевает невозможность следовать стандартным путем или особую срочность в проведении мероприятий. Понятно, что закрытие курительной комнаты на втором этаже блока номер 17 не могло дезорганизовать работу администрации Президента, и можно было возиться с телом хоть до утра.

Однако Бондарович промолчал, понимая, что сейчас услышит от генерала любой из «бронебойных» вариантов на выбор: а) вопросы режима и деятельности кремлевского здания решает служба безопасности, или б) эту тему я буду обсуждать с председателем ФСБ, или в) я выполнял личные указания Президента относительно срочности осмотра и экспертизы, пойди проверь… Когда поезд ушел, можно поругаться с начальником станции, но уехать уже нельзя.

– С точки зрения закона, нарушений нет. У нас достаточно собственных грамотных специалистов, и мы не с улицы подбираем людей, – снисходительно добавил Кожинов. – С протоколом осмотра места преступления, вещественными доказательствами, фотографиями вы сможете ознакомиться в рабочей комнате службы. Там же вам изготовят все необходимые копии. Кстати, поскольку вы включены в состав следственной группы, потребуются и ваши подписи на официальных бумагах.

Бондарович задумчиво кивнул.

– Отчего наступила смерть? – спросил Поливо да, вмешиваясь в разговор.

– Результаты вскрытия будут к утру. Вы же знаете, – начал Кожинов.

Поливода, который заметно нервничал, несколько повысил тон:

– Мы не на брифинге, генерал, меня интересует мнение врача, который осматривал тело на месте. Любой опытный хирург способен предварительно определить, утоплен человек или повешен… Или что-нибудь еще…

Кожинов наконец увел их из сортира, и вся группа остановилась у кресел в курительной комнате.

На раздражение Поливоды Кожинов не обратил ровно никакого внимания:

– Есть следы ударов каким-то тупым предметом – на голове; рассечена кожа, отсюда и кровь. Есть следы травм на шее и на лице, сильно повреждены шейные позвонки… Так что причину выбирайте сами, я не в силах до экспертизы определить, что именно привело к смерти.

– А врачи определят? Как вы полагаете?

– Затруднительные случаи бывают и у патологоанатомов.

– Где находится тело? – Бондарович решил осмотреть его во что бы то ни стало, желательно – со своим патологоанатомом.

– В четвертом госпитале.

– Мне нужен будет пропуск туда или удостоверение от СБП о том, что вхожу в следственную группу и т. д.

– Вы его получите, – обещал генерал Кожинов.

Бондарович тут обратил внимание, что все распоряжения Кожинова фиксирует в блокноте все та же молодая женщина, что сопровождала их даже в туалет. «Секретарь-референт, и любовница, и на все случаи жизни», – решил Александр, но тут же остановил себя, поняв, что незаслуженно переносит на красивую женщину свое раздражение.

– У меня, к сожалению, очень ограничено время, – заявил Кожинов, теряя интерес к майору ФСБ. – Чем я еще могу быть вам полезен?

Обратился он только к Бондаровичу, игнорируя присутствие Секретаря Совета безопасности.

«Не очень-то уживаются эти два медведя в одной берлоге», – отметил Бондарович с затаенной ухмылкой.

В какой-то – очень маленькой – мере, его даже забавляло параллельное наблюдение за этими первыми лицами «королевства», за их вполне человеческими и объяснимыми слабостями и повадками. Картину смазывало только отчетливое ощущение властности и опасности, исходящее от этих людей. Впрочем, Сева Могилев тоже был смертельно опасен. Отличие этих людей немного иное, Бондарович нашел наконец точное определение: они как бы были недосягаемы, будто из другого измерения или даже – из антимира… По крайней мере, чувствуют себя такими… Ну и, разумеется, держатся соответственно тому, какими себя чувствуют. Обаяния это им точно не прибавляет…

Александр отлично знал, что ему еще нужно:

– Мне необходим список людей, которые находились в момент совершения преступления на этаже. И еще видеокассеты, на которых зафиксированы их приход и уход через контроль на входе в блок, – я видел камеру слежения в холле.

На лице Кожинова ничего не изменилось, разве что дрогнули зрачки:

– Список вам будет немедленно предоставлен. А для просмотра видеозаписи вам потребуется специальное разрешение Президента, утвержденное Госдумой. Можете поговорить с лейтенантом Репекой или получить копию его письменных показаний, – генерал слегка кивнул на Репеку.

– Да, я уже знаком с ним, – вставил Александр.

– Остальные вопросы решайте с лейтенантом Макаровой, она выделяется для взаимодействия нашей группы с ФСБ и при необходимости обратится ко мне. Все?

Александр Бондарович посмотрел на него ясными глазами:

– Скажите, товарищ генерал, а кто старший следственной бригады?

– Н-да, – только и сказал Кожинов, повернулся и вышел.


Тимур Гениатулин и Светлана,

9 часов 45 минут ночи,

23 марта 1996 года,

бар «Exsomnis» на Тверской, квартира

Посетителей было много. Зал стал наполняться, как обычно, часов после шести вечера, – когда освободился «средний контингент»: молодежь, интеллигенты и полуинтеллигенты. Народ покруче посещал более дорогие и престижные заведения, многие из которых были оформлены как клубы – один только вход в них стоил недешево. Работяги, как и в прежние времена, удовлетворялись черными пивнушками.

Светлане помогали за стойкой и Лена – посудомойка, и Надежда – повар.

Иван – правая рука хозяина – заглядывал часов в восемь. Посмотрел, в какой они запарке и покачал головой. Он когда-то был барменом – еще в социалистические времена. Какие тогда были бармены – название одно… Иван и сам часто говорил об этом, наблюдая, как работают нынешние парни… Но – тряхнул стариной, помог полчасика, приложил золотую ручку к фирменным коктейлям.

Светлана взглядывала на часы у себя за спиной – на табло видика. Ночной бармен Эдик обещал быть пораньше, но, кажется, не намеревался сдержать свое обещание. Эдика называли Ночной Бабочкой. По двум причинам: потому что он предпочитал вести ночной образ жизни – уже втянулся и не хотел менять; и потому что был – бабе: женоподобная фигура, смазливое личико, высокий голосок, холеная кожа… Полная противоположность тому парню, что заглядывал днем… Как его?.. Тимур… Какой-то нерусский. Но мужчина – за версту видать. Силой так и пышет. И взгляд какой-то жесткий, властный…

Играла музыка, стоял дым коромыслом. Шум, гам… Пару-тройку пьяниц ребята уже выбросили вон…

– Привет!..

Светлана подняла глаза от мензурки.

Это был Тимур. Жесткий, властный взгляд… Смуглое лицо. Сдержанная улыбка.

Светлана к собственному удивлению слегка покраснела:

– Я думала, ты не придешь.

– Но я же говорил «до встречи».

– Здесь многие так говорят, – чтобы скрыть свою неожиданную реакцию, Светлана стала поближе к жаровне.

– И тебе?

– И мне.

– Потом приходят?

– Не всегда.

Тимур кивнул:

– Я всегда прихожу, если обещаю.

Теперь Елена, понявшая ситуацию, готовила коктейли. Скосив глаза на Тимура, вопросительно взглянула на Светлану.

Светлана улыбнулась и под стойкой наступила подруге на ногу. Улыбка ее адресовалась, конечно, Тимуру:

– Тебе опять кофе?

– Да. Ты же знаешь, ничего крепче я не пью.

– Потому что за рулем?

Он посмотрел на нее как бы с удивлением:

– А ты умная…

Светлана сочла это за комплимент:

– Поработаешь годик-другой в баре – всякого насмотришься. Поневоле станешь умным.

Тимур, принимая чашечку кофе, засмеялся:

– Да, машина ждет неподалеку.

– Наверное, крутая машина?

– «Тойота», джип.

Он с удовольствием пил кофе. Светлана обратила внимание: чашечка была такая маленькая в его больших узловатых руках. Казалось, чашечка вот-вот хрустнет и сломается.

Тимур взглянул на часы позади Светланы, но ничего не сказал. Она заметила его взгляд:

– Вот-вот придет Ночная Бабочка, и я освобожусь… Если, конечно, ты не передумал меня провожать.

– Ночная Бабочка? Она хороша?

Светлана засмеялась:

– Я никогда не каталась в «Тойоте».

– Что ж, прокачу. Куда прикажешь?

– Я подумаю, – она кокетливо потупила глазки под его взором; впрочем, тут же подняла их, взгляд у нее теперь был изучающий.

Но Тимур в этот момент не смотрел на нее, рассматривал островок пенки в кофе:

– Подумай… – он повернул лицо к залу.

Взгляд остановить было как будто не на ком, но вот рядом прошла одна женщина – явно из тех, на кого положил глаз кто-то из «новых русских», – залетная пташка здесь; слишком нарядная для бара «Exsomnis» и эффектная – она была здесь, как бусинка на затоптанном ковре; но – сильно навеселе; наверное, гуляла где-то, потом ушла, но показалось мало и решила добавить; от нее потянуло дорогими духами… Тимур поймал этот запах, блеснул глазами, ноздри его расширились…

Елена толкнула Светлану под стойкой ногой и шепнула:

– Парень – что надо! Не упусти…

…Впрочем, незнакомка оказалась со спутником, который тоже хотел добавить. «Новый русский» собственной персоной. Он был маленький и круглый, как футбольный мяч – поэтому Тимур его не сразу и заметил… Довольно комичная парочка была. Еще от них пахло хорошим вермутом.

Тимур отвернулся.

Светлана улыбнулась ему. Он обратил внимание: у нее были необычного – фиалкового оттенка – голубые глаза и пухлые красные губы. Она была симпатяга – практически никакой косметики. Если на нее немного потратиться, та шкура, пахнущая вермутом, не пойдет с ней ни в какое сравнение.

Светлана, видно, догадалась о его мыслях по выражению глаз, – должно быть, Тимур смотрел на нее с неподдельной приязнью. И отмела всякие сомнения:

– Я подумала уже. Есть идея. Правда не знаю, понравится ли она тебе…

Тимуру интересно стало услышать: что же такое ему может не понравиться…

Но тут появился за стойкой улыбчивый молодой человек – рыхлый и розовощекий, – ис ходу стал на коктейли:

– Привет, девочки!.. – у него был высокий голосок.

– Эдик, ты не держишь слово… – Светлана не стала ему выговаривать при Тимуре, но взгляд адресовала бармену очень укоризненный.

Тимур понял, что Эдик – это и есть Ночная Бабочка.

Бутылки разной формы и с разными этикетками мелькали в руках Эдика с невероятной быстротой, очередь жаждущих коктейля быстро сошла на нет. Эдик оказался настоящий профессионал своего дела.

Светлана сказала:

– Ты же обещал прийти раньше…

Ночная Бабочка с интересом взглянул на Тимура:

– Ты не поверишь, Светик, я проспал.

– Проспал?

– Для меня это очень рано. Примерно как для тебя – шесть утра.

– С ума сойти!.. – Светлана улыбнулась Тимуру.

Тимур отодвинул чашку:

– В машине подожду… Найдешь? Темновишневого цвета…

Когда он ушел, Эдик спросил:

– Чей мэн? Твой? – Ночная Бабочка повернулся к Светлане.

– Пока еще ничей. Я с ним только познакомилась.

Интенсивные манипуляции с бутылками, стаканами, мензурками, соломинками не мешали Эдику разговаривать:

– Нос у него какой – видела?

– Какой?

– Как у ястреба.

– Ну, и что? – не поняла Светлана.

– Осторожнее с ним.

Женщина пожала плечами:

– Скажешь тоже…

Ночная Бабочка ей подмигнул:

– Постоишь за стойкой с мое – глаз как алмаз будет. Всякого поймешь с первого взгляда…


Спустя пять минут, Светлана уже сидела в джипе:

– Вот и я! – на ней были легкая шубка из искусственного меха и белый берет.

Тимур повернулся к женщине и запустил руку к ней под воротник:

– Ты говорила о какой-то идее…

Рука у него была горячая. Светлана отметила: приятно горячая.

Женщина сказала:

– На дворе не месяц май, правильно? И время позднее…

– Правильно, – он с тонкой улыбкой кивнул.

Светлане так приятно было тепло его руки, что женщина едва не мурлыкала:

– А поехали ко мне…

– Это и есть твоя идея? – в полумраке салона блеснули в улыбке его красивые ровные зубы. – Но почему ты считаешь, что она мне не понравится?

Светлана пожала плечами:

– Не знаю… Ты можешь подумать, что я ухватилась за тебя и сразу потащила к себе…

– В постель?

Она вздрогнула:

– Да, и в постель…

– Ерунда, – он перестал ласкать ей шею и положил руки на руль. – Все равно этим должно кончиться, если чувства… если влечение… настоящие.

– Или начаться… – поправила Светлана.

Тимур взглянул на нее уверенно; теперь и взгляд его был горячим:

– Тогда чего же мы стоим? Называй адрес.

Она назвала.

Светлана жила в хорошем месте – рядом с МХАТом в четырехэтажном старом доме.

Когда они вошли в подъезд, Тимур спросил:

– Ты, наверное, коренная москвичка?

– Ты имеешь в виду этот дом? – Светлана поднималась по ступенькам первой. – Нет. Я жила тут на квартире у старушки. А вообще я из Вятки. Или, если будет понятней, – из Кирова.

– А сейчас?

Квартира была на третьем этаже.

– Старушка два года назад умерла. Я наследница – я долго ухаживала за ней. Дети с ней давно переругались и не посещали ее много лет. Я их на кладбище увидела – в первый и последний раз…

– Значит, мужа и правда нет?

– А ты жаждал его встретить?

Они вошли в прихожую, и Светлана включила свет.

Женщина не успела скинуть шубку, а уж Тимур навалился сверху. Он был такой большой и сильный. Он прижал Светлану к стене в углу и поцеловал в губы. Поцеловал жарко, крепко – будто хотел втянуть ее в себя всю – не только язычок.

Светлану прежде никто не целовал так. Она даже испугалась сначала темпераменту, напору Тимура, но потом, махнув на страхи рукой, подчинилась полностью. Она поняла, что с этим мужчиной иначе нельзя: надо либо полностью подчиниться ему, либо сразу расстаться.

Они почувствовали на губах кровь. Тимур отпустил ее язычок, отстранился.

Светлана подняла на него глаза:

– Что?

Ноздри его напряженно раздувались, на висках пульсировали синие жилки. Он был красив. Он просто излучал силу:

– Я хочу есть.

Светлана улыбнулась и скинула шубку:

– Разве это проблема? Идем на кухню.

Тимур тоже снял пальто, разулся и пошел по квартире босиком, – совершенно проигнорировав удобные теплые шлепанцы, который стояли под вешалкой. У него была красивая пружинистая походка. И прекрасная фигура.

Взглянув ему в спину, Светлана подумала: как ей повезло! Действительно – мэн.

– Тимур!..

Он повернулся.

Светлана показала рукой:

– Ты не туда пошел. Кухня здесь.

– Я понял. Просто хотел посмотреть, как ты живешь.

Он показался ей каким-то диковатым в этот момент: будто вместо обычного домашнего котика женщина впустила в квартиру камышового кота.

Светлана показала ему свою трехкомнатную квартиру, и через пару минут они завершили осмотр на кухне.

Женщина открыла холодильник:

– Что тебе приготовить? Что-нибудь легкое – на ночь? Могу предложить салат. Мне с детства очень удаются салаты.

Тимур слегка скривился – и не мог этого скрыть:

– Я люблю мясо.

– Мясо? На ночь?.. Кошмары же будут сниться.

Он интригующе улыбнулся:

– Ты собираешься спать?

Светлана несколько смутилась:

– У меня завтра отгул вообще-то… – и опять покраснела, ну прямо как девочка; этот человек воздействовал на нее странным, необъяснимым образом – своим биополем, наверное; не исключено, что этим сильным биополем он ее подавлял; она – взрослая самостоятельная женщина – действительно чувствовала себя рядом с ним маленькой девочкой.

Светлана открыла в холодильнике испаритель:

– Значит, мясо… Могу приготовить отбивные… Ведь торопиться нам, и правда, некуда… – она уже взяла себя в руки и тепло улыбнулась Тимуру.

Он ответил ей чуть ли не «дежурной» улыбкой и сосредоточенно воззрился на мясо, которое она доставала. Это был замороженный бледно-розовый кусок свинины величиной с добрый кулак.

Разочарование мелькнуло в глазах Тимура:

– Разве это мясо?

Светлана едва не выронила кусок на пол:

– А как? – для нее самой осталось тайной, что она имела в виду, когда восклицала «а как?»

Тимур махнул рукой:

– Ты умная женщина и очень мне нравишься. Но ты ничего не понимаешь в мясе… Убирай этот кусок. А можешь даже выбросить его в мусорку…

– Но тогда как же?.. – Светлана, как всякая хорошая хозяйка, конечно, и не подумала выбрасывать такой хороший, такой мясной кусочек, а положила его на тарелку – поскольку от ледяного холода занемели пальцы.

Тимур заглянул в испаритель, который был теперь пуст:

– Да, маловато у тебя тут места.

– В каком смысле? – она не понимала, что он хочет сказать.

– Я принесу сейчас мясо.

– Мясо? Откуда? Все магазины закрыты…

Тимур подмигнул ей:

– Не переживай. Сегодня… после работы я заехал на рынок и купил баранины. Поверь, я знаю толк… Сейчас принесу, – он оглянулся на газовую плиту. – У тебя работает духовка?

– Работает.

– Хорошо. Я сам все приготовлю…

И Тимур, оставив Светлану в некотором недоумении, отправился вниз, к машине.

Светлана пожала плечами: «Мужчин вообще бывает трудно понять. Но можно просто вывихнуть мозги, если мужчина еще и не русский…»

Пока Тимура не было, она решила взглянуть на себя в зеркало. Минут пять провела у старенького трельяжа. Все у Светланы на лице было в порядке – косметикой она почти не пользовалась. Но что-то незнакомое появилось в глазах. Это удивило Светлану. Она никак не могла понять, что же все-таки изменилось. И почему?..

Тимур будто загипнотизировал ее… Наконец Светлана поняла: в глазах ее стало больше женственности. И то верно: как же иначе могло подействовать на нее присутствие рядом сильного уверенного мужчины, – пожалуй, именно такого, о каком она мечтала…

Тут Светлана вспомнила, как Тимур посмотрел на ту «штучку» в баре, которая пришла со своим богатеньким пьяненьким колобком… как Тимур вдохнул запах ее духов – как заиграли его ноздри.

Где-то под ложечкой шевельнулось неприятное чувство ревности. Но с этим чувством, вероятнее всего, придется смириться: настоящего мужчину наверняка постоянно окружают искушения. И если ревновать к каждому из них, то ревнилка взорвется. Ничего здесь изменить Светлана не могла… Разве что…

Она достала из шкафа заветный пузырек. Это были очень дорогие духи – от Молинара… Тимур будет вдыхать их запах – очень волнующий экзотический запах, – и у него будут красиво и хищно расширяться ноздри.

Светлана села перед зеркалом, резким движением головы откинула волосы и нанесла по капельке духов себе за каждое ушко; слегка окропила грудь, потом подумала немного, озорно улыбнулась и, подняв подол юбки, брызнула духами себе на бедра. Бедра у нее были белые-белые – такие бедра называют сахарными…

В прихожей открылась дверь. Это вернулся Тимур.

Светлана легко поднялась с табурета и встретила своего гостя. У него в руке был довольно большой потертый чемодан.

Светлана давно не видела таких старомодных чемоданов:

– Что это?

– Я наполню твой холодильник мясом, – он обезоруживающе улыбнулся, – если, конечно, ты не возражаешь.

Как она могла возражать? К тому же у нее в голове мелькнула интересная мысль: если Тимур хочет наполнить ее холодильник мясом, – не значит ли это, что он желает быть здесь частым гостем? И не сидеть у нее на шее – в смысле обедов и ужинов… Наверное, его жест – жест, достойный мужчины.

Светлану очень устраивало это. Глупо или не глупо – но она истосковалась, как говорится, по сильному плечу. Несмотря на хорошие внешние данные и вполне покладистый характер, в личной жизни ей не повезло: попадались либо алкоголики, либо «транзитные пассажиры»…

Женщина отступила назад, давая Тимуру дорогу:

– Делай как тебе нравится, Тимур…

Проходя мимо нее, мужчина на секунду задержался и, полуприкрыв глаза, втянул носом воздух. Видно было, что Тимуру понравился запах духов. Но он ничего не сказал…

## Глава 3. Коридоры кончаются стенками

Бондарович и Макарова,

10 часов ночи,

23 марта 1996 года,

Кремль

Когда за Кожиновым закрылась дверь, оставшиеся с минуту стояли в молчании. Девушка – то бишь лейтенант Макарова – сосредоточенно просматривала свои записи в блокноте; Репека прислонился спиной к кафельной стене и, судя по мелькнувшему мечтательному выражению на лице, думал о чем-то постороннем; Секретарь Совета безопасности все еще раздраженно смотрел в ту сторону, куда ушел Кожинов… Или внимание его привлекала дверь?

Александр несколько секунд прощупывал Секретаря взглядом:

«Красивый дядя! Благородные черты; приятная – украшающая – седина. Волевое лицо… Такие всегда при власти, даже если не обладают никакими способностями, даже если совершенно бездарны; таких тянет внешность – представительная, впечатляющая, запоминающаяся; такие при необходимости могут нравиться… Да, они всегда будут при власти, – хоть маленькой, но при ней. Как при кормушке… А у Секретаря Совета безопасности власть большая».

Бондарович отвернулся. Он устал, он был раздражен. И переносил свое раздражение на всех, кто оказывался рядом. Давно пора было взять себя в руки…

– Послушай, майор, – Поливода решил за неимением лучшего воспользоваться тем, что есть. – Как у члена следственной бригады у тебя имеются определенные права…

Бондарович наконец взял себя в руки. Он повернулся к Секретарю всем корпусом и едва не щелкнул каблуками:

– Так точно, товарищ генерал-полковник.

Секретарь Совета безопасности слегка удивился неожиданному переходу майора к уставным отношениям. Однако Бондарович твердо смотрел ему в переносицу, выражая всем своим видом полную лояльность.

Поливода подошел ближе:

– Генерал Кожинов, кажется, считает это происшествие внутренним делом Кремля и не собирается никого подпускать к нему на пушечный выстрел.

Александр вскинул брови, но ничего не сказал.

Секретарь Совета безопасности продолжал каким-то вкрадчивым голосом:

– Однако в условиях чеченского конфликта и приближающихся выборов этот случай подрывает престиж Президента и становится вопросом поистине национальной безопасности, – Секретарь сделал значительную паузу, за время которой майор мог осознать всю меру своей ответственности и оказанного ему доверия. – Поэтому я вменяю вам в обязанность ежедневно два раза, или даже чаще – по мере необходимости – докладывать мне о результатах вашей работы. В этом случае я смогу оказать вам – специалисту, бесспорно, опытному и инициативному – оперативную поддержку.

Банда мысленно чертыхнулся; этого ему еще не хватало:

– Следственная бригада, товарищ генерал-полковник, в интересах дела работает независимо от кого-либо, о результатах своей деятельности докладывает только непосредственному начальству и не имеет права разглашать кому бы то ни было следственные секреты. Господин Президент объявил о своем непосредственном контроле за действиями бригады, поэтому вам следует решать вопрос о вашем регулярном информировании через генерала Щербакова, или через председателя ФСБ, или через Президента, – все это Бондарович оттарабанил на одном дыхании и снова уставился в переносицу Поливоде.

Тот побледнел и покачнулся.

– Ваньку валяешь, майор? Ты часом не собрался стать капитаном? – Секретарь с силой хлопнул дверью.

Бондарович остался с двумя разнополыми лейтенантами. Он устало подошел к креслу и уселся в него, закурил. Его примеру никто не последовал.

Александр подумал: что-что, а остаться незамеченным высоким начальством ему не удалось. Он усмехнулся этой мысли.

– Похоже, я произвел на дедушек не слишком благоприятное впечатление, – сказал он, глядя на девушку.

Банда уже заметил, как она хороша. И успел подумать, что от такой красотки на такой службе, должно быть, не очень-то много проку; впрочем, генералу Кожинову видней… А может, у девочки протеже… Еще Александр заметил, что девушка не почувствовала себя неуверенно под его пристальным изучающим взглядом, – она неплохо владела собой.

Посмотрела на него с прохладцей – как на человека, напрочь лишенного чувства такта:

– Руководителем объединенной следственной группы по делу об убийстве Виктора Смоленцева назначен распоряжением Президента Наум Степанович Кожинов, с которым вы говорили, – размеренно сообщила она.

– Я понял, – сидя в удобном кресле, Банда все еще оглядывал девушку.

– Поняли до того, как спросили, – утвердительно произнесла Виктория. – Остается непонятным: какого эффекта вы добивались?

Александр улыбнулся:

– Хотел уточнить – всего лишь.

Она смотрела на него изучающе; не поверила:

– Дело имеет ярко выраженный политический аспект и беспрецедентно по характеру. В этих условиях было логично доверить его ведение человеку, которому Президент безусловно и полностью доверяет. Именно этот человек сможет учесть все политические последствия своих действий.

– А Поливода? – Александр почувствовал, как на него все больше наваливается усталость; этот длинный день прошел в суматохе.

– Секретарь Совета злопамятен, – девушка оглянулась на дверь, прошлась по комнате; она чувствовала себя спокойно под пристальным оценивающим взглядом; впрочем, с такими данными, как у нее, можно было чувствовать себя спокойно под любым взглядом – даже под взглядом искушенного Славы Зайцева. – В общем, вам не стоило так себя вести…

– Как? – Александр помимо воли улыбнулся, женщина напоминала ему теперь молодую строгую учительницу.

Девушка предпочла уйти от ответа:

– Я оставлю свое мнение при себе, товарищ майор.

– Хорошо. Как вас зовут?

– Виктория Васильевна.

– Я хочу взять у лейтенанта свидетельские показания для того, чтобы войти в курс дела, – Бондарович все еще смотрел на нее снизу вверх, из кресла, и ее это, похоже, устраивало. – Вы можете на некоторое время отвлечься на свои дела.

– Я поняла. Я подготовлю вам часть документов, которые понадобятся. Через какое время мне вернуться?

– Надолго не пропадайте. Но минут десять-пятнадцать нам точно потребуется. Да вы мне не мешаете, даже наоборот… Тем более что комната прослушивается, просто я экономлю ваше драгоценное время, – Бондарович устало улыбнулся ей. – До встречи!..

– Благодарю, – Виктория ушла.

Банда взглянул на Репеку и тихонько помассировал себе глаза. На Александра угнетающе действовала обстановка в Кремле; и не только потому, что здесь недавно произошло убийство, и даже не столько потому, – сам дух властных учреждений Александру претил. В таких учреждениях он чувствовал себя картинкой, заключенной в дубовую рамку. Рамка давила – давила на грудь. И как бы мешала дышать… А Александр Бондарович всегда достаточно ревниво следил за своей независимостью – в том числе и за независимостью от непосредственного начальства, нравилось это тому или нет. Он был высококлассный специалист, и с его индивидуальными особенностями вынуждены были мириться, если, конечно, хотели его способности использовать…

– Садитесь, лейтенант Репека, – Бондарович указал на кресло напротив. – Скажите, пожалуйста, где вы находились во время преступления?

Лейтенанта, очевидно, смутил столь вежливый тон:

– В машине, а потом возле выхода из блока, в холле на контроле.

– Вас кто-то вызвал?

Лейтенант сел в предложенное ему кресло:

– Нет, я вернулся, выполнив поручение, и занял свое место.

– Какого рода поручение? – Александр все еще массировал себе глазные яблоки.

– Эти сведения я могу дать только с разрешения…

– …Кожинова, – завершил за него Бондарович. – Я понял… Фиксируется фамилия посетителя и время каждого прихода и ухода отдельно?

– По правилам – да.

– Ав реальности? – зацепился Александр, без особой, правда, надежды выяснить что-либо значительное, прошедшее мимо внимания других.

Репека отвечал обстоятельно и точно:

– Когда выходит относительно большая группа, мы фиксируем только номер карточки и очередность прохода. Время потом проставляется приблизительно.

– Сколько человек присутствовало на совещании?

– Двадцать семь.

– А всего было в блоке?

– Восемьдесят четыре. Вам скоро дадут список.

– Таким образом, с совещания люди выходили одним сплошным потоком?

– Сначала большая группа. А потом по одному, по двое следовали задержавшиеся.

– И мы можем установить очередность выхода, но не точное время?

– Да.

– Это можно узнать, только просмотрев видеопленку? – это была уловка: не проговорится ли лейтенант, не выдаст ли что-нибудь на блюдечке.

– Вопрос к Кожинову…

– …Президенту и Госдуме, я уже слышал, – разочарованно вздохнул Банда. – В ваши обязанности входит регулярная проверка сортиров?

– Нет, я зашел, так сказать, по собственной инициативе, – Репека за словом в карман не лез.

– По нужде, то есть.

Репека пожал плечами:

– Может, и так.

– Смоленцева убили в кабинке?

– Нет, его тащили туда, – лейтенант кивнул в сторону туалетной комнаты, – на полу остались капли крови, а тело было брошено ничком на унитаз.

– Ноги не торчали?

– Нет, там достаточное расстояние до двери.

– Хорошо, все это я увижу по фотографиям. Что вы предприняли дальше?

– Достал пистолет и проверил остальные кабинки, затем сообщил о происшествии по команде.

Банда оживился:

– Кому именно?

Последовала почти неуловимая пауза:

– Я находился на тот момент в оперативном подчинении у лейтенанта Макаровой, ей и сообщил.

– А она?

– Она через несколько секунд прибыла сюда.

– Дальше.

– Макарова отослала меня к Кожинову, а сама осталась дежурить здесь. Я побежал.

Тон Александра не демонстрировал особого интереса; все это были, можно сказать, рутинные вопросы:

– Побежали?.. Почему нельзя было просто сообщить по переговорнику?

– Услышали бы посторонние, нет связи, которая бы работала только с Кожиновым.

– А телефон?

– Тоже кто-то услышал бы…

Бондарович сообразил:

– …и в записи осталось бы на прослушивании. Понятно. Потом ты прибежал с Кожиновым, и все закрутилось.

– Именно так.

– Ясно… Как был убит Смоленцев?

Наверное, Репеке этот вопрос задавали сегодня уже не один раз. Лейтенант отвечал почти механически:

– Мне кажется, ему треснули по голове тяжелой стеклянной пепельницей, а потом перетаскивали в кабинку туалета и повредили шею, он был крупный человек. Или ломали шею специально, чтобы добить.

– Где была пепельница?

– Обычно, понятное дело, стояла на столике между креслами. Вот тут, – он указал рукой. – А когда я вошел, она валялась на одном из кресел. Есть снимки, сами увидите.

Вытянув ноги под столик, Бондарович расслабился. Он хотел использовать эти несколько минут разговора с Репекой еще и для того, чтобы хоть немного отдохнуть…

– Понятно: в одном из кресел… А дверь?

– Какую вы имеете в виду дверь?

– Из курилки в коридор.

– Эта дверь была закрыта. Точнее притворена… Поскольку она на пружине, то всегда в таком положении…

В курилку вернулась Виктория.

Александр сразу ощутил, что от девушки повеяло некоей свежестью – волнующей, можно сказать, свежестью. А еще можно сказать – как бы весной. Всякой молодой девушке подошел бы этот аромат… Вероятно, Виктория воспользовалась каким-то очень редким благородным дезодорантом.

Девушка остановилась у столика:

– Разрешите? Вот список лиц, присутствовавших во время убийства на этаже, – она протянула Александру распечатку. – А это ваше удостоверение члена следовательской группы и пропуск в четвертый госпиталь.

– Спасибо. Я вам признателен, – он глянул в пропуск, потом бросил на девушку благодарный взгляд; и сам удивился: взгляд его получился очень искренним.

– Вы уже закончили? – она спокойно смотрела в глаза Бондаровичу.

– Расследование? Пока нет.

– Вы всегда шутите на месте убийства? – Виктория не была склонна улыбаться.

– Да, такой уж я весельчак, – Бондарович потер лицо ладонями. – Не подумайте только, что у меня неадекватная реакция. Это срабатывает своего рода защитный механизм… Куда мы направимся дальше?

Ему казалась все симпатичней эта девушка. Сдержанность ее, умение держать себя в руках просто не могли не подкупать.

Виктория сделала движение к двери:

– В рабочую комнату, там получите остальные документы, и там же – все свежие сведения.

– А кофе?

– Да, конечно, – на почти неуловимое мгновение глаза девушки стали удивительно уютными.

«Прямо обалдеть», – поставил себе диагноз Банда и поднялся из кресла:

– Тогда пойдемте.

Виктория Макарова обернулась к своему напарнику, спросила Александра:

– Лейтенант Репека вам еще нужен?

– Нет.

– Отправляйся домой, Николай, – тихим мягким голосом велела Виктория. – Отдохни и завтра к восьми.


Они пошли бесконечными кремлевскими коридорами. Теперь коридоры по большей части были пустыми. Женщина шла чуть впереди и справа от Александра, указывая дорогу. Шла довольно быстро и уверенно. Бондарович, у которого был наметанный глаз, обратил внимание на некую неправильность в том, как на ней сидит пиджак.

– Что это у вас под левым плечом морщит пиджак? Плохой портной или «волына»?

– Что? – удивилась Виктория.

– «Волына» – это пистолет на языке моих клиентов. Я по долгу службы в основном не с кремлевскими генералами общаюсь, а с «братвой».

Девушка чуть замедлила шаг:

– Это «волына», по-вашему.

– И вы из нее, простите, стреляете? Не для виду носите? «Макаров», наверное? – все острил Александр; такое у него было настроение. – Фамильный?

– Да, приходилось, – спокойно подтвердила Макарова, продолжая указывать дорогу. – А шутка про мою фамилию, как вы понимаете, второй свежести…

– …и последней, – подхватил Бондарович цитату.

«Господи, – подумалось ему, – что это меня сегодня несет? И чего я к ней привязался?.. Должно быть, понравилась девица… запала. Что ж, бывает! Но почему опять раздражаюсь? Ах, да! Чертовы кремлевские игры…»

– Как ни странно, это мое любимое занятие, – слегка потупившись, сказала Виктория. – И, наверное, единственное, что я умею делать хорошо.

– Вот как? – ничего умнее этого замечания у Александра не придумалось.

Ему показалось, что девушка взглянула на него насмешливо. Или лукаво?

– Да вы наверняка знаете об этом, Александр Владимирович, просто не вытащили из памяти, где слышали мою фамилию.

– Я о вас знаю?..

Александр встрепенулся, и несколько секунд в его голове происходил отсев данных.

– Ну конечно, – с облегчением воскликнул он, хлопнув себя по лбу ладонью. – Виктория Макарова, чемпион Европы и чемпион мира по стендовой стрельбе!

Она позволила себе тихо засмеяться:

– Вот видите!

– А я вас зачем-то подначиваю насчет стрельбы. Вы же родились ковбоем, – Бондарович взглянул на девушку с уважением. – Я вам признаюсь. И может, это послужит оправданием… Меня просто раздражают эти чертовы политические игры. Чувствую себя не в своей тарелке.

Виктория, мельком оглянувшись на спутника, слегка улыбнулась. Лицо ее, оставшись на мгновение без отчужденной официальной маски, сделалось вдруг опять по-настоящему красивым. Как все-таки выражение лица меняет человека! Как красит женщину улыбка!..

Девушка сказала:

– Вот видите, вы и без кофе проснулись.

– Спасибо. Дадите автограф? – Банда и не думал флиртовать; он знал, что через два – три дня следствие закончится, и он эту девицу больше не встретит и быстро выкинет ее из головы; сколько уже встречалось у него на жизненном пути таких красивых и миленьких девиц!..

– И не один, а на всех ваших бумагах.

Да, в остроумии ей не откажешь…


В довольно тесной комнате хлопотали человек восемь.

Усадив Александра за один из столов, Виктория включила кофеварку, которая вскоре начала клокотать, будто маленький вулкан. Александр вспомнил, что ему сегодня даже поужинать не пришлось. А пообедать?.. Поэтому он с удовольствием поглядывал в сторону кофеварки.

Собрав у сотрудников несколько бумаг, копии которых были необходимы майору ФСБ, Виктория подошла к нему:

– Распишитесь, пожалуйста, на протоколах. Мы уже говорили об этом…

Бондарович вместо того, чтобы просто поставить свою подпись, везде сделал надпись:

«С протоколом ознакомился. Майор Бондарович. 23.45/23.03.96».

Виктория никак не прокомментировала его действия, а подошла со всеми бумагами к женщине, обслуживающей ксерокс. Изготовив копии, та занесла все данные в журнал размножения секретных документов, и Бондаровичу пришлось в нем тоже расписаться. Специальные пометки были сделаны и на самих копиях. Что называется – комар носа не подточит.

Получив наконец свою кружку кофе, Бондарович углубился в чтение протокола осмотра и в запись показаний дежурных сотрудников охраны.

– Я могу с кем-то серьезно обсудить дальнейшие действия следствия? – оторвавшись, спросил он у Макаровой, которая набивала все это время какой-то документ на клавиатуре компьютера.

Девушка едва оторвалась от работы:

– Да, Александр Владимирович, со мной.

– Какие действия предпринимает сейчас служба охраны? – это был вопрос по существу. – Каким образом она собирается сотрудничать с ФСБ?

– Ведется проверка людей, бывших на совещании. По порядку с конца списка выходивших.

– Почему я отстранен от этой работы? – тон Александра был прохладно-деловым, будто четверть часа назад они и не перекинулись в коридоре парой любезных фраз.

– Работа была начата еще до вашего появления и…

– Именно это я и имею в виду, Виктория Васильевна. Служба охраны несколько часов не ставила нас в известность о происшедшем здесь убийстве; лично я узнал об убийстве по радио, впрочем, как и мой непосредственный начальник… Ваша служба самостоятельно произвела осмотр места происшествия, сейчас как бы потихоньку производит какие-то оперативные мероприятия, – и все это для того, чтобы изолировать от дела ФСБ. Извините, но такое складывается впечатление…

У девушки слегка побледнели губы:

– Вы серьезно?

Бондарович развел руками:

– Это одно из предположений, и, согласитесь, весьма небезосновательное.

Макарова ответила официальным тоном:

– Если вы ставите вопросы в таком ракурсе, то ни мое звание, ни моя компетенция не позволяют на них ответить.

«Опять глухая стена! Даже за таким милым личиком».

Банда допил кофе и чувствовал себя теперь очень бодрым, опять готовым к действиям:

– В таком случае я хочу получить ответы от генерала Кожинова.

– На этот случай мы получили четкие инструкции, если вы помните… – парировала Виктория Макарова. – А самодеятельность в этих стенах, как вы понимаете, исключается.

– Да, конечно: я должен держать связь через вас и не соваться к генералу со своими маленькими проблемами, – Александр, подавляя в себе раздражение, огляделся. – Каким телефоном можно воспользоваться?

Виктория молча поставила перед ним аппарат. Бондарович в раздражении набрал номер генерала Щербакова.

– Слушаю, Щербаков, – раздалось в трубке.

– Разрешите доложить, товарищ генерал? – Банда испытующе взглянул на Викторию, но та почти демонстративно отвернулась к клавиатуре.

– Откуда вы звоните? – спросил Щербаков; ясно, что он с нетерпением ждал этого звонка.

– Из охраны.

– Хорошо, докладывайте.

– Документы я получил, место осмотрел, однако к тому времени труп уже увезли, – четко докладывал Банда, попутно оглядывая сзади стройную фигурку Виктории Макаровой; фигурка была что надо. – Получил показания охранника… Это все…

– Да, не густо.

– Мне выделен лейтенант для связи, к остальным мероприятиям я не допущен. Прошу дальнейших инструкций.

На генерала, казалось, сказанное Бондаровичем не произвело большого впечатления:

– Хорошо, майор, попросите на всякий случай разрешения на участие в допросе задержанного, но я сомневаюсь, что вы его так запросто получите. Славу делить никто не любит. А тут еще такое нашумевшее дело… В случае отказа просто отправляйтесь домой спать. Завтра вы понадобитесь, чтобы оформить это дело до конца. Подчеркиваю – оформить. Как участник следственной группы будете представлены к поощрению…

– Разрешите выполнять? – у Банды было ощущение, что его здесь поставили за дурака.

Последовали короткие гудки.

Известие о каком-то задержанном было полной неожиданностью для Александра.

Бондарович поднял глаза на Макарову:

– Как представитель ФСБ в следственной группе я хотел бы знать: кто и на каких основаниях задержан. Кроме того, я требую участия в его допросе. Если, конечно, меня здесь вообще принимают всерьез…

Виктория, казалось, была сама удивлена:

– Хорошо, я попробую связаться с шефом, – девушка поднялась из-за компьютера, – подождите немного, – она торопливо покинула кабинет.

Александр подлил себе еще кофе.

* * *

Виктория Макарова,

11 часов 30 минут ночи,

23 марта 1996 года, кабинет Кожинова

Виктория быстрым шагом проследовала к кабинету Кожинова. Девушку мучил вопрос: неужели и правда убийца пойман?.. Перед дверью кабинета стоял один из молодых охранников. Он остановил Макарову:

– Минутку, – и заглянул в кабинет. – Товарищ генерал, к вам Макарова… – через несколько секунд охранник повернулся к девушке. – Заходите.

В кабинете, кроме шефа, находились его заместитель – полковник Карпик – и капитан Егоров. Разместившись с разных сторон стола, они допрашивали мужчину лет сорока – типичного альбиноса, высокого, худого, с редкими белыми волосами и такими же белыми бровями и ресницами.

В кабинете царил полумрак, потому что горела только настольная лампа. Генерал Кожинов, у которого от постоянного напряжения часто воспалялись глаза, не любил яркого верхнего света.

Задержанный заметно нервничал, точнее, был почти в истерике, он курил короткими затяжками, делая судорожные, суетные движения.

Виктория молча застыла возле стенки.

Кожинов залез пальцами в пепельницу на столе и вытащил оттуда окурок, который только что затушил альбинос.

– Вот этот нам вполне подойдет, давайте сравним, – Кожинов достал из стола другой окурок, но – в полиэтиленовом пакете и с биркой. – Вот, пожалуйста, сами убедитесь, совпадает марка – «Житан», совпадает и характерный прикус – вы держите фильтр зубами, совпадает манера излома при затушивании… Наверное, совпадет и группа крови, которую не трудно будет определить по следам слюны? Что вы на это скажете?

– Всего-то, что это, наверное, два моих окурка. Что из того? – альбинос схватился руками за стол. – Разве это может что-то значить?

– А то, что окурок этот найден в курительной комнате, где был убит Смоленцев, – у Кожинова было багровое лицо, на лбу поблескивали капельки пота. – Причем это единственный найденный там окурок, помимо, конечно, фильтра от сигареты самого Смоленцева.

– Но я же сразу сказал, что был в курилке и курил там, это же совершенно естественно. Почему из этого вдруг вытекают какие-то подозрения?

Генерал Кожинов грозно сдвинул брови:

– Сказали вы это далеко не сразу, а только после того, как вас строго допросили и предъявили ручку с вашими, как уже известно, отпечатками пальцев, найденную в туалете.

– Сказал не сразу, потому что испугался, – это тоже естественно. И вы испугались бы на моем месте… К тому же…

– Что – к тому же?

– Не терял я никакой ручки, – губы альбиноса заметно дрожали, дрожал и голос, – я в туалет вообще не заходил. Я сидел и курил после совещания, когда в туалет зашел Смоленцев. Я затушил сигарету и вышел оттуда.

– Вышел и все? – усмехнулся Кожинов.

– Все. Делайте со мной, что хотите. Это все, что я могу сообщить вам по делу об убийстве.

– Хорошо, Олег Александрович, допустим, что все так. Но хотелось бы знать, почему вы так сразу, торопливо покинули помещение. Куда-то опаздывали?

Альбинос чуть не плакал:

– Нет. Я никуда не опаздывал. У нас были неприязненные отношение с Виктором в последние месяцы, поэтому мне не хотелось с ним разговаривать.

– Вы здоровались?

– Нет.

Генерал вел допрос в довольно быстром темпе. Подозреваемые часто не выдерживают этого темпа и проговариваются, что, естественно, значительно облегчает следствие.

– Почему вы поссорились?

– Я работал у него, а потом вследствие производственных проблем ушел из его телестудии.

Кожинов заметно оживился:

– Вот об этом и стоит нам поговорить поподробнее. У нас есть некоторые показания относительно характера ваших разногласий. Речь идет просто о тысячах долларов рекламных денег, которые вы утаивали на телестудии. Разве не так?.. Смоленцев выгнал вас со скандалом, а мог бы вообще привлечь к уголовной ответственности…

– Я хочу, чтобы допрос велся с адвокатом, вы шьете мне дело о тяжелейшем убийстве, подтасовываете факты! – альбинос сорвался на крик. – Вы думаете, я ничего не понимаю? Вы же ославите меня на всю страну… Как мне потом жить со всем этим? Или вы хотите поскорее сослать меня по этапу – первого подвернувшегося. И доложить по инстанции: виновный найден… Но я ведь не виновен и понятия не имею, кто убил Виктора и что там произошло…

– Так вот я вам сейчас скажу, как все произошло, – голос Кожинова стал металлически жестким. – Достаточно двух найденных окурков, чтобы восстановить картину убийства. Вы сидели в курилке, и приход Смоленцева был для вас действительно неожиданностью. Однако вы не ушли сразу, – как рассказываете нам тут байки, – Смоленцев успел закурить и сесть в кресло. Его сигарета дотлела уже на полу, возле нее лежал длинный столбик пепла, – генерал вытер со лба пот платочком. – Вы затушили свой окурок, а затем неожиданно ударили Смоленцева тяжелой хрустальной пепельницей по голове.

– Что за бред! – альбинос вскочил.

– Сядьте, гражданин Глушко! На крик тут никого не возьмешь, – Кожинов ударил ладонью по столу, отчего Глушко немедленно затих и сел. – Дальше вы запаниковали, потому что совершили все это спонтанно, в состоянии аффекта, как говорится, – не могли же вы выбрать такое место – Кремль – для умышленного убийства. Это было бы, согласитесь, более чем странно. Хотя и эту версию мы проверим… – голос генерала Кожинова был спокоен. – Однако никто в курилку не входил, и вы схватили тело и потащили его, чтобы спрятать в туалетной кабинке. За голову тащили?

– Я никого не тащил! – подозреваемый Глушко был смертельно бледен.

– Тащили за голову или приподнимали, и повредили шейные позвонки при этом. Затем вы быстро ушли, – генерал рассказывал с такой уверенностью, будто сам был очевидцем происходящего. – Пепельница рифленая со всех сторон, поэтому ее не было нужды протирать, а свой окурок вы не решились отыскать – у вас на то просто не было времени. А может быть, разволновавшись, забыли. Так все было? – Кожинов пытливо заглядывал в глаза Глушко. – Или изложите свою версию?

– Я уже сказал вам, как было, но вы почему-то не хотите слушать меня.

Кожинов действительно как бы не слышал его:

– Может быть, Смоленцев на вас напал, а вы защищались? Подумайте! А потом я хочу узнать, о чем вы говорили и что послужило причиной того, что вы пришли в такое бешенство.

Подозреваемый уже подавленно молчал…

Кожинов вышел из-за стола и подошел к Макаровой:

– Что у вас, Виктория?

Девушка заговорила полушепотом:

– Майор Бондарович получил сведения о задержании подозреваемого.

– Откуда? – искренне поразился генерал Кожинов и оглянулся на Глушко.

– От своего непосредственного начальства.

– Что он хочет?

– Сведений о задержанном и требует своего присутствия или участия в допросе.

– Ясно, – нахмурился Кожинов. – Ну и фрукт! Вот что ему передашь…

* * *

Бондарович и Макарова,

О часов 30 минут ночи,

24 марта 1996 года,

Кремль

Бондарович курил в коридоре, поглядывая на часы, когда наконец появилась Виктория.

Девушка со сдержанной улыбкой подошла к Александру:

– Прошу прощения за долгую задержку. Мне пришлось самой ожидать, пока генерал подойдет к телефону. Он ведет в Бутырках допрос задержанного…

– Спасибо, что вообще вернулись, я подозревал, что вы во мне разочаровались и ушли по-английски, – Александр за время ожидания справился с раздражением, которое вызывали в нем все эти тайны «мадридского двора» и не очень уважительное отношение к нему как к представителю ФСБ. – А вы, оказывается, человек обязательный. Наверное, с вами хорошо вести дела – не подведете.

– Не надо иронизировать, – тихонько покачала головой Виктория, – ситуация очень напряженная, а вы здесь, заметьте, человек незнакомый.

– Я здесь следователь ФСБ, – заметил веско Бондарович. – Что решил генерал?

– Он просил сообщить вам, что задержан Олег Александрович Глушко, – задержан по подозрению в убийстве.

– Глушко? Знакомая фамилия.

– Это руководитель видеомастерской «Каре», один из лучших клипмейкеров на телевидении.

– Понятно, да-да, – я вспомнил – видел его фамилию в списке, она одна из последних. Что слышно насчет моего участия в допросе?

– Генерал Кожинов просил сообщить вам, что в допросе, который он сейчас ведет, затрагиваются некоторые вопросы, касающиеся работы предвыборного штаба. Это вопросы высокого уровня секретности, а у вас нет необходимого допуска, – по лицу Виктории пробежала тень. – В данную минуту вопрос о допуске решить не представляется возможным. Поэтому материалы допроса в его несекретной части вы получите утром, тогда же сможете самостоятельно допросить подозреваемого… Но я думаю – не тет-а-тет…

– Ничего другого я не ожидал, – развел руками Банда. – А почему он не в Лефортово?

Виктория мягко улыбнулась:

– Причина очень проста: возле Лефортово дежурят журналисты. Не стоило устраивать для них преждевременную сенсацию. Сами понимаете, не вести же арестованного с мешком на голове. Завтра можно будет его перевести в Лефортово, – Виктория как-то рассеянно глянула в глубину коридора. – Александр Владимирович, давайте найдем более уютное место для разговора, и я постараюсь ответить на все ваши вопросы.

– Вот как? – Бондарович затушил сигарету. – Я знал, что мое врожденное обаяние сработает, и вы непременно перемените ко мне отношение.

Куда мы отправимся, в курилку с хрустальной пепельницей наготове?

– К вашим шуткам непросто привыкнуть, – серьезно ответила девушка. – Меня отпустили до утра отдохнуть… Не могли бы мы совместить беседу с дорогой?.. Или вы хотите остаться здесь, в штабе следствия?

– Я предпочел бы отправиться в Бутырку и как можно скорее допросить Глушко, но сидеть там ночь, в общем-то, как я понимаю, бессмысленно. Я собираюсь ехать домой. Могу подвезти и вас, далеко ваше жилище?

– Вовсе нет: на Старом Арбате.

Банда округлил глаза:

– Даже так? Неплохо вас обеспечивают жильем…


Виктория только усмехнулась.

Дверца распахнулась, и молодая женщина в плаще на меху уселась на переднее сиденье.

Весенняя свежесть разлилась по салону. Бондарович вздохнул и завел двигатель. Скоро перед лобовым стеклом начала разворачиваться перспектива ночного города… Кремлевская Набережная, река Москва, мост… Поток машин и ночью велик в этих местах, а днем – постоянные пробки… Но на этот раз торопиться было некуда, Бондарович расслабленно с удовольствием вел машину. Он достал из кармана кассету и сунул в магнитофон, заиграла ритмичная и несколько экзотичная музыка, за легкостью которой угадывалась большая глубина.

– Что это? – заинтересованно спросила Виктория, нарушая молчание.

– Одна из моих слабостей: Дэвид Бирн, его московский концерт. Мне даже довелось слушать его вживую, когда он выступал на «Горбушке».

– На «Горбушке»? Это, к сожалению, прошло мимо моего внимания.

Александр с интересом взглянул на девушку:

– А что? Пошли бы?

– На такой концерт почему бы не сходить?

– А есть с кем?

Она ушла от прямого ответа:

– За проблемами на работе не за всем удается уследить. Особенно за тем, что для души.

«Весьма романтично, – сказал сам себе Бондарович. – Мужественный следователь, прекрасная женщина-ковбой, неспешная поездка по ночной столице под музыку Бирна. Американское кино, да и только».

Виктория, рассеянным взглядом посматривая на город за окном, внимательно слушала музыку.

– Как взяли Глушко? – как всегда, бросив сам себе невеселую шутку, Бондарович переходил к прозе жизни. – Есть серьезные улики?

Виктория вернулась из иллюзорного мира музыки к действительности:

– Я не знаю во всех подробностях, но улики есть. Его вычислили по окурку «Житана», найденному в комнате для курения на полу; окурок вылетел из пепельницы во время удара. Кроме него, на полу был только фильтр от сигареты Смоленцева.

– Да, это зацепка. Хотя и небольшая.

– Бригады просто поехали проверять всех от конца списка регистрации выходивших. Начинали брать показания, а потом просили сигарету. Уловка простая, но сработала. «Житан» – достаточно редкая марка, она нашлась только у Глушко.

– Он признался?

– В убийстве, насколько мне известно, нет. Но он дал показания о том, что действительно находился в курилке, причем один, и видел там Смоленцева. И ушел. Учитывая очень тесные временные рамки, невелика вероятность того, что кто-то дождался его ухода и совершил преступление.

Банда вел автомобиль не спеша:

– Нужно иметь сверхубедительные причины, чтобы совершить убийство в Кремле.

– Глушко – личность творческая и склонная к истеричности…

– Вы его знаете?

Виктория ответила не сразу:

– Да, приходилось сталкиваться пару раз по службе. Как с сослуживцем Виктора Смоленцева… – девушка почему-то наморщила носик. – Так что выдвигается версия о спонтанном убийстве под воздействием сильных эмоций.

– Обыск делали?

– При обыске, как сообщили ребята, у этого Глушко нашли амфетамин. Он наркоман…

– У него были мотивы?

– У него был конфликт со Смоленцевым, после которого Глушко пришлось уйти из «Молодежной», он лишился и заказов на съемки с этой стороны.

Александр удивленно покачал головой:

– Смотри-ка, как все подбирается одно к одному!

– Вас что-то смущает?

– Я бы не сказал, что очень… Но обычно смущает легкость – если она проявляется в делах.

Виктория пожала плечами:

– Надо полагать, в вас говорит ваш опыт? Но мне не кажется, что все так легко. Просто люди работают…

– Чересчур убедительный получается портрет.

– Смоленцев выгнал подчиненного с работы. Да, это серьезный мотив – особенно для творческого импульсивного человека, для которого его работа – не принудиловка от звонка до звонка, а процесс самовыражения… Вполне естественно, что Глушко затаил обиду.

– Если поискать, могут быть еще мотивы, – подсказал Александр. – Хотя я не спешил бы с выводами относительно Глушко. Во всяком случае ничего не могу сказать, пока сам не допрошу его.

– Устанавливать весь круг мотивации – задача слишком обширная. Генерал Кожинов сказал, что именно в этом направлении он рассчитывает на содействие ФСБ. В области экономических махинаций и разборок вы гораздо опытнее, наша сторона – политика, терроризм…

Бондарович улыбнулся краешками губ:

– Значит, служба охраны все-таки всерьез полагает, что Глушко рассердился на Смоленцева и устроил разборку в сортире Кремля? Тут впору участкового вызывать, а не ФСБ.

– Вы не устаете от своей ироничности? – уколола его Виктория.

Александр рад был уйти от служебного разговора:

– Я не устаю только от музыки. Дома ее просто горы, только слушать приходится редковато, некогда устать…

Девушка показала рукой:

– Вон тот дом, сразу налево.

– Ого, – не мог не восхититься Банда, – потолки, небось, трехметровые?

– Еще выше, – с удовольствием подтвердила Виктория. – Почти четыре, как во дворце.

Александр уже припарковал машину к обочине и устало откинул голову на спинку сиденья. Он подумал, что до подъезда девушка вполне дойдет и сама.

Виктория, несмотря на позднее время, не торопилась покидать машину.

– Хотите заглянуть сейчас ко мне? – неожиданно предложила она. – Будет чай с «Рижским бальзамом» и еще кое-что любопытное…

Бондарович не открыл глаз и не повернул головы к молодой женщине, которая со скрытой усмешкой смотрела в эту минуту на него.

А зря не посмотрел: Виктория была в этот миг хороша.

Хоть Александр и устал, однако в сон его еще не бросало:

– Провоцируете на какое-нибудь пошлое замечание, Виктория?.. Я не любитель вольных шуток, а чаю с бальзамом выпью с удовольствием, – он решительно распахнул дверцу. – Пойдемте… А машину отсюда не угонят?

Виктория улыбнулась:

– Нет. Напротив дома, видите, итальянское посольство. Тут круглосуточное дежурство, так что ваша машина в полной безопасности…

– Что ж, меня успокаивает это.

– Вы так переживаете за машину, что можно подумать, ее у вас уже угоняли.

Александр не ответил. И не забыл проверить, закрыты ли дверцы. Все же кругом была Москва…

## Глава 4. Утро после ночи

Бондарович и Макарова,

1 час ночи,

24 марта 1996 года,

квартира полковника Орлова

Квартира была на первом этаже налево.

Виктория достала ключ, однако дверь оказалась незапертой – такое нечасто встретишь в криминализированной Москве в час ночи.

Виктория прошла в прихожую, увлекая за собой спутника.

«Похоже, из «любопытного», Бондарович, тебя ожидает ревнивый муж с большущим ятаганом в руках, – сказал себе Александр и вошел в квартиру. – И если голова твоя до утра останется на месте, считай, твой ангел силен!»

– Раздевайтесь, Александр, – успела сказать Виктория.

В коридоре, к удивлению Бондаровича, вдруг показалась несколько располневшая женщина лет пятидесяти пяти, – но все еще красивая.

– А мы-то ждем тебя, Вика, – взволнованным голосом начала она. – Прокофий ни в какую не соглашается лечь, говорит, что до двух подождем.

Виктория оглянулась на Бондаровича.

– Ой, здравствуйте, – наконец заметила пожилая женщина Александра. – Извините…

Он приветливо улыбнулся:

– Добрый вечер.

– Можно нам чайку, Ольга Борисовна? – Виктория скидывала в прихожей туфли, пододвигала Бондаровичу тапки. – Мы пройдем к дедушке и все расскажем.

– Чай на столе, вы проходите. У нас и бальзамник есть, – зачастила радушно пожилая женщина. – Простите, не знаю, как зовут.

– Это Александр Владимирович, Ольга Борисовна.

Бондарович, забывшись, едва не представился сам – Бандой – как любил представляться в домашней и вообще в неофициальной обстановке; но вовремя прикусил язык, подумав, что его невинное прозвище может попросту напугать эту незнакомую гостеприимную женщину. В час ночи…

Последовали совсем неоригинальные заверения в обоюдной приятности знакомства.

Виктория в это время смотрела на Александра и Ольгу Борисовну несколько насмешливо…

Широкий коридор заворачивал на кухню, еще были три, по-видимому, больших комнаты, – что и говорить, трудно даже представить, сколько стоит в нынешние времена такая квартира на Арбате. Правда, дом – старинной постройки, и реконструкции подвергался, как видно, очень давно, в пятидесятых, но все равно жить в нем – мечта, доступная разве только кому-нибудь из старой номенклатуры.

Бондарович прошел за Викторией в одну из комнат.

– Познакомься, дедушка, это Александр Владимирович, а это – мой дедушка… – Виктория с нескрываемой любовью погладила деда по плечу. – Можете проверить, Александр, свою профессиональную память и дикцию, у него редкое имя – Прокофий Климентьевич.

– Прокофий Климентьевич… – Александр кивнул.

В удобном кресле сидел худой бледный старик с тонкими чертами лица и в довольно странном одеянии: похоже, это была просто безрукавка-душегрейка, надетая задом наперед, чтобы хорошо согреть грудь. Ноги были укрыты пледом, в руке – кружка с большой удобной ручкой, рядышком с креслом стояла специальная подставка, чтобы было несложно в любой момент поставить кружку на нее.

Видно было, что за стариком ухаживают с большой заботой и с умением. А может быть, он умеет добиться к себе соответствующего отношения сам.

Скользнув оценивающим взглядом по хозяину дома и отметив все его внешние особенности, Александр оглядел комнату и немедленно забыл о старике…

На четырехметровой высоты стенах бельэтажа старинного особняка была до самого потолка развешана удивительная коллекция холодного оружия: кинжалы в ножнах с золотой филигранью, немецкие даги, крис с непонятной фигуркой на рукоятке, прямые и кривые сабли, рапиры, шпаги, турецкий ятаган, топорок с крюком на обушке и кистень с шестигранной звездочкой на цепочке, алебарды, несколько щитов со старинными гербами германских князей… Здесь были многие десятки предметов: старинные и современные, боевые и охотничьи, декоративные с богатой отделкой и зазубренные от частого когда-то употребления, черненого серебра и с наборной ручкой – явно лагерной работы. Оружейная Палата на тихой московской улочке.

– Садитесь, пожалуйста, Александр Владимирович, – сказала ему Ольга Борисовна, которой онемевший Бондарович мешал пройти с кухни, откуда она несла множество какой-то снеди к обещанному чаю.

Хозяйка принялась накрывать на стол, приговаривая:

– Прокофий разволновался совсем, спать не хочет, на книги и не глядит… Как услышал, что у вас сотворилось, кашлять больше стал и в горячей ванне даже отказался массаж делать, – Ольга Борисовна оглянулась на девушку. – Все тебя ждал, Виктория, с новостями…

– Помолчи, Ольга, мешаешь, – старик повернул ручку громкости в приемнике.

Послышался голос диктора:

«…Как нам только что сообщили из достоверных источников, произведен обыск в доме одного из ведущих работников телевидения Олега Глушко. Руководитель студии «Каре» присутствовал сегодня на трагически завершившемся совещании в Кремле. Глушко задержан следственными органами. Однако где он сейчас, предъявлены ли ему какие-либо обвинения – неизвестно. По привычной практике, официальные лица отказываются комментировать наши собственные сведения и не дают никаких новых фактов. В службе охраны Президента и в ФСБ нам не смогли сообщить ничего определенного, сославшись на то, что такая информация может помешать оперативно-розыскной работе…»

Старик приглушил радио и взял из рук Ольги Борисовны новую чашку горячего чаю.

– Подлей-ка мне еще бальзама, – сказал он.

Ольга Борисовна посмотрела на него с укоризной, но от замечаний удержалась. Чувствовалась школа.

– Поверните мне кресло к столу, – скомандовал Прокофий Климентьевич.

«Поднимите мне веки», – Бондаровичу послышались гоголевские интонации.

Александр не сделал попытки помочь женщинам двигать кресло, понимая, что они привыкли справляться сами и не следует постороннему человеку вмешиваться в уклад дома.

Виктория что-то заботливо поправила в «обмундировании» старика.

– Подстрелила кавалера, ворошиловский стрелок? – грубовато-ласково сказал он ей. – Шучу, шучу, – старик легонько потрепал Викторию по плечу. – Сейчас расскажете мне все, что можно… Я так понимаю, что молодой человек имеет прямое отношение к делу?

Виктория смотрела на старика с любовью:

– Да, дедушка. Это оперативник из ФСБ, майор Бондарович, он входит в следственную группу.

– Не помню такого студента, – заметил старик с удивлением. – Бондарович, говоришь?..

– Дедушка много лет преподавал следственную работу в высшей школе КГБ, – пояснила его удивление Виктория. – Он хорошо знает практически весь кадровый состав. Представляете, какая память!..

– Я начинал в системе МВД, – сказал Бондарович – и не сильно слукавил.

– Ну, тогда Кожинов и подавно не подпустит вас к делу, – с понимаем заметил старик и кивнул в сторону коллекции. – Интересуетесь оружием, молодой человек?

– Очень впечатляет.

– Понимаю… Вон там, пониже, рапиры, настоящая «епископская голова» – марка Петра Мюниха из Золингена, шестнадцатый век.

– Петра Мюниха, вы говорите?..

Банда скромно пожал плечами; он давно уже не бывал в такой ситуации: уютный быт, всезнающий уважаемый дедушка…

Признался старику:

– К сожалению, мне почти ничего не известно о холодном оружии. Но даже просто несведущему человеку нетрудно догадаться, что коллекция здесь собрана уникальная.

– Уникумов здесь немного, – с улыбкой поправил Прокофий Климентьевич, – но есть довольно редкие клинки, – он внезапно перешел на другую тему. – В какой вы структуре, Александр Владимирович?

– Это недавно созданная служба – борьба с вооруженными формированиями и бандитизмом.

– A-а, – протянул старик, – борьба «двух концепций», контроль «авторитетов»… Передавайте привет Щербакову, – Виктор Семенович его, кажется, зовут. Весьма способный человек, весьма. Правильно сделали, что к нему перешли. Умеет своих людей и использовать, и уважать, и беречь… Какого-то Глушко действительно взяли?

Речь старика время от времени перебивалась кашлем, он прижимал к губам платок, вытирал губы, и если бросал старый платок на пол, то ему немедленно подавали новый.

Бондарович неторопливо попивал чай, присматриваясь к новым знакомым, размышляя о том, зачем все-таки лейтенант Макарова привела его в этот странный дом. Пока что он уяснил для себя только то, что у этой чемпионки богатая родословная и что девица весьма непроста. Как непрост и этот упорно цепляющийся за жизнь старик, который вперебивку, как на классическом допросе, ведет домашний разговор. «Что ж, разберемся и с этими загадками».

Старику ответила Виктория:

– Да, дедушка, Кожинов сейчас допрашивает его. Похоже, что здесь замешаны финансовые проблемы на телевидении.

Дед понимающе кивал:

– Финансовые проблемы… Это для многих камень преткновения.

– Глушко и Смоленцев не поделили какие-то деньги, и Смоленцев выгнал его из телестудии. Тот организовал свое производство клипов и живет неплохо, – хотя и нельзя сказать, что процветает. Но сейчас перед выборами выделяются большие средства на поддержку новых каналов. Причем выделяются они не только президентской командой.

– Да, – подтвердил дед, – деньги сейчас есть и у Зюганова, и у Вольфовича, и Брынцалов скупиться не будет, и Лебедь имеет поддержку. Так что есть из-за чего подраться. Мне не понятно только одно, почему эти отношения они решили выяснять в Доме? Более подходящего места не нашли?

Виктория задумчиво склонила голову:

– Глушко психически неустойчив, к тому же, по-видимому, наркоман…

– Да, надо знать, кого в дом приглашаешь… – значительно заметил старик.

– Утром будет известно больше, – Виктория незаметно взглянула на Александра, – будем надеяться, дедушка, что версия Кожинова подтвердится. Но даже и в этом случае, думаю, многие попытаются использовать скандал, чтобы очернить Президента и его команду. Из этой истории не выйти без потерь. И еще та предстоит заваруха…

– Конечно, это очень удобный повод, чтобы поворошить и грязное, и чистое белье, – согласился Прокофий Климентьевич. – А вы что думаете по этому поводу, молодой человек? Обстановка, я понимаю, для вас не очень знакомая; вам привычней, когда вокруг «по фене ботают»… – старик снова закашлялся – надрывно, с болезненной гримасой на лице.

Александр заговорил со всей серьезностью:

– Думаю, что у каждой партии будет своя версия, отличная от кожиновской, зато согласная с собственной политической линией. Мнение майора-следователя – мое то есть мнение – в этой чехарде никого интересовать не будет.

– Ну, почему же, молодой человек? – не согласился старик. – Как раз к независимому и неопытному в политической «чехарде» человеку есть резон обратиться. От кого еще ждать в руки козырь?

Бондарович усмехнулся:

– Если у меня будет в руках столько «козырей», сколько сегодня, Прокофий Климентьевич, то играть окажется нечем. Заметьте, что сейчас мне бы следовало находиться в камере допросов и разговаривать с задержанным, а не пить ваш бесспорно замечательный чай, – Банда кивнул на свою опустевшую чашку. – Где, кстати, можно достать в Москве рижский бальзам? Много лет его не видел.

– Рижский бальзам вам, мил человек, по сегодняшнему времени может прислать только старый товарищ из славного города Риги, а насчет использования отрицательной информации вы не правы. Этой ночью многие дорого заплатили бы за то, что услышали бы от вас, будто майора ФСБ изолируют от хода следствия. Такое у вас, я полагаю, складывается впечатление?

Бондарович смолчал, отметив про себя точность попадания, и старик понял его молчание.

– Вот видите. Представьте себе, какой крик подняла бы, к примеру, «Правда» или «Сокол Жириновского» вокруг такого заявления. Вот это был бы им козырь; вот это была бы сенсация – почище задержания Глушко…

– Вы же понимаете, Прокофий Климентьевич, – на этот раз имя старика далось Бондаровичу почти без труда, – о разглашении тайны следствия не может быть и речи. Я – профессионал, и мне не раз – когда не могли обойти – предлагали беспечную жизнь и виллу где-нибудь на Багамах. Правда, не политики предлагали, а урки…

– Не сомневаюсь, как не сомневаюсь и в том, что Щербаков умеет подбирать себе людей. Но политика – вещь похитрее уголовного «закона». Пусть даже вы лично совершенно лояльны по отношению к правительству, но кто-то из вашего окружения в ФСБ может организовать подобную утечку информации только потому, что симпатизирует Жириновскому или Лебедю. Не удивлюсь, если кто-нибудь уже пытался получить у вас информацию помимо вашего собственного начальства.

Бондарович промолчал, но снова внутренне зааплодировал проницательности немощного старика. Прокофий Климентьевич опять попал в яблочко… Ей богу, не случайно у него внучка – один из лучших стрелков в мире. Ведь первое, что произошло в Кремле, – это попытка его вербовки со стороны Поливоды, Секретаря Совета безопасности.

Прокофий Климентьевич спрятал хитроватую улыбку:

– Молчите… Прислушайтесь к совету старика: не судите поспешно на незнакомой территории. У Кожинова очень сложное положение, и он не имеет права вам доверять. Во всяком случае так сразу, даже не присмотревшись… У него самого есть одно самое ценное в этой ситуации качество: он безусловно будет до конца защищать интересы Президента, а значит, интересы стабильности положения страны.

– До конца, – проговорил Бондарович, – и любой ценой…

Он тут же пожалел об этом замечании, а разговор еще продолжался; еще пили чай и заедали какими-то тающими во рту шанежками Ольги Борисовны…

Александр все поглядывал на коллекцию оружия. Отыщется ли на свете хоть один из мужчин, который отнесется равнодушно к такой коллекции?

А Виктория, которая сидела наискосок, незаметно поглядывала на Александра.


Через полчаса, прощаясь в коридоре, Бондарович благодарил Викторию за уникальное знакомство:

– Вы были правы, когда говорили о том, что я увижу нечто «забавное». Удивительная коллекция оружия и еще более удивительный старик. Жаль, я не учился у него.

Девушка ответила с грустью:

– Ему тяжело сейчас что-либо предпринимать. Когда-то в Латвии ему прострелили легкое, сейчас оно понемногу отмирает… Ольга Борисовна просто самоотверженно нянчится с ним; если бы не она…

– Она не жена ему?.. – удивился Бондарович и осекся. – Извините, Виктория Васильевна, погорячился, это уж совсем не мое дело.

Виктория приняла его извинения:

– Соседка, – у нее рядышком квартира. Она года четыре как сдала ее и перебралась к дедушке, чтобы ухаживать за ним. К нему по сей день приезжают многие люди: посоветоваться, получить консультацию. Ему поддерживает жизнь сознание, что он все еще полезен.

– Спасибо, Виктория Васильевна, попробую успеть пару часов поспать. Длинный выдался день, и завтрашний будет, наверное, не легче.

– Если хотите, я постелю вам в гостевой… – как-то очень доверчиво, будто близкому другу или родственнику, предложила Виктория.

– Благодарю, но это уже будет служебным злоупотреблением. Кроме того, я обязан покормить Филю, бедняга уже почти сутки не ел.

– Пес?

– Кот.

– Филя?.. Лучше был бы Макар – мой однофамилец, – впервые с момента встречи пошутила Виктория.

Бондарович припомнил ей ответ:

– Шутка насчет фамилии, как вы догадываетесь, второй свежести.

* * *

Тимур Гениатулин и Светлана,

1 час 10 минут ночи,

24 марта 1996 года, квартира

Они сидели на кухне за столом, в центре которого на широком блюде красовалось запеченное в духовке румяное – необычайно аппетитное на вид – мясо. Ребрышки. Запах разливался по кухне – волшебный. У Светланы, которая действительно не собиралась в эту ночь спать (в смысле дрыхнуть и видеть сны), от предвкушения трапезы текли слюнки.

Тимур, весь дрожа от нетерпения, взял большую вилку для мяса и нож. Положил Светлане на тарелку большой кусок – она в жизни не видела на своей тарелке такого большого куска мяса.

Потом Тимур положил себе кусок – в два раза больше, чем ей.

Женщина не могла скрыть удивления: она не представляла, как можно съесть в один присест такой кусище – хоть и с ребрышками. Для этого надо быть не человеком, а по меньшей мере – тигром.

Но она подумала, что Тимуру виднее.

На всякий случай спросила:

– Ты уверен, что не хочешь вина? У меня есть хорошее «Токайское» – мускат.

Тимур покачал головой:

– Может, есть сок?

– Сока нет. Но мы можем приготовить напиток – у меня завалялся лимон.

– У тебя есть лимон?..

Тимур разрезал лимон на половинки. Одну половинку выжал себе на мясо, другую – Светлане на мясо. Выжимки бросил в раковину, а руку, мокрую от сока, небрежно и нетерпеливо вытер о штаны.

Светлана улыбнулась:

– Ты странный…

Но Тимур уже не слышал ее. Он вонзил зубы в мясо…

Женщина последовала его примеру. Едва распробовав блюдо, она поразилась – в жизни не ела ничего вкуснее… Вообще-то она всегда недолюбливала баранину. И напрасно. Светлана поняла теперь: ни она сама, ни ее знакомые и близкие люди просто не могли баранину как следует приготовить. Не было рядом такого мастера, как Тимур, – который мог бы научить…

Занятая этими мыслями, очарованная совершенно нежным волшебным вкусом мяса, Светлана не заметила, как расправилась со своей порцией.

Тимур посмотрел на нее одобрительно:

– Еще?

Неожиданно для самой себя она кивнула:

– Еще…

– Молодец!

Он взглянул на нее уже как на совсем своего испытанного человека. Он будто принял ее в свой круг… И положил ей на тарелку еще один – лакомый – кусочек:

– Что ты скажешь об этом блюде?

– Фантастика! – Светлана засмеялась и красиво – как это умела только она – вскинула брови. – Только мне показалось – слегка недопечено. Недодержано всего одну минутку.

Тимур удивленно покачал головой:

– А у тебя тонкий вкус!.. Правильно. Именно так я и хотел. Когда мясо слегка сыровато, оно наиболее полезно – все витамины в нем…


Наконец с трапезой было покончено. Светлана чувствовала, что объелась, и, наверное, теперь целую неделю не притронется к еде… Они выпили по стакану холодной кипяченой воды – здесь тон тоже задал Тимур. Он сказал, что так всегда делала его мать.

Через пару минут Светлана почувствовала себя легче. И тут заметила, что Тимур пристально смотрит на нее. Все его внимание было обращено к ней. Сейчас он просто поедал ее глазами и не скрывал этого. Наверное, был уверен, что ей это понравится. И, конечно же, был прав: какой женщине не понравится внимание мужчины – тем более такого, как он.

Светлана не сделала для себя большого открытия, когда подумала: «Мужчина никогда не бывает сыт; набив желудок, он желает женщину, овладев женщиной, идет опять набивать желудок». Эта мысль, эта последовательность не вызвали в ней ни какого-нибудь протеста, ни небрежения. Сейчас, когда Тимур смотрел на нее, это казалось естественным. Тимур был так красив и силен, что, пожалуй, любые его желания показались бы ей естественными. Светлана пьянела и млела под его взглядом – он будто гипнотизировал ее. У нее шевелилась слабая мысль, что она сидит сейчас перед ним, молчит и улыбается, – словом, выглядит, как последняя дура. Но эта мысль не смущала ее. Если она выглядит сейчас, как дура, то и это естественно – поскольку это желание Тимура…

Она не помнила, как он приблизился к ней, – а он приблизился. Она не помнила, как он взял ее на руки, будто пушинку, – а он взял ее, будто пушинку… Светлана на коротенькую минутку осознала, что происходит, когда оказалась в спальне – лежащей навзничь на кровати, – а Тимур жарко целовал ей лицо, он прямо-таки сжигал ей лицо… Это был не человек сейчас и не тигр, наевшийся мяса, это был горячий ветер из Сахары…

Ветер начал рвать ее одежды. Светлана шевельнулась было, чтобы протестовать – она ведь была не так богата. Но ветер властно остановил ее движение… Одежды рвались с треском. Светлана стонала. Ей было больно и хорошо в могучих объятиях. Она дышала этим ветром, широко раскрыв рот. Она стала песком, который был перетаскиваем ветром… Светлана обращалась в бархан то на одном краю кровати, то на другом. У нее появился господин, слава Богу!..

Ей казалось, что Тимур уже не одежды, а ее саму рвал на части, – рвал, как некоторое время назад рвал мясо. И Светлана испытывала от этого блаженство… Ни с кем ей еще не было так хорошо. Ибо со всеми другими мужчинами она была женщиной, партнершей, любовницей, подругой – кем угодно, но только не мясом… Ее ласкали, ею восхищались, ей говорили нежные приятные слова; иногда ее просили о близости, перед ней унижались… Но никто не рвал ее прежде, не царапал, не кусал, не мял и не душил. А эта мука – любовная мука, – оказывается, была так приятна… Фантастически приятна!.. Светлане представлялось, что в муке этой она рождается вновь, – рождается более сильной и счастливой. И теперь она совсем не так будет жить, она не будет мучиться. Она будет есть много мяса, она будет сильная и горячая. Она будет хищница…

От блаженства, от боли, от запаха крови у Светланы кружилась голова. Светлана плохо ощущала себя в пространстве: окажись они сейчас на потолке – для нее это тоже выглядело бы правдоподобно.

Оргазм, который она испытала, – был горный пик, на который Светлана еще не поднималась. И вот она на него поднялась. Забыв обо всем на свете, забыв даже себя, она превратилась в зверя, который рычал и скулил, царапался и кусался. Тело Светланы ходило под Тимуром ходуном, ногти глубоко впивались ему в спину, в ягодицы…

А с него потоками тек жаркий пот… Пот стекал ей на грудь, на шею, на красивое, искаженное гримасой боли и одновременно блаженства лицо. Капельки пота блестели у ее глаз, а может, это были слезы – слезы ее восторга. Тимур видел ее глаза; они были широко раскрыты, но они не видели его; они, кажется, не видели ничего, взгляд был как бы обращен вовнутрь. Днем необычного фиалкового цвета – они сейчас были темны. Глаза Светланы были в эти мгновения неподвижные и блестящие. Они очень напоминали Тимуру глаза тех сайгушек, каких он загнал насмерть в казахстанской степи… Эта мысль невероятно возбудила Тимура, и он едва удержался от того, чтобы не впиться Светлане зубами в шею…

Когда пик был достигнут, когда над пустыней прошел жаркий ураган, Светлана и Тимур расслабили объятия и лежали рядом, часто дыша, отдыхая, глядя в потолок.

Пахло потом и кровью. Пахло мужчиной и женщиной.

Из коридора в комнату падал клин света.

Светлана обратила в полумраке комнаты внимание на черные пятна на простыне, на подушках, разбросанных по кровати:

– Что это?

Тимур проследил ее взгляд:

– Кровь.

Сейчас кровь воспринималась Светланой как явление само собой разумеющееся. Светлана почувствовала, что у нее горят огнем плечи и горит огнем грудь. Светлана покосилась на свою грудь – та была в крови. Но кровь не пугала и даже не смущала Светлану… Женщине было так хорошо. Она ведь только что родилась в этот мир и издала первый крик. И прозрела… Она поняла со всей ясностью, что такое любовь…

А у Тимура были расцарапаны плечи.

Невидящим взглядом он смотрел в потолок и отдыхал. Возбужденное дыхание его еще не улеглось. Светлана видела, как хищно расширяются его ноздри. Ей все больше нравился этот загадочный мужчина, – про которого она ничего не знала, да, пожалуй, и не хотела знать… Главное, что он был и что был он рядом, и что был горяч, как печка.

Поднявшись на локте, Светлана поцеловала Тимура в висок:

– Ты замучил меня чуть не до смерти. Я чувствую, что буду жить теперь сто лет.

Он улыбнулся в полумраке:

– Я отдохну немного. И минут через десять ты скажешь, что будешь жить лет двести.

Светлана тихо засмеялась и положила голову ему на грудь:

– Кто ты? Я ничего о тебе не знаю…

Она не видела, как он досадливо скривился:

– Считай, что спортсмен.

Светлана вдруг пожалела его:

– Ты же не выспишься. Как будешь завтра?

– Высплюсь. У меня только после полудня… встреча с тренером.

Они минут пять лежали молча. Светлана вдруг покосилась на обрывки своей одежды:

– Кофточку жалко. И юбку. Она мне очень нравилась.

– Мне тоже, – Тимур спустил руку с кровати, пошарил в темноте на полу, поднял брюки; вытащил что-то из кармана и бросил на подушку. – Не пойми меня только превратно…

– Что это? – покосилась Светлана на подушку.

– Пара тысяч баксов. Тебе хватит, чтобы купить себе что-нибудь нарядное…

– Деньги? – женщина изменилась в лице. – Ты решил мне заплатить? Но я же…

– Брось… Не делай из этого проблем. Я порвал у тебя что-то – считай, я заплатил штраф.

– Но я же не проститутка!..

Он захохотал:

– Но я же даю тебе не двадцать долларов. Давай договоримся: ты – моя женщина…

Светлана молчала минуту, потом улыбнулась:

– Хорошо… – такой вариант ее устраивал.

* * *

Виктория Макарова,

2 часа 20 минут ночи,

24 марта 1996 года,

у себя дома

Виктория вернулась в комнату и помогла Ольге Борисовне раздеть и уложить старика. По старой конспиративной привычке он уже включил радио погромче, чтобы сделать невозможным прослушивание.

– Что там творится, девочка? – спросил он ее домашним голосом.

Виктория, с которой сошел налет официальности и показной бодрости, ответила ему таким же семейным тоном:

– Не знаю, дедушка, нельзя понять, кто какую игру затеял. И, чувствую, это сложно не только для меня. То, что арестовали Глушко, возможно, еще ничего не значит…

Дед ласково взял ее за руку:

– Что тебя беспокоит, давай разберемся?

– Дело в том, что Кожинов ожидал каких-то событий именно вокруг фигуры Смоленцева, причем беспокойство и интерес проявил совсем недавно.

– Интересно, и в чем это выражалось?

– По его заданию я вела наружное наблюдение за Смоленцевым в день убийства.

– Надо же, какой прозорливый! – похвалил старик. – И что интересовало Кожинова?

– Контакты. Он все время повторял мне про них… Значит, он пытался отследить какие-то нежелательные или опасные связи Смоленцева.

– Это еще ни о чем не говорит, девочка, – вздохнул Прокофий Климентьевич. – Он мог получить сведения о том, что на Смоленцева давят, и занимался комплексом охранных мероприятий. Обычное дело…

– Конечно, само по себе это ни о чем не говорит, – Виктория благодарила судьбу, что у нее есть такой дед, с которым всегда можно посоветоваться. – Кроме того, после совещания я должна была вести его дальше и с двоими сотрудниками обеспечить круглосуточное наблюдение.

– А вот это уже поинтересней: похоже, Кожинов всерьез садился ему на хвост.

– Но не успел…

– Это все твои подозрения?

– Нет. С утра я отвозила Смоленцеву бумаги и передала ему на словах, что он должен составить полный список необходимого его телекомпании. Надо понимать, наверху хотели узнать уровень его претензий.

Прокофий Климентьевич задумался:

– Чье это было поручение?

– Принцессы.

– А Кожинов отдал свой приказ о наружном наблюдении…

– …после того, как я доложила ему о поручении, – закончила фразу Виктория.

Старик убежденно покачал головой:

– Здесь я не вижу ничего удивительного, – он просто мог посчитать нужным проследить, с кем Смоленцев отправится обсудить свою «заявку».

– Ты прав, дедушка. Но после убийства все смотрится по-другому…

– Конечно. Однако можно увлечься и искать связи там, где их никогда не было. И в помине. Правда и то, что еще опаснее не заметить связи между «случайными» событиями, – старик серьезно взглянул на внучку. – Короче говоря, у тебя есть подозрения, что это убийство было умело подготовлено и является провокацией или ударом?

– А как еще думать? – шепотом спросила Виктория.

Старик причмокнул губами:

– Кто мог подготовить акцию такого уровня и каким способом?

– Над этим я и ломаю голову.

– И единственное, что в нее приходит, девочка, это то, что никто в Кремле не владеет ситуацией настолько, чтобы провести такую акцию и выйти сухим из воды. Так?

– Так.

– За одним исключением… Ты, разумеется, думаешь о Кожинове, и это тебя мучает?

Виктория сидела на постели рядом с дедушкой, Ольга Борисовна не мешала им разговаривать, хлопотала на кухне.

Прокофий Климентьевич продолжил, не дождавшись ответа:

– А что говорят данные прослушивания и видеослежения? Кожинова ведь и назначили вести расследование из-за того, что эти пленки никому нельзя давать в руки.

– Не знаю, их видит только он, – глаза девушки блестели в полумраке. – Кассеты были сразу же изъяты – первым делом, – здесь Виктория припомнила: – Есть еще такой момент: на допросе Глушко предъявили ручку, которую он якобы потерял во время перетаскивания трупа. Но я участвовала в осмотре места преступления и никакой ручки там не видела. Это откровенная фальсификация. Зачем она Кожинову? Я этого не понимаю, – следовательно, у меня нет уверенности…

Прокофий Климентьевич резонно рассудил:

– Если на основании данных электронного шпионажа Кожинов с абсолютной точностью установил преступника, то какая разница, что он предъявит на суде в качестве доказательств. Ведь пленки… сама понимаешь.

– А если все же…

– А вот это полезнее выбросить из головы, – довольно резко перебил Викторию дедушка. – Насколько я помню, не тот он человек. А человек в основе своей на протяжении жизни не очень-то и меняется, поверь… – тут он заговорил громче: – Позови, будь ласкова, Олю, пусть заварит липы, попью перед сном. А то что-то худо себя чувствую.

Виктория не стала звать, пошла сама.

На кухне оказалось, что липа давно настаивается и ждет своего часа.

Виктория подала дедушке чашку:

– Спасибо тебе за тестирование майора.

– А, пустяки, – отмахнулся дед.

– Как он тебе глянулся?

– Глянулся, – последовал твердый ответ. – Это боевой офицер, который сам лезет под пули. Можешь посмотреть в папках, там было несколько упоминаний о нем. Я вспомнил это несколько погодя.

– Вот как? – приятно удивилась Виктория.

– Да. Бондарович – не очень расхожая в России фамилия. Друзья его именуют – Банда…

– Банда? Вот уж никак не подходит! Он может быть таким галантным кавалером. И спокойный… А Банда – это такой, что на месте не сидит.

– Вот именно! – согласился дед. – Такой этот парень и есть. Он еще в РУОПе досрочно получил очередное звание.

Виктория не ответила, задумалась. Потом как будто спохватилась, сорвалась с места:

– Ой, правда, надо посмотреть, что у тебя есть. Ты – лучший в Москве справочник. Что бы я без тебя делала? – Виктория, удобно устроившись возле картотеки, заметно оживилась и нашла возможным подпустить деду немного лести – приятное слово порой действует не хуже лекарства.

– Занималась бы спортом, а не интригами, – искренне посоветовал старик. – И нечего тратить на бумажки время, поспи лучше.

– Да, да! Сейчас…

Прокофий усмехнулся:

– Майору твоему лучше держаться от этого дела подальше. Не годится парень для него. Он, конечно, не Дон-Кихот, на мельницу не будет наскакивать с копьем, но обязательно постарается сам разобраться в ситуации, прежде чем принять решение. Как и всякий уважающий себя самостоятельный человек. А любое самостоятельное действие закончится для него очень печально, – Прокофий Климентьевич вздохнул. – Какое ты к нему имеешь отношение, девочка?

– Я назначена опекать его.

– Не нравится мне все это, – задумчиво сказал Прокофий. – Когда ты не поладила с Принцессой, дело было – полбеды. Можно всегда свалить на женские штучки… А вот Кожинов тебе не простит ни малейшей ошибки… Ты думаешь, чего Кожинов ждет от тебя? Не случайно же он назначил опекать майора…

– Чего?

– Хочет, чтобы ты этого майора отодвинула.

– Возможно… Кажется, я это и делала сегодня…

Виктория еще долго молча рылась в документации старика.

* * *

Александр Бондарович,

2 часа 30 минут ночи,

24 марта 1996 года,

у себя дома

Лифт не работал, из экономии его отключали после десяти вечера.

Пришлось подниматься пешком на восьмой этаж.

После развода жена вместе с сыном уехала к себе в Самару, – к родителям; Александр остался жить в двухкомнатной квартире один, точнее – «сам-с-котом», как он шутил. В чем-то так было и проще… Если, разумеется, забыть про сына. Но про сына Бондарович забыть никак не мог, поскольку очень любил его и скучал… Как еще устроится с этим! И надо ли, чтобы как-то устраивалось?.. Жена – Бог с ней. Не сошлись характерами, разошлись пути… Но чтоб мальчик рос безотцовщиной – больно!..

В первое время после развода Александр очень страдал, только о сыне и думал. И в каждом мальчишке, пробегающем по двору, только его и видел. Расшумятся под окнами пацаны, раскричатся, играя, а Бондаровичу все кажется, что среди них и его сын. Потом стало полегче…

Поднялся наконец на этаж. Достал ключи.

Бесшумно открылся замок, Александр специально ставил именно такой, чтобы щелканьем не будить семью – возвращаться за полночь приходилось постоянно. А жена за полночь обычно уже спала – при бигуди, естественно… Боже! Кто б знал, как его злили в те дни эти бигуди. А сейчас, по прошествии времени, – вроде ничего, мысль о них даже не раздражала…

Александр шагнул в коридор и замер.

В слабом свете, пробивавшемся из зала, бросилось в глаза тело крупного черного кота, которое неподвижно лежало посреди прихожей.

В доме кто-то был, и следующие действия Бондарович совершал автоматически: он бросился вперед, выхватывая из кобуры оружие. Ворвавшись в комнату, он искал стволом цель, передвигаясь при этом вправо, а потом влево и вперед, чтобы затруднить прицельный огонь «вероятному противнику». При этом Александр старательно добавлял оглушительные шумовые эффекты, в которых смысл слов не имел никакого значения, и роль играли только громкость и агрессивность голоса:

– Стоять! Лежать! Стреляю!..

В комнате никого не было, однако на телефонном столике лежал маленький щелевой фонарь, какой применяют профессионалы и грабители, чтобы не создавать лишней подсветки в окне. Узкий луч освещал разобранный телефонный аппарат. На кровати лежали чужие куртка и кепка…

– Что за дьявол!

Александр окинул взглядом все возможные укрытия – но их просто не существовало в этой комнате: под тахту не мог проникнуть даже кот, занавески – прозрачные, за стойку с телевизором и музыкальной аппаратурой Банда заглянул сразу… Что еще? Открытые стеллажи, два стула…

Бондаровичу потребовалось меньше секунды, чтобы оценить эту обстановку и проследовать в том же стремительном темпе на балкон.

Пусто.

Александр перегнулся, выглядывая вниз – и тут же получил в лицо тугую струю из газового баллончика.

Спасли только отработанная реакция и привычка оперативника не застывать в неподвижной позе, заботясь о том, чтобы противнику было сложно в тебя прицелиться или ударить. Поэтому основная струя прошла все-таки мимо.

Александр задержал дыхание и отвернулся в сторону, но на несколько секунд сознание помутилось, и он, будто через вату, услышал, что человек, оказавшись на нижнем балконе, выламывает с треском дверь в квартиру.

Придя в себя, Бондарович кинулся через свою квартиру на лестничную площадку.

Неведомый «гость» с газовым баллончиком уже открыл незнакомые замки на выходной двери в нижней квартире. И, грохоча каблуками по ступенькам, бежал по лестнице вниз. Скорости ему было не занимать.

На этот раз Бондарович, преследуя взломщика по лестнице, не стал выкрикивать традиционные, как лай гончих, формулы: «Стой! Стрелять буду!» Убегающий явно не собирался стоять, а Бондарович – стрелять, хотя бы потому, что беглец опережал его примерно на два пролета и не был виден. Разве что мелькала время от времени на перилах рука… Так что не стоило будить посреди ночи жильцов напрасной пальбой. Бондарович просто поднажал, чтобы не упустить беглеца на улице, где того наверняка ждала машина.

Вылетев из подъезда, Александр заметил, как силуэт бегущего мужчины скрывается за углом дома. Бондарович бросился за ним. Поворачивая, он обнаружил, что никого поблизости нет, значит, незнакомец скрылся за вторым поворотом и находится на обратной стороне дома. Однако и за вторым поворотом взломщика не оказалось; Александр оглянулся, внимательно осматривая местность.

Он не успел поднять глаза вверх. Со ступеньки пожарной лестницы, начинавшейся на уровне двух метров от земли, спрыгнул человек. В полете он выбросил ногу вперед и ударил Бондаровича в правое плечо, отчего тот свалился на землю и выронил пистолет.

Спрыгнувший человек тоже не удержался на ногах, он мягко перекатился по земле и тут же поднялся, готовый перейти в новую атаку.

Бондарович вскочил на ноги и провел прямой удар в голову и одновременно левой – в корпус, однако ни головы, ни корпуса не достал. Противник же в это время проводил умелую подсечку. Его ловкости можно было позавидовать.

Бондарович снова оказался на земле, проиграв третий раунд подряд.

Больше шансов ему, увы, не оставили: взломщик снова выхватил баллончик и выпустил прямо в лицо Бондаровичу полную дозу парализующего газа. Увернуться не удалось…

Александр очнулся через несколько минут с тяжелой головной болью, полностью дезориентированный. Потребовались еще несколько минут, чтобы, сидя на земле, собраться с мыслями и силами. Банда оглянулся и подобрал пистолет, – нападавший и не подумал прихватить с собой личное оружие Александра. Следовательно, в его цели входило только одно – избавиться от преследования.

Особых повреждений на теле не было.

Бондарович поднялся и, тяжело ступая, побрел домой. На седьмом этаже он постучал в квартиру соседей снизу. Почти сразу ему открыл испуганный мужчина.

Бондарович, напрягая память и все еще слыша гул в голове, с трудом вспомнил его имя:

– Милицию вызвали, Иван?

– Не догнал его? – ответил вопросом на вопрос мужчина.

– Нет… – соврал Александр, подавив мысль: «Как же, догнал… на свою голову».

Сосед расслабился:

– Не, милицию не вызывали, ждали тебя, я слышал, что ты за ним побежал.

– Что он у вас натворил?

Иван развел руками:

– Да ничего особого и не произошло: вышиб щеколду на балконе, пробежал по квартире, напугал, открыл замок и все. Только топот по лестнице, – сосед бросил взгляд на лестницу. – Он от тебя спрыгнул?

– Да, воришка мелкий. Я его врасплох застал…

– Что с тобой, ты плохо выглядишь? – забеспокоился сосед. – Переволновался?

– Немного газа из баллончика попало, пойду глаза промывать. Так будешь милицию вызывать?

– Не, мне завтра с утра в рейс. Да и что толку?.. У меня ж, вроде, все в порядке, – сосед через силу улыбнулся. – Жена выпила валерьянки и легла уже.

– Ну и хорошо, спокойной ночи, – Бондарович зашагал вверх по лестнице.

В прихожей на полу слабо шевелился кот. Голова его, как теперь разглядел Александр, лежала на черной лыжной шапочке. Присев над котом, Александр вытащил шапочку и сразу отнес ее в ванную и бросил в воду.

Картина нападения прояснялась: крупный полусиамский кот Филя всегда обладал завидными мужеством и отчаянностью. Хрипло завывая, он пошел в бой на врага, когда взломщик появился на пороге, а тот не нашел ничего лучше, чем схватить на полке первую попавшуюся вещь, прыснуть на нее из баллончика и прижать к морде кота. Можно было бы завтра отыскать этого умника по царапинам, но что толку.

Бондарович отнес боевого товарища, подававшего все новые признаки жизни, на кухню.

Кот замурлыкал, ощутив руки хозяина. Александр налил ему воды из-под крана, и кот стал жадно лакать ее. Хозяина тоже начала мучить жажда.

В комнате Бондарович осмотрел телефон. Так и есть, к схеме уже был присоединен «жучок», взломщик не успел только собрать аппарат и тихо удалиться из квартиры. Ему не хватило нескольких минут – тогда хозяин, вернувшись, ни о чем бы и не заподозрил. Разве что подивился бы вялости и чрезмерной жажде Фили.

Александр сложил куртку, засунул ее вместе с кепкой в полиэтиленовый пакет и полез под ДУШ.

«Я вовремя пришел».

* * *

Виктория Макарова,

8 часов 20 минут утра,

24 марта 1996 года,

кабинет генерала Кожинова

Генерал выглядел очень измотанным. Припухшие веки, мешки под глазами… Спать, скорее всего, он не ложился вовсе. Он пил чай из большой полулитровой кружки, – пил как-то по-крестьянски: шумно отхлебывая и отдуваясь. Изредка вскидывал глаза на Викторию Макарову.

Виктории сесть не предложил.

Лейтенант Макарова докладывала:

– К отказу на участие в допросе Бондарович отнесся на удивление спокойно. Я отвезла его домой и побеседовала вместе с дедушкой…

– Действительно на удивление… Я предполагал, что он будет скандалить.

– Насколько я помню, он даже улыбнулся, когда я передала ему отказ.

– И что ты думаешь об этом майоре? – повел бровью генерал Кожинов.

– Очень собранный, опасный, рационально мыслящий человек, – чеканила слова Виктория. – При этом в какой-то степени идеалист, очень скептичен. Двойственная личность и именно поэтому труднопредсказуем, способен на творческий подход к делу. Если заглянуть к нему в личное дело, наверняка обнаружится, что майор Бондарович Александр Владимирович родился под знаком Близнецов…

Кожинов удовлетворенно хмыкнул:

– Тебе в отделе кадров работать, если научишься не только понимать, но и использовать людей. Кстати, знаешь, как работают лучшие кадровики?

– Как, товарищ генерал? – внешне Виктория не проявила особого интереса.

– Они вообще не смотрят на человека. Работают только с анкетой и личным делом. Сугубо формальный подход, своего рода структурализм. Они совершают на двадцать-тридцать процентов меньше ошибок, чем «психологи». Как думаешь, почему?

– Почему?

– Красивыми глазами не обманываются…

– Мне затребовать личное дело Бондаровича?

– Уже смотрели, – генерал шумно отхлебывал из кружки чай. – Кстати, ты права: он из Близнецов – июньский… – цепкая память Кожинова на даты была притчей во языцех. – Итак, ты говоришь, он труднопредсказуем?

– Как и все Близнецы…

Генерал на минуту задумался, потом выдал вердикт:

– Бондарович склонен к самостоятельным действиям и моральной оценке своих руководителей. Он способен выйти из-под контроля и действовать на свой страх и риск… Я вывожу его из этого дела, поскольку он может нам помешать.

Неожиданно для себя Макарова решила вступиться:

– Он лоялен по отношению к Президенту.

– Это не играет роли, – Кожинов бросил на собеседницу пристальный хмурый взгляд. – Больше с ним никаких контактов… Как здоровье Прокофия?..

– Более-менее… – Виктория пребывала в некоторой растерянности; она не могла понять логики Кожинова: то он хочет, чтобы она отодвинула Бондаровича на вторые роли, то вдруг запрещает всякие контакты с ним; но девушке была известна закономерность: если чего-либо не можешь понять, значит, не в достаточной мере владеешь информацией.

– Передавай привет старику. Я как-нибудь и сам соберусь позвонить ему…

## Глава 5. Каждый сам за себя

Александр Бондарович,

9 часов утра,

24 марта 1996 года, анатомическое отделение четвертого госпиталя

Четвертый госпиталь, насколько знал Бондарович, обслуживал заслуженных пенсионеров-военных, старший офицерский состав, некоторые спецслужбы, военных спортсменов и тому подобный контингент. Однако, помимо элитных больных, он занимался еще особо сложными операциями по восстановлению и реабилитации тяжелых раненых еще со времен войны в Афганистане; делали здесь и косметические операции при ранениях в область лица.

Александр остановил машину недалеко от ворот. Вышел из салона, размялся. После вчерашнего бега по лестницам и поединка с таинственным взломщиком слегка побаливали мышцы. Кто-то однажды просветил его: оказывается, боль в мышцах – это от избытка молочной кислоты…

– Где у вас прозекторская? – спросил Бондарович на вахте четвертого госпиталя.

Солдатик, разглядев в удостоверении только погоны с большими звездами, не догадался спросить ни о каких полномочиях и только недоуменно переспросил:

– А что это?

– Морг. В просторечии, – открыто улыбнулся Банда. – Если хочешь, – мертвецкая, труперня… Некоторые предпочитают более ученое – анатомичка…

– A-а, вон там, – солдатик был явно восхищен столь глубокими познаниями этого незнакомого офицера, – направо за угол.

– Спасибо, – и Бондарович беспрепятственно прошел на территорию.

Подойдя к отдельно стоящему небольшому одноэтажному корпусу, в подвале которого размещалась мертвецкая, Бондарович спросил у курящего на лавочке вольнонаемного:

– Где патологоанатом?

– А, режет там, препарирует, – работник лениво махнул рукой в направлении двери, обнаружив для Бондаровича, что пьян уже с утра. – Режет в конце, где ж ему быть… Материал ему постоянно подкидывают…

Александр холодно кивнул ему и вошел в здание. И сразу оказался перед выбором. Две лестницы: одна – в четыре ступеньки – наверх, и другая – длинная-предлинная – в полутемный сырой подвал.

Само собой разумеется, надо было идти вниз.

Быстро спустившись по лестнице, Бондарович прошел длинный холодный коридор с крашенными зеленой краской стенами, заглядывая в двери, пока не нашел (и по дурному запаху тоже!) анатомический кабинет, в котором трудились над каким-то телом два человека в белых халатах и перчатках. Поверх халатов были надеты прозрачные полиэтиленовые фартуки. На фартуках и перчатках выделялись пятна крови.

– Здравствуйте, – не смущаясь присутствием на столе распластанного тела, подал голос Бондарович.

Старший повернул к нему голову:

– Что вы хотели?

– Мне нужен анатом, который производил вскрытие тела Смоленцева.

Врач поджал губы. Несколько секунд выдерживал паузу – отсекал скальпелем кусочек печени на экспертизу. Его ассистент тем временем наполнял пробирку содержимым желудка; судя по цвету содержимого, это было что-то типа винегрета…

Александру в голову пришла мысль: а не тело ли Смоленцева до сих пор на столе?.. У патологоанатомов ведь тоже бывают авралы; и говорят, что именно весной, – когда начинаются обострения многих заболеваний, и Смерть снимает свою очередную жатву…

Александр покосился на труп. Нет, это был не труп Смоленцева. Это было тело какого-то пожилого мужчины: седые волосы, глубокие залысины, круглое одутловатое лицо; через приоткрытый рот видны желтые прокуренные зубы…

У Банды дрогнуло сердце:

«Пора бросать курить…»

Старший врач наконец спросил:

– А кто вы?

Бондарович развернул удостоверение:

– Майор ФСБ Бондарович.

Врач мельком взглянул на фотографию.

– Вскрытие производил я, – спокойно сообщил он и для внушительности представился: – Полковник медицинской службы Пономарев Константин Яковлевич.

Запах из разрезанного желудка, понятное дело, шел не из приятных. У Банды от этого запаха даже зашумело в голове – нет, он никогда не смог бы привыкнуть к такой проклятой работе – работе патологоанатома. Это поистине незавидное дело – копаться во внутренностях мертвецов… Сколько бы за это дело ни платили. Лучше уж в мусорщики пойти… Винегрет… Вот уж не скоро теперь Бондарович заставит себя съесть винегрет…

Александр, совершив над собой усилие, заговорил о цели своего визита:

– Мне нужны результаты вскрытия.

Полковник-анатом посмотрел на Бондаровича с некоторым подозрением:

– Результаты экспертизы были вручены службе безопасности Президента еще в четыре часа утра. У нас на плечах сидели и не остывал телефон… Я, видите ли, провел за этой работой всю ночь и даже не знаю, когда смогу отдохнуть… – врач смотрел, как черно-зеленая желчь вытекает из разрезанного желчного пузыря. – А какое отношение вы имеете к этому расследованию?

В ход пошла справка, предусмотрительно полученная Бондаровичем прошлой ночью:

– Вот официальное свидетельство о том, что я вхожу в объединенную следственную группу по расследованию убийства Виктора Смоленцева.

Справку пришлось держать перед лицом врача в развернутом виде, так как руки его были измазаны в крови.

Вид растекающейся желчи мог смутить кого угодно. Александр чувствовал себя не лучшим образом, однако старался держаться. И держался молодцом – несмотря на некоторую бледность. У него даже не дрожали руки…

Справка произвела должное впечатление:

– Пойдемте в мой кабинет, там нет этого запаха и потеплее, – патологоанатом уже снимал резиновые перчатки. – Сергей, заверши с этим телом сам и сообщи мне, когда закончишь, а я подойду попозже, посмотрю.

Сергей кивнул; склонясь низко над трупом, он внимательно рассматривал петли кишечника…

Бондарович поспешно отвернулся: еще немного – и ему стало бы дурно…

В кабинете горели лампы дневного света и стоял мощный обогреватель. Впрочем, въедливый запах мертвечины чувствовался и здесь. Кажется, этот запах относился к разряду неистребимых. Александр подумал, что этот запах наверняка уже впитался в его одежду и пройдет немало времени, пока он выветрится… Нет, если бы не спешка, Александр ни за что не стал бы соваться в это неуютное здание – подождал бы возле вольнонаемного.

Врач сел за стол, включил настольную лампу – поскольку в кабинете было темновато. Предложил Бондаровичу располагаться на кушетке. Заглянул зачем-то в мусорную корзину:

– Наш экземпляр анатомического заключения сдан главному врачу и находится в его сейфе. Поэтому придется выполнить ряд формальностей, прежде чем вы сможете получить выписку из документа. Прежде всего придется подождать главврача, он сейчас на обходе, – патологоанатом развел руками. – А без главврача никак нельзя. При всем моем желании…

– Возможно, это и не понадобится, Константин Яковлевич. Если вы устно изложите мне свои выводы и ответите на некоторые вопросы, то официальную бумагу я позже возьму в службе охраны Президента. Так будет даже быстрее.

– Як вашим услугам.

Александр достал блокнот:

– Скажите, кто и когда доставил вам тело?

– Около восемнадцати часов вчера его привез дежурный врач из Кремля, с ребятами из охраны, конечно.

– С ними был кто-то из старших офицеров? – Бондарович черкнул пару строк.

– Да – Виктор Иванович, – в ответ на недоуменный взгляд Бондаровича врач добавил: – Полковник Карпик, заместитель Кожинова.

– А, понятно. Скажите, а вам уже прежде приходилось заниматься проведением анатомической экспертизы? То есть я имею в виду: это ваша специальность?

Врач откинулся на спинку стула:

– Сомневаетесь в моей квалификации?..

– Нет. Должно быть, я не так выразился… Мы всегда обращаемся к услугам института судебно-медицинской экспертизы, поэтому я ничего о вас и не знаю. Не сочтите за обиду.

– Понимаю вас. Так вот, у меня есть квалификация судмедэксперта высшей категории, ибо мне часто приходится выполнять эту работу для военной прокуратуры, – заявил патологоанатом не без гордости. – Да и вообще, вы могли слышать о репутации нашей клиники, многие операции и многие специалисты здесь уникальны…

– Вот оно что, я, к сожалению, понятия не имел, куда военная прокуратура возит свои трупы.

– К нам, к нам, – улыбнулся врач, – не сомневайтесь.

– Расскажите, пожалуйста, к каким выводам вы пришли относительно Смоленцева. Причина смерти, в первую очередь.

– К смерти могли привести два серьезных повреждения: удар твердым предметом в височную кость и повреждение шейных позвонков в результате выкручивания шеи слева вверх и направо. Обе травмы нанесены почти одновременно и невозможно установить, какая из них была первой.

– Как полагаете вы?

– Неожиданный удар тяжелой пепельницей в височную область – вот и все, – устало улыбнулся патологоанатом. – Это сделать относительно просто.

– А позвонки?

– Если вы поспешно вытаскиваете человека из кресла или из-за кресла за голову, то вполне можете свернуть ему шею. С живым человеком это проделать весьма непросто, нужны высокая квалификация и сила.

Александр еще записал пару строк:

– Какие-то иные повреждения есть?

Доктор припомнил:

– Гематома слева на подбородке; скорее всего, труп роняли на пол. Она не опасна; я хочу сказать – эта гематома не могла быть причиной смерти.

– Что-нибудь на руках: ссадины, содранная кожа под ногтями?

Патологоанатом уверенно покачал головой:

– Нет, ничего такого, что свидетельствовало бы о схватке.

– Присутствие алкоголя, ядов, наркотиков?

– Полная экспертиза по этим вопросам заняла бы целые недели. Но ничего явного нет.

– Хорошо, Константин Яковлевич, – Александр поднялся с кушетки, – теперь я хотел бы сам осмотреть тело и попутно, может быть, задать еще парочку вопросов. Я понимаю, что вы устали, но в интересах дела…

Врач-патологоанатом удивленно посмотрел на Бондаровича и улыбнулся:

– А вот это вам придется сделать без меня.

– Почему? – у Бондаровича снова появилось ощущение, что его обвели вокруг пальца.

– У меня нет желания ехать с вами в телецентр на Шаболовку. Тело забрали в семь утра, его вымыли, нарядили и увезли на телестудию для торжественного прощания. Будут цветы, речи, траурная музыка и все такое… Как обычно… Не знаю даже, как вы туда пробьетесь, чтобы отдать последний долг покойному. Народу там будет масса…

– Извините… – Бондарович направился к выходу в полной уверенности, что генерал Кожинов, а может, не только он, держит его за дурака.

* * *

Виктория Макарова,

9 часов 30 минут утра,

24 марта 1996 года, кабинет Елены Монастырской

Виктория ожидала приема у Принцессы, – как за глаза называли в Кремле дочь Президента. Кличка эта была не слишком обидной; несколько тяжеловатая тридцатипятилетняя женщина обладала слишком здравым и конструктивным умом, чтобы обижаться; умела производить благоприятное впечатление на людей, была вежлива… Но многолетнее вращение в кругу высокой политики наложило на нее свой отпечаток, сделало неприступной и в какой-то мере даже высокомерной. Привычка к лести, готовность окружающих к лизоблюдству, корыстные интересы подчиненных, непрерывные интриги и предательства, – все это приучает дворцового человека мыслить особыми категориями, оттого он как бы начинает чувствовать на себе ореол некоей возвышенности и даже, пожалуй, божественности.

Уникальность Елены состояла в том, что в случае краха ее нельзя было «снять с должности»… дочери Президента. На этой «должности» она обречена была быть всегда.

После того, как «партия власти» потерпела сокрушительное поражение на выборах в Госдуму, а коммунисты и Жириновский за счет умелой пропаганды популистского характера сумели существенно расширить свое влияние, Президент с подозрением стал смотреть на чиновников от пропаганды. Оказалось, что к предвыборной кампании они относятся как к любому другому поручению: а именно, – формально. Столько-то листовок и столько-то статей, выступлений, разнарядка в регионы – и отчет о проделанной работе на стол.

Когда начала разворачиваться кампания по выборам Президента, ее стали вести в том же духе. Главу государства это, естественно, не устраивало.

Увидев в начале февраля цифры, свидетельствующие о необычайно низком рейтинге своей популярности, Президент совершил дальновидный и смелый шаг – поставил Принцессу во главе предвыборного штаба. Она обрела официальный статус и кабинет в Кремле, постоянные помещения для избирательного штаба в «Президент-отеле». Глава государства сказал ей буквально следующее: «С сегодняшнего дня ты занимаешься моими выборами».

Поначалу окружение Президента не восприняло это всерьез, но уже первые шаги Принцессы показали, что с ней надо считаться, а в атмосфере предвыборной кампании – вдвойне и втройне.

Выведение Попцова на вторые роли и приближающаяся его отставка произвели должное впечатление. Теперь Принцесса не была ходоком по кабинетам, она уже не стеснялась вызывать к себе высокопоставленных чиновников, и те послушно тянулись к ней на прием.

Следует сказать и то, что дело у нее сразу пошло на лад. Несколько недель усиленных консультаций с лучшими американскими специалистами по практике предвыборной борьбы и создании имиджа политического деятеля не прошли даром. Принцесса становилась специалистом, компенсируя недостаток опыта энтузиазмом, здравым смыслом и личным знанием сильных и слабых сторон отца.

Виктория получила от Кожинова задание взять официальные показания у Елены Монастырской по делу об убийстве. Генерал созвонился с Принцессой и договорился о том, что она примет сотрудника и даст необходимые официальные показания. Вследствие этого Виктория уже сорок минут невозмутимо сидела в приемной, по обыкновению не трогая журналов, не вступая ни с кем в разговоры. Время пустого ожидания она старалась использовать с толком: для активной умственной работы. Десятки или тысячи фактов и фактиков нужно было многократно прокрутить и перетасовать в мозгу, чтобы в результате аналитической работы эти кусочки сложились в правильную мозаику. Вот и сейчас Виктория в который уже раз переворачивала в голове все, что знала по делу Смоленцева…

– Проходи, Виктория, – из кабинета выглянул Борис Панкратов, личный референт-охранник Монастырской.

Человек он был не из приятных и не из порядочных, но верный до фанатизма. Это Виктория хорошо знала. В былые времена приходилось и схлестнуться с ним… Они взаимно не переваривали друг друга.

Виктория равнодушно прошла мимо него, на что он насмешливо скривился.

Она уловила запах: от него пахло чесноком. Боялся от кого-нибудь заразиться гриппом…

«Как только Елена терпит этот запах?»

– Садитесь, – указала Принцесса и многозначительно взглянула на напольные часы с курантами. – У вас есть десять минут, я очень занята.

Виктория тоже не любила тянуть кота за хвост:

– Я зафиксирую ваши показания, Елена Борисовна, но подписывать их пока не будем. Их просмотрит Наум Степанович и исключит моменты, которые могут произвести негативное впечатление…

– Что это значит? – высокомерно произнесла Принцесса. – Не может быть никаких негативных впечатлений.

Макарова кивнула на это замечание, то есть приняла к сведению, и задала первый вопрос:

– Почему в этот раз совещание проходило не в «Президент-отеле», где расположен избирательный штаб, а в ваших апартаментах в Кремле?

Последовала незаметная пауза.

Принцесса быстро собралась с мыслями. Она, как очень немногие женщины, умела оперативно взять себя в руки. Это качество весьма помогало ей в жизни:

– На совещание мог прийти Президент, поэтому было целесообразно всем встретиться здесь.

Виктория взяла тон деловой, но максимально приближенный к домашнему, доверительному:

– Президента интересовал ход дел в целом или какой-то конкретный вопрос?

– Это не касается сути дела, прошу вас экономить мое время, – резко парировала Елена; наверное, ее все еще раздражал разрыв с Викторией.

– Хорошо. Смоленцев задержался по вашему распоряжению?

– Да, по моей просьбе.

– Для чего?

– Мы должны были обсудить несколько вопросов относительно его телестанции «Молодежная», – Принцесса с озабоченным видом поглядывала на часы.

– Какие именно вопросы?

– Это касается предвыборной кампании, это совершенно секретно.

Виктория сказала мягко:

– Я напомню вам, что у нас не официальный протокол, мы сможем его скорректировать. В то же время вы выпускаете из виду, что мне известно содержание вопроса, который предполагалось обсудить…

– В чем дело? – встревожилась Елена, но через секунду сообразила, что имеет в виду Виктория. – Да, я вспомнила: по моему поручению вы ездили вчера утром к Смоленцеву и передавали ему на словах просьбу подготовить список материальных нужд телерадиостанции «Молодежная». Вы правы, именно этот вопрос предполагалось обсудить. Но какое это имеет значение?

Этот ее вопрос Виктория сочла риторическим:

– Когда вы встревожились его отсутствием, то снова встретили меня в коридоре и попросили отыскать Смоленцева. Вы были раздражены и сказали следующее: «Его ждет сам…» О какой персоне в Кремле вы можете отозваться в такой уважительной манере «сам»?

– Что значит «о какой персоне»? А о какой же еще, кроме как…

Виктория мягко улыбнулась:

– Я сформулирую вопрос в открытую: у Смоленцева предполагалась встреча не только с вами, но и с Президентом? И именно по этому вопросу?

С Принцессы слетел недавний гонор, женщина была явно растеряна.

– Я не понимаю, к чему вы клоните? – она нервно крутила в руках пресловутый кремлевский карандаш. – Да, вы правильно поняли ситуацию. У Виктора Смоленцева в тот вечер при некоторых обстоятельствах могла произойти аудиенция у Президента. Но что с того?

– Не волнуйтесь, Елена Борисовна. Дело в том, что нежелательно какое-либо дополнительное сближение имени убитого с вашим и тем более с именем Президента, – объяснила ситуацию Виктория. – Оппозиционная пресса и так усиленно муссирует старые сплетни, «МК» дал заголовок «Фаворит кремлевской принцессы убит возле ее кабинета».

– Вот так вот открытым текстом?

– Я процитировала.

– Какая гадость!.. – Елена закурила, что позволяла себе нечасто. – Вы-то, Виктория, прекрасно знаете, что…

Елена неловко замолчала.

Виктория продолжала тихим уютным голосом:

– Об этой заявке и намеченной встрече может стать известно кому-то еще, ведь не исключено, что Смоленцев советовался со своими сотрудниками. «Советская Россия» повела против вашего отца кампанию под лозунгом: «Президент не может навести порядок в собственном доме, а собирается обустроить Россию». В этой ситуации не следует утаивать важную информацию от службы безопасности, потому что именно мы призваны погасить скандал и не дать ему повлиять на исход выборов.

– Я поняла, – Принцесса вернула карандаш в карандашницу. – Вы намекаете на то, что пойдут статейки на тему «Царские подарки фавориту»… Все совершенно не так. Есть данные, что Смоленцев в последнее время стакнулся с оппозицией. Ему было, видимо, достаточно много обещано. Об этом можно судить по списку, который он мне вручил после совещания. Так что речь шла совершенно о другом.

Елена вызвала референта:

– Скопируй этот листок и принеси…

Референт с легким поклоном взял бумагу и безмолвно удалился. Женщины даже не слышали, как закрылась за ним высокая тяжелая дверь.

– Я оставлю себе копию, а оригинал отдам вам, – пояснила Елена Виктории. – Кожинову следует обсудить эту проблему со мной или Президентом. Вы правы, возможны неприятная утечка информации и неприятный шум, надо принять превентивные меры.

– Хорошо, Елена Борисовна, этот вопрос превышает мою компетенцию, а потому давайте вернемся к протоколу показаний и уточним несколько нюансов…

Дальнейшую беседу Виктория вела автоматически. Ей не давала покоя фотография, которую Елена случайно прихватила вместе со списком Смоленцева из ящика стола. Фотография упала на стол, и Виктория успела рассмотреть, что на ней запечатлен Виктор Смоленцев, сидящий за столиком в кафе «Александра» вместе с неким пожилым человеком.

Это был снимок вчерашней встречи Смоленцева, которую Виктория засняла по распоряжению Кожинова. Странным казалось одно – ракурс съемки был совершенно иным.

Волновала Викторию и реакция Принцессы: Елена быстро спрятала фотографию обратно в стол…

* * *

Александр Бондарович,

10 часов утра,

24 марта 1996 года,

кабинет генерала Щербакова

Хотя Александр Бондарович с самого начала своей службы в ФСБ поставил себя достаточно независимо и у него не было оснований опасаться начальства, вызовов в этот кабинет не любил и даже предпочитал их избегать. Банда чувствовал себя в этом кабинете неуютно – примерно как неуспевающий школьник у доски под строгим взглядом учителя. Конечно, образ неуспевающего школьника в данном случае как бы не совсем точен – у Банды и его маленького отделения были самые лучшие показатели в работе, – однако уж такая возникала ассоциация, и Александр никак не мог от нее избавиться.

– Докладывайте, майор, – генерал Щербаков был сегодня в меру озабочен.

Бондарович уселся перед столом генерала и положил перед собой папку с заведенным делом. Позже оно будет приобщено к отчету объединенной следственной бригады.

– Начать с впечатлений или с фактов? – голос Бондаровича был сух.

Генерал цепко взглянул на него из-под кустистых бровей:

– Впечатления твои у меня, как на ладони… Поскольку все – на твоем лице.

«Подумаешь, бином Ньютона…» – вставил про себя Александр.

Свои мысленные разговоры с генералом Щербаковым он иногда вел даже в присутствии последнего. Бондаровича это некоторым образом даже развлекало.

– Собираешься просить отстранить тебя от этого дела и дать заниматься своим. Так?

Банда озабоченно наморщил лоб:

– Приблизительно так, Виктор Семенович.

– Начни с фактов.

– Моя работа в следственной группе – чистый камуфляж, – Александр с удрученным видом развел руками. – Я подшиваю в дело документы, которые они исправно копируют для меня. Один из основных вопросов: мне так и не удалось произвести осмотр тела жертвы – ни на месте преступления, ни в патологоанатомическом кабинете…

Генерал поднял брови. Он ничего не сказал, но для него как будто это не было новостью.

Бондарович выждал вежливую паузу и продолжил:

– По первому пункту я докладывал, а из морга тело сегодня в семь часов утра увезли в телецентр, там к нему очередь образовалась – попрощаться.

– Не ожидал такого поворота? – как будто насмешливо хмыкнул генерал Щербаков.

– Так точно, это мой прокол. Я мог съездить ночью в четвертый госпиталь.

– Дальше. Каяться потом будешь.

– Относительно протокола ночного допроса Глушко и медэкспертизы мне ответили, что эти бумаги пошли должным порядком по инстанции, – докладывал Бондарович с несколько расстроенным видом.

– Так оно и есть, вот они, – Щербаков показал на два объемистых документа у себя на столе.

Банда покосился на них:

– Судя по рассказу патологоанатома, в экспертизе есть одно очень загадочное место – перелом шейных позвонков. Здесь нужны скрупулезная экспертиза и следственный эксперимент. Я не встречал такого в своей практике, чтобы кто-то случайно свернул шею.

– А я встречал, человек поскользнулся на ступеньке, – Щербаков откинулся на спинку стула; трудно было понять – иронизирует генерал или говорит серьезно.

– Но я хорошо знаю, как это делает профессиональный боец – ударом или захватом. Следует мгновенная смерть.

– Дальше.

– Существует видеозапись с телекамеры в холле, где зафиксирован выход участников совещания и вообще всех лиц, находившихся тогда на этаже. Это важнейший документ, который позволил бы осуществить точный хронометраж событий.

Щербаков никак не реагировал на эти сведения; непонятно было его настроение: к чему ему вообще доклад?

Александр продолжал:

– Возможно, у Кожинова есть и аудиозапись из курилки, где зафиксирован момент преступления. Однако у нас по непонятным причинам нет доступа к этим документам.

– И не будет, это прерогатива Президента.

– На полу в туалете, куда оттащили труп, не была произведена тщательная экспертиза следов. При помощи порошка, микроанализа или других технических средств можно было бы установить, тащил ли труп подозреваемый Глушко или кто-то другой. Следы были затоптаны.

– Твои выводы?

Александр удивился; выводы ведь очевидны:

– Ошибки в следствии могут привести к тому, что на суде обвинение развалится, как карточный домик. В этом случае наше ведомство сядет в глубокую лужу вместе с Кожиновым. Этого нельзя допустить.

Щербаков откинулся на спинку стула:

– Тогда давай план действий, который этого не допустит. У Кожинова свои проблемы, а у нас за нашу службу должна голова болеть…

– В первую очередь – допрос подозреваемого. Затем опрос участников совещания, которые выходили последними. Беседа с сотрудниками телестудии – надо выяснить историю взаимоотношений Глушко и Смоленцева… – Бондарович, тоже откинувшись на спинку стула, как бы передразнивая генерала, перечислял пункты по пальцам.

– Хорошо, – генерал что-то записал себе на отдельный листок, – теперь давай впечатления.

Бондарович, испросив разрешение, закурил.

– Первым делом в Кремле меня попытался завербовать Поливода. Хотел ежечасных докладов напрямую. По-видимому, существует открытое и скрытое соперничество между Кожиновым и Секретарем СБ.

– Что ты ему ответил?

– Отослал по инстанции, – Банда сказал это с такой интонацией, с какой отсылают «на три буквы». – Он пообещал произвести меня из майоров в капитаны.

Генерал Щербаков ухмыльнулся:

– Раз сказал – сделает. Мужик твердый. Что еще?

Бондарович вытащил из кармана маленькую коробочку и положил на стол:

– Вот это я извлек из своего домашнего телефона.

– Так это, может быть, наш жучок стоял.

– Я застукал «телефониста» во время установки прибора, – Бондарович чуть не покраснел, когда пришлось вслед за этим признаться: – Задержать, к сожалению, не сумел, он подготовлен лучше меня.

– Не пострадал?

– Синяк на ноге, этот парень не собирался причинять мне вред, вывел на время из строя нервно-паралитическим газом.

Щербаков нахмурился:

– Я не отдавал приказа прослушивать тебя, так что это, видимо, работа Кожинова. Оперативно, – генерал покачал головой и на минуту задумался, поглядывая на «жучок». – Но раз «телефонист» вел себя в рамках приличий, то копать этот факт не будем, некогда. Как полагаешь?

Александр согласился:

– Я не стал вызывать ночью бригаду.

– Правильно. Что еще?

– Привет вам передавал, – Бондарович на секунду запнулся, – Прокофий Климентьевич.

Щербаков оживился:

– Старик Орлов? Вот это ты хорошее знакомство свел. А говоришь, никаких результатов! С Прокофием познакомился – считай, тебя Бог отметил, – генерал не стал скрывать улыбку. – Как ты к нему умудрился попасть?

– Его внучка, Виктория Макарова, была назначена Кожиновым для координации действий с нами… Она и познакомила меня с дедом…

– Ты ее сразу так обаял? Ловок!.. Как поживает старик? Он еще меня учил следственной практике, а потом помог с кандидатской диссертацией.

– У него плохо с легкими. Сам не передвигается.

– А ум небось до сих пор на месте?.. Надо бы его навестить. Ладно, – подвел черту генерал, – слушай теперь меня. Генерал Кожинов надавил наверху, чтобы тебя вывели из следственной бригады. С завтрашнего дня ты отстраняешься от этого дела. Так что, считай, твоя просьба удовлетворена. Но сегодняшний день у тебя еще есть. Радуйся.

– Радуюсь.

– В Кремле больше не показывайся, они с тобой разговаривать не будут. Сейчас мы вдвоем отправляемся допросить Глушко. После допроса решим, куда тебе следует двигаться в первую очередь.

Банда поднялся со стула:

– Ясно, товарищ генерал.

– Сегодняшний день – твой, постарайся накопать побольше полезной информации, – Щербаков говорил с ним примерно так, как говорил де Тревиль со своими мушкетерами. – Поехали, по дороге прочитаешь протокол допроса подозреваемого Кожиновым и экспертизу.

* * *

Виктория Макарова,

10 часов утра,

24 марта 1996 года, технический отдел

Выйдя из кабинета Елены Монастырской, где Виктория пробыла вместо отпущенных ей десяти минут больше получаса, молодая женщина направилась во двор и присела на лавку.

Прежде чем пойти на доклад к Кожинову, Макаровой следовало хоть немного прийти в себя, собраться с мыслями. В костюме было холодно. Хотя снег уже сошел, но конец марта в Москве – не лучшее время для прогулок. С неба сыпалась мелкая морось, из-за угла порывами налетал пронизывающий ветер, бросая холодные капельки в глаза.

«Тушь может потечь», – с беспокойством подумала Виктория, но не двинулась с места, а только постаралась отвернуться от порывов ветра. Она закурила, пару раз щелкнув зажигалкой, достала платок и аккуратно вытерла лоб. Платок вымок, но не от мороси, а от выступившего пота.

Виктория прекрасно отдавала себе отчет в том, какую цену может заплатить за сегодняшнюю самодеятельность. Следовало сообразить, как использовать опасную информацию, которую она сумела добыть в кабинете у Елены, – добыть на свой страх и риск. Слова Елены о том, что Смоленцева ожидал Президент, Виктория вспомнила только у Принцессы в приемной, когда размышляла о ситуации и готовилась к беседе. Поэтому Кожинову об этом нюансе ничего не было известно, и здесь Виктория чиста – не подкопаешься.

Главный риск был в том, что она самовольно задавала вопросы, которые намного превышали ее полномочия и ее задание. Кожинов поручил ей чисто рутинную работу – записать со слов Елены Монастырской события двух часов вчерашнего дня. И только!.. Понятно, что она довольно удачно использовала те факты, свидетелем которых вчера была, а кроме того – старые отношения, которые связывали ее с Еленой Монастырской. Виктория просто сыграла на привычке безусловного доверия к ней, когда брала «на испуг». Последовала точно рассчитанная психологическая реакция: женщина не отгородилась, а по старой привычке попросила защиты.

Но Елена в любой момент может проанализировать беседу и заподозрить неладное. Она – умная женщина, и Виктории это известно, как никому другому… Принцессе должно показаться вполне уместным, что Кожинов послал вместо себя именно Макарову, потому что между дочерью Президента и начальником охраны существовала давняя всем известная неприязнь, а между Принцессой и Викторией собака пробежала сравнительно недавно. И не такая большая… Однако Елена должна понимать, что вопросы такого значения не перепоручаются лейтенантам, – даже самым доверенным… И все-таки вряд ли она кинется выяснять детали к Кожинову. Значит, и здесь непосредственная опасность пока не грозит Виктории…

Следующий важный момент: что из разговора пересказать Кожинову, – так, чтобы он не заподозрил превышения Викторией полномочий? Список, безусловно, следует отдать ему, потому что этот список засветится прежде всего. Следовательно, надо подать дело таким образом, что Елена передала его не под давлением, а по собственной инициативе. О готовящейся встрече Смоленцева с Президентом – молчок. О встрече с коммунистами – тоже ни слова.

Оставалась главная проблема…

То, что Кожинов – «главное ухо страны» и что это до определенной степени поощряется Президентом, который получает таким образом массу конфиденциальной информации, – все это было секретом полишинеля. Вопрос состоял в том, хватает ли у Кожинова дерзости прослушивать дочь Президента. Вполне возможно, что хватает. А потому существует вероятность того, что генерал, которого заинтересуют сведения Виктории, найдет время прослушать первоисточник – магнитную запись разговора. Из этого следовало, что Виктории не стоит подавать эту информацию чрезмерно «вкусно». По крайней мере, это даст какую-то фору во времени.

Огонек сигареты ожег пальцы, и Виктория закурила следующую.

Ясно было одно: надо предпринимать следующие шаги или идти к Кожинову и признаваться в содеянном прямо сейчас. Признаться в своей самодеятельности сегодня – означает утратить доверие и быть отстраненной от дела. Самостоятельное расследование и приобретение собственной информации могут привести к полному краху, а могут, наоборот, дать в руки серьезный козырь и, как следствие, – допуск в большую игру и к важным делам.

Виктория уже сама плохо понимала, как решилась на подобный разговор с Еленой. Вряд ли это произошло случайно; что-то такое зрело в Виктории давно – ведь она была не из тех людей, которые долго удовлетворяются вторыми или третьими ролями. К тому же Виктория давно заметила: в кремлевских коридорах и кабинетах ничего не вершится случайно… Но что бы ни толкнуло ее на этот отчаянный поступок, он уже был сделан, и это бесповоротно принесет изменения в ее жизнь, – это Виктория сознавала отчетливо.

Игра для нее пошла ва-банк…

Виктория решительно поднялась. Она опять превратилась в уверенную в себе деловую женщину.

Только войдя в здание, девушка почувствовала, как замерзла на улице.

Пройдя по коридору в технический отдел, она заскочила в кабинет к знакомой секретарше:

– Привет, Лена. Как дела? Я копирну у тебя список, чтобы к себе не бегать?

Секретарша скользнула опытным и безразличным взглядом по листку и, убедившись, что на нем нет ни печатей, ни грифа, – только подпись, – ответила:

– Конечно. Как у вас с этим убийством?

Макарова махнула рукой:

– Не спрашивай, запарка!

– Я вам не завидую…

– Полюбоваться бы на того человека, который нам сегодня завидует.

Виктория положила листок Смоленцева на планшет ксерокса и с решимостью отчаяния нажала кнопку, будто запускала баллистическую ракету.

Секретарша перебирала какие-то бумаги:

– Признался уже убийца?

– Кто же мне скажет!

– Почему же?

– Я такой маленький воробей… По радио вместе с тобой услышу, – девушка спрятала листки в папку. – Спасибо, я побегу.

Виктория думала в такт шагам о том, на что «потянет» копирование следственного документа подобной важности – на служебное расследование или сразу на трибунал? Или на случайную автокатастрофу?..

Следующим ее заходом был центр технического обеспечения службы безопасности.

Когда было надо, Виктория умела преображаться – умела стрельнуть глазками и обворожительно улыбнуться. В такие минуты она была ничуть не хуже, чем, к примеру, Клаудиа Шиффер или Синди Кроуфорд…

– Здравствуйте, мальчики.

– А, Виктория, почаще к нам заглядывай… Скучаем, – ответили ребята из-за компьютеров с базами данных. – Так похорошела – сразу чувствуется весна!..

– Як Степану.

Степан занимался обработкой микропленок. Услышав, что к нему посетитель, он выглянул из-за аппаратуры.

– Что, Вика?

– Я вчера пленку передавала, у тебя не осталось снимка? – глаза Виктории так и источали флюиды. – Нужно будет опрос возможных свидетелей провести.

Степан обалдело смотрел на Викторию; кажется, он никогда не видел ее такой:

– Так у шефа возьми, у него много.

– Забыла, и он не вспомнил. А второй раз возвращаться не хочу, там война и немцы.

Степан пошел к корзине для бумаг.

– Могу себе представить, – посочувствовал он, роясь среди мусора.

Виктория осмотрелась; она вся цвела:

– Вам тут хорошо, тихо.

– Ну да, – подтвердили компьютерщики. – Больше суток не сменялись…

– Да, у нас тоже завал.

Ждать ей пришлось недолго.

– Вот, Вика, есть вполне приличный в браке. Эта полоска тебе не помешает, – Степан протянул ей фотографию Смоленцева с незнакомым мужчиной в «Александре». – Если хочешь, могу ее даже отрезать…

Виктория как бы без всякой задней мысли разгладила на бедре слегка помятую фотографию:

– Не надо. И правда, не мешает.

У бедного Степана слегка покраснели уши, когда он наблюдал, как ловко девушка разглаживала бракованную фотографию на своем прекрасном бедре.

– Знаешь, кто это? – в последний раз рискнула Виктория.

– Слышал, Липкин, – с явной неприязнью к этому самому Липкину ответил Степан. – С тебя банка пива, – и парень, вздохнув, вернулся к своим делам.

– Заметано, – Виктория скрылась в дверях.

Теперь – все, надо идти на доклад к Кожинову.

«Липкин, – крутилось у нее в голове. – Семен Липкин, мэр Ульяновска, коммунистического заповедника, и одно из первых лиц в КПРФ».

Легкой походкой, ставя шаг от бедра, Виктория Макарова шла по коридору…

* * *

Александр Бондарович,

12 часов дня,

24 марта 1996 года, камера для допросов в Бутырках

Ждали недолго. Когда Бондарович появляется в сих пенатах один, ему приходится дольше ждать. А генерала Щербакова боялись…

С мерзким скрипом открылась дверь в камеру, выводящий скомандовал:

– Заходи.

В дверях показался альбинос.

Если бы Александр Бондарович видел его вчера вместе с Викторией в кабинете Кожинова, то непременно заметил бы, как по сравнению со вчерашним днем Глушко постарел; выглядел подозреваемый плохо: помятая одежда, длинные белые волосы лежат на плечах лохмами, под глазами залегли черные круги, на подбородке вылезла неопрятная белая щетина…

Глушко остановился, затравленно озираясь по сторонам и не решаясь достать из-за спины руки. Позе заключенного при конвоире его, видимо, уже обучили твердо.

Сопровождающий бодро отрапортовал:

– Товарищ генерал, подследственный Глушко по вашему приказанию доставлен.

Щербаков поморщился от этого крика:

– Идите.

Когда конвоир удалился, закрыв за собой скрипучую дверь, генерал указал подследственному на стул:

– Садитесь, Глушко.

Арестант занял свое место перед лампой, высветлившей его морщины.

Бондарович сел сбоку от стола.

Щербаков, как положено, решил представиться подследственному:

– Допрос сегодня ведут офицеры ФСБ, входящие в объединенную следственную бригаду, генерал Щербаков и майор Бондарович, – пока говорил, он изучал альбиноса внимательным холодным взглядом. – Вы знаете, кто с вами работал вчера?

Глушко поежился под его взглядом:

– Служба безопасности Президента… А вы другое ведомство? Понятно. Значит, все сначала.

Бондарович заметил на это:

– Вам еще придется отвечать по многу раз на одни и те же вопросы, такова работа подследственного.

– Работа?

– А вас удивляет это?

Глушко нервно пожал плечами:

– Пожалуй, в нашей стране ничему не стоит удивляться. Были времена, когда безвинных арестовывали миллионами…

Генерал Щербаков счел необходимым прояснить ситуацию:

– Вам предъявлено обвинение в убийстве Виктора Смоленцева. Хотите что-нибудь заявить по этому поводу?

Бледное лицо Глушко вытянулось:

– Я всю ночь заявлял по этому поводу: я не убивал Виктора, даже не разговаривал с ним, не тащил тело в туалет, не ломал ему шею. Я встал с кресла, когда Смоленцев вошел, потушил сигарету и вышел. Все! – по мере того, как подследственный говорил, голос его становился все громче.

Щербаков строго сдвинул брови:

– Спокойно, Глушко. Криком делу не поможешь. А разобраться в этом деле в первую очередь – в ваших интересах… – он переложил с места на место приготовленные заранее листки. – Будем считать, что на изрядную часть наших вопросов вы уже ответили, так что времени мы сэкономили порядочно. Остальное время давайте потратим на деловую беседу.

Глушко обиженно поджал губы:

– О том, как меня угробить?

Щербакову совсем не нравился его тон:

– Давайте сразу договоримся. Мы будем исходить из того, что нас интересует именно ваша версия, что мы вам полностью верим.

– Презумпция невиновности? – щегольнул альбинос с едкой ухмылкой; он был явно настроен встречать в штыки всякого представителя власти; должно быть, Кожинов накануне пропустил-таки его через мясорубку.

Генерал проявил выдержку:

– Вот и давайте проработаем вашу версию в подробностях. Ведь важно и ваше видение. А мы потом найдем время и проверим версию на прочность.

Глушко вдруг начал ерничать:

– Покуда меня самого проверяют на прочность. Вчера уже были проверялыцики… И потом… вы думаете в этих стенах профилакторий? – он судорожно проглотил слюну. – Повеситься, что ли? Такой вариант всех устроит?

Щербаков взглянул на него хмуро:

– Самоубийство подследственного в таком громком деле – верное разжалование начальнику тюрьмы. Так что стеречь вас от таких действий будут внимательно, будьте уверены. Без разрешения головы не повернете.

Глушко, видно, еще не задумывался об этом:

– Значит, и подохнуть не дадите.

– Не раскисайте, вы всего один день в камере.

– Спасибо, успокоили, – у подследственного в глазах блеснуло отчаяние.

Бондарович решил вернуть разговор в рамки интересующей темы:

– Кто был в коридоре, когда вы вышли из курительной комнаты, оставив в ней Смоленцева?

Глушко постарался взять себя в руки:

– Не помню… Кажется, никого.

Генерал Щербаков пытался помочь:

– Вспоминайте, Глушко, восстанавливайте события в памяти, как картину… Вы выходите и идете по направлению к пропускному пункту. Направо вы вряд ли посмотрели, но кого вы видите перед собой?

Глушко оценил участливое отношение генерала и несколько успокоился:

– Коридор был совсем пустой. В холле стояли какие-то мужчины…

Щербаков заметно оживился:

– Сколько?

– Двое… – подследственный напряг память. – Да, пожалуй, двое…

Бондарович сделал отметку в блокноте:

– Как они выглядели?.. Я понимаю, что такие мелочи не всегда запомнишь; особенно, если только что встретил в курилке человека, с которым – «в контрах»… Но ведь сама обстановка – Кремль все-таки. Не думаю, что вы в Кремле частый гость…

Глушко пожал плечами:

– Пожилые, в хороших костюмах…

Щербаков зацепился:

– Опознать сможете?

– Вряд ли.

Генерал Щербаков перевернул очередной лист бумаги:

– На проходной кто-нибудь был?

– Да, человека три. Не помню в точности, они о чем-то разговаривали…

Но Щербакова интересовало другое:

– Они смогут подтвердить, что вы выходили в одно время с ними?

Глушко ответил как-то подавленно:

– Вряд ли…

Бондаровича озадачил такой ответ:

– Ну, почему, у вас характерная запоминающаяся внешность. Я бы непременно запомнил.

Глушко равнодушно пожал плечами:

– Тогда может быть. Хотя, насколько я помню, они на меня не смотрели прямо.

– Что ж из того! Чтобы узнать человека, не обязательно смотреть на него прямо. Бывает достаточно и так называемого бокового зрения…

Тут Щербаков заметил со вздохом:

– Если быть откровенным, это вряд ли вам поможет.

Подследственный насторожился, посмотрел на генерала вопросительно.

Щербаков продолжал:

– Дело в том, что по прикидке, – хотя следственный эксперимент еще не проводился, на все действия преступника потребовалось очень мало времени: минута-полторы-две. Это играет против вас, алиби обеспечить очень трудно.

– Понимаю, – Глушко явно был утомлен и, должно быть, воспринимал все, как в тумане.

Александр вспомнил:

– Что за ручку вы потеряли в Кремле?

Глушко вздрогнул:

– Я вообще не понимаю, при чем тут ручка. Мне и вчера с этой ручкой все мозги съели… Я не заходил в туалет, ручка лежала у меня в нагрудном кармане пиджака. Чушь какая-то!.. – подследственный отвернулся, желая хоть так успокоить нервы.

Но Бондарович проявил некоторую дотошность:

– Что она из себя представляла? Вы могли бы ее в двух словах описать?

Глушко уже справился с собой:

– Обычная, не очень дорогая ручка, – он на секунду прикрыл глаза. – Ручка с надписью «КАРЕ», – название моей студии, – шелкографией выполнена. Я как-то заказал таких пару десятков, сейчас модно. Некоторым сотрудникам раздавал – в качестве презента. Такие мелочи людям всегда приятны… Разве вам никто не дарил ручек?

Генерал Щербаков кивнул:

– Хорошо, оставим этот вопрос. В чем, скажите, кроется причина ваших разногласий со Смоленцевым? Вы же понимаете, тут усматривают мотив.

Глушко слегка покраснел – скорее от злости, чем от какой-то неловкости.

Генерал подтолкнул:

– Ну говорите же. Молчать не в ваших интересах.

– Он выставил меня с работы и поставил в трудное положение. У меня крупный правительственный заказ, а я работаю на дерьмовом оборудовании или плачу бешеные бабки за аренду хорошего.

Щербаков записал пару строк:

– Расскажите подробнее.

Но подследственный почему-то молчал.

Бондарович взялся помочь ему:

– Вы злоупотребили его доверием, как утверждают в «Молодежной»?

Глушко прямо-таки вспыхнул:

– Это они так считают…

Щербаков оторвался от своих записей:

– Хочу предупредить вас: когда мы будем проверять ваши показания, каждое слово неправды будет подрывать ваше положение, – он сделал значительную паузу. – Нас не интересуют, Глушко, ваши шалости с деньгами. Пусть ими занимается налоговая полиция. Здесь речь идет об обвинении в убийстве. Это посерьезней. Помогая нам, вы поможете себе…

Глушко уставился взглядом куда-то под потолок:

– Смоленцев обвинил меня в присвоении рекламных денег и еще в работе «налево» на оборудовании «Молодежки». Но это – фактически; если без эмоций…

Щербаков уточнил:

– Деньги наличные, конечно.

– Да. Но поймите, моя работа производится на очень дорогих машинах, и эти деньги я вкладывал в покупку высокопрофессиональных аппаратов. Все это делалось в общих интересах, а он обвинил меня в личных, корыстных… Это монтажное оборудование. Компьютерное и видео. Через безнал его брать очень невыгодно – налоги все съедают, да и дороже.

Бондарович кивнул:

– И на учет его надо ставить. Все тут понятно.

Глушко опять распалился:

– Он выставил меня за дверь, заявив, что я обкрадываю его. Выставил за дверь, как школьника. Понимаете? Разве не обидно?.. И крикнул мне вслед, что, пока я не рассчитаюсь, не получу свое оборудование, – в голосе Глушко зазвучали истерические нотки. – И я с трудом собрал собственное производство. В основном, на чужие деньги. Все-таки у меня есть имя, и платят за мою работу хорошо. Теперь я получил сложный госзаказ под выборы, а выполнять его не на чем… И потом… я здесь… не знаю, на сколько. Может, еще вообще не выпустят…

Щербаков перебил:

– В чем заключается заказ?

– Сложные видеоколлажи. Вы, наверное, видели по телевизору: много разных двигающихся изображений на экране, буквы, графика – все сразу. И музыка тоже… Очень мало у нас специалистов моего уровня.

Бондарович опять заметил, что Глушко отвлекается от темы:

– У вас были скандалы со Смоленцевым по этому поводу? Я имею в виду аппаратуру.

– Да, были…

Щербаков уточнил:

– С угрозами? С мордобоем?

Глушко взглянул на генерала исподлобья:

– Да, как я вам уже говорил, он однажды вытолкал меня из кабинета. После этого я с ним и не разговаривал. Старался даже обходить стороной. А угрозы… Ведь очень большое расстояние от угрозы до убийства.

Бондарович несогласно покачал головой:

– В последние годы все меньше и меньше.

Глушко невольно спрятал глаза:

– Вы, конечно, правы, но когда угрожают выбить долги или убить конкурента, то обращаются к профессионалам, а не убивают собственноручно в правительственном здании.

Щербаков, явно удовлетворенный таким ответом, решил коснуться другой грани проблемы:

– Вы употребляете наркотики?

Это был так называемый перекрестный допрос.

Глушко не собирался особенно запираться:

– Только травку. План. От него никогда не становишься агрессивным.

– У вас сейчас «ломка»? – Александр задал вопрос с подковыркой и заговорщицки подмигнул. – Наверное, не отказались бы курнуть?

– Да нет же! – Глушко с досадой дернул плечом. – План не вызывает такого привыкания, как синтетики, «дурь» эта. Хотя с удовольствием покурил бы сейчас, чтобы успокоиться, – здесь вы правы, чего скрывать… План давал мне впечатления, которые я использовал для работы. Очень неожиданные бывают ассоциации…

– Ассоциации?

– Это я так называю. Ну, как еще? Видения, любопытные мысли… Иногда – настоящие откровения.

– Пожалуй, так будет вернее, – кивнул Бондарович.

– Это традиционно для всех хиппи, я…

Бондарович довольно резко перебил его:

– А «колеса», амфетамины?

– Иногда у меня бывают депрессивные состояния, – предпочел ответить уклончиво подследственный. – Действительность воспринимается – будто перед грозой… или как в состоянии похмелья: нервозность, слабость, все в свинцовых мрачных тонах – неприятно… Начинаешь самокопание, самобичевание… Говорят, это оттого, что ослабевает биополе, и человек становится как бы незащищен, более раним под воздействием агрессии извне – я имею в виду психоагрессию…

Щербаков правильно понял его:

– В последнее время принимали?

– Да.

Генерал Щербаков вскинул брови:

– Почему вы не женаты?

– Меня не интересуют женщины… – Глушко был явно неприятен этот поворот в разговоре.

Но у Щербакова были еще вопросы щекотливого свойства:

– Вы состояли когда-нибудь в гомосексуальной связи со Смоленцевым?

– Нет, конечно, – Глушко неприязненно поморщился. – У него вечно было этих баб невпроворот. Вешались на него всюду – знаменитость… А потом трепали на каждом перекрестке: «Я с ним спала! Я с ним спала!..» Знаете же, как некоторые шлюхи набирают актив?

Бондарович внезапно задал вопрос в лоб:

– Кто убил Смоленцева?

Глушко ответил сразу и достаточно убежденно:

– Я думаю, это была крутая, хорошо спланированная, наглая провокация, рассчитанная на скандал. И я попал под колесо совершенно случайно.

Бондарович был удивлен:

– Откуда в вас такая уверенность?

– Было время подумать. До утра лежал – анализировал…

– Так, а вы, значит, случайно… – напомнил Щербаков.

– Просто захотел подымить в кремлевском сортире. Первый раз там был…

– Неудачно подымили…

– Да, как говорится, оказался не в том месте и не в тот час. Вот и угодил между жерновов. И что теперь со мной будет, не представляю. А вы не верите…

Генерал сложил в папку свои бумаги:

– Я неверующий, но скажу вам так: об этом только Господь Бог знает…

Глушко понуро опустил голову.

* * *

Тимур Гениатулин и мужчина в штатском,

12 часов 30 минут

24 марта 1996 года, близ Казанского вокзала

К месту назначенной встречи Тимур подошел, как всегда, точно. Он терпеть не мог тех, кто опаздывает, и сам никогда не опаздывал.

Машину он оставил метрах в четырехстах – за углом хлебного магазина. Человек, с которым он встречался, был надежный человек. Однако предосторожность никогда не помешает – эта черта уже была у Тимура в крови, ведь он воспитывал ее многие годы. И даже если бы сейчас на Казанском вокзале он встречался с матерью, он все равно не забыл бы про предосторожности.

Машину шефа Тимур увидел издалека: неприметная светло-бежевого цвета «Ауди» – она стояла недалеко от остановки такси. И сам шеф сидел за рулем. Шеф был в штатском. Тимур всегда удивлялся, замечая насколько штатское обезличивает шефа – у того внешность становилась невыразительной и малозапоминающейся. Шеф мог присутствовать рядом, но его не замечали… Обидная особенность… Исключительно важная, незаменимая особенность… Практичная.

Тимур открыл дверцу, сел на переднее сидение.

Шеф завел двигатель и дал задний ход:

– Покатаемся?

Тимур отметил бодрое оптимистическое настроение шефа; значит, все идет прекрасно:

– Можете показать мне свои любимые места.

Они втиснулись в плотный поток автомобилей.

Шеф внимательно взглянул на Тимура:

– Ну, как ты?

– Можно говорить? – Тимур выразительно оглядел салон, панель приборов.

– Можно.

– А если все же…

Шеф потянулся правой рукой к заднему сидению, на котором лежала газета, и приподнял газету. Тимур увидел черную пластмассовую коробочку чуть меньше велосипедной аптечки.

Шеф сказал:

– Новинка. Мы уже назвали эту штучку подавителем «жучков».

– Ценная игрушка.

– Ты слышал вчера радио?

– Я смотрел телевизор у себя.

– Ну, и что скажешь?

Тимур пожал плечами:

– Все в рамках наших планов. Что тут еще говорить?

Шеф пристроился в хвост черному «Мерседесу» и ехал не спеша:

– Ты молодец, Тимур, чисто сработал. Наверху о тебе самого хорошего мнения.

Тимур заскромничал:

– Моей особой заслуги нет. Все было основательно подготовлено. А провести задуманное в жизнь – дело десятое…

– Могли быть случайности.

– Могли… но не было.

Шеф удовлетворенно кивнул:

– Насколько я понимаю, у них нет ни одной зацепки. Несмотря на всю техническую оснащенность…

Тимур хищно улыбнулся:

– Пошумят, пошумят и замнут дело? Как вынуждены были замять уже много дел…

– Я думаю, это дело не придется и заминать.

– Что вы имеете в виду?

– Оно само собой поблекнет в свете последующих событий. Наша теперь задача подготовить их. Мы ведь только на первом этапе… Хорошо хоть в средствах не стеснены!

Тимур поинтересовался:

– Что Кожинов?

– Кажется, он в растерянности. Но делает ВИД.

– А может, все-таки это не вид? У него ведь есть запись.

– Она ему ничего не даст. Только Господь Бог способен свести все нити воедино… Генерал видит в записи только то, что мы ему позволили.

Тимур несогласно покачал головой:

– Тут есть тонкость: в записи он видит то, что мы не могли спрятать.

Шеф бросил на собеседника пристальный взгляд:

– Я подумаю над этим… новым освещением проблемы… Нам на руку еще вот что: Кожинов никому не показывает кассету. Не иначе, питает какие-то иллюзии насчет нее… Быть может, он вообще единственный, кто ее смотрел.

– Вы хотите сказать…

– Именно. Если что… если дело пойдет не по тому руслу, можно будет уничтожить и кассету, и генерала. Вопрос лишь в своевременности информации…

Некоторое время они ехали молча. Погода была неустойчивая: то проглядывало на минутку солнце, то принимался моросить дождь.

Шеф внимательно смотрел на дорогу, на всякий случай поглядывал в зеркальце заднего вида:

– Может, тебя заодно подкинуть куда-нибудь?

– Нет, лучше вернуться к началу. Я заметил: всегда остаешься в выигрыше, замыкая круг.

Шеф улыбнулся:

– Что мне в тебе нравится, кроме твоих профессиональных навыков, так это – ты умеешь неожиданно мыслить… Как провел вчерашний вечер? Надеюсь, не сильно переживал?

Тимур улыбнулся, сверкнул белыми жемчужными зубами:

– Я опять поменял перчатки.

Шеф не сразу понял его, а когда понял, покачал головой:

– Как твой организм выдерживает!.. – и спохватился. – Кстати, о перчатках! Всякое удовольствие стоит денег и иногда немалых. Открой бардачок – там причитающийся тебе гонорар.

Тимур открыл бардачок и переложил себе в карман пальто увесистый газетный сверток.

Они уже ехали обратно к Казанскому вокзалу.

Шеф сказал:

– А теперь о новом задании. Им открывается второй этап. Но тут дело попроще и допускаются вариации или фантазии на тему, – как раз то, что ты любишь. Неизменным должно остаться одно – сообщение, которое ты пошлешь мне на пейджер.

Тимур сделал сосредоточенное лицо:

– Так, слушаю…

– Если все пройдет, как надо, текст должен быть такой: «Она сказала Гене, что в лесу полно грибов». Запомнил?

– Да.

– Ия начну нажимать на кнопки.

– Кто такой Гена?

– Вот об этом мы сейчас и поговорим…

* * *

Александр Бондарович,

3 часа дня,

24 марта 1996 года,

редакция телестудии «Молодежная»

Припарковавшись в каком-то дворе, Александр стал пробираться к зданию телестудии.

Люди толпились на улице.

Москва испокон веков падка на выражение любви и ненависти, лакома на зрелище, на скандал; любит почествовать гениев – особенно непризнанных официально и безвременно ушедших; любит отдать последнюю дань – цветами, слезами, витиеватыми речами, пышными венками, приставленными к лафету, к катафалку…

Надо сказать, что Смоленцева-ведущего многие любили (несмотря на некоторые его грешки и чисто житейские слабости; но у кого их нет! Кто не убоится перед лицом Христа бросить в блудницу камень?), передачи его были популярны, и к числу гениев непризнанных его нельзя было отнести – разве что к безвременно ушедшим; его любили и за то, что он был одним из немногих журналистов, умеющих и не боящихся «делать погоду», – то есть формировать общественное мнение и тем самым реально влиять на ход событий в стране, а значит, и в мире. Еще он был не трус – лично вел репортажи из «горячих» точек… Поэтому смерть Виктора Смоленцева всколыхнула чувства людей, нарушила спокойствие в столице…

Припомнили Высоцкого, припомнили Листьева и Холодова… Кто-то в траурной речи сказал, что могила Буркова стоит неухоженная на Ваганьковском кладбище и никому до нее нет дела, кроме старухи-алкоголички, которая за мелкую плату водит любопытных к знаменитым фамилиям… Да не случится такого с могилой Виктора Смоленцева!..

Сегодня пробиться в телестудию было сложно. Существовало некое подобие очереди, сновала повсюду милиция, кто-то пытался митинговать за и против Президента, встречались тут и там агитаторы КПРФ, которые в последнее время, будто из-под земли, появлялись везде, где организованно или неорганизованно возникало скопление народа. Предвыборное время – этим все сказано…

Александр Бондарович выбрал наиболее простой выход: он подошел к милицейскому сержанту в новой форме и, предъявив удостоверение, попросил:

– Сержант, ты в форме, помоги пробраться в студию, у меня задание.

Польщенный тем фактом, что к нему за помощью обратился майор и что простой «милицейский» способен сделать то, на что не хватает духу у элитного ФСБ-шного майора, сержант ревностно отнесся к поставленной задаче. Он рассекал толпу могучими плечами, подавая, как пароход, нечто вроде гудков:

– Посторонись! Стань в очередь! Не толкаться, не за водкой же стоите! Пропустите, гражданин!..

В считанные минуты Бондарович оказался внутри здания.

Найти того, кого нужно, оказалось непросто.

Сбитые с толку, опечаленные смертью товарища, телевизионщики не могли сказать ничего путного. Бондарович пробрался мимо подиума, на котором стоял гроб с телом, какое так и не удалось лично осмотреть, и поднялся на третий этаж.

Секретарша в приемной президента телерадиокомпании наконец сообщила ему, что исполняющим обязанности является сейчас заместитель Смоленцева – Сергей Михайлович Зацепин.

– А где он? – торопился Александр.

– Скорее всего, он находится внизу, или где-нибудь в студии, или еще где-нибудь…

Секретарша промакивала платочком покрасневшие заплаканные глаза.

– Послушайте, как вас зовут? – Бондарович терял терпение.

– Рая.

– Раечка, ясно, как божий день, что вам всем сегодня очень тяжело. Но вы взгляните на мое удостоверение: я майор ФСБ и вхожу в бригаду, которая расследует убийство того самого замечательного человека, который лежит внизу весь в цветах. Поверьте: то, за чем я пришел, пожалуй, сейчас важнее всех цветов и церемоний.

– Я понимаю, я понимаю, – наконец-то осознала свой долг Раечка.

Банда дожимал ее:

– Пожалуйста, оставьте на некоторое время срочные дела и займитесь сверхсрочным – постарайтесь отыскать для меня Зацепина.

– А кабинет? – она растерянно огляделась.

– А я посижу в вашем кабинете; поверьте, я ничего не украду и никому не разрешу. На звонки отвечу.

Раечка даже робко улыбнулась, отправляясь на поиски шефа. Не прошло и двадцати минут, как появился моложавый человек с открытым, каким-то телевизионным взглядом.

Бондарович припомнил, что видел его в каких-то передачах, но в каких именно – вспомнить не смог.

– Пройдемте в мой кабинет, – пригласил его Зацепин. – Як вашим услугам, но очень прошу, ограничимся минимумом. Я сегодня с ума сойду.

Александр не возражал:

– У меня к вам сотни две вопросов, из них очень важных – десяток.

Зацепин сел за стол, указал гостю место напротив:

– Я весь во внимании. Отвечать буду по-военному коротко и ясно.

Банда открыл свой блокнот:

– Вы знакомы с Глушко?

– Вне всякого сомнения.

– По-военному коротко и ясно ответ звучал бы: «да», – Бондаровичу успела надоесть вся эта суматоха.

– О, простите, это моя беда – чрезмерная витиеватость. Итак, «да»!

– Что он за человек?

Зацепин начал с задумчивым видом покачиваться в своем кожаном крутящемся кресле:

– Чертовски талантливый мерзавец, к тому же совершенно растленный.

Банду всегда раздражала привычка телевизионщиков раскачиваться в своих креслах; он, бывало, даже переключался на другой канал, когда видел в какой-нибудь телепередаче, как некий умненький интервьюер раскачивается и раскачивается и за этим «делом» задает вопросики (аттракцион, ей-Богу!); но в данную минуту Александр никак не мог переключиться на другой канал, приходилось терпеть дурную привычку благообразного Зацепина:

– Про талант мне понятно, а вот на вопрос, способен ли Глушко на убийство, я хотел бы знать ответ.

Зацепин задумался и, будто почувствовав внутренний импульс Бондаровича, перестал раскачиваться:

– Глушко очень нервный и вспыльчивый тип. Непостоянный в привязанностях, часто непоследовательный…

– Неуживчивый?

– Подвержен настроениям, гневлив, я бы сказал. Был такой случай, когда он бросил в Виктора стакан.

На Банду это как будто не произвело особого впечатления:

– Что сделал Смоленцев?

– Выбросил его из кабинета, – Зацепин поставил перед Александром на стол пустой стакан – для вящей наглядности, должно быть. – Но согласитесь со мной: одно дело бросить стакан, а другое – утюг, тем более, намеренно ударить по голове. Стакан не нес серьезной угрозы Смоленцеву, скорее, это были эмоциональная разрядка и оскорбление.

Александр был примерно того же мнения; спросил:

– С кулаками он кидался когда-нибудь на людей?

– Бывали случаи.

– Угрозы?

Зацепин Сергей Михайлович начал отдуваться, как будто ему стало жарко:

– Сколько угодно.

– Да, неутешительно для Глушко, – Бондарович бросил рассеянный взгляд за окно. – Слишком уж импульсивен… В чем заключалась причина конфликта?

– Воровство.

– Из карманов? – лукаво прищурился Банда. – Не так по-солдатски, пожалуйста.

Сергей Михайлович опять начал покачиваться в кресле:

– Именно из карманов, из карманов всей «Молодежной».

– Интересно…

– Он договаривался с компанией на деньги, на бартер, за какие-то услуги, потом выяснялось, что он с них умудрялся получать наличными некую «свою долю». У него были сотни причин и отговорок.

– А работа налево?

Брови Зацепина взлетели, как крылья птицы:

– Это была основная причина ссоры.

– Вот, вот! Расскажите поподробнее. А то я слышу только в общих чертах.

Зацепин рад был помочь:

– Глушко работал на нашем оборудовании – а оно очень дорогое, таких студий не наберется в Москве и десяти – для конкурирующих телестудий. Безо всякого зазрения совести. Во-первых, эти деньги он преспокойно клал себе в карман, а во-вторых, поддерживал конкурентов творчески и на уникальной технике. Вы должны понимать, в какую копеечку это нам постоянно влетало.

– Чем кончилось?

– Однажды Смоленцеву надоели жалобы, и он провел инвентаризацию. В результате оказалось, что у Глушко стоит масса неучтенной техники. Вся она проходила, по рассказам Глушко, как «отдолженная» на время, как «арендованная», либо как купленная им за кровные.

Бондарович сделал пометку в блокноте:

– А на самом деле?

– История стара, как мир. Пользуясь «крышей» и чужим оборудованием, человек зарабатывает себе на собственное дело – создает материальную базу персонального коммунизма, – Зацепин ясно, профессионально мыслил и умел хорошо излагать свои мысли. – На утащенные у нас деньги наш талантливый Глушко покупал оборудование, которое должно было стать основой его личной студии.

– Техника осталась у вас?

– Смоленцев прикинул рыночную стоимость неучтенной техники и предложил Глушко выплатить или отработать всего треть этой суммы. Иначе аппаратура останется в «Молодежной».

– И что Глушко?

– Глушко долго скандалил, но ушел без техники. И все-таки открыл свою студию. Как вам это нравится?

Александр пожал плечами и ответил достаточно неожиданно для собеседника:

– Мне это не нравится ни со стороны Смоленцева, ни со стороны Глушко.

Зацепин несколько секунд напряженно осмысливал ответ, потом заметил:

– Ну, у вас особый взгляд – государев, так сказать.

– Как бы то ни было, Глушко приносил это оборудование в студию, и «Молодежная» пользовалась им. Не «Мерседесы» же он покупал.

Зацепин засуетился:

– O-о, вы неправильно меня поняли. Себе он ни в чем не отказывал. Отличный «Шевроле», девочки… простите, мальчики – он другой сексуальной ориентации, квартира, как игрушка, рестораны. Он любит пожить.

– Сколько бы получал на Западе специалист его уровня?

– Возможно, значительно больше, – Сергей Михайлович посерьезнел. – Там, насколько я знаю, люди не стесняются вкладывать деньги в рекламу, не пугаются огромных гонораров специалистам. Но ведь мы здесь в «Молодежной» делаем одно общее дело, а он был как бы инородным телом, индивидуалистом до мозга костей.

Александра интересовал еще один важный вопрос:

– Как выглядел по сравнению с ним Смоленцев?

– О!.. Смоленцев – был другой гранью таланта…

* * *

Виктория Макарова,

4 часа дня,

24 марта 1996 года,

редакция телестудии «Молодежная»

Виктория уверенно толкнула дверь.

Миловидная, но замотанная секретарша с заплаканными глазами поднялась навстречу и замахала руками:

– Сергей Михайлович сейчас очень занят. У него важный посетитель.

Виктория вздохнула:

– Потрудитесь передать ему, что пришел не менее важный посетитель.

– Вы?

– Я лейтенант Макарова из службы безопасности Президента, мне нужны показания по делу об убийстве вашего руководителя. Срочно.

Секретарша вытаращила глаза:

– А я думала… Извините!.. А у него там целый майор из комиссии по расследованию. Ведет допрос.

– Вот и хорошо! Будьте уверены, он мне не помешает, – не колеблясь, Виктория нажала на ручку и прошла в кабинет Зацепина.

Бондарович и ухом не повел на появление своего куратора из службы безопасности Президента, в то время как в голове пронеслись мысли о всех последствиях, которые теперь можно было ожидать. Макарова, разумеется, доложит своему начальству, что «отстраненный» Бондарович все еще активно работает по делу; Кожинов тут же позвонит председателю ФСБ с претензией, а тот устроит грандиозную выволочку Щербакову. Жарко же придется бедному Щербакову…

– Здравствуйте, – только и сказала Виктория, проходя и усаживаясь.

– Простите… – Зацепин адресовал девушке недоуменный взгляд. – Вы по вопросу съемок?..

Пробы откладываются на неопределенное время. Сами понимаете…

Банда тихо улыбнулся и счел необходимым представить:

– Это лейтенант Макарова из охраны Кремля, она входит в ту же следственную группу, что и я.

– Именно так, – подтвердила Виктория, она уверенно «брала быка за рога». – Мне нужно задать вам ряд вопросов. Не думаю, что это будет слишком обременительно для вас…

– Но господа, – с улыбкой развел руками Зацепин, – вы же видите, какой у меня сегодня день!.. Я посвятил сколько смог времени товарищу майору. Координируйте как-нибудь свои действия, наконец…

Александр промолчал, благородно уступая инициативу прекрасной даме.

– У нас разные ведомства и разные методы работы, – объяснила Зацепину Виктория. – К тому же, если не пойдете мне навстречу, я пожалуюсь Кожинову и он вас проглотит живьем. Вам известно, кто такой Кожинов?

– Сдаюсь, – Зацепин театрально поднял руки вверх.

– Ведите беседу, – галантно предложил Виктории Бондарович. – А я, если что, задам параллельный вопрос…

Его «жертва», кажется, совсем не впечатлила Макарову:

– Спасибо, но некоторые вопросы носят совершенно конфиденциальный характер. У меня нет санкции на допрос в вашем присутствии, товарищ майор.

– Хорошо, – согласился Бондарович, – будем считать, что я закончил. У меня только есть для вас несколько слов, Виктория Васильевна, и передача.

– Что за передача?

Оставив обескураженного Сергея Михайловича в его кабинете, они удалились на минутку в приемную. Александр подал Виктории большой полиэтиленовый пакет.

Макарова вскинула на Банду удивленные глаза:

– Что это значит?

– Тут куртка и кепка.

– И кому же я их должна передать?

– Вашему техническому сотруднику с расцарапанными в кровь руками. А может, и с расцарапанным лицом. Еще ему следует передать на словах, что он изрядная сволочь: кота можно было бы не травить газом, а скрутить и запереть в сортире, – Банда так и сверкал глазами, не умея сдержать справедливый гнев. – Но оставленные вещи я вашему сотруднику все-таки возвращаю, потому что кот остался жив и мое табельное оружие – на месте.

Виктория изобразила растерянность:

– Я не понимаю, о чем идет речь. Вы уверены, что все правильно?

– Передайте мешок Кожинову, он сразу все поймет, – Бондарович развернулся к двери.

– Это Филя, что ли, пострадал? – спросила Виктория теплым дружеским тоном (всего минуту назад она позволяла себе держаться с прохладцей; это называется в народе – «табачок врозь»), но ответа не получила.

Ей оставалось только пожать плечами и вернуться в кабинет Зацепина.

Телевизионщик как ни в чем не бывало покачивался у себя за столом в кресле. У него была какая-то мысль, как говорится в известном мультике, и он ее думал. Зацепин окинул вошедшую Викторию профессиональным оценивающим взглядом и любезным тоном предложил:

– Мы могли бы с вами сделать совместно пару передач. Нехорошо, что за кремлевскими стенами пропадает неоцененной такая внешность… Не хотите это обсудить где-нибудь в ресторанчике? Я знаю подходящий поблизости…

Виктория будто не слышала его слов:

– Скажите, Сергей Михайлович, Смоленцев все решения принимал сам или все-таки советовался с кем-нибудь по стратегическим вопросам работы телерадиостудии?

Масляная улыбочка вмиг сошла с благообразного холеного лица Зацепина:

– Да, обычно я бывал в курсе его планов.

– У компании много финансовых проблем? – исключительно деловой тон Виктории не оставлял собеседнику никакой надежды сделать с этой красавицей «пару совместных передач». – Серьезных, я имею в виду.

Зацепин легко перешел на деловые рельсы:

– Да, как у всех сегодня.

– Какой документ вы готовили со Смоленцевым вчера утром?

– Вы имеете в виду заявку на перспективное развитие телерадиостанции? – Сергей Михайлович сначала как бы поразился столь глубокой осведомленности Виктории, но потом вспомнил, с кем имеет дело.

– Именно.

– Но эта бумага должна у вас быть – я имею в виду вашу службу. Смоленцев брал вчера список с собой на совещание в Кремль.

Виктория положила бумагу на стол:

– Она есть у нас, посмотрите, в таком ли виде она обсуждалась с вами?

Зацепин быстро просмотрел список:

– Да, все именно так, как мы обсудили с Виктором, – собеседник вдруг принял слегка печальный вид. – Трудно поверить, что это было только вчера утром.

– Расскажите, как Смоленцев мотивировал необходимость составления такой бумаги.

Кресло тихонько поскрипывало под Зацепиным.

– Он вызвал меня вчера утром и сказал, что будет на важном совещании в Кремле, что там хотят видеть полный список наших проблем. То есть что нужно редакции «Молодежной», чтобы уверенно развиваться. Мы и составили довольно наполеоновский перспективный план.

– Он выражал уверенность, что этот план будет выполнен?

– Не совсем так.

– А как?..

– Он говорил, что можно серьезно надеяться на разрешение некоторых проблем в связи с тем, что правительство перед выборами заигрывает со средствами массовой информации.

Виктория так и наседала:

– Какая проблема основная?

– Первая по списку, конечно, – производственные помещения, – Сергей Михайлович кивнул на бумагу. – Сейчас мы, как видите, ютимся в переполненной «Шаболовке». Тут и без нас народу хватает… Серьезная проблема с арендой студий – дорого и неудобно. Мы больше всего надежд возлагали на выделение нам помещений. Есть ведь и готовый вариант: выделить нам несколько помещений на «Мосфильме». Там отличная инфраструктура, чудесные павильоны. Конечно, потребуется значительная реконструкция, но это вопрос, на мой взгляд, вполне разрешимый. А «Мосфильм» все равно простаивает, точнее, пролеживает – в роли собаки на сене… – собеседник улыбнулся своей шутке. – Они выпускают сейчас вместо шестидесяти – всего два – три фильма в год. А за павильонами нужен уход, они же приходят в негодность, – Зацепин, который на время увлекся рассказом о своих планах, резко сбавил тон. – Боюсь только, теперь, со смертью Виктора, шансов у нас становится очень мало.

Виктория ничего не могла сказать ему на этот счет:

– А остальные позиции?

– Они все реальные, хотя – из цикла «хорошо бы». Спутниковое вещание, кабельная система, оборудование, – все это закладывалось для того, чтобы Елена Борисовна видела перед собой перспективы нашего развития. Ведь это было ее любимое детище. Елена Борисовна в свое время приложила немало стараний, чтобы телерадиокомпания «Молодежная» получила шанс на рождение и выживание. А концессия на видеопрокат лент Госфильмофонда могла бы с легкостью решить проблему финансирования компании…

– Понятно. Помимо надежды на государственную помощь, какие еще серьезные проекты рассматривались в редакции в последнее время?

Зацепин слегка замялся.

И Виктория была вынуждена прийти ему на помощь:

– Сергей Михайлович, меня не интересуют ваши коммерческие тайны, я не собираюсь входить в телебизнес.

– При ваших внешних данных и отличной дикции – вполне могли бы, – неожиданно выстрелил галантным комплиментом Зацепин. – Все-таки вы обдумайте мое предложение насчет совместных передач…

– Спасибо. Но я занимаюсь раскрытием убийства. Итак… Мне не нужны бизнес-планы, равно как и совместные передачи – извините! – Виктория строго придерживалась делового тона; она давно знала цену и весьма недалекую (альковную) перспективу традиционного для прилипал «Девушка, не хотите ли сниматься в кино?» – Меня интересует круг деловых и политических контактов Смоленцева в последнее время. Его друзья и враги. Что вы можете об этом сказать?

Сергей Михайлович решил все-таки, что ничем особенно не рискует:

– Были совместные планы с «Экобанком». К примеру, получи мы концессию, о которой я говорил, «Экобанк» инвестировал бы деньги в производство видеокассет и цифровых дисков. В свое время в Америке было кое-кем нажито миллиардное состояние на том, что тысячи старых лент тридцатых и сороковых годов были превращены при помощи компьютерной обработки в цветные – и запущены в видеопрокат…

– Очень интересно. Скажите, вам знаком вот этот человек? – Виктория показала Зацепину половинку снимка.

Сергей Михайлович наморщил лоб:

– Нет, лицо незнакомое. А кто это?

– Мэр Ульяновска, Семен Липкин.

Тут Зацепин вспомнил:

– Ах, да! Смоленцев собирался сделать передачу с его участием. Ульяновск, как вы знаете, считается социалистическим заповедником с самым высоким уровнем социальной защиты населения в стране и с самыми низкими ценами на продукты первой необходимости. Смоленцев хотел свести этого Липкина в дискуссии с Немцовым. Мог получиться интересный спор. Противоположные концы диаметра…

– Он сейчас в Москве?

– Липкин?

– Липкин, мэр…

– Да. Должен быть.

– У вас нет его координат? – Виктория позволила себе чуть-чуть расслабиться и улыбнуться.

– Да, конечно, сейчас найду, – Зацепин начал листать перекидной календарь. – Он в гостинице… «Россия», номер 611, телефон 256-86-11.

– Благодарю вас, – она записала данные в крохотную записную книжку.

– Не за что! Мой долг, так сказать…

– Еще такой вопрос… В рамках предвыборной кампании вы получали какие-то предложения со стороны оппозиционных партий?

– Конечно, массу, – Сергей Михайлович был совершенно очарован ее мимолетной улыбкой.

– Они обсуждались?

– Некоторые.

– Какие?

– Те, которые не идут в разрез с нашей генеральной линией. Смоленцев… был… достаточно искушенный человек в политике. Оппозиционеры не могли использовать его так запросто. Скорее он… мы – использовали их.

– С каким настроением Смоленцев ехал вчера в Кремль?

Зацепин развел руками:

– Как всегда, когда он ехал в Кремль… В хорошем боевом настрое, у него было ощущение далеко идущей перспективы. Не в розовом, конечно, свете, но все же…

Виктория поднялась:

– Спасибо, Сергей Михайлович. Все было информативно и предельно ясно. Со всеми бы так!.. – девушка на секунду приостановилась у двери. – Вы, надеюсь, понимаете, что о нашей беседе…

Зацепин с улыбкой замахал руками:

– Никому-никому!

Когда девушка вышла, Сергей Михайлович перестал раскачиваться в кресле:

– Ну надо же!.. Однако хороша!..

* * *

Тимур Гениатулин,

7 часов вечера,

24 марта 1996 года,

2-й Балтийский переулок

Тимур оставил машину за квартал от дома, к которому направлялся. Он шел дворами. На нем было длинное – чуть не до земли – черное пальто, в правой руке он держал объемистую белую коробку, перевязанную шелковой голубой лентой.

Подойдя к дому, огляделся. Сумерки уже настолько сгустились, что в десяти-пятнадцати метрах очертания предметов расплывались. Если Тимура кто-то и видел из окна, то вряд ли имел возможность рассмотреть. А навстречу никто не попался: время позднее, погода стояла сырая, зябкая – не располагающая к прогулкам.

Тимур вошел в темный подъезд и поднялся по лестнице на четвертый этаж. Интересующая его квартира была направо. Большая, оклеенная черным дермантином, стальная дверь-сейф с новомодными и как будто очень надежными израильскими замками… На лестничной площадке было темно – лампочка в патроне отсутствовала. Слабый свет лился откуда-то с верхних этажей.

Тимур полушепотом чертыхнулся, переложил упаковку в левую руку и пошел по лестнице вверх. Он поднялся на седьмой этаж. Именно здесь горела чуть не единственная в подъезде лампочка. Ничтоже сумняшеся Тимур выкрутил ее и спокойно пошел вниз. Он чувствовал через замшевые перчатки тепло от лампочки.

Тимур ввернул лампочку на четвертом этаже, потом достал из-за пазухи черную ермолку и надел ее – сдвинул ближе к затылку. Заулыбался, нажал на кнопку звонка.

Самого звонка он практически не слышал – толстые стены, звуконепроницаемая дверь. Ждал минуту, две… Никто и не думал открывать. Хотя хозяева были дома. Прежде чем входить в подъезд Тимур специально смотрел – во всех окнах квартиры горел свет.

Тимур позвонил еще раз, уже настойчивее.

Наконец за дверью послышалось какое-то шевеление. Появилась искорка света в «глазке». Тимура довольно долго изучали – будто держали под микроскопом. А он стоял и широко и масляно улыбался в этот «глазок»…

Мужской голос, немного встревоженный и приглушенный, спросил из-за двери:

– Это кто?

Тимур улыбнулся еще шире – как только мог. Лицо его стало совсем круглое – хоть блины пеки. А он еще слегка повернулся к свету – чтобы лицо его, а главное – ермолку – разглядели:

– Дубман здесь живет?

За дверью долго соображали, здесь живет Дубман или не здесь; но, видно, так и не смогли сообразить, спросили:

– А что?..

Тимур слегка приподнял упаковку:

– Если здесь, то им посылка из Тель-Авива, если не здесь, то не знаю, что делать… – и он ступил шаг к лестнице.

– Откуда?

– Из Тель-Авива.

– А от кого? – допытывался голос, который стал менее напряженным.

– Тетя Роза у вас там есть? Прямо к самолету передала…

– Ах, тетя Роза! – один за другим заскрежетали замки. – Диночка, ты слышала? Тетя Роза весточку подает…

Дверь наконец отворилась – на ширину плеч – и в проем выглянул сухощавый бледный мужчина лет сорока пяти, – должно быть, сам Дубман. В его гладкой – будто глянцевой – лысине отразился свет электрической лампочки. С благодарной улыбкой Дубман протянул руку за посылкой, даже не подумав однако пригласить гостя в квартиру.

Но гость вошел сам. Он шел как танк – его было не остановить щуплому, небольшого ростика Дубману.

Испуг мелькнул в глазах хозяина квартиры:

– Но позвольте…

Тимур, взявшись за дверь, оттолкнул упирающегося Дубмана и вошел в прихожую.

Из кухни выглянула средних лет стройная женщина:

– От тети Розы?.. – и осеклась.

Дина увидела, как муж ее, отскакивая от незнакомца, будто мячик, пытался упираться ему в грудь, чтобы вытолкнуть из квартиры. Но незнакомец был – как скала.

Дина догадалась, что это не от тети Розы и обомлела.

А незнакомец, ворвавшийся в квартиру, бросил свою коробку на пол, а потом сделал неожиданное движение ногой, и бедный муж Дины подлетел над полом, перевернулся в воздухе и исчез в глубине спальни – так силен был удар. Сразу же из спальни послышался грохот. Потом наступила зловещая тишина.

Незнакомец закрыл за собой дверь:

– Дина Дубман?

Дина смотрела на него широко раскрытыми от страха глазами.

Тимур подошел ближе:

– Я спрашиваю.

– Да, – едва выдохнула Дина; но вдруг ее прорвало: – Вы же убили его. Вы – убийца! Что вам надо?.. Я уже нажала на кнопку сигнализации… Сейчас милиция приедет…

Тимур поморщился:

– А где дети?

Дина поняла, что угроза с несуществующей сигнализацией не подействовала, поэтому решила сменить тон на более вежливый. Она, кажется, сейчас полностью зависела от этого человека – какого-то маньяка:

– Они у бабушки…

– Тем лучше для них, – Тимур запер замки и спрятал ключи в карман.

– Что вы хотите? – у Дины тряслись руки и подкашивались ноги; женщина попятилась, села на табурет.

– Ничего особенного. Трогать тебя – в известном смысле – я не собираюсь…

– Но вы убили его!..

Тимур и сам знал, что убил: после такого удара не выживают даже очень крепкие ребята, не то что такие хлюпики. Однако сказал:

– Оклемается… Полежит полчасика и встанет.

Дина поверила. Наверное, потому, что очень хотела поверить. На лице ее появилось умоляющее выражение:

– Разрешите ему помочь… Я должна. У него диабет, не убивайте его…

– Потом, потом!.. Некогда!.. – Тимур заглянул в одну комнату, в другую. – В квартире никого больше нет?

– Нет. Что вы хотите? Денег?

Тимур не ответил; он на всякий случай осмотрел кладовку, ванную и туалет.

Дина едва шевелила побелевшими губами:

– Я дам вам деньги. Хотя у нас и немного: трех тысяч не наберется. Вы не в ту квартиру пришли…

– Деньги?

Женщина обрадовалась, заметив, что его как будто заинтересовали деньги, заговорила с жаром:

– Они там в зале – среди книг. Во втором томе Пришвина…

Тут Тимур подошел к ней и навис сверху:

– Деньги твои мне не нужны. Ты только должна позвонить одному человеку и дать кое-какую информацию.

– Какую информацию?

– Ты работаешь в «Экобанке»… – Тимур сходил в прихожую, принес телефонный аппарат и поставил его на стол перед женщиной.

– Да, но я там маленький человек. Я всего лишь – валютный кассир, – лепетала Дина. – Мне не известно ничего.

– Это не важно, – голос Тимура стал как бы мягче, и это несколько успокоило Дину. – Достаточно того, что многое известно мне. Из первых рук, так сказать…

Дина оглядывалась в сторону спальни. Но из спальни не доносилось ни звука. У Дины дрожали губы:

– Разрешите, я ему помогу. У него диабет…

– Не отвлекайся, – нахмурился Тимур. – Сейчас ты наберешь вот этот номер, – он достал из портмоне клочок бумаги с написанным номером, – и позовешь к телефону Геннадия Анатольевича…

У Дины будто крыша поехала, женщина все оглядывалась в сторону спальни:

– Разрешите, я ему помогу…

– Заткнись и слушай!.. – прорычал Тимур и больно схватил ее за волосы, ткнул носом в телефонный аппарат.

Дина заплакала. Беззвучно. Но слезы потекли в два ручья.

Женщина боялась поднять глаза на этого человека; она уже мельком видела их – в них была лютая ненависть… Несмотря на то, что от незнакомца так и веяло теплом – будто он только что вышел из парилки.

Дина вытерла слезы локтем:

– Хорошо, я позвоню.

– Так-то будет лучше. Ты ведь сама тянешь время.

Дина взяла себя в руки:

– Что сказать?

– Скажешь, что на счета телерадиостанции «Молодежная» поступила некоторая сумма.

Женщина подняла на Тимура изумленные глаза:

– Откуда вы это знаете? Ведь банк не разглашает такие сведения…

Тимур пропустил мимо ушей ее замечание:

– Скажешь, что если этого человека интересует такая информация, то он должен тебе заплатить… Его информация заинтересует, и он пообещает тебе гонорар. Если хочешь, можешь поторговаться – правдоподобнее будет выглядеть…

Дина слушала его с серым лицом и мертвыми глазами.

Тимур продолжал:

– Когда вы сойдетесь в цене, выдашь ему следующую информацию: на счет названной телерадиостанции из партийной кассы КПРФ переведены сорок миллионов рублей. Отправлены деньги восемнадцатого марта, получены – двадцать третьего…

Дина покачала головой:

– А если он не поверит?

– Поверит… Но ты должна быть убедительной, – Тимур посмотрел на нее внимательно. – То, что ты испугана, волнуешься, – это хорошо. Это будет выглядеть натурально. Не каждый же день сотрудница из банка выдает прессе банковские секреты… Не забудь представиться ему, назови свой счет – на который надо будет перевести гонорар…

Дина подавленно кивнула:

– Хорошо… Только наберите номер сами – у меня руки сильно дрожат.

Тимур подал ей трубку и быстро набрал требуемый номер.

Через несколько секунд трубку на том конце провода сняли. Дина спросила взволнованным голосом:

– Геннадий Анатольевич?..

Геннадий Анатольевич, действительно, очень заинтересовался информацией и даже не стал торговаться; он заверил, что завтра же на счет Дины Дубман будут переведены полторы тысячи долларов. И положил трубку.

Дина тоже положила трубку и подняла на Тимура умоляющие глаза:

– Разрешите мне теперь…

– Да, конечно, теперь можешь…

Дина поднялась с табурета и… только двинулась из кухни по направлению к спальне, как стальная струна вдруг захватила женщине шею.

В глазах у Дины потемнело, сразу кровь застучала в висках…

Дина широко раскрыла рот и захрипела. Но струна затянулась еще сильнее – настолько сильно, что Дина не могла уже даже хрипеть.

Боль была такая, будто ножом резали шею – струна впилась глубоко в кожу. И кожа лопнула, по шее потекла кровь.

Лицо женщины стало багровым. Дина сначала напряглась, хотела вырваться; хваталась руками за шею – тщетно пробовала сунуть пальцы под струну, но – безрезультатно. Убийца слишком превосходил ее в силе… Дина дерзнула ударить его локтем – и ударяла… С каждым разом все слабее и слабее. Наконец обмякла, выпученные налитые кровью глаза ее остекленели, и женщина мягко осела на пол…

Тимур еще минуты три стоял, согнувшись над ней, не отпуская струну. Смотрел, как конвульсивно дергаются ее ноги… Потом пощупал пальцем сонную артерию и выпрямился; отер струну о подол халата Дины. Переступив через тело, вышел в прихожую. Поднял коробку.

Он собрался уже уходить, но тут вспомнил о деньгах. Решил все-таки взять. Не то, чтоб они ему были очень нужны – скорее для того, чтобы инсценировать ограбление.

Тимур нашел среди книг двухтомник Пришвина и вытащил второй том. Переложил доллары к себе во внутренний карман пальто. Огляделся. Сбросил на пол с десяток книг, выбросил какие-то бумаги, документы из секретера, высыпал в боковой карман драгоценности из шкатулки…

Затем тихо покинул квартиру.

На улице, проходя мимо мусорного бака, бросил в него свою коробку – она все равно была пустая.

* * *

Виктория Макарова,

10 часов вечера,

24 марта 1996 года,

у себя дома

Ольга Борисовна делала в ванной горячий массаж Прокофию Климентьевичу, когда Виктория пришла домой. За спиной у девушки громко щелкнул дверной замок.

– Виктория, ты одна? – послышался из ванной голос женщины.

– Да, Ольга Борисовна, – бросив сумочку на стул, Виктория устало снимала пальто.

– Не каждый же день ей новых кавалеров водить, – покряхтывая под довольно сильными руками женщины, прокомментировал ситуацию дед.

– Борщ на плите, гуляш в холодильнике, – сообщила Ольга Борисовна. – Мы скоро заканчиваем.

Виктория в одиночестве села ужинать на кухне.

День на службе закончился без катаклизмов и даже без осложнений, которых девушка боялась с утра.

И накатила вечерняя усталость. Здесь, на старой кухоньке, пропахшей вкусным борщом, Виктория впервые с утра ощутила себя защищенной. Это, наверное, еще детские впечатления, устоявшаяся уверенность: дедушка сильный, с ним спокойно, он никому не даст обидеть; дедушка – незыблемая основа… Так ли это? Очень многое изменилось с тех давних времен, когда Вика, маленькая девочка, ловила в скверике за домом бабочек сачком. Дедушка стал совсем старик. И хотя крепится, – видно, как сильно он сдал, как слабеет с каждым днем и сам все чаще нуждается в помощи – в самой обыкновенной, в быту…

Виктория отогнала эти грустные мысли. Ей еще необходимо было обдумать сложившуюся ситуацию… Кажется, сие не терпело отлагательств.

– Как дела на работе? – спросила Ольга Борисовна.

– Нормально.

Что же произошло сегодня? Почему она столь неожиданно для себя бросилась в омут головой? Ведь это даже не в ее характере. Как опытному стрелку ей скорее свойственно сидеть в засаде и подпускать добычу на верный выстрел, а затем поражать ее – легким движением указательного пальца, нажимающего на спусковой крючок…

Снова послышался такой домашний голос Ольги Борисовны:

– Виктория, ты поможешь нам перебраться в кресло?

Девушка отодвинула тарелку:

– Да-да, иду…


Через полчасика дедушка отослал Ольгу Борисовну заниматься домашними делами, чтобы без помех переговорить с внучкой. У Прокофия Климентьевича было благодушное настроение, – наверное потому, что почти ничего не болело. После массажа на время отпустил кашель. Они сели чаевничать вдвоем, не включив даже телевизор.

Прокофий по-стариковски не спеша отхлебывал чай:

– Что-то произошло, Вика?

От деда не спрячешься. Виктория посмотрела на него с уважением и любовью:

– Мне надо посоветоваться с тобой, прокрутить ситуацию. Дело серьезное.

Старик насторожился:

– Что-то я от тебя подобного давненько не слышал, включи-ка радио, красавица. Музычку послушаем…

– Не нужно, – Виктория положила на стол аккуратную пластмассовую коробочку размером с пачку сигарет. – Я взяла у ребят в техническом отделе подавитель «жучков».

– Как, как? Подавитель?..

– У нас появляются время от времени любопытные новинки…

Старик с сомнением покосился на прибор:

– И напрасно. Шум льющейся воды или плохо настроенного канала радио забивают микрофоны напрочь, но при этом не привлекают внимания. А с твоей коробочкой ты в данный момент насторожила какого-то парня на прослушивании, – об этом он сказал с уверенностью специалиста.

– Стандартное прослушивание сейчас ведется автоматически, человек в наушниках сидит только на конкретных заданиях, – тоже со знанием дела возразила Виктория. – Остальные каналы контролируются выборочно, а также по ключевым словам, по заданным голосам… И еще прочая техническая заумь. Нас это не должно волновать.

– Хорошо, – сдаваясь, поднял руки Прокофий, – не будем спорить о технике. Давай о людях, – это гораздо интересней. Что произошло, девочка? Я не слышал от тебя такого обеспокоенного тона с тех пор, как ты собралась выходить замуж. Если помнишь, ты страшно переживала тогда, что не сможешь по-прежнему ухаживать за мной, хотя я был в гораздо лучшем состоянии, чем сейчас. Но мы же справились с ситуацией.

Виктория ласково погладила ему руку:

– Не мы, дедушка, а ты. Зачем перекладываешь на меня свои лавры? Ты в семьдесят пять лет привел в дом женщину на двадцать пять лет моложе себя и отпустил меня с богом. И с чистой же совестью.

Легкая тень мелькнула по лицу старика:

– Да, а через год и ты вернулась ко мне. Так что, немного разума, немного терпения – и все налаживается так, как нужно, – проведя психологическую подготовку, Прокофий Климентьевич резко перешел к делу. – Тебя как будто втягивают в опасную игру? Кто?

– У меня ощущение не просто кризиса, а катастрофы. Возможной катастрофы, – поправилась Виктория. – Ситуация в Доме просто закипела. Все, кого я как будто неплохо знала, разительно переменились. Мне словно приходится знакомиться с людьми заново…

– Что же ты хочешь! Происшествие из ряда вон, – заметил Прокофий. – Для каждого в отдельности и для всех вас вместе – испытание на прочность. Точнее на вшивость – как говорили в прежние времена.

Виктория заботливо поправила плед у него на коленях:

– И не только это… Мне кажется, кто-то решил сыграть ва-банк. История с убийством – лишь показатель всей этой нестабильности. Сейчас от небольшого, по сути, толчка могут произойти глобальные события.

Старик смекнул, куда она клонит:

– Кто-то решил предать команду и разыграть собственную карту?

– Мне кажется, так.

– Ты знаешь, кто? – он посмотрел на Викторию каким-то новым взглядом; внучка быстро росла в его глазах.

– Нет, но это может быть почти любой.

– Так, так… – Прокофий задумался.

– Президенту грозит реально проиграть выборы, все об этом знают. И это, вне всяких сомнений, означает смену строя в России, несмотря на все заверения демократов о необратимости реформ… Внутри администрации идет война. Из-за бездарного ведения дел в Чечне под удар сейчас становится министр обороны, вместе с ним попадают под удар Секретарь совета безопасности, Минфин, МВД, ФСБ, – никто не знает, кого принесут в жертву, никто не знает, на кого ставить в предвыборной гонке.

Обстановка напряженная, а люди растеряны. Но главное, что-то неладно в этой истории с убийством…

Старик отставил пустую кружку на стол:

– Тебе кажется, что это спланированная акция?

– Трудно такое предположить. Такую акцию почти невозможно провести. Но этот скандал все пытаются обратить друг против друга. Я просто чую эту подспудную возню, – через несколько дней этот нарыв прорвется и грызня пойдет в открытую. Полетят головы.

– Ты пытаешься вычислить, чьи?

Виктория напряженно посмотрела на деда:

– Я боюсь, что кто-то попытается обратить ситуацию против Президента.

Прокофий Климентьевич толкнул рукой ворох свежих газет на тумбочке:

– Да этого сколько угодно, только об этом и кричат.

Девушка кивнула:

– В газетах только крик. Но вот кто-то из своих может подставить Президента всерьез. И я даже не сомневаюсь, что попытается это сделать.

Старик взглянул на нее хмуро:

– Послушай, девочка, перестань ходить вокруг да около. Что предприняла лично ты? – Прокофий Климентьевич был человек проницательный и хорошо знал людей. – Ты, похоже, ввязалась в эту бойню. На чьей стороне?

Виктория решилась:

– На своей собственной.

Лицо старика окаменело:

– Ты осознаешь, что это самоубийство? Какие шаги уже сделаны?

Девушка полезла в сумочку:

– Вот фотография, снятая в день убийства, на ней Смоленцев и Липкин.

– Вижу. Это держатель партийной кассы. Думаешь, он пытался перекупить Смоленцева?

Виктория пожала плечами:

– Важно, что так считает Принцесса.

– Откуда ты знаешь?

– Я допросила ее сегодня…

Старик хмыкнул:

– Допросила Принцессу… Каково!

– Похоже, она считает, что Смоленцев получил слишком выгодное предложение, от которого нельзя отказаться, и собирался шантажировать ее и Президента. У Принцессы об этом прямо написано на лице… Она передала мне список требований Смоленцева, вот он.

Прокофий Климентьевич просмотрел список с подписью Смоленцева.

Губы его плотно сжались. Он нервно потер себе подбородок:

– Ты хоть представляешь себе, девочка, какую бомбу держишь в руках?

– Да.

– Зачем она тебе? Чего ты хочешь для себя?

– Если говорить честно, то я не хочу быть игрушкой в чужих руках. Возможно, даже – не в чистых руках. Имею я на это право? Хочу сделать свою собственную часть дела, хочу на полных правах участвовать в игре… Хочу разобраться в этом клубке. И принести на своем месте пользу.

Дед кивнул… как будто одобрительно:

– Понятно. Ты просто боец. Без страха и упрека. Увидел бой и ввязался в него. Как оцениваешь свои шансы?.. Как думаешь, быстро твою деятельность засекут?

Виктория ответила не сразу:

– Сейчас все заняты своим, на меня у большинства просто не хватит зрения. Выворачивая камни, мелких сошек не замечают. Я надеюсь, что у меня в запасе – весь завтрашний день. Разве этого мало?

– От кого Елена получила информацию о Смоленцеве?

– Думаю, от отца.

– Почему?

– Принцесса должна была вчера устроить ему аудиенцию, – девушка показала на список, – чтобы принципиально решить его вопрос.

– Вот как, – вскинул брови Прокофий. – Значит, все сходится на Кожинове?

Виктория тихо ответила:

– Да. Он информирует Президента.

– Дай мне сигареты.

Виктория безропотно подчинилась. Прокофий Климентьевич с наслаждением закурил.

Потом рассудил так:

– Не все концы сходятся. Сейчас Кожинов узурпирует следствие, чтобы придать ему сугубо уголовный характер. То есть защищает Президента.

– Я только день веду расследование.

– И у тебя есть еще один, как ты полагаешь. Тебе надо найти союзника, – Прокофий Климентьевич тут взглянул на внучку лукаво. – Что поделывает сейчас твой майор?

– Я встретила его сегодня случайно у заместителя Смоленцева… – призналась Виктория и осеклась. – Постой-ка, дедушка, а ведь он с сегодняшнего утра отстранен от дела по настоянию Кожинова.

Прокофий усмехнулся:

– Значит, он, как и ты, идет по следу. Возможно, даже на свой страх и риск. Не думаю, что Щербаков станет всерьез прикрывать его. Не та у генерала должность… Майор, скорее, сам по себе. Я его сразу понял: он из рыцарей-одиночек… Вот тебе и ответ. Попробуй обратиться к нему.

Однако у девушки были сомнения:

– А что, если он разыгрывает какую-то хитрую карту ФСБ?

– Мне представляется, Вика, что он просто пытается в первую очередь раскрыть убийство. Я бы во всяком случае на его месте так себя и вел. И тебе это на руку в твоем сегодняшнем положении. Каков твой план на завтра?

– Встретиться утром с Липкиным.

– Хорошо, – старик, увлекшись этим делом, позабыл обо всем, а самое главное – о своих недугах. – Поскольку в ближайшие дни, скорее всего, дома тебе ночевать будет опасно, то давай-ка сядем мирком, да проанализируем возможные версии. Я на данную минуту вижу шесть основных…

* * *

Александр Бондарович,

11 часов вечера,

24 марта 1996 года,

у себя дома

Филя, наевшись сухого корма, взобрался хозяину на колени. Александр сидел в кресле посреди комнаты на равном расстоянии от музыкальных колонок. У него не было дедушки – старейшего чекиста страны, – и посоветоваться Банда мог только с громадным черным котом. И то не вслух, – памятуя о вчерашней попытке установить у него систему прослушивания. Сегодня звук могли снимать и более элегантным способом: наружным микрофоном или лазерным лучом со стекла.

Впрочем, общение с Филей прекрасно осуществлялось и без слов.

Александр взял в руки пульт управления проигрывателя. «Пионер-700» для лазерных дисков был, пожалуй, самой дорогой вещью в доме, – если, разумеется, не считать кота. Александр включил седьмую композицию на диске, Роберт Фрипп и его семь учеников-гитаристов начали свивать причудливую аранжировку для восьми гитар на музыку Баха.

Бондарович подводил итоги дня и делал свои выводы.

Сначала основное. В то, что альбинос совершил убийство, он не верит, – это раз. Дальше ситуация вертится вокруг четырех основных имен: Президент, Елена Монастырская, Кожинов, Поливода, – это два. Связываться с любым из них Банда не имеет ни желания, ни возможности, – это три. А главное – жить еще хочется… Пытаться работать с политическим убийством дальше бесперспективно, можно вспомнить Кеннеди, Пальме, Машерова, Листьева, Меня, – ни одно из убийств не было раскрыто. Это четыре. Завтра Бондарович возвращается к разработке вора в законе Севы Могилевчука, – это пять. Вывод: выбросить все поскорее из головы, пусть этим занимается тот, кому положено, – генерал Щербаков.

Александр выключил проигрыватель и взял в руки пульт от телевизора. На одной из спутниковых программ шла запись джазового фестиваля в Монтре, играл Чик Кориа.

Уютно мурлыкал на коленях кот.

## Глава 6. Свои своих узнают

Совет безопасности,

8 часов утра,

25 марта 1996 года, кабинет Президента

Вдоль стола рассаживались первые лица государства, в руках у которых была сосредоточена гигантская власть.

Шло заседание Совета безопасности. Как положено по протоколу, вел его Секретарь Совета Григорий Данилович Поливода, однако во главе за своим рабочим столом сидел Президент. И это отражало реальное положение вещей: Президент ни с кем не делил полноту власти. Это знали, и этого боялись, – наверное потому, что изменить этого не могли.

Из старой президентской команды, с которой Он пришел к власти, на высоких постах не осталось буквально ни одного человека.

Увы!..

Старинная русская традиция – сбрасывать с Царского Крыльца ненавистных народу бояр, чтобы славил народ царя-заступника – всегда действовала безотказно. Так было с Павловым, так случилось с Гайдаром, так будет… с кем?..

Этот вопрос читался на лбах всех присутствующих. Никто не сомневался, что перед выборами будет намечен или даже «умерщвлен» жертвенный козел, и никому не хотелось попасть под это ругательное в народе слово.

Начал заседание Поливода:

– Я считаю, что в стране назрел острый кризис власти, – он оглядел присутствующих суровым внимательным взором. – Судя по аналитическим отчетам, падает инвестиционная активность, усилился вывоз частного капитала, оппозиция наращивает наступление, большинство людей испытывают ощущение безвластия в стране, – это со всей очевидностью показывают последние социологические исследования. Разнузданная антипрезидентская кампания вокруг дела Смоленцева усиливает перечисленные тенденции. Надо предпринимать решительные шаги.

Поливода сделал выжидательную паузу – как бы оценивал реакцию на свои слова. Кто-нибудь выступит в этом же ключе? Не побоится?

Выступили.

– По текущей сводке ВНИИЦИОМа, за последних два дня, прошедших после гибели Смоленцева, рейтинг популярности Президента упал с двадцати пяти до восемнадцати с половиной процентов. Это близко к политическому коллапсу. Реакция грозит стать неуправляемой, – проинформировал глава администрации Президента.

Подал голос и министр обороны:

– «Президент больше не хозяин в своем доме», «Президент не может навести порядок в собственном доме, но обещает обустроить Россию», – вот что пишут газеты. Это только заголовки. Сейчас ситуацию может спасти только демонстрация силы. Сформированы и укомплектованы две десантные дивизии, – министр оглядел присутствующих суровым взглядом. – Я готов в течение двух дней навести наконец порядок в Чечне. Вы же понимаете, что по большому счету это совсем не сложно… Силами шестого воздушного флота нанести массированные бомбовые удары по горным базам – не оставить камня на камне. У меня имеются данные разведки о расположении таких баз. После гибели Дудаева полевые командиры не смогут оказать координированное сопротивление. У них самих грызня. Момент во всех отношениях удобный.

Президент все еще молчал.

Подал голос Кожинов:

– Война – это трупы.

Министр обороны его сразу перебил:

– Война есть война. Ее либо вести до победы, либо не стоило начинать…

Но Кожинов продолжил мысль:

– Бросить в предвыборную Россию еще тысячи покалеченных или убитых мальчишек – это проиграть выборы. Потом следует учитывать, что трупы будут не только с нашей стороны. А Чечня – это по-прежнему тоже Россия… К тому же я сомневаюсь, что там будет достигнут успех, – он критически посмотрел в сторону министра обороны, – мы это уже слышали десятки раз.

– При таком финансировании армии… – начал было глухим голосом министр обороны.

Президент откашлялся, все замолчали. Голос Президента был громкий и ясный:

– На этот раз я предлагаю не затягивать обсуждение несложных вопросов, – он сделал паузу, во время которой через прищур разглядывал присутствующих. – Грызня началась не в Чечне, грызня началась здесь, в Кремле. Один загрызенный даже лежал в туалете на втором этаже.

Опять нависла пауза, несколько человек приготовились лишиться своих постов.

– Падение популярности главы государства, – неторопливо продолжил Президент, – дело совершенно обыкновенное. Особенно в трудные для страны периоды… Брехать в оппозиции – это одно, а делать дело – несколько другое. Однако мы совершили несколько досадных ошибок и до сих пор не приступили к использованию резервов.

На этот раз дрожь прошла практически по каждому.

Президент веско продолжал:

– Первое: надо немедленно закончить подготовку и провести через Думу следующие указы: «О государственной поддержке граждан в строительстве и приобретении жилья», «О помощи гражданам, выезжающим из районов крайнего Севера», «О предоставлении налогового кредита предприятиям оборонной промышленности», «О мерах поддержки малого предпринимательства». Наша генеральная линия сейчас – обеспечение реальной поддержки конкретным социальным группам граждан. После этого они не станут прислушиваться к обещаниям оппозиции, и на них не будут влиять такие скандалы, как убийство Смоленцева. Это наш главный козырь…

Президент передал бумагу со списком первоочередных указов главе администрации.

Потом продолжил:

– Второе: службе безопасности Президента, ФСБ и разведке немедленно отработать меры по обеспечению безопасности прямых переговоров Президента и Яндарбиева.

Министр обороны зло крякнул.

Президент покосился на него:

– Я жду ваши предложения в кратчайшие сроки. Кожинов прав, в Чечне сейчас нужен мир, матери должны знать, что Президент лично прекратил бессмысленную гибель двадцатилетних мальчишек.

Получившие задание генералы молча закивали.

Президент бросил ручку на стол:

– Третье: Министру обороны подготовить в двухнедельный срок окончательный – я повторяю – окончательный проект реформы армии. Выделяемые финансы максимально использовать для погашения задолженности по зарплате офицерам и на питание солдатам. Учитывая семьи, это несколько миллионов избирателей. Разве не значительная поддержка?.. Очень даже значительная. Вы согласны с линией Президента? – обратил он прямой вопрос к Генералу Армии.

Министр обороны с лицом бурачного цвета грузно поднимался из-за стола:

– Да пошло оно все на хрен!..

Эта громыхнувшая невозможная фраза просто-таки оглушила присутствующих.

Ни слова больше не говоря, бывший Министр обороны страны прошел к дверям и покинул помещение.

– Ну что ж, – с напряженным лицом сказал Президент. – По крайней мере, определенная позиция. Пресс-службе немедленно провести брифинг и объявить об отставке Министра обороны, несогласного с курсом Президента на мирное урегулирование конфликта в Чечне.

Пресс-секретарь скрылся за дверью.

После грянувшего грома обстановка в комнате несколько разрядилась. Жертвенный козел сам прыгнул в пропасть, не желая двухнедельной оттяжки, согласно ультиматуму, который предъявил ему Президент.

– Четвертое, – привлек внимание высших сановников Президент. – Во второй половине апреля я убываю в предвыборное турне по стране, начиная с Ярославля. Службе безопасности согласовать со штабом избирательной кампании график поездки и обеспечить комплекс охранных мер. Это же касается ФСБ и МВД.

В помещении стояла такая тишина, что, как говорится, можно было муху услышать.

– Пятое: администрации согласовать с Лужковым программу празднеств, посвященных подписанию второго апреля договора о содружестве с Белоруссией.

Глава администрации осмелился произнести:

– Это практически уже готово.

– Хорошо, – Президент тяжело посмотрел на генерала Кожинова. – Что с делом Смоленцева?

Генерал побагровел, как обыкновенно багровел, делая доклад Президенту:

– Практически все доказательства вины Глушко есть: и мотивы, и улики. Сугубо уголовная, можно сказать, история. Личность преступника соответствующая – наркоман, мошенник, гомосексуалист…

У Президента дрогнула бровь:

– Как такой человек мог работать в избирательной команде?

– Талантлив.

– Это мы с вами понимаем и все сидящие за этим столом, а как вы людям это объясните?

Генерал Кожинов насупился:

– Значит, не надо нажимать на эти обстоятельства; следует как-то смягчить их, может быть, провести глубокую психиатрическую экспертизу…

– Проведите. И вообще, осторожно с этой историей, никаких уотергейтов в Кремле. Повремените с оглаской, пусть это дело немного остынет. Отставка Министра обороны отвлечет публику от убийства. Мы и из отрицательного – из отставки то есть – должны извлекать какую-то пользу. Иначе трудно будет удержаться… А отрицательного, посмотрите, сколько угодно. У нас много врагов… Выпускайте строго дозированные порции информации, чтобы ощущалась постоянная работа следствия – и только.

– Я понял, – кивнул Кожинов.

– И последнее, – снова зависла пауза, во время которой все поняли, что гроза еще не миновала. – Прекратить снюхиваться с коммунистами. Крупнейшие промышленники сейчас готовят документ, где призывают меня установить гражданский мир и поделить власть с Зюгановым, пустить коммунистов в федеральное правительство. Такой вариант очень усложнит обстановку. Может заглохнуть всякая деятельность на ниве реформ… Я не рекомендую вам выходить ко мне с подобными предложениями. Мы должны победить их на выборах. У меня нет иного выхода. Какие будут мнения?

Президент медленно обвел взглядом присутствующих. И встретил только застывшие маски лиц.

– Есть мнение идти и выполнять, – подал голос председатель ФСБ.

На том и разошлись.

* * *

Виктория Макарова,

9 часов утра,

25 марта 1996 года, ресторан второго этажа гостиницы «Россия»

Виктория поднялась на второй этаж и прошла в сторону ресторана длинным коридором с бордовыми ковровыми дорожками.

Встреча была назначена на время завтрака Семена Ивановича в этом ресторане. Виктория по пути с интересом осматривалась вокруг – да, она давно здесь не бывала. Кажется, в последний раз – когда состояла в охране лично Принцессы…

Ресторанов в этой крупнейшей гостинице было четыре, не считая кафе-закусочных на каждом этаже в каждом блоке. Целая кулинарная индустрия.

Не ошибиться бы в поисках нужного ресторана. Виктория обеспокоенно взглянула на часы… Не упускала она случая взглянуть на себя и в зеркала, мимо которых проходила.

Липкин сидел за столиком с меню в руках. Строгий серый костюм благородного пошива, галстук в тон, внимательное выражение лица…

Виктория остановилась рядом.

– Вы ко мне? – спросил он, будто находился в служебном кабинете.

Девушка тихонько, дабы не смущать присутствующих, представилась:

– Лейтенант Макарова, служба безопасности Президента, я вхожу в состав следственной комиссии по делу об убийстве Смоленцева.

Липкин припомнил:

– Значит, это вы мне звонили?

– Я, Семен Иванович…

Он не без подозрения оглядел ее стройную фигуру:

– Вы можете подтвердить свои слова?

Виктория предъявила документы.

– Хорошо. Я вас слушаю.

Подошла официантка, и Семен Иванович сделал обстоятельный заказ. Чувствовалось, что в командировочных средствах он не стеснен.

Официантка склонилась к Виктории:

– Что вам, девушка?

– Стакан сока и кофе.

Выждав, пока официантка удалится на достаточное расстояние, Виктория продолжила:

– Вы не удивлены, что к вам обратились по этому поводу, Семен Иванович?

Липкин посмотрел на нее как-то свысока:

– Я ничему не удивляюсь, когда речь идет о действиях ваших властей. Я уверен, что за мной позавчера следили, фиксировали мою встречу со Смоленцевым, но, наверное, не смогли ее прослушать. Так?..

Виктория не сказала ни «да», ни «нет».

– Поэтому вы хотите допросить меня о содержании нашего разговора. Тем более, что он происходил за несколько часов до убийства в Кремле, в двух шагах от Президента. Я правильно вас понимаю?

Виктория не стала строить из себя суперпрофессионала, образ мыслей которого никому недоступен:

– Ну что ж, Семен Иванович, тогда расскажите о содержании этого разговора.

– Я могу вам сказать, что речь шла о телепередаче, в которой я должен был вести диалог с Немцовым, – на лице Семена Ивановича заиграла хитрая улыбочка. – Надеюсь, вам понятен расчет Смоленцева? Я и Немцов… Липкин и Немцов… Это же два разных полюса. Если их свести поближе, непременно получится спектакль, из которого можно извлечь пользу. Только вопрос – кому?.. Когда помнишь про этот вопрос, когда правильно держишься перед камерой, можно элементарно нарушить замыслы того, кто собирался сделать из своих политических оппонентов бойцовых петушков… Я сразу понял, что нас недооценивают… Вы следите за ходом моей мысли, девушка?

– Да, конечно.

– Соглашение о съемках было достигнуто. Я настоял на прямом эфире, хотя это было непросто. Но сами посудите: без прямого эфира рассчитывать на успех, по меньшей мере, наивно; из записи выстригут все, что захотят, или скомпонуют так, что будешь выглядеть круглым дураком, фигляром… На этом наш разговор со Смоленцевым был бы исчерпан…

Наступила пауза, во время которой официантка расставляла на столе закуски.

Виктория отпила холодного абрикосового сока и принялась размешивать кофе.

Когда официантка, покачивая бедрами, отошла, Виктория подняла на Липкина глаза:

– Я догадываюсь, что в конце вашей фразы следует «но», это означает, что вы хотите сказать больше.

– Совершенно верно, девушка. Возможно вам будет непонятно, но… – Семен Иванович сделал паузу и поднял вверх указательный палец, не выпуская вилки из рук. – Но мы, коммунисты, ведем открытую политику, а потому я хочу, чтобы вы довели до сведения вашего полицейского и политического руководства, что разговор у нас с Виктором Смоленцевым шел не только о предвыборной передаче.

Липкин принялся кушать салат. Он очень тщательно пережевывал каждую порцию пищи, и это не мешало ему одновременно говорить:

– На выборах в Думу коммунисты одержали победу, потому что на их стороне было сто пятьдесят региональных и центральных газет. Наша сила в правдивом слове. И в разговоре со Смоленцевым мы обсуждали проект финансирования за счет средств партии и за счет коммерческих кругов телерадиокомпании «Молодежная». И Смоленцева весьма заинтересовали наши предложения. Они касались целого ряда проектов.

– Что же из этого следует? – Виктория отпила горячего кофе, и ей показалось, что внутри она раскалена пожарче.

– Я ни на грош не верю в случайную гибель этого талантливого молодого человека. Он стал поворачиваться в сторону народной правды, такой, какая она есть. И скажу с полной уверенностью: вряд ли он стал бы из диалога Липкин-Немцов делать шоу, выгодное нынешним власть предержащим…

– Почему?

Липкин смешно округлил глаза, что должно было, наверное, означать: как это может быть непонятно:

– Стоит только посмотреть его репортажи из Чечни, девушка, из бастующего Кузбасса, как становится очевидно, что этот человек не лишен гражданской совести.

Виктория не могла скрыть улыбки:

– Простите, а гражданская совесть – прерогатива только коммунистов?

– Девушка, я не собираюсь вести с вами дискуссии, – ответил Липкин, прожевывая. – Вы пришли меня допросить, ну и, будьте добры, слушайте. Я никогда не прочь сказать то, что думаю. Те молодые люди пришли за мной следить, – Семен Иванович кивнул куда-то в угол, – ну и пусть следят, пусть фотографируют. Потом напечатаете эту фотографию и подпишете: «Семен Липкин с молодой любовницей». Это ваша манера политической борьбы. Она давно известна…

– Какие молодые люди? – насторожилась Виктория.

– А вон, устроились в уголке. С бесстрастными лицами… Но меня-то не проведешь: чем бесстрастнее лицо, тем за ним больше скрывается интереса. Я – старый конспиратор. И эти штучки чую издалека…

Девушка как бы случайно оглянулась:

– Хорошо, я вас молча слушаю…

Однако слушала Виктория уже только наполовину. Молодые люди за дальним столиком, которые подошли, когда она уже была в зале, и сели за пределами ее поля зрения, – это были Репека и Семенов. Липкин вычислил или угадал их совершенно точно. Ничего не скажешь, наметанный глаз.

Гулко билось сердце в похолодевшей груди.

Какая она, к дьяволу, разведчица!.. Это был самый настоящий провал, и никакого дня до вечера у нее не оказалось. Не то что действовать – дожить бы до вечера!

Липкин между тем продолжал:

– Я уверен, что Смоленцев пошел вчера в Кремль, чтобы выяснить до конца отношения со своей бывшей подругой Монастырской. Бывшей, потому что как только она получила в руки реальную власть над людьми и страной, она быстро рассталась со старыми друзьями. О да, в лице папы у нее есть идеальный пример для подражания… Вы слушаете меня?

– Конечно. Зачем же я здесь?

«Что делать с кассетой?» – думала Виктория, незаметно нащупав в сумочке диктофон.

Липкин кушал не спеша, за этим важным делом поглядывал по сторонам, говорил монотонным голосом:

– Видимо, он не стал скрывать своих намерений, или недостаточно хорошо их скрыл, недоучел уровень тотальной слежки и информированности вашей службы. Поэтому мы считаем, что этого бедного педераста, так удачно подвернувшегося под руку, спровоцировали на драку со Смоленцевым, потом талантливого журналиста профессионально добили, а вину возложили на Глушко.

Виктория мыслила уже двумя разными потоками. В одном уголке мозга тревожно звенело: «Надо уходить, пока они не вызвали хвостов, от одного из двоих я уйду без проблем». В другой части сознания звучало: «Что за чудовищную версию он излагает мне?»

Липкин не прочь был использовать и ее:

– Вот я и хочу довести до сведения вашего руководства, что как только будут преданы огласке официальные сведения и наши адвокаты получат доступ к материалам обвинения, мы, будьте уверены, камня на камне не оставим от вашего липового следствия. Я закончил.

– Благодарю вас, было очень интересно…

Виктория невозмутимо проглотила остатки кофе и, слегка покачивая бедрами, не так вызывающе, как это делала официантка, вышла из зала. Вслед за ней с места никто не поднялся.

Молодые люди за столиком в углу в упор не видели Семена Ивановича Липкина…


За пятнадцать минут до того Репека никак не мог связаться с генералом Кожиновым. Использовал он для этого прямо за столиком обыкновенный сотовый телефон. Во времена «новых русских» такой вид общения не вызывал у окружающих ни малейшего любопытства. Стриженых мальчиков с сотовыми телефонами в руках ныне можно было встретить в самых неожиданных местах. Они вели деловые переговоры даже… из общественных туалетов…

Когда наконец связь сработала и генерал отозвался, Николай смог ему доложить:

– Это Коля. Вы нас не предупредили, что к дяде придет знакомая девочка. Как быть?

Кожинов, видно, не сразу сообразил, что Репека не имеет возможности выдавать информацию открытым текстом:

– Что за знакомая девочка, Репека? Где вы?

– Да завтракаем в «России», а тут наша Вика подвалила к клиенту и кофе с ним пьет.

– Виктория? Макарова? – дошло до Кожинова.

– Да. Как ни в чем не бывало… Такая парочка – помереть, не воскреснуть!..

Генерал молчал в трубку добрых пятнадцать секунд. Наконец к Кожинову вернулся дар речи:

– Она вас засекла?

– Не, мы позже сели, дорогой…

До Вики слова не долетали, а за соседними столиками этот разговор ничьего внимания не привлек. Мальчики интересуются шлюхами – всего-то.

Генерал не скрывал раздражения:

– Ведите дядю… э-э… Липкина, будь он неладен, – и бросил трубку.

– Хорошо, ну, бывай, – сказал Репека, слушая частые гудки, и подмигнул напарнику.


Теперь, проходя мимо зеркал, Виктория смотрела не столько на себя, сколько – не увязался ли кто за ней. Кажется, никого не было. Но это еще ничего не значило. Ходить следом – примитив, от которого многие профессионалы давно отказались. Ресторан второго этажа наверняка имеет несколько выходов. Репека или Семенов или еще кто-то вполне могли воспользоваться другим выходом и теперь преспокойненько поджидать Викторию внизу. И вести дальше. Или брать…

Остановившись у большого зеркала в раме из поддельной бронзы, Виктория с самым спокойным видом подправила макияж. За спиной у нее изредка проходили какие-то люди.

«Ну что ж! Мы можем подстраховаться».

Она прошла мимо лифтов к аварийной лестнице. Через минуту уже была на первом этаже. Не показываясь в холле, девушка двинулась куда глаза глядят служебными помещениями. Должен же быть в таком огромном здании еще выход – кроме центрального, кроме парадного.

И она не ошиблась. Она увидела выход в конце длинного полутемного коридора.

Но дорогу Виктории заступил высокий парень в штатском:

– Куда, красавица?..

«Неужели все-таки попалась? – мелькнула мысль. – И как быстро они успели заблокировать выходы!»

Парень был незнакомый: или новый в их службе, или вообще из другой службы. Стальной взгляд, неприязненное выражение лица… и вдруг – скользкая улыбочка:

– Тебе неизвестны правила, крошка? Платишь за вход, платишь за выход…

Виктория все еще не понимала, что он имеет в виду. Не понимала скорее потому, что решала в этот момент вопрос: вступить в бой (дать коленом в пах; а она могла бы это сделать с превеликим мастерством) или все-таки сдаться.

Парень, большой, как скала, надвигался на нее:

– Здесь жесткая такса. Или ты с луны свалилась?.. Шагай через главный и не забудь отстегнуть Захарычу…

И тут до Виктории дошло: это же обычный мент из службы охраны гостиницы. И он принял ее за проститутку, которая, не желая «отстегивать» проценты швейцару, решила прошмыгнуть через служебный выход…

– Сейчас… – сказала она и расстегнула сумочку.

Парень остановился и ждал.

Виктория протянула ему десять долларов.

Он скривился:

– Ладно, проходи… На первый раз прощается, но больше так не делай.

Купюра исчезла в боковом кармане его пиджака. Парень посторонился, пропуская Викторию к выходу.

Проходя мимо, она улыбнулась ему:

«Вот сволочь!»

Парень в штатском подмигнул:

– А ты хорошенькая!..

Виктория Макарова ускорила шаг.

«Вряд ли это кто-то из наших так тонко работает под мента-сутенера. Стали бы из-за меня устраивать целый спектакль. Вероятнее всего, мент – это действительность».

Выйдя из гостиницы, Виктория быстрым шагом пошла в сторону магазинов. Среди людей всегда несложно затеряться. Скрылась в толпе, метнулась в одну сторону, в другую, замерла на минутку у стеклянной витрины киоска – проверила слежение. Вроде ничего не было.

Девушка уже в открытую огляделась.

«Ребята остались в ресторане, да и бесполезно им меня вести, кого-то другого Кожинов наверняка не успел подослать».

В том, что ребята уже доложили о ее контакте шефу, она не сомневалась. Для нее оставался открытым вопрос, как отнесся к неожиданному факту Кожинов: имелась в виду мера его гнева – просто зубами поскрипел или метал громы и молнии?.. Благодушествовать по этому поводу, конечно, не стал… Но почему не подцепил «хвост»? Или все же подцепил, да она не заметила?.. Как бы то ни было, запаса времени она не имела.

На всякий пожарный исполнила еще один номер – классический. Благо как раз подъехал к остановке троллейбус. Салон был полупустой. Девушка заскочила в среднюю дверь и, пока входили остальные пассажиры, вышла через переднюю. За ней никто не вышел, троллейбус плавно «отчалил» от остановки.

Все эти «номера» или финты несколько напоминали Виктории проверку компьютерной дискеты на вирус. Слава Богу, «вирус» не прицепился.

Спустя пять минут Виктория уверенным шагом зашла в первый попавшийся магазинчик западной техники и подошла к прилавку, за которым громоздились многочисленные двухкассетные магнитофоны.

Молодой продавец скучал за прилавком.

Покупателей было немного, да и были они не столько покупатели, сколько посетители или просто зеваки, зашедшие в магазин погреться, а заодно и подивиться (никак не обойти это точное слово) на чудеса заграничной музыкальной аппаратуры. Покупать вроде никто ничего не собирался.

Виктория спросила у юноши за прилавком:

– На этих «мыльницах» ускоренная перезапись с кассеты на кассету есть?

Парень уже таял от ее улыбки:

– Да, конечно, вот двухскоростные магнитофоны.

Виктория достала из кармана диктофон, микрофон которого был выведен в виде брошки на лацкан пиджака. Девушка ловким движением вынула кассету и убедилась, что записана только половина. Она с еще более обворожительной улыбкой протянула юноше кассету:

– Сделай мне быстренько на ускоренном копию первой половины, это займет у тебя ровно десять минут. За минуту – по доллару.

Юноша пожал плечами:

– С нашим удовольствием, миледи. Для вас я бы мог и так, но уж если… А чистая кассета есть?

Виктория вздохнула и протянула ему пятитысячную купюру впридачу.

Парень кивнул и полез куда-то под прилавок – за кассетой.

Виктория предупредила:

– Я отлучусь позвонить, – она не переставала украдкой поглядывать по сторонам – это уже была профессиональная привычка.

– Пожалуйста, я вас запомнил на всю жизнь, – он с явным намеком заглянул ей в глазки, – приходите, когда хотите. У меня все будет наготове…

«Наготове». Сопляк несчастный, – с раздражением подумала Виктория, выходя из магазина. – Да Бог с ним! Лишь бы сделал хорошо, что от него требуется… – была вероятность, что парень полюбопытствует о содержании записи на кассете. – Ерунда!.. По крайней мере, даже если он сунется с наушником, то ничего из разговора на ускоренном воспроизведении понять не сможет. Но все равно надо быстро вернуться, чтобы его любопытство не замучило от безделья. Искушения бывают слишком велики – особенно если понравится дама».

Виктория быстро отыскала свободный телефон и сунула в него пластиковую карточку. Слава Богу, тренированная память мгновенно подсказала ей номер, по которому она еще никогда не звонила.

В трубке послышались длинные гудки.

Виктория ждала, когда на том конце ответят, и думала о том, что когда стоит сейчас у этого таксофона, она перед всем миром – будто на ладони; за ней сейчас можно наблюдать, как за волчицей в клетке, можно фотографировать, можно направить на нее самосвал, как в кинофильме «Тегеран-43», можно взять на прицел…

Трубку наконец подняли.

Виктория вмиг преобразилась. От интеллигентности ее не осталось и следа:

– Алло, а позовите Александра… – она не могла сдержать улыбки; ей самой был смешон тот тон, который она избрала. – Бондаровича то есть…

* * *

Александр Бондарович,

9 часов 30 минут утра,

25 марта 1996 года,

рабочий кабинет на Петровке

Бондарович завершал оформление дела по Смоленцеву, чтобы передать его в другие руки. Его мало интересовало – в чьи. Бумажная работа успокаивала его сегодня, хотя обычно изнуряла, как ничто другое. Он сегодня отстраненно писал бумаги, подшивал их, не вникая больше в суть проблемы.

Решение, принятое накануне вечером на пару с Филей, вернуло ему утраченное было спокойствие, переключило его сознание на другие дела. Те дела, где он умел и мог влиять на течение и исход событий.

Настроение было не то чтобы очень хорошее, но и не плохое. Самое рабочее.

Неожиданно резко раздался звонок телефона. Бондарович отложил в сторону еще неподшитые бумаги и дырокол.

Из трубки послышался незнакомый женский голос:

– Алло, а позовите Александра, Бондаровича то есть.

– Это я, – добродушно и даже в тон ответил Александр, совершенно не догадываясь, кто бы мог обращаться к нему в таком идиотском стиле, будто продавщица с неполным средним образованием звонила из ларька.

Голос в трубке заметно потеплел:

– Наверное, и не узнали, мы с вами в Оружейной Палате познакомились, помните?

Банда, как говорится, стал в тупик. В Оружейной Палате он сто лет не бывал. Первая его мысль была: разыгрывают – хотя до первого апреля еще несколько дней; вторая мысль была: проверяют таким способом – на месте ли он…

Но вдруг голос показался знакомым, и Александр «допер» что за Оружейная Палата имеется в виду. Коллекция холодного оружия на стене, больной старик в кресле, уютное чаепитие… Девушка, должно быть, не случайно законспирировалась. Это была та девушка, которая привыкла думать над своими поступками.

Он засмеялся в трубку:

– Помню, конечно. Что надумала сегодня?

– Встретимся? Когда вы можете, после работы?

– Ну, часов в семь. Если ты к тому времени уже закроешь свой ларек…

Александру показалось, что он услышал короткий смешок.

Девушка ответила:

– Хорошо. Успеете добраться до этого, как его, ну, где Бирна слушали…

«Ну артистка!» – изумленно подумал Банда.

– A-а, понял. Договорились. Прихватить что-нибудь?

– Не, ничего. Александр.

– Что?

– У меня жетончика больше нет, позвони дедушке, а?

Александр насторожился:

«А вот это, вероятнее всего, важно».

– Хорошо. Что сказать?

Голос Виктории стал как будто грустным:

– У меня свободного дня не получилось, я к нему не смогу заехать… Вообще, если что, звони ему, у меня-то нет телефона, а он знает, как передать через знакомых.

– Ну, все, что ли?

– Да, до встречи.

Зазвучали короткие гудки.

Бондарович потер лоб и закурил.

«Вот тебе и встреча в музее холодного оружия. Как бы до огнестрельного не дошло… У этой красавицы Макаровой явно что-то произошло. И дед – в курсе. Наверняка для него не секрет, что его внучка вышла на меня – причем вовсе не для того, чтобы услышать мой голос, по которому соскучилась, не для того, чтобы обсудить амуры…»

Выбросив эти мысли на время из головы, Бондарович собрал бумаги и направился к Щербакову.

Тот был на месте. Александр прикрыл за собой тяжелую дверь:

– Разрешите, товарищ генерал.

Щербаков оторвался от бумаг.

– Заходи, Александр. Дело Смоленцева?

– Так точно.

– Хорошо, – папка исчезла в столе. – Что у тебя по Могилевчуку?

– Я докладывал, можно с ним работать.

– Вот и поработай. Он пару дней на нарах отвалялся, поразмыслил. Наверняка созрел: куда ему деваться, если не хочет остаться в стороне?.. Ты как думаешь?

– Не такой он и крепкий орешек, каким казался сразу.

– Это нам только на руку. Съезди, поговори с ним. Вот новые материалы из Интерпола, – генерал достал из сейфа тоненькую папочку, – изучи их – и к делу.

– Разрешите идти?

– И не переживай, – Щербаков ободряюще улыбнулся. – Я имею в виду дело Смоленцева…

– А чего переживать? – Банду совсем не тянуло на откровения. – Дело житейское.

– Правильно, майор. Это такие дебри – куда ни сунешься, получишь по носу! То, что тебя отодвинули – считай, тебе улыбнулось счастье. Возможно, нам с тобой надо Богу большие свечки поставить за то, что не дал нам «нарыть» информации. Слышал ведь, как говорят: «Меньше знаешь – спокойнее спишь».

Генерал немного лукавил, конечно. Секретную документацию сам поглощал папками. И в другой ситуации мог с успехом сказать: «Знание – сила. Чтобы выжить, надо знать».

Банде отлично было известно, что генерал Щербаков умеет держать нос по ветру, – иначе генерал не долго продержался бы в своем кресле. Поэтому Александр, принимая ответственное решение, привык больше полагаться на собственные оценки ситуаций. Это была одна из граней его независимости. В данном случае оценки Александра и генерала совпадали…

– Разрешите идти? – повторил Бондарович.

– Разрешаю. И держи меня в курсе.

– Могилев?

– Да. Когда кулич испечется на твоей кухне, посмотрим, что с ним можно будет сделать на моей…


Документы Бондарович изучать пока не стал, отложил в сейф и запер. Порывшись в ящике письменного стола, он нашел справочную дискету, вставил ее в компьютер. Теперь найти номер телефона Орлова Прокофия Климентьевича не составляло труда. Бондарович записал номер на клочке бумаги, сунул этот клочок в карман и сразу покинул здание на Петровке.

Направившись на машине в сторону Лефортово, Александр притормозил перед первым попавшимся таксофоном и набрал номер старика.

Трубку подняли быстро – со второго гудка. Александр машинально взглянул на часы:

– Добрый день.

– Здравствуйте, – отозвался голос Ольги Борисовны.

– Можно ли Прокофия Климентьевича? – Банда сегодня с утра еще ни с кем не был таким вежливым, как с этой пожилой женщиной.

– А кто его спрашивает?

– Виктория просила передать… – заикнулся Александр.

– Даю, даю, – испуганно пролепетала женщина. – Подождите секундочку…

Ждать пришлось значительно больше секундочки: как видно, Ольга Борисовна понесла к старику аппарат…

Банда оглянулся. Рядом стоял его автомобиль с невыключенным двигателем; в четырех шагах прохаживалась туда-сюда молодая женщина… Кого-то ждала?.. Или – «телефонистка»?.. Сейчас все больше становится людей, промышляющих таким способом: прогуливаются возле таксофонов, подслушивают кто что говорит; или даже стоят рядом – у соседнего таксофона; если услышат что-нибудь типа: «Алик, сейчас зайду к тебе, поменяю доллары», выпустят тебе струю парализующего газа в лицо или разрядят в спину электрошокер… и – прощай, портмоне!.. А с ним, возможно, и ключи от машины. Ну и сама машина, разумеется…

Банда на всякий случай не выпускал женщину из виду…

Нет, эта женщина встречалась здесь с молодым человеком: он подошел к ней с красивой розой на длинной ножке… Влюбленные поцеловались и в обнимочку медленным шагом двинулись вдоль по переулку.

В полном безветрии тихонько закружил снег. Александр невольно залюбовался удаляющейся от него парочкой…

Наконец трубка отозвалась.

– Говори, я знаю, кто звонит, майор, – сказал старик твердым голосом.

Рядом с Бандой совсем никого из прохожих не было:

– Виктория просила передать, что свободного дня у нее не получилось, в гости не придет.

– Бедная девочка, – с горечью произнес старик. – Значит, закрутило ее, затянуло все-таки в мясорубку… – после короткой паузы Прокофий Климентьевич решительным голосом велел: – Лети ко мне, майор, только очень быстро. Могут нагрянуть с обыском…

– Как? – Банда решил, что ослышался.

– Да ты не бойся, – успокоил Прокофий, – мой телефон прослушать нельзя, и аппарат в доме лежит против «жуков». Торопись.

– Хорошо. Я уже на коне…

– Молодец. Я знаю, что ты бравый парень.

Самое удивительное, что во всех этих бредовых обстоятельствах Бондарович ни на минуту не сомневался, как ему поступить… Конечно же, прийти на помощь. Несмотря даже на свои (и кота) неблагоприятные оценки ситуации вокруг дела Виктора Смоленцева, несмотря на принятое накануне вечером решение, несмотря на уклонистскую позицию своего шефа… Поэтому машину он действительно гнал, нарушая правила (гаишников он никогда не боялся, поскольку его удостоверение личности действовало на них «отвально»), пока не добрался до Старого Арбата.

Не снимая «дворников», он взбежал по шести ступенькам на площадку первого этажа и надавил кнопку звонка.

Ольга Борисовна моментально потащила его в кабинет. О том, чтобы снимать грязные по мартовской слякоти туфли, и речи не было.

Прокофий Климентьевич встретил его, как старого знакомого, по-свойски. Вероятно, он одинаково обращался со всеми вхожими в дом…

– Вот, держи, – протянул ему старик фотографию и несколько листков бумаги.

Бондарович сел на стул возле Прокофия и кинул быстрый взгляд в бумаги.

Старик пояснял:

– На фото – Липкин в день убийства. В списке – непомерные претензии Смоленцева к государству.

Александр деловито кивнул:

– Ага, я слышал об этом.

– Здесь дальше собственноручные показания Вики о том, что ей удалось раскопать… Тебе много объяснять не надо, ты в курсе… Она рассчитывала, что продержится еще целый день, прежде чем придется уходить в подполье. Но, видно, – не судьба.

Банда сосредоточенно изучал бумаги:

– Виктория назначила мне встречу на вечер.

Старик оживился:

– Значит, у нее есть надежда выскочить оттуда…

– Откуда? Она в Кремле? – у Александра похолодело на сердце; и он тут сам удивился, что так переживает за девушку, которая ему в сущности не приходится никем.

– Думаю, да, – у старика вздрогнули губы. – Просто она не уверена, что это получится… Но если она назначает встречу… Хорошо, что есть надежда, – Прокофий Климентьевич, впрочем, ни в чем не был уверен, вздохнул. – Уж кому-кому, а мне известно, чем кончаются такие передряги для маленьких людей типа Виктории…

– Чем? – вскинул на него глаза Александр.

– Голова в кустах и полное забвение… Но, может, еще обойдется… – старик черкнул что-то на клочке бумаги. – Вот телефон Олиной подружки, держите связь через нее. И со мной, и между собой, Вика в курсе.

Бондарович смотрел на Прокофия тревожным взглядом:

– Что вообще происходит?

– Ты понял, что в этих бумагах?

– Частью, я не вхож в политику.

Старик кивнул куда-то себе за спину:

– Только что передали по радио, что подал в отставку Министр обороны, – за нежелание мирно решить конфликт в Чечне. В Кремле большая буча, и кто-то пытается подставить Президента… Убийство Смоленцева – далеко не начало заварушки, и, естественно, не конец; это «фильм» многосерийный, – старик помолчал. – Кто-то подталкивает ситуацию к государственному перевороту… Или сами они наломали дров. Неясно пока, кто стоит за этой историей, и кто пытается нагреть на ней руки.

– Это и пыталась выяснить Вика?

– Да, с утра она поехала на встречу с Липкиным. Несанкционированную, – старик раздельно произнес это слово, – встречу. Сам понимаешь, что это вкупе с бумагами, которые у тебя в руках, потянет на служебное расследование или трибунал. И опасность уже реальная…

– Понимаю, – Бондарович опустил глаза.

Старик взглянул на него испытующе:

– Вот и думай теперь. Побоишься – значит сдашь бумаги начальству – ну и девчонку, разумеется. И дело с концом. Твое начальство пойдет на повышение. Или выбросишь эти материалы… А полезешь в дело, значит, папаху досрочно дадут. Но, вернее всего, – голову оторвут, в кусты бросят… – старик тревожно оглянулся на окно. – Уезжай, в любой момент ведь могут нагрянуть.

Александр поднялся со стула:

– Начальству я бумаги не сдам. В крайнем случае – выброшу, или съем, как разведчик.

– Тогда удачи, – старик протянул Бондаровичу иссохшую руку.

Когда Александр уже был у выхода, Прокофий вдруг окликнул его:

– Банда!..

Александр вздрогнул, оглянулся. Старик откуда-то знал это прозвище – вот уж загадочный старик.

– Что, Прокофий Климентьевич?

– Ты понимаешь, кого я доверил тебе?.. Бумажки эти – пыль…

– Понимаю.

– Береги ее…

## Глава 7. Выручайте, друзья, выручайте, враги

Виктория Макарова,

11 часов 30 минут дня,

25 марта 1996 года, кабинет Кожинова

Заглянув на минутку в «Экспресс-почту», Виктория отправила дубликат магнитофонной записи по адресу подруги Ольги Борисовны. Тут же при ней кассету запаковали и, положив под полиэтилен записку с адресом, отправили ее с подростком на мотоцикле.

Виктория еще раз задумалась, возвращаться ли ей в Кремль. Сумеет ли она выйти обратно с незакованными руками?

Даже из соображений простой предосторожности Кожинов должен упрятать ее под замок. И все-таки, и все-таки… Виктория упрямо тряхнула головой. Скрыться сейчас, значит, выдать себя с потрохами и выйти из игры, не пройдя и половины дистанции, не узнав самого главного. А появиться в Кремле, когда там, не исключено, уже расставлены на тебя силки, – поступок, достойный героя… Пока не начнешь совершать такие поступки в жизни, многого не добьешься.

Виктория сжала губы и пошла напролом…

На контрольно-пропускном пункте ей сразу же передали распоряжение Кожинова явиться к нему в кабинет. Девушке показалось, что дежурный офицер смотрит на нее не так, как обычно. Тревожные какие-то были у него глаза и как будто подозрительные. И когда она прошла КП, прямо-таки спиной ощущала, что офицер провожает ее пристальным взглядом.

Девушка шла по коридору, – все, с кем встречалась, на нее будто оглядывались; и еще ей представлялось, что ковровая дорожка под ней горит, полыхает угольями. Громко стучало сердце… в висках.

В приемной секретарь посмотрел на нее какими-то недобрыми глазами. Не откладывая, заглянул в кабинет:

– Товарищ генерал, к вам Макарова… – и с ядовитой улыбочкой – уже ей: – Проходите.

Виктория хоть и нервничала сильно, но была вежлива даже с секретарем, – кивнула ему. Подумала только:

«Набирают же откуда-то таких червяков…»

Генерал с тяжелым лицом сидел за своим столом и поднял вопросительные глаза на Викторию. Багровый цвет лица шефа не предвещал ничего хорошего.

– Садись, – указал Кожинов на стул. – У меня один вопрос к тебе, Виктория Васильевна: ты со мной или уже нет? – он пронзительно посмотрел на женщину. – Отвечать на него не надо, это бессмысленно. Только помни, что вопрос этот тебе был задан. А теперь рассказывай…

Виктория сама удивилась, какой ровный и спокойный у нее был голос:

– Вчера во время беседы с заместителем Смоленцева я узнала, что Смоленцев вел переговоры с директором «Экобанка» и Липкиным относительно перспектив развития телестудии. Сопоставив это со списком, который вручила мне Елена Монастырская, я предприняла попытку встречи с Липкиным, связавшись с ним через Зацепина.

У Кожинова было непроницаемое каменное лицо:

– Встреча произошла?

– Да. Только что…

– Результат?

Виктория достала из внутреннего кармана пиджака диктофон и, отсоединив проводок микрофона, положила диктофон перед генералом. Девушка отмотала пленку немного назад и нажала клавишу воспроизведения.

Зазвучал голос Липкина:

«…уровень тотальной слежки и информированности вашей службы. Поэтому мы считаем, что этого бедного педераста, так удачно подвернувшегося под руку, спровоцировали на драку со Смоленцевым, потом талантливого журналиста профессионально добили, а вину возложили на Глушко».

Виктория остановила воспроизведение, сказала:

– Они угрожают поднять немедленный шум, как только будет предъявлено официальное обвинение и они получат доступ к Глушко.

– Понятно. Тогда такой вопрос. На него надо ответить, – генерал посмотрел на девушку так пристально, словно взял под микроскоп. – Что с тобой происходит?

Виктория и не думала запираться:

– Я чувствую неладное.

– Ия это чувствую, – горько усмехнулся генерал.

– Мне не нравится вся эта история. Меня это настолько обеспокоило, что я предприняла некоторые самостоятельные шаги… Хотя понимала, что рискую, – возможно, откровенность в данной непростой ситуации была для Виктории единственным правильным выходом, и она интуитивно нашла его. – Я стала даже сомневаться, тем ли делом занимаюсь.

Откровенность ее впечатлила шефа:

– В переводе на русский язык, ты засомневалась во мне. Ты нашла уже ответы на свои вопросы?

– Нет, недостаточно информации. В основном, новые вопросы, – Виктория не прятала глаз. – Если не можешь принять решение, не надо с ним спешить; надо накапливать информацию – разве этому правилу не вы меня учили? – это она ловко ввернула Кожинову; оппонента удобнее всего охаживать его же оружием – это наиболее действенный из приемов.

Кожинов, разумеется, оценил ее тактику:

– Я не буду читать тебе мораль, – бесполезно. Через некоторое время ты все выяснишь для себя. Скажу только, что я прочил тебя на серьезную работу и не торопился. Полагаю, хорошо делал, что не торопился… Скажу больше, у талантливого и самостоятельно мыслящего специалиста бывают временами периоды кризиса. В какой-то степени это даже неизбежно, потому что он, находясь внизу, не видит общей картины. Ее должна заменять абсолютная вера своему начальнику. Если веры нет, то не стоит работать, – Кожинов, говоря все это, кажется, что-то уяснял и для себя. – Начальник вынужден иногда приносить в жертву своих людей, но они знают, что это абсолютно неизбежный риск. Особенно когда коллектив занимается серьезным делом… Ты знаешь, что снят с поста Министр обороны?

Виктория вскинула глаза:

– Нет, когда?

– Два часа назад. Кроме того, ты поговорила с Липкиным. И это в такой-то момент!.. Знаешь, сколько у меня… и у Президента… есть врагов, которые просто мечтают иметь твое фото? Я не внешние данные твои имею в виду и не поклонников. Представь, что тебя все-таки засняли в обществе с Липкиным. Представила?

Виктория отвела глаза и промолчала.

Кожинов смотрел на нее в упор:

– Думаешь, они не используют такое роскошное фото? Не представят факт встречи в выгодном себе свете? Тогда грош тебе цена, как специалисту…

– Я приняла меры предосторожности…

– Предполагаю. Наши ребята видели тебя…

– Уже это гарантия, что меня никто не заснял, – Виктория не упустила случая обратить минус в плюс.

– Ты должна осознавать, умница, в какую гущу попала, – он посмотрел на нее хмуро, из-под бровей. – Я могу сделать для тебя по старой дружбе только одно: Президент в скором времени начинает предвыборное турне, первый город – Ярославль. Ты сегодня же уезжаешь туда в командировку и проводишь комплекс предварительных мероприятий. Бригада приедет попозже, но многое ты сможешь сделать и сама, поучишь там местных… Я не хочу садить тебя под замок. Инструкции получишь у Карлика. Иди.

Оставив диктофон на столе, Виктория покинула кабинет шефа. Она была так взволнована, что даже забыла попрощаться…

* * *

Наум Кожинов,

12 часов 15 минут дня,

25 марта 1996 года,

Кремль

Кожинов закончил прослушивать разговор Виктории и Липкина. Интересный, конечно, разговор…

Задумался, припомнил на первый взгляд незначительную деталь: Макарова, докладывая о наружной слежке, сказала, что Смоленцев встретился с «неизвестным мужчиной» и что пленка в лаборатории. В лаборатории…

Кожинов набрал номер технического отдела: – Это Кожинов. Мне – фототехника…

– Одну секунду…

Когда к телефону подошел фототехник, генерал спросил:

– Макарова брала у тебя что-нибудь в последние дни?

Последовала полусекундная пауза, которая совсем не понравилась Кожинову.

– Отвечать! – рявкнул генерал.

– Фотографию из брака, где Смоленцев и Липкин, – зачастил испуганный фототехник. – Но что здесь такого? Ведь все и так шло через нее…

– Не люблю я этого «ведь», – оборвал парня Кожинов. – Исключи его из своего лексикона… Подожди-ка…

Кожинов взял переговорное устройство:

– Всем постам: задержать Макарову, срочно доставить ко мне в кабинет в сопровождении.

Из переговорника прозвучал ответ:

– Контрольно-пропускной. Макарова покинула здание десять минут назад.

Генерал скрипнул зубами:

– Отбой.

Потом сказал трубку:

– Степан, зайди ко мне. По дороге вспомни все подробности визита Макаровой за фотографией.

Потом еще сделал звонок:

– Сухотин, принеси мне запись Принцессы, вчерашний день с девяти до одиннадцати.

– Сию минуту…

Генерал крикнул в дверь:

– Дежурный!

В дверях появился дежурный сотрудник:

– Я.

Кожинов буравил его злыми оловянными глазами:

– Отправься по всем секретаршам президентского корпуса и выясни, не забегала ли вчера около одиннадцати часов утра Макарова, чтобы снять ксерокопию с одиночного листика.

– Да, товарищ генерал, – дежурный смотрел на него преданными глазами.

– Это был список, без грифов, только подпись. Им за это ничего не будет. Быстро.

Через несколько минут, прослушав начало разговора Виктории и Елены Монастырской, Кожинов вытер обильно вспотевший лоб и вызвал к себе заместителя – полковника Карпика. Подумал: хорошо, что хоть один надежный человек есть под рукой.

Когда Карпик вошел, спросил его:

– Виктор Иванович, Макарова к тебе за инструкциями, конечно, не заходила?

Тот покачал головой:

– Она предпочитает выходить сразу на вас… Меня это задевает, конечно, но терплю…

Генерал все вытирал платочком пот со лба:

– Вот что, срочно группу на выезд с обыском квартиры Макаровой.

Карпик решил, что ослышался:

– С обыском?

– Я что?.. Изъясняюсь по-древнегречески?

У Карпика дрогнули щеки:

– Она живет у Орлова, своего деда. Сами понимаете, как обидим старика. А у него – связи…

– Да помню я! – сверкнул глазами генерал и повысил голос. – Обыск!.. – потом немного успокоился. – Кстати, о связях… Проверь все связи Макаровой, все окружение, все места, где она может залечь на дно.

– Вы хотите сказать, что птичка уже упорхнула?

– Именно так. Из-за чего же тогда весь этот сыр-бор?

– Как все быстро, однако…

Карпик спешно удалился.

Кожинов, вполголоса матерясь, снял трубку с особого аппарата правительственной связи. Тут же откликнулся дежурный офицер на коммутаторе.

Генерал, взяв себя в руки, нейтральным тоном сказал:

– Председателя ФСБ.

– Минутку…

Почти сразу же послышался знакомый голос главного фээсбэшника:

– Слушаю.

– Дмитрий Иванович, требуется серьезная помощь.

– А, Наум Степанович, – узнал председатель ФСБ, – для тебя – всегда рад. В чем проблема?

У Кожинова задергалось веко:

– Сам знаешь, какая у меня запарка. А тут еще сотрудница Макарова Виктория Васильевна скрылась двадцать минут назад с секретными документами. Я сейчас пошлю фотокарточку твоему техотделу и краткое досье, а ты уж прими меры по полной программе.

– Хорошо, Наум. Я смотрю, день чудес сегодня. Что, «крот» сидел?

– Не похоже, просто сбрендила девка. В зеленом возрасте такое изредка случается. Идеалы, знаешь… Но от этого мне не легче, натворит дел.

Фээсбэшник уточнил:

– А она из тех, кто может натворить?

– Считай, высококлассный специалист.

– Ну надо же!.. Хорошо, пересылай фото, я накачку дам. Куда она должна стремиться?

Кожинов секунду-другую поразмыслил:

– Она будет в городе и не исключено, что может попытаться связаться со средствами массовой информации. Знаешь, как это бывает?

– Понятно. У тебя все?

– Погоди, – в голове у Кожинова мелькнула догадка, – а где сегодня твой самостоятельный майор?

– Майор?

– Ну тот, который у меня работал?

– Бондарович? Сейчас проверю.

Через минуту ответ был готов:

– Алло, Наум Степанович, майор с утра в Лефортово занимается своими ворами. Я же его отстранил по твоей просьбе от дела Смоленцева.

– Ну, спасибо, а он точно в Лефортово? – Кожинов нервно теребил себе подбородок.

– Обижаешь, Наум, я позвонил Щербакову, потом в тюрьму… У майора своих дел невпроворот. Я думаю, он даже рад, что его отстранили.

– Значит, не дурак… Ну бывай!..

* * *

Александр Бондарович,

час дня,

25 марта 1996 года,

камера для допросов в Лефортово

Александр дожидался, пока покормят заключенных, не желая зря досаждать Севе Могилеву, все равно обожрет кого-нибудь. Севу перевели за это время в общую камеру. Но он вряд ли от этого пострадал. Воровской авторитет в общей камере – то же, что у себя дома… Или в профилактории. Ему и место получше уступят – поближе к окну, подальше от параши; и шестерками сразу обзаведется, которые каждое его слово станут ловить, исполнять малейшее желание, прислуживать… Очень старая система, которая работает практически без сбоев…

Александр от нечего делать листал у дежурного офицера пачку «желтых» московских журналов вольного содержания, пока не натолкнулся на серию фотографий под заголовком: «Как отдыхают принцессы».

Он принялся рассматривать южные фотографии, где была запечатлена Елена Монастырская в компании с Виктором Смоленцевым. Однако не эти фигуры сейчас заинтересовали Бондаровича… Фотографии были мутные, видно, снимали издалека длиннофокусным объективом, отчего сбивалась резкость. Внимание Бондаровича привлекло женское лицо на заднем плане, – он отыскал фигурку этой женщины и на другом снимке. Сомнений быть не могло, Виктория Макарова сопровождала эту пару в поездке на курорт.

Открытие для Банды было не из приятных.

Вот тебе и лейтенант Макарова!

Она, оказывается, лицо приближенное. По крайней мере, была. До некоторых пор. А потом что произошло?.. Чем-то не угодила?.. Или конфликт?.. История знает много случаев, когда подчиненный начинает исподволь воздействовать на своего начальника. В силу разных причин: иногда просто потому, что оказывается умнее, или честолюбие покоя не дает, или узнает про своего начальника столько всего… что чувствует себя защищенным этим знанием и начинает накачивать права… Как бы то ни было, но какая-то собака между ними пробежала. И Макарова пошла на повышение. Или все-таки – понижение?.. В этом клубке было много нитей и много же концов. За какой тянуть – неискушенному в большой политике и в закулисной кремлевской возне Банде было непонятно. И не очень-то хотелось, подобно котенку, тыкаться мордочкой во все углы…

Александр помассировал глаза; они уставали в последнее время.

…Но девушка явно попала в беду, из которой самой ей не выбраться. И проницательный дед Виктории не поможет – разве что был бы он помоложе…

«Что за день, – подумалось Бондаровичу, – везде эта девчушка попадается, мистика какая-то. Если вечером тебя, друг сердечный, не застрелят, женись, старина! Хорошей семьи наследница… Интересно, через какие руки прошла эта квартира ее деда на Арбате».

Бондарович с трудом отвлекся от посторонних мыслей, когда к нему привели Могилевчука.

Авторитет заулыбался, будто встретил в каком-нибудь приятном месте старинного приятеля:

– Что ж ты меня, гражданин начальник, без нужды на нарах паришь? – с ходу начал Сева.

– Занят был, на то дело кинули, о котором мы с тобой по радио слышали.

– Во как, – уважительно оценил его вор. – Растешь, майор. И как, раскрыл?

Банда покачал головой:

– Еле ноги унес.

– Значит, с нами привычнее.

– Не поверишь, но по тебе я даже скучал, – язвительно усмехнулся Банда. – Я смотрю, ты уже здесь пообвыкся, подогрев получил, – Бондарович кивнул на пачку «Лаки Страйк», лежавшую на столе перед Севой.

– Угощайся, начальник, – радушно предложил тот; наверное, Сева чувствовал себя здесь скорее хозяином, нежели гостем. – Я на житье не жалуюсь, я все сдюжу и снова жить буду. А вот ты до старости дешевку курить будешь. От зарплаты до зарплаты копеечки считать…

Это была старая тема. Почти каждый вор ее поднимал перед Бондаровичем с того или иного конца.

– Не заводи волынку, – миролюбиво заметил майор, раскладывая документы на столе. – Переходи, голубчик, сразу ко второму действию.

Авторитет чувствовал себя независимо:

– Хорошо, начальник. Посоветовался я с корешами.

– С адвокатами, – уточнил Бондарович.

– Ис ними тоже. Так вот, порешили мы, что ты мне туфту заправляешь насчет того, как ты на меня круто наедешь и прижмешь.

Банда кивнул:

– Мысль ясна. Корешей мы отметаем априори, потому что они тебе передают с воли: «Сева, отдыхай спокойно, твоя доля в банке»… А сами в это время захватывают новые позиции. Логично?

– Говорить вы здесь умеете.

– Если бы было как-то иначе, я бы удивился… А вот насчет серьезных советчиков сейчас мы карты и раскинем.

– Сдавай, начальник.

Александр положил на стол тоненькую папочку:

– Пришли первые интересные сведения из Интерпола. Вот данные по СП под названием «Русско-Американское». Беспошлинный ввоз спиртных и табачных изделий, работает под крышей Кобзона и Кикалишвили. Япончик только наладил с ними хороший устойчивый контакт, как все вдруг сгорело…

Сева равнодушно хмыкнул:

– Моей доли там нет.

– Нет так нет, – Бондарович поднял другой листок, поглядывая краем глаза на Могилева. – Тогда «Ассоциация XXI век», тоже находится в Америке. Знаешь такую?

Сева прищурил глаза.

Банда улыбнулся:

– Правильно щуришься. Хреновые у нее дела. Низкосортная водка с чужими наклейками. Здесь тоже нет твоей доли?..

Сева Могилев, покуривая, хранил молчание.

Александр продолжал:

– Так вот, заводик в Нью-Йорке закрыт, товар арестован и тут, и там, и счета арестованы. Это я тебя, похоже, огорчил. Или все еще бодрое настроение?

– Ну, давай, огорчай дальше, – сделал глубокую затяжку Сева. – Может, и я тебя чем огорчу.

– Подкуп, угрозы, подначки, – однообразно мыслишь. По делу продолжать?

– Да.

Александр поднял третий листок:

– В Будапеште арестован счет предприятия «Атком», филиал в Вене.

– …мать! – произнес сквозь зубы Могилевчук.

Банда спокойным голосом продолжал:

– На счету – один и семь миллиона долларов. Это хвост от сделки по поставке оружия из Германии в Турцию. Ты не успел его спрятать. Интересно, много ли там твоих денег?

Сева играл желваками:

– Нисколько, теперь все ваши.

– Венгерские, – поправил Бондарович. – Поздновато их накрыли. Общая сумма сделки была восемнадцать миллионов. Но проблема для тебя не столько в потерянных деньгах, сколько в последствиях.

– Каких последствиях? – насторожился Могилевчук. – Ты о чем, начальник?

– Перекрыты старые каналы. Понятно, что твоими приятелями будут найдены новые. Или ты сомневаешься?

Сева молчал, делая частые нервные затяжки.

А Александр все закручивал гайку:

– Воровской ум – надо отдать ему должное – изворотлив и является частью финансовой системы мира. Но искать и организовывать новые каналы будешь не ты. А следовательно, и доли в них иметь уже не будешь… Никаких перспектив! Из-за решетки выйдешь – гол как сокол. Сто граммов купить будет не на что… – Банда вздохнул. – Не хотел бы я оказаться на твоем месте. Лучше уж буду от зарплаты до зарплаты свои копейки считать… Ну, что, будем переходить к третьей части балета? Или еще поворошим твои хреновые дела?

Сева загрустил:

– Что я буду иметь в гарантии? Если, конечно, гарантии возможны. И что от меня надо?

– Вот это уже деловой разговор, – Александр захлопнул папку. – Нужно от тебя, во-первых, влияние на ход событий.

– Каким образом?

– «Фирма» должна не поощрять, а даже примерно наказывать тех, кто оказывает помощь в террористических актах. Мотивация здесь простая и ясная: пользы от таких дел – ноль, а шуму много, менты звереют.

– Мы и так не приветствуем эти дела.

Банда закурил:

– Активнее будете «неприветствовать».

– Ты меня в «актив» не записывай, – обиженно поджал губы Могилевчук.

– А я тебя вообще не записываю, хотя мог бы поставить магнитофон, тихонько нажать на кнопку и шантажировать потом, как ты со мной торгуешься.

– Денег нет на технику? – пытался подколоть Сева. – Я дам. Не жадный…

Бондаровичу нравился разговор.

Вот это и называется «разработка объекта». Точнее, словесная ее часть: бесконечные беседы, в которых можно лишиться умения разговаривать нормально. Иногда такие беседы, сплошь состоящие из намеков, полунамеков, намеков прозрачных и не очень (даже если говорящие не прибегают к помощи пресловутой фени), вообще напоминают птичий язык – для человека непосвященного, разумеется. Но специалисты типа Банды в стихии таких бесед – как рыба в воде…

Сева с полной ответственностью предупредил:

– Учтите, что никаких подписок я давать не буду.

– Мы подписки уже много лет не берем. Нам порядок в городе нужен, а не твои каракули.

– Ас денег арест снимете?

Бондарович демонстративно подавил зевок:

– Напишешь в Венгрию, попросишь. Ты парень грамотный… Может, уважат твою просьбу?

Как и следовало ожидать, Могилевчук проглотил эту пилюлю и перескочил на следующий пункт:

– Я ничего не слышу о своих гарантиях.

– Об этом поговоришь в другой раз и не со мной.

– Правильно, майор – это не гарантия…

Допрос, или беседа, или еще точнее – взаимное обнюхивание длились еще несколько часов. К обоюдному удовлетворению.

Время от времени Бондарович, дабы стимульнуть процесс переговоров, открывал свою тоненькую папку и зачитывал новый документ. Конечно, если бы не эти бесценные листочки с информацией от Интерпола, Севу Могилевчука было бы не так просто разложить на лопатки. Он все же был крепкий орешек. Но именно потому, что Сева был орешек крепкий – очень уважаемый в своей среде авторитет, и к слову его братва, ох как прислушивалась, – ФСБ его и разрабатывала.

Наконец настала Александру пора ехать на назначенную встречу. Туда, где слушали Бирна… Александр все удивлялся. Цепкая память у Виктории, однако. В течение беседы с Могилевом Банда не раз взглядывал на часы. И вспоминал про приближающуюся встречу с Викторией. При этом всякий раз у него томительно замирало сердце – примерно как у девятнадцатилетнего юноши перед встречей с любимой девушкой. И эта собственная реакция тоже удивляла Александра. Он давно уже привык думать о себе как о достаточно заматеревшем и искушенном волке…

* * *

Наум Кожинов,

6 часов 50 минут вечера,

25 марта 1996 года, в рабочем кабинете

Генерал прохаживался по кабинету в глубокой задумчивости. Было, что проанализировать. В деле тут и там торчали концы, которые требовалось как-то связать. Но Макарова какова!.. Он надеялся, очень надеялся на ее помощь; он видел хорошие перспективы для нее. А она не только «сошла с рельсов», но еще ему палки в колеса ставит…

Зазвонил телефон правительственной связи. Кожинов с неохотой взял трубку:

– Да.

– Послушай, Наум Степаныч, какую я для тебя пленку раскопал, – это звонил председатель ФСБ; он явно был доволен собой. – Что-то у меня фамилия Бондарович в голове вертелась после нашего с тобой разговора, дай, думаю, проверю, с кем он сегодня разговаривал.

Кожинов оживился:

– Так…

– Ну ты же знаешь, у нас аппараты на контроле…

Генерал Кожинов в нетерпении заерзал на стуле:

– Не тяни, Дмитрий Иванович.

– Половина десятого утра… Слушай…

В трубке после тихого щелчка зазвучали мужской и женский голоса. Молодые люди договаривались о встрече:

«Встретимся? Когда вы можете, после работы?»

«Ну, часов в семь. Если ты к тому времени уже закроешь свой ларек».

«Хорошо. Успеете добраться до этого, как его, ну, где Бирна слушали…»

«A-а, понял. Договорились».

«У меня жетончика больше нет, позвони дедушке, а?»

«Хорошо, что сказать?»

«У меня свободного дня не получилось, я к нему не смогу заехать. Вообще, если что, звони ему, у меня-то нет телефона, а он знает, как передать через знакомых»…

Отключив запись, председатель ФСБ довольно засмеялся:

– Ну, как, Наум, похоже на твою девицу?

– Совсем непохоже, Дмитрий Иванович, – в расстроенных чувствах ответил Кожинов. – Но очень похоже на кодовый язык. Спасибо тебе.

– Сочтемся. Ты с МВД связывался?

– Нет, не их полета птицы, не по зубам.

– Ну ладно! Тебе виднее, генерал…

Повесив трубку, Кожинов удивился еще раз. Что же это происходит, господа? Когда они успели снюхаться? Вот времена пошли! Вот молодежь – чтоб их!..

По внутреннему телефону генерал набрал номер своего заместителя:

– Карпик!

– Я, Наум Степанович.

– Кто у тебя за майором Бондаровичем приглядывает? Еще не снял наблюдение?

– Один момент…

После секундной паузы (верно, заглядывал в график) заместитель ответил:

– Рабчук на машине.

– Свяжи меня с ним.

Связь была подключена почти мгновенно. Сначала слышались какие-то помехи, треск; потом раздался бодрый голос:

– Рабчук на связи, товарищ генерал.

– Доложи обстановку.

– В шесть пятнадцать объект покинул Лефортово…

– Он один?

– Один, товарищ генерал…

– Дальше.

– Я сопровождаю его сейчас в районе Филей.

– Ну, и как он?

– Крутится; насколько я понимаю, – высматривает хвост. Мне его долго не удержать. При всем моем желании.

– Что? Красиво крутится?

– Да. Специалист.

– Будь аккуратен, это то самое. Знаешь, как работают ювелиры? Над каждым движением резца думают. Вот и ты думай над каждым своим движением. Понапрасну не дергайся…

– Да, понял.

Кожинов продолжал усталым голосом:

– В семь у него назначена встреча в каком-то условном месте «где Бирна слушали». Что это может быть?

Рабчук глубокомысленно заметил:

– Если слушали, то это музыка. Может быть, концертный комплекс на Горбушке?

– Подожди.

Генерал обратился в переговорное устройство:

– Внимание, все посты! Где в Москве можно было «Бирна послушать»? Предположительно, это музыкант.

Кто-то тут же отозвался:

– В парке Горбунова, товарищ генерал. Был там концерт Дэвида Бирна, я видел по телевизору.

Кожинов промокнул платочком лоб:

– Молодец! Смотри почаще!..

Рабчук отозвался:

– Ну, что, товарищ генерал?

– Ты слышал?

– Слышал.

– Действуй осторожно…

* * *

Бондарович и Макарова,

7 часов вечера,

25 марта 1996 года,

кафе «Восточное» возле парка Горбунова

Бондарович время от времени внимательно посматривал в зеркало заднего вида, – всякое может быть.

«Вроде, чисто за спиной. Как знать, может, и пораньше надо было выехать, покружить по городу хорошенько… В двух-трех ситуациях отсечь предполагаемый хвост. Не собой ведь рискую…»

Место было назначено довольно неопределенное. Но иначе – как? Виктория, понятное дело, знала, что служебный телефон Бондаровича прослушивается. Поэтому осторожничала. Молодец!..

Александр крутился по переулкам, не забывая поглядывать в зеркальце.

«Ничего! Как-нибудь не разминемся… Она ведь тоже понимает, что место назначено неопределенно. Поэтому должна занять соответствующую позицию – с хорошим обзором… Надо еще для верности покружить вокруг парка… А может, подойти пешком к концертному комплексу? Впрочем, туда можно и подъехать через южные ворота».

Александр проехал вдоль главной – восточной – стороны, свернул направо и подъехал ко въезду в парк. Из кустов появилась женская фигурка в темном плаще.

«Ага! Вот она – красавица!»

Он притормозил.

Стремительно скользнув на переднее сидение, Виктория просто сказала:

– Здравствуй.

Александр посмотрел на нее с удовольствием:

– Добрый вечер, – ему нравилась девушка, ему (к его удивлению) нравилась и ситуация.

Он тихонько ехал вперед.

Виктория кивнула куда-то за окно:

– Там в парке есть довольно тихое местечко, кафе «Восточное», давай поговорим там.

– Давай поговорим… – Александр пожал плечами и повернул направо.

У Макаровой блеснули обидой глаза.

– У дедушки был обыск; всю квартиру перевернули гады. Так что сомнений уже никаких – я в розыске. Можешь задержать и сдать важного государственного преступника. Знаешь, как похвалят? – грустно сказала Виктория.

– Я вчера ночью одного вашего «телефониста» пытался задержать. Чуть кота не лишился, но задержал только куртку и кепку, – шутка получилась не очень смешная, наверное, потому, что Александр много внимания должен был уделять дороге; он все еще опасался, что притащил за собой хвост; однако напряжение Виктории несколько разрядилось.

Девушка хмыкнула:

– Кстати, Кожинов взял пакет, повертел его и только буркнул: «Ладно», – она опять показала за окно. – Сейчас налево. Не гони, скоро остановка.

– Знаю…

В кафе, стены которого были расписаны в очень непонятном стиле (если все же набраться мужества и попробовать выразить этот стиль словами, то получится что-то типа «Кошмар меломана»), сидели две стайки молодежи. Денег у них – не трудно догадаться – практически не было, и веселились они по большей части за счет резервов хорошего настроения и небольших доз недорогого российского пива.

Александр и Виктория сели за столик, взяв в буфете по чашке кофе.

Девушке, которая, по-видимому, замерзла, ожидая Александра, горячий кофе пришелся очень кстати.

– Что это такое странное играет? – спросила Виктория.

– М-м, это, насколько я помню, Кустурица, – блеснул эрудицией Банда. – Нравится? Музыка к фильму «Аризона Дрим», он югослав.

– Чувствуется.

– С чего начнем, Виктория Васильевна?

– Не знаю, абсурдная ситуация, – девушка, обхватив чашку ладонями, грела замерзшие пальцы. – Я знаю, что поступок необходим, но очень сомневаюсь, то ли я делаю.

Александр улыбнулся:

– Остапа понесло?

– Что вы сами думаете обо всем этом?.. – Виктория неопределенно повела рукой, жестом пытаясь помочь языку. – Вы же как бы прикоснулись.

– Я гораздо менее вашего осведомлен о кремлевских играх. Не моя стихия. Но совершенно уверен в том, что Глушко не убивал Смоленцева.

– Почему вы уверены? Уверен – сильное слово, – она сделала маленький глоток.

– По двум причинам, Виктория Васильевна. Первая: Глушко истерик и малоуправляемый человек, как-то он даже бросил стаканом в Смоленцева…

– Теракт, – заметила девушка.

– Демонстративный жест всего лишь, но не попытка нанести реальный ущерб здоровью. Так вот, Смоленцев, зная скандальный и порывистый норов Глушко, не расслабился бы в его присутствии до такой степени, чтобы пропустить удар пепельницей в височную область.

– Браво, – проаплодировала Виктория. – Это меня убеждает. За врагом всегда искоса следят. У Смоленцева хорошая реакция, хорошая спортивная форма. Я это доподлинно знаю.

– Приходилось поиграть на корте?

– Во всяком случае – видеть, как он играет… Он ведь и в горячих точках сколько раз бывал… Действительно, этот аргумент очень важен.

Бондарович кивнул:

– Подозреваемый Глушко по сравнению с ним – хлюпик.

– А второе?

– А второе: обширная гематома на левой скуле. Вкупе с повреждением нескольких шейных позвонков это позволяет точно установить причину смерти: его ударил ногой в голову хорошо тренированный боец и убил этим ударом. Остальное – декорации для дураков.

– Пожалуй, и тут вы правы, Александр, – Виктория была очень рада, что обрела в его лице союзника (и какого!); ее одну машина кремлевских интриг раздавила бы в два счета. – Вы знаете, что и ручка подкинута?

– Да, я допрашивал Глушко.

– Вот как. Значит, вас беспокоит именно эта сторона дела? Но вы знаете, что дело, сфабрикованное вокруг Глушко, – только надводная часть айсберга?

Александр посуровел:

– Догадываюсь, Виктория Васильевна. Но мне становится неуютно, когда под расстрельную или, по крайней мере, многолетнюю статью идет невиновный человек.

– Я уверена, что срок ему не грозит.

– А я не уверен, простите. И спать бы спокойно не смог…

– У него будут лучшие адвокаты от блока коммунистов. Во всяком случае, один из их лидеров так утверждает. Вообще, арест Глушко – маневр для отвода глаз. Или провокация.

Виктория, отогревшись, сразу очень похорошела.

– Это вы? – Бондарович внезапно протянул Виктории журнал с южными снимками.

– Да, – Виктория с неудовольствием откинула журнал в сторону. – Я была в личной охране Елены.

– Не сошлись характерами? – Александру было просто любопытно знать что-нибудь про этот период жизни Виктории.

Девушка слегка поморщилась:

– Не то чтобы не сошлись, мы долгое время неплохо ладили. Знаете, такие стабильные отношения – чуть-чуть на дистанции?.. – Виктория задумалась, припоминая. – На одной из дач в кругу Смоленцева была довольно грязная история.

– Это уже интересно! – улыбнулся Банда.

– Охранник Борис, сейчас он повсюду сопровождает Елену, грубо попользовался какой-то молоденькой те ле девочкой. Я стала возмущаться, и тут меня поразило полное спокойствие и Смоленцева, и Елены. И действительно, девочке утром пообещали какую-то рольку или программу, и она за завтраком уже вовсю улыбалась. Я же предстала перед всеми какой-то дурой, белой вороной. Борис с тех пор ухмыляется, видя меня, и как бы намекает, что мне тоже с ним понравилось бы. В общем, не те возникли обстоятельства – и сложились неизвестно в чью пользу…

– Пожалуй, в пользу теледевочки, – пошутил Александр.

– А вы знаете, действительно! – оживилась Виктория. – Я не думала в этом направлении. Но, кажется, после той рольки у нее дела пошли в гору. Я видела ее потом в двух или трех клипах. Хотя не могу сказать с уверенностью: может, ею еще кто-то пользовался?

– Ясно. У меня давно создалось впечатление, что на телевидении праведникам не место… Что вы намерены делать дальше? – он перевел разговор ближе к теме. – Ведь не напрасно же вы втянули меня в это предприятие, – Бондарович рассеянно посматривал за окно; следующую фразу говорил, как бы удивляясь сам себе. – Странно, но я с охотой полез в это бесперспективное и опасное дело.

– Вы считаете его бесперспективным?

– А вы так не считаете?

– Когда была одна, – считала. А теперь…

– Хотите сказать, мы вдвоем сила?

– Примерно так…

– Что ж, мне нравится ваш оптимизм. Он вдохновляет и меня… Итак, ваши планы…

Виктория, видя его реакцию, почувствовала себя много увереннее:

– Я собираюсь узнать, кто убил Смоленцева и с какой целью. Существует весьма ограниченное количество вариантов, и я хочу спровоцировать «момент истины». И считаю, что у меня есть шанс, если вы мне…

Виктория вдруг изменилась в лице и резко толкнула, – переворачивая, – столик на входивших в заведение двоих молодых людей.

Один из них крепко получил по бедру и со стоном упал, а второй хорошо отработанным движением выхватил пистолет и скомандовал:

– Лечь! Руки за голову!.. – при этом потянулся левой рукой за наручниками, что висели у него на поясе под расстегнутым пальто.

Как говорится: размечтался!

Ясно, что до конца провести свою идею в жизнь парень не сумел. Не позволили обстоятельства.

Александр ловко поднырнул ему под руку, когда в той поднимался пистолет на уровень груди, и сделал ему переворот с подсечкой. Рука оказалась вывихнута, а молодой человек упал. Он, видно, совсем упустил из внимания, что перед ним противник, который кое-что умеет, – не исключено, что даже лучше его самого.

Виктория и Александр метнулись к дверному проему, за которым была кухня.

Макарова выхватила пистолет, Бондарович, поколебавшись – если полусекундную задержку можно назвать колебанием, – последовал ее примеру.

Двое поваров – молодые парни в накрахмаленных белых колпаках – побледнели, увидев в руках ворвавшихся людей пистолеты. Эти парни сами стали едва ли не белее своих колпаков. Глаза у ребят в испуге округлились.

– Всем стоять спокойно! – скомандовал Банда. – Смотреть на меня…

Он переводил пистолет с одного на другого – на всякий случай нагонял страху, дабы быть спокойным за свой тыл.

Один из поваров, выронив на плиту половник, даже поднял руки.

Взволнованно дыша, Виктория и Александр пробежали через кухню. Девушка бежала первой, Банда за ней.

Она крикнула:

– Тут должен быть выход.

Разумеется, выход здесь был.

Задняя дверь – большая, обитая жестью, – вела в хозяйственный дворик, загроможденный, как обычно для таких двориков, тарой. Дальше были видны ворота…

Виктория оглянулась на Александра:

– Бежим?

Беглецы собирались уже выскочить наружу, как в воротах, за которыми открывался заросший старый парк, появились фигуры еще двоих бойцов. Кто-то из них выкрикнул классическое:

– Стой! Стрелять буду!..

Виктория, не задумываясь, всадила две пули в створки ворот. В тихом парке выстрелы прогремели оглушительно. А звук рикошета был не из приятных.

Фигуры мгновенно исчезли из открытого пространства, тут же захлопали ответные выстрелы.

Куда ударили пули, не было слышно, – скорее всего, совсем в молоко. Стреляли как будто для острастки.

Тучи ворон сразу поднялись с деревьев в небо…

В поле зрения крутые парни из группы захвата не показывались, – видимо, знали, что имеют дело с чемпионом мира по стендовой стрельбе.

– Они стреляют неприцельно – огрызаются, – взволнованно сказала Виктория. – Или грохотом пальбы созывают на помощь своих.

– Назад! – резко, но тихо, скомандовал Александр.

– Почему? – Виктория растерянно посмотрела на него. – Попробуем прорваться. Прикроем друг друга…

– Хочешь устроить финал «Бонни и Клайда» по-русски?.. – Банда приглушенным голосом объяснил девушке: – Сейчас большая часть группы захвата бросится к месту пальбы. Тут уже мышь не проскочит.

– Ты думаешь, они будут стрелять на поражение?

– А ты думаешь иначе? – Банда оглядывал дворик, ворота. – Откуда мне знать, какой у них приказ?

Александр уже понял, что берут их люди Кожинова, отлично подготовленные в деле охраны, но не имеющие совершенно никакого опыта в операциях по захвату. Это – имеется в виду захват – просто не их специальность. Следовательно, они обязательно совершат кучу ошибок.

Банда оглянулся. Повара, как мраморные статуи, безмолвно стояли каждый на своем месте. Будто играли в детскую игру под названием «Замри». И как было приказано, они смотрели на Александра.

«Бедняги…» – их было даже жаль.

– Бежим назад! – скомандовал Александр и подхватил Викторию под локоть.

Пара новоявленных преступников снова пронеслась через кухню, нагнав, кажется, еще больше страха на поваров.

На входе в зал Александр и Виктория налетели на тех двоих ребят, которые первыми появились на сцене и первыми же получили свое. Ребята, мужественно хромая и морщась от боли, торопились на подмогу своим, намереваясь пробежать через кухню и выйти Александру и Виктории в тыл.

Их вторично сшибли: первый получил рукояткой тяжелого пистолета в подбородок, а второго Бондарович снес своей массой. Оба парня опять распластались на полу; у первого из подбородка хлестала кровь, он, матерясь, тянулся за пистолетом, который откатился по кафельному полу далеко в сторону; второй пытался подняться, но зацепился за ножку стула и с отчаянным грохотом опять растянулся на полу. Полы плаща задрались, и выглядел этот парень совсем не геройски…

Молодежная тусовка, сбившись в углу в плотную массу, увлеченно визжала – в основном девичьими голосами. Вот уж будет что ребяткам рассказать завтра в школе!

Перед входом в кафе, как и рассчитывал Александр, больше никого не оказалось, – все, кто был, поспешили стрелять на хоздвор.

– Бежим! У нас есть от силы минута!.. – Александр, увлекая за собой Викторию, побежал к выезду из парка, где метрах в двадцати за поворотом стояла его машина, и обнаружил, что она блокирована двумя «Ауди», на которых прибыли молодцы Кожинова.

– Вперед! Вперед! – поторапливал Бондарович, хотя видел, что девушка и так бежит на пределе.

Неожиданно вылетев к ближайшей из «Ауди», Александр первым увидел водителя, который услышал выстрелы и выбирался из машины, пытаясь одновременно сообразить, что ему делать в сложившейся ситуации. Должно быть, у водителя не было никаких распоряжений на этот счет – сам Кожинов не предвидел, что дело дойдет до стрельбы.

К огорчению водителя, ему пришлось выполнять команды Бондаровича:

– Лечь! Руки на голову!..

Парень подчинялся молча: сейчас было не его соло. К тому же он отлично понимал, что эти двое – отчаянные головы – в безвыходной ситуации могут и пулю вогнать: в плечо, в бедро… убивать вряд ли станут; крути не крути, а Виктория все-таки своя птица… Но и в плечо пуля – не сахар! Кому нужны такие приключения?.. Как минимум, пару месяцев на больничной койке – это еще если без осложнений.

Водителя обезоружили, велели лежать на земле, хлопнули дверцами, и через несколько минут беглецы уже мчались в сторону Фрязино.

– Ваши ребята совершенно не знают методики силового захвата, – поделился впечатлениями Александр. – Они как котята слепые, ей-Богу! На месте вашего Кожинова я бы провел с ними специальные учения.

– Мне стыдно за них, – чуть нервно хихикнула Виктория. – Но мы, к сожалению, тоже не знаем методики ухода от преследования органами правопорядка.

Александр взглянул в зеркало заднего вида:

– Почему же! Пока что за нами чисто.

– Удивительно. Неужели удалось уйти?

Банда еще не решил для себя один вопрос:

– Я думаю все же, что у них не было приказа стрелять на поражение.

Виктория все еще смотрела на пустынную дорогу:

– Мне тоже так кажется. Иначе мы остались бы лежать во дворике или в зале. Что-что, а стрелять в цель эти ребятки умеют, – у девушки от возбуждения слегка дрожали руки; заметив, что все еще держит пистолет, Виктория спрятала его в кобуру. – Не обольщайся, в следующий раз Кожинов может отдать им такой приказ.

Александр кивнул:

– Знать бы наперед, что у него на уме.

– Думаю, он тоже был бы не прочь знать наши планы…

## Глава 8. Или-или, одно из… трех

Бондарович и Макарова,

9 часов вечера,

25 марта 1996 года,

дорога

Машина шла легко. Это была не машина, а птица. Двигатель работал почти неслышно.

– Куда мы направляемся? – спросил Александр свою спутницу, когда миновала непосредственная опасность.

Виктория ответила неопределенно, но с мечтательной улыбкой:

– В уединенное место для отдыха новых русских, – девушка уже успокоилась.

– Гм, – только и сумел ответить Бондарович.

Виктория все же сочла необходимым пояснить (во всяком случае большого государственного секрета она не выдавала):

– Во времена, когда я опекала Елену Монастырскую, она вместе со Смоленцевым дважды бывала здесь – ну в этом месте, которое я хочу показать, – с компанией бизнесменов и телевизионщиков. Оба раза по нескольку дней. Хозяин знает меня и приютит, не задавая лишних вопросов. Помнится, мы были с ним в добрых отношениях.

– А если он в курсе последних событий?

– Что я в розыске? – девушка пожала плечами. – Он умный. Сам разберется.

– Принял к сведению… Продолжим анализ? – езда по вечерней дороге доставляла Александру видимое удовольствие. – Ты сказала… Прости, но я, кажется, перешел на «ты», сам не заметил. Это как-то естественно.

– Не ждать же брудершафта, – резонно заметила Виктория.

– Хорошо. Ты сказала, что круг наших подозреваемых весьма ограничен. Объясни.

Виктория собралась с мыслями:

– Мы выяснили, что Смоленцев в какой-то мере шел на контакты с коммунистами…

– Давай говорить проще, – бесцеремонно перебил ее Банда, – к примеру, у Елены сложилось мнение, что Смоленцев решил ее предать. Он снюхался с коммунистами и решил разыграть эту карту. Имело значение и желание личного мщения, так как Елена все-таки отдалила его от себя. Он явился ее шантажировать, требуя диких льгот и дотаций.

Девушка в некотором сомнении склонила набок голову:

– Дело в том, что Принцесса сама поручила ему составить список, но это может означать только то, что она нервничала и торопила развязку событий.

– Ясно. Что означал для Елены уход Смоленцева на сторону врага?

– Личный крах как политического деятеля. Это можно утверждать с полной уверенностью. Смоленцев знал массу тайн, будучи в прошлом ее личным другом; знал план пропагандистской кампании, все предвыборные планы.

– Серьезно!.. – кивнул Бондарович.

– А если учитывать его прямой выход на средства массовой информации… Ее карьера оборвалась бы, не начавшись.

Александр мельком взглянул на Викторию:

– Как ты полагаешь, это достаточный повод для того, чтобы отдать приказ на убийство в собственном доме?

– Нет. Впрочем, трудно сказать, к каким угрозам может прибегнуть человек, мучимый обидой. Принцесса могла сказать что-нибудь такое… А ее охранник Борис – услышать и принять за приказ. Он – дурак. Он мог перестараться.

Было бы уже темно – если бы не свет фонарей и окон; Банда внимательно следил за дорогой:

– Тогда какова здесь роль Кожинова?

– Тут все просто: он прикрывает Президента, для которого такая история – политическая гибель. Кожинов делает свое дело. Хоть мытьем, хоть катаньем – любыми путями выгородить Президента. Кожинов просто намеренно топит первого попавшегося под руку идиота… Но мы ведь обговариваем лишь одну конкретную версию.

Опять пошел дождик. Город погрузился в глухую черно-серую мглу.

Фары встречных машин мутными пятнами мелькали в мелкой мороси.

Александр включил «дворники», потушил сигарету.

– Виктория, а насколько ты веришь в эту версию?

– В том-то и дело, что не знаю. Елена – здравомыслящая уравновешенная женщина. Но я ведь помню ту историю, из-за которой ушла с должности ее личного охранника. Елена отнеслась к моим порывам вмешаться удивленно и, что самое неприятное, высокомерно. Для нее просто ничего не значили проблемы какой-то актрисочки. Казалось, она просто не верит, что столь низкое существо, как смазливая глупенькая актрисочка, способно чувствовать боль или стыд, или еще какие-то человеческие чувства. Насколько развился у Принцессы этот комплекс с тех пор, я не могу судить. Если паранойя власти проникла в ее сознание, то ей вполне могло показаться, что жизнь Виктора Смоленцева не слишком важная штука, когда речь идет о ее амбициях. Остальное – вопрос случая и недостаточной опытности в таких делах.

– Понятно, Виктория. А не мог, например, сам Кожинов организовать это для нее?

Девушка покачала головой:

– В Кремле – нет. Для нее – нет.

– Почему?

– Они терпеть друг друга не могут.

– Кто еще в списке?

– Сам Кожинов.

Александра очень увлек разговор:

– Ты подозреваешь его в предательстве?

– Он верный цепной пес. Но он тоже привык за эти годы к власти, – Виктория с легкостью строила разные модели, демонстрируя ясный хороший ум. – Теперь, когда власть Президента находится под большим вопросительным знаком, Кожинов мог захотеть остаться на своем посту – или где-нибудь рядом – и при новом Президенте. Такие случаи бывали, причем, чаще, чем любые другие.

– Что делать в этом случае? – время от времени поглядывая на девушку, Александр открыто ею любовался.

– Попытаться раскрыть Президенту глаза.

– Как? – изумился Банда.

– Через ту же Елену.

Александр задумался на минуту:

– Я понимаю, что мы должны в первую очередь встретиться с Монастырской. Ты в состоянии как-то связаться с ней?

– Я видела список ее мероприятий на завтра, мы ведь… – она запнулась, – обеспечиваем охранные мероприятия. Можно что-то придумать.

– Хорошо. Что у нас на третье?

– Вся эта катавасия может быть происками некоего третьего лица.

– Стоп, Виктория, – вздрогнул Бондарович, – ключевое слово – «катавасия».

Бондарович начал высматривать что-то на обочине и подрулил в конце концов к таксофону. Когда парень вышел из машины, Виктория последовала за ним. Номер, который набирал Александр, был ей незнаком.

– Алло, Марина Григорьевна, – несколько заискивающим тоном проговорил Александр, когда абонент ответил, – я снова не смогу появиться дома, срочные дела, служба, понимаете… Вы покормите котика, пожалуйста, – Банда досадливо скривился, – мне крайне неудобно, но я даже не уверен, есть ли что-нибудь в холодильнике…

Не то связь работала так хорошо, не то голос Марии Григорьевны был чересчур громок, но даже Виктория слышала, как старушка сказала:

– Помолчи, милок. Я к тебе заходила уже, так на меня накинулись и обыскали. Страху нагнали… Засада у тебя. Кота – сердешного – заперли в ванной и голодом морили… Я Филю забрала все-таки к себе, настояла, а их выругала всех. Так что пусть живет у меня твой хищник, пока не вернешься.

– Вы просто золото, Марина Григорьевна, я давно уже ваш должник, – поцеловал Бондарович микрофон и поскорее повесил трубку, – пока не успели определить, в каком районе города находится автомат.

Виктория тихо засмеялась:

– Я-то думаю, что за ключевое слово «катавасия», а он больше всего за кота переживает. Заинтриговал меня – хуже некуда. Так и говори, что «котовасия»… – кот Вася… Ей-Богу, надо обязательно увидеть это сокровище.

Александр улыбнулся ей в ответ:

– Бабе Марине я давно уже дал дубликат ключей – из-за того, что часто не могу вовремя вернуться и покормить кота. Она каждый вечер звонит в дверь, и если я не открываю, то входит и кормит зверя. А сегодня она попала в засаду, но кота однако спасла.

– Да, я слышала. Сколько хлопот вокруг него.

– А дома-то засада!..

– Это все из-за меня…

Александр, хмыкнув, сказал в пространство:

– Ерунда. Главное, я за кота спокоен… Жена, когда уезжала от меня, тоже пошутила на прощанье: «С котом жил, с котом помрешь». Неужели это была не шутка, а пророчество?

Виктория отвернулась и набрала номер:

– Позвоню Фаине Яковлевне.

– A-а, связная.

На том конце трубку подняли быстро.

– Алло, здравствуйте, Фаина Яковлевна.

В трубке раздался совершенно спокойный будничный голос с некоторой картавостью:

– Здравствуй, голубушка. У дедушки был обыск со скандалом, приезжал сам Карпик к концу, разрешил архив оставить и оружие не трогали. Засады нет, но вокруг дома, конечно, бродят молодцы. И в окна через бинокль глядят. Понимаешь, кого поджидают?.. – она сделала значительную паузу. – Видела Олю в магазине, дедушка просил по возможности звонить мне каждые два часа. Звоните, мне, старухе, веселее будет при деле.

Попрощавшись, Виктория объяснила Александру:

– Фаина Яковлевна – старая правозащитница. Именно поэтому она – идеальная связная, опытная и спокойная. Она, похоже, даже обрадовалась своей полезности.

– Странное сочетание – старый чекист и правозащитница.

– Они знакомы через Ольгу Борисовну и всегда испытывали друг к другу уважение. Дедушка ведь был на преподавательской работе и в подавлении инакомыслия в семидесятые прямого участия не принимал, да и не одобрял, если честно. Считал, что это глупость.

Александр открыл перед девушкой дверцу:

– Поехали?

В машине Виктория продолжила разговор:

– Так вот, в третьем варианте я почти не ориентируюсь. Мы обсуждали это с дедушкой вчера ночью. Он многое подсказал, но информации, к сожалению, было недостаточно. Не прибавилось ее и сегодня. Третьей силой, которая каким-то образом организовала этот кризис – или только пытается его использовать, – могут быть военные…

Александр быстро набрал скорость:

– Отставка Министра обороны тому подтверждение. Они не должны без боя сдавать свои позиции.

– Да, ведь за министром покатятся головы всей его гвардии, а размеры хищений в армии такие… – Виктория округлила глаза. – Но это отдельная тема.

Глядя сейчас на девушку, Банда не мог не улыбнуться:

– Я, пожалуй, больше здесь осведомлен. Это как раз по моей части.

– Но это может быть кто угодно: руководитель администрации, Секретарь Совета безопасности, даже ваш председатель ФСБ.

– Это вряд ли.

– Дедушка тоже так считает, – она была такая волнующая в эту минуту: щеки разгорелись, глаза так и сияли.

– Виктория…

Девушка почувствовала, что сейчас последует личный вопрос и повернула голову к Александру.

Тот с довольно сумрачным видом смотрел на дорогу:

– Почему вы все-таки обратились ко мне?

Виктория рассмеялась:

– Это тоже предугадал и посоветовал дедушка.

– Феномен какой-то, – ухмыльнулся Банда. – Без него нигде не обходится.

– Когда вчера вечером он посоветовал обратиться к вам в поисках союзника, я отнеслась к этому весьма скептически, – призналась Виктория. – Мне это показалось преждевременным и опасным. И в первую очередь для вас; на себя я уже махнула рукой… Но когда на следующий день я попала в шаховое положение, то почему-то, не раздумывая, позвонила к вам. Пошла на поводу у интуиции. А вот почему вы не подвели, – это для меня загадка. Ведь вы не Дон-Кихот какой-нибудь, а опытный оперативник. И вдруг ввязались в такую авантюру… Рискуя всем – благополучием… наверное, даже жизнью…

Она подавленно замолчала.

– Могли бы мне комплимент сказать, что-нибудь об открытом честном лице, – Бондарович понял, что пришло время поддержать девушку морально; он живо представлял себе, каково ей сейчас: ведь это по существу на нее объявлена охота; и какими охотниками! Голос у него был уверенный. – Я вам тоже сейчас скажу, что мне ваш дедушка понравился, вот я и решил рискнуть карьерой, свободой и жизнью.

– А помимо обыкновенной симпатии к дедушке? – живо отреагировала Виктория. – Я думаю, что его авторитет тоже сыграл свою роль в вашем доверии к моим проблемам и идеям.

– Вы правы. Но, кроме этого, мне не понравилась сама ситуация. Мне показалось, что вы тоже почуяли здесь предательство.

– А что же еще?

– Предательство на самом высоком уровне, которое может иметь фатальные последствия. Заметили, все варианты заключают в себе один и тот же процесс: упоение властью, страх ее потерять – и преступные предательские действия.

– Так оно и есть. Вот видите, мы с вами единомышленники! – обрадовалась Виктория.

Они давно уже выехали за город, и Банда развил порядочную скорость. Но быстрая езда нисколько не мешала ему поддерживать разговор:

– Я просто завяз одним коготком в очень крупном деле, которое уже нельзя выбросить из головы. Разве серьезный шахматист сможет пройти мимо интересной партии? Вот и я… Так что всей птичке пропасть.

– Но почему вы поверили моему странному звонку? – все допытывалась Виктория. – Почему не решили, что это какая-нибудь хитроумная проверка?

– Заметили, что мы снова перешли на «вы»?

– Душевные излияния всегда имеют схожесть с чем-то из романтической литературы.

– Пожалуй. У тебя просто кризис доверия. Что-то подобное всегда случается в переломные моменты судьбы, – рассудил Бондарович. – Ты воспитана в семье, где сильный и умный дедушка пользовался абсолютным доверием. Так?

– Он и сейчас – глава.

– Отсюда твое стремление браться за трудные дела, отсюда же поиск на службе такого начальника, которому можно верить во всех вопросах.

Виктория приглядывалась к километровым столбикам:

– Александр, поворачиваем направо.

Бондарович перестроился в правый крайний ряд.

Девушка припомнила:

– Как ни странно, Кожинов сегодня говорил мне почти то же самое. О том, что я просто потеряла к нему доверие. И сослал меня в Ярославль.

– В Ярославль?

– Да, он полагал, что делает благородный жест – спасает заблудшую овечку.

– А потом прислал группу задержания.

Виктория так и подскочила на своем месте:

– А как он нас вычислил?

– Отследили меня, судя по тому, что в квартире уже была засада. Хотя мне казалось, что я внимателен. Сама понимаешь, и не в моих интересах было приводить «хвост». А может, зафиксировали наш разговор по телефону… Не стоит над этим ломать себе голову.

– Да, пройденный этап, – согласилась девушка. – Какие шаги делаем завтра?

Александр закурил:

– В случае третьем, если сыр-бор затеяли третьи лица, мы ничего не можем предпринять самостоятельно. Надо будет либо искать сильных союзников, либо выходить из игры и надолго залегать на дно – где-нибудь в провинции. Сдаваться же в плен мы не собираемся?

– Нам придется опираться на того же Кожинова, – предложила Виктория.

Банда покачал головой:

– Ни в коем случае. Он нас просто пристрелит – как еще двоих подвернувшихся под руку идиотов.

Виктория лихорадочно перебирала в уме варианты:

– Значит, надо обезопасить себя.

– Пресса?

– Да, в этом случае может выручить только «четвертая власть». В большой политике уже были десятки прецедентов. В безвыходном положении многие обращаются к журналистам. Эта братия наименее коррумпирована. В погоне за сенсацией ведь каждый за себя…

– Терпеть их не могу, – признался Бондарович.

– Я тоже. Но есть среди них порядочные люди. Постараемся связаться через хозяина домика с Геной Рыпула.

– Кто это?

– Редактор отдела новостей в газете «Коммерсантъ Дейли». Авторитетный и порядочный человек. Но – гулена, каких свет не видывал. Мы с ним здесь в домике и познакомились. Потом я регулярно подкидывала ему новости от Кожинова.

Бондарович понимающе усмехнулся:

– Санкционированная «утечка информации».

– Именно.

– Нам будет сложно связаться с ним. Или ты другого мнения?.. Прямые звонки исключены, – как опытный фээсбэшник предупредил Александр. – Нас в первую очередь будут отслеживать на контактах с прессой.

– Как?

– В нашей службе есть целая система мероприятий. Здесь не только санкционированное прослушивание… Это наша епархия, – Александр на небольшой скорости вел машину по проселочной дороге; и эта дорога оставляла желать лучшего. – А что представляет из себя домик, куда мы едем? Кто его хозяин?

– Кулак-хуторянин.

– Живой с тех пор? – Бондарович удивленно воззрился на красавицу-спутницу.

– Правнук живой. Ему от прадеда остался хутор неподалеку от озера.

– А что прадед?

– В тридцатые годы был сослан в Соловки…

– Да, были времена похуже нынешних. Напрасно сейчас многие стонут… И, значит, не вернулся?

– Нет. Я разговорилась как-то с Николаем…

– Так зовут нынешнего хозяина?

– Да… Прадеда его казнили. Через много лет Николай узнал от одного человека, который тоже был в том лагере, но которому посчастливилось выжить, как казнили… Там, на Большом Соловецком острове есть гора Секирная… Многих казнили на ней: приковывали цепью бревно к ногам и сталкивали с горы; бревно катилось и тащило за собой человека; после такого ни одной целой косточки у казненного не оставалось…

– Представляю…

– Дед у Николая погиб в войну. Отец спился…

– А Николай, значит, в прадеда удался: хозяйский человек, хуторянин…

– Еще какой! Восстановил на хутор права. Лет пять назад перестроил его, поставил сауну, вырыл бассейн, организовал рыбалку, охоту, прокат верховых лошадей, серфинг, теннисный корт и еще Бог знает что.

– Представляю, кого мы там встретим, – присвистнул Александр. – Только компании «братвы» нам не хватало. Кое с кем мне б не хотелось встречаться. Воевать на несколько фронтов – это нам сейчас, поверь, не нужно.

– Я ведь тебе говорила, там появлялась даже Елена, – успокоила Виктория. – Хозяин держит марку – это приличное заведение.

В конце проселочной дороги на опушке леса показалось наконец то самое «приличное заведение».

Девушка облегченно вздохнула:

– Приехали.

* * *

Бондарович и Макарова,

10 часов 30 минут вечера,

25 марта 1996 года,

«уединенное место для отдыха»

Дождик, который много раз принимался в течение дня, опять перестал. Мелкий гравий шумел под колесами.

Оглядывая строения издалека, Александр и Виктория напряженно молчали.

Забора вокруг хутора не было, поэтому даже с большого расстояния было видно, что по двору передвигаются какие-то люди, купаются в открытом бассейне, над которым клубится пар. Все окна двухэтажного дома изящной модерновой постройки из камня и дерева горели ярким светом. Электричество здесь, как видно, не экономили, во дворе и вокруг открытого бассейна сияли, словно в городе, фонари.

На стоянке были видны три машины.

«Не так уж и много народа», – подумал Александр, припарковывая «Ауди».

Взгляд у Виктории был все-таки обеспокоенный. Девушка знала, что уверенность – уверенностью, но могут быть и неожиданности. Она ведь так давно здесь не была. Кое-что могло измениться… Возможно, ее тревожило и предупреждение Александра. Кожинов ведь не дурак: попытается просчитать наперед – куда отправится прятаться Виктория. К родственникам, к знакомым, в те места, где чувствовала себя уютно раньше. Кожинов ради такого дела может даже побороть неприязнь и проконсультироваться с Принцессой. А та недолго будет вспоминать: хутор Николая назовет в числе первых позиций…

Александр и Виктория не спешили выходить из машины. Банда на всякий случай расстегнул кобуру, а пистолет, конфискованный накануне у нерадивого водителя «Ауди», положил на сиденье, чтобы был под рукой…

Из дома уже спешил к ним хозяин заведения: крепкий коренастый мужчина средних лет.

– Добрый вечер, добрый вечер, кто к нам пожаловал? – веселым голосом приветствовал он гостей, еще не видя их лиц.

Виктория пристально оглядывала местность; вроде все было спокойно.

Хозяин заглянул в окошко водителя. У хуторянина были цепкие умные глаза и красивое волевое лицо. Вероятно, этот человек – не из тех, кого легко взять на испуг. Да и пугливые не отваживаются на собственное дело.

Глаза хозяина стали холодны.

– Здравствуйте, – сказал ему Александр.

Хозяин заведения заметно встревожился, поскольку не узнал гостя.

По-видимому, он подал какой-то знак, потому что возле дома вдруг шевельнулись и выдвинулись вперед молодые люди, – безусловно, охрана.

Нет, это не было похоже на засаду: «выдвинулись» молодые люди явно не с целью захватить, а с целью продемонстрировать силу…

– Не волнуйтесь, Николай, – Виктория вышла из машины и разговаривала теперь с хозяином через ее крышу.

– Боже мой! Виктория Васильевна! – вскричал Николай, мгновенно обретая прежнее радушие. – Что же вы раньше… Какая радость! Вас давно не было, – он уже глядел на Банду – как на лучшего друга. – Представьте меня вашему спутнику, если можно.

– Это Александр, тоже работник спецслужбы, а какой – не будем уточнять, – Виктория пристальным взглядом осмотрела «хутор» (она поняла, что хозяин не в курсе последних событий, касающихся лично ее). – Кто у тебя сегодня?

– Да все старые знакомцы.

– Для нас место найдется?

– Нет вопроса, – хозяин улыбался широко и открыто, а его парни больше не показывались, – тут всего десяток человек, могу каждому по комнате выделить, а кому и по две. Друг другу не помешаете… Пойдемте в дом.

Девушка понизила голос:

– Подожди, есть вопрос.

– Без проблем. Отвечу на любой.

– Не мог бы ты связаться с Геной Рыпула сегодня вечером или завтра утром и вызвать его сюда?

– Нет вопроса, Виктория Васильевна, сделаем, – хозяин подмигнул Александру, сложил руки рупором и завопил, перекрывая звуки музыки, льющиеся из дома: – Ге-е-на!.. К тебе гости! Красивая женщина!..

Из бассейна выскочил, как ошпаренный, невысокий круглый человек и трусцой побежал к машине. Симпатичный животик чуть колыхался в такт пробежке. На бегу Гена приветственно помахал рукой и прокричал:

– Всегда готов!

Когда он приблизился, стало видно доброе лицо, окаймленное ухоженной бородой, и высокий с залысинами лоб.

– Я всегда на страже завоеваний, – заявил он, ничуть не запыхавшись от пробежки. – Особенно когда на моей стороне красивая женщина. Где она?

Он был изрядно пьян и беззаботно весел. На холодном воздухе от тела исходил пар.

Александр скептически оглядел этого человека.

– Добрый вечер, Геннадий, – спокойно и приветливо сказала Виктория.

Геннадий покрутил головой, переводя взгляд с мужчины на женщину в деловом костюме. На стоянке был один фонарь, который слегка слепил и не давал толком рассмотреть лицо. Наконец журналист сориентировался и моментально сменил шаловливый тон на пристойный.

– Боже мой! Виктория!.. Совершенно не ожидал вас сейчас увидеть. Извините, что я в таком расхристанном виде, – он развел руками, оглядев себя.

На нем были только плавки, если не считать густой растительности на груди и животе.

– Николай, – вежливо обратилась к хозяину Виктория. – Мы тут переговорим пару минут и пройдем в дом. Приготовь нам две комнаты, и пусть в одну из них принесут что-нибудь поесть на двоих.

Николай уточнил:

– Что из спиртного?

– Мне сухого вина. А вам что, Александр?

– Пусть будет сухое, – Банда наконец позволил себе расслабиться и улыбнулся.

– Будет сделано, – хозяин тактично удалился.

Виктория представила:

– Познакомься, Гена, это майор Бондарович.

– Александр, – Банда ответил на довольно крепкое рукопожатие.

– Гена, – ответил журналист и что-то секунду соображал. – Ваше имя в списке следственной бригады по делу Смоленцева. Вы по этому делу? – обратился он уже к Виктории, быстро повернув голову.

– Да, и есть серьезный разговор.

– Я так понял, что вы остаетесь на ночь.

– Да.

– Значит, время у нас есть?

– Хочешь прийти в себя, Гена?

– Если дело стоит того…

Виктория смолчала, предоставляя ему самому решать это вопрос.

– Я пьяный дурак, Виктория Васильевна, нашел, о чем шутить, видя вас. Ваше дело не может быть незначительным, если вы приехали за ним в такую даль. Я попарюсь в сауне, залезу под холодный душ и через сорок минут буду у вас в смокинге. Разрешите идти?

– Мы ждем вас, Гена.

Журналист побежал обратно.

Заперев машину, спутники направились к дому. Вблизи строение выглядело очень солидно. Пиленый камень, хорошая древесина, черепичная крыша. И архитектура – со вкусом (ныне многие такой эклектики наляпают – смотреть страшно на их виллы!) Понятно было, что хозяин вложил в дом немало средств. И, вероятно, рассчитывал получить серьезный доход со своего дела.

Поднялись на крыльцо.

– Может, у него и лифт есть? – пошутил Бондарович.

Нет, лифта не было.

Гости прошли через пустой холл, обставленный комфортной массивной мебелью обтекаемых форм, и по широкой дубовой лестнице поднялись на второй этаж. Ни одна ступенька не скрипнула у них под ногами – дом был ухожен.

Банда обратил внимание на тишину, что царила сейчас в помещениях.

Все обитатели, как видно, парились в сауне и ныряли в открытый бассейн с подогревом.

Наверху Александр и Виктория снова встретили хозяина, который показал им две комнатки, оборудованные в дачном стиле и с немалым вкусом.

– В которую подать ужин?

Девушка распорядилась:

– В ту, где мы стоим.

Когда Николай вышел, Виктория сбросила пиджак, отстегнула наплечную кобуру и спрятала оружие под одеяло, а затем прилегла на кровать, откинувшись на подушку спиной.

– Устала и изнервничалась, – просто сказала она. – Даже в голове гудит.

– У вас есть нервы?

– Да, после работы это особенно чувствуется. Выпадают времена, когда возвращаешься домой – еле душа в теле, – Виктория устало улыбнулась. – А как вы снимаете стресс? Водка?

– Временами. Но обычно – хорошая музыка и кот на коленях. Этого хватает.

– О да! Я где-то читала, что, регулярно общаясь с кошкой, можно исцелиться от гипертонической болезни.

– Исцелиться – это громко сказано.

Бондарович достал из внутреннего кармана куртки коробочку подавителя «жучков» и положил на стол.

– Дед отдал? – сразу оживилась, узнав свое имущество, Виктория.

– Сказал, что все равно изымут при обыске, – уселся в кресло Александр.

Помолчали пару минут, отдыхая. Где-то в глубине дома звякала посуда…

Банда думал о том, что при определенных обстоятельствах ничего не помешает хозяину этого заведения связаться с ФСБ или на худой конец с МВД и «заложить» беглецов. Отчего-то хуторянин не внушал ему доверия… Отчего? Что в нем было такого – настораживающего?.. Александр искал разгадку: какая-то деталь смущала его – где-то на уровне подсознания. Наконец понял: очень живо, очень легко сменялось выражение лица хуторянина. То он смотрит холодно, а то через секунду глаза так и источают радушие… Как на такого положиться?.. Но внешность обманчива. Сколько раз уже так случалось, что Банду предавали и сдавали не раз испытанные, внушающие очень большое доверие люди, в которых он был уверен, как в себе… Вообще любой человек – загадка. И мотивы его поведения не всегда очевидны даже ему самому.

Глядя на окно, Александр продумывал (профессиональная привычка) возможные пути отступления. Их он видел два. Первый: в окно и – по карнизу на другую, неосвещенную сторону дома; однако здесь, пока двигаешься по фасаду, тебя с легкостью может подстрелить даже школьник. Второй путь… Александр сразу заметил – между комнатами очень тонкие деревянные переборки, покрытые «сухой» штукатуркой; наверное, изначально здесь были просторные помещения, но потом их поделили; такую стенку не то что ногой – ударом кулака можно пробить. И выйти осаждающим в тыл – со стороны холла… Этот вариант предпочтительней…

Банда улыбнулся своим мыслям: его расчеты вариантов отхода были всего лишь упражнением – дабы не была утрачена гибкость ума. Александр давно уже заметил закономерность: когда он просчитывает события на несколько ходов вперед и в худшем варианте, все получается иначе и, как правило, не так плохо, как он предполагал; наверное, потому, что действительность много сложнее и умнее всяких расчетов и моделей (вряд ли здесь можно усмотреть что-то мистическое).

А вот в мыслях Виктории сейчас не было места опасностям:

– Смешной этот Гена, правда?

– На бородатого Чебурашку похож, – отозвался со своего места Банда.

Виктория фыркнула:

– И при этом журналист с большой буквы. Он создал лучшую информационную службу в газетном мире.

– Каким образом?

– Организовал ее на западный манер. Любой может прийти с улицы и получить задание. Неважно кто: хоть ты кандидат наук, хоть классический Гаврош… Если новость идет в дело, человек, принесший ее, получает крупный гонорар. Но работа потогонная: нет эксклюзивных новостей – нет денег. В штате почти никого. Зато в зале – сотни людей.

– Я почувствовал, что он неординарный человек. Не всякий ради дела способен в любую минуту отказаться от удовольствий… Бассейн, компания – сразу все пошло побоку… Насколько ему можно доверять? На кого он работает?

– На себя, – девушка прямо-таки обольстительно улыбнулась Александру; быть может, она и не догадывалась, какое впечатление в данный миг производит, не знала, как сейчас хороша. – Газеты стали наконец реальной «четвертой властью», ему нет нужды быть под кем-то. А «Коммерсантъ» – газета богатая, твердо стоящая на ногах. Так что с любыми силами и службами он, конечно, контактирует, но на принципах взаимного обмена информацией.

Банда с великим трудом подавил в себе желание подняться, подойти к этой красавице и поцеловать ее в губы; он даже прикрыл глаза, чтобы не поддаться искушению; было бы нечестно с его стороны воспользоваться затруднительным положением этой молодой женщины – она ведь практически полностью зависела от него.

Он сказал:

– Все равно опасно давать этому писаке что-то в руки. Пусть он и хороший парень, порядочный человек. Игра слишком крупная… Искушение слишком велико…

Последняя его фраза… Быть может, она относилась к нему самому.

– Мы ничего и не дадим, – Виктория принялась рассматривать потолок, на котором играли бледные блики от воды в бассейне. – И взывать будем не к порядочности и журналистской этике, а к интересам.

– Меркантильным?

Человек из обслуживающего персонала, постучав в дверь, вошел с подносом и начал накрывать на стол.

– Однако, – сказал Александр, сделав «квадратные глаза», когда официант удалился, – а кто оплатит эту роскошь? – он выразительно хлопнул себя по пустым карманам (Ох, прав! Еще как прав был Сева Могилев, когда говорил о нищенской зарплате рядового сотрудника ФСБ). – Или мы сбежим, не расплатившись? В перечне наших преступлений это будет самым позорным пунктом. Я этого не переживу…

Виктория улыбнулась и, потянувшись к стулу, вынула из кармана пиджака пачку денег:

– Я запаслась утром, потому что не знала, когда вообще вернусь. И не ошиблась. Но, по правде говоря, это мне в основном дал дедушка.

– Значит, это он опять не ошибся!.. – поправил Александр.

Девушка притворно вздохнула:

– Он – мой добрый гений. И я без него – воробей.

– Ладно, вхожу в долю.

– Это совсем не обязательно.

Бондарович упрямо покачал головой:

– Иначе не сяду за стол.

– Дело в том, что за эту роскошь, – Виктория кивнула на блюда с закусками, – платить не придется.

– Вот так раз! Почему?

– Это просто войдет в общий счет, который оплатит тот, кто сегодня платит за всех. Такова здесь традиция. Но для тех, кто здесь регулярно отдыхает, эта традиция необременительна. Тут бывают очень богатенькие буратины… «Коммерсантъ» или бизнесмен какой-нибудь, – она опять улыбнулась. – А нам без разницы. Мы автоматически вошли в состав гостей.

– Что ж, богатенький Буратино меня устраивает…

Банда только тут сообразил, как он голоден: от выставленных блюд так божественно пахло!

Он поднялся из кресла:

– Идемте за стол?

Виктория сладко потянулась, распрямляя спину, потом встряхнулась и резво спрыгнула с кровати.

Александр невольно залюбовался красивой фигурой девушки, обрисовавшейся линией груди, изящным подъемом спортивных икр.

Пододвигая стулья к столу, он заявил:

– Мне все больше нравится тут, Виктория Васильевна.

– Чудное место! – отозвалась она.

Банда, как истинный джентльмен, помог даме сесть:

– Когда все закончится, давайте влюбимся друг в друга и проведем здесь выходные.

– И это все? – притворно возмутилась Виктория. – Как правило, мне сразу предлагают выйти замуж.

– Как правило? – поймал ее на слове Александр.

Улыбка у Виктории была лучезарная:

– Я, наверное, плохо старалась, когда кокетничала на кровати… Ох и аппетит нагулялся.

Девушка, не переставая улыбаться, набивала рот едой.

– Налейте вина, – с набитым ртом потребовала она и подставила свой бокал.

Александр взялся за бутылку.

– О, нас угощают «Фрейшенетом»!..

– Да здесь неплохой выбор вин. Николая не назовешь ни жадным, ни безвкусным. Впрочем, то, что он вкладывает в дело, возвращается к нему, как минимум, в десятикратном размере. Что-что – а дела он вести умеет…

– Наверное, здесь бывают тонкие ценители вин?

– И не только вин… Но в основном здесь собираются любители сауны и гурманы.

– А любители девочек?

– Одно другому не мешает. Но Николай последнего не поощряет. Не хочет устраивать из своего заведения бордель…

Банда откупорил бутылку. Бокал наполнился. Вино красиво заиграло в электрическом свете.

Девушка тоже – как и вино – так и сияла, сидя напротив Александра. Кажется, всего пять минут отдохнула, а какие сразу возникли перемены. Будто и не было за спиной трудного дня, полного опасностей, переживаний… Наверное, так все женщины – стоит только появиться на столе шампанскому…

Виктория поглядывала на Банду озорно:

– Когда все это кончится, мы обсудим ваше предложение, но ухаживать за мной – дело сложное и неблагодарное. Не счесть, сколько народу на этом пострадало.

– Выпьем за это, Вика.

– За что именно? За ваше предложение или за пострадавших поклонников?

– За вас. И за то, чтоб поклонники страдали, но чтоб число их не уменьшалось.

– Тогда на брудершафт, а то вы мне все время тыкаете. А я так не могу. Либо одно, либо другое…

– Зато Прокофий Климентьевич…

– Да, дедушка со всеми на «ты», – заразительно засмеялась Виктория. – Наверное, с детства… Мне иногда кажется, если дедушке вдруг позвонит Президент, то дедушка даже и ему будет говорить «ты».

– Интересный стиль, – улыбнулся Бондарович. – Не взять ли на вооружение?..

Виктория вдруг поежилась:

– Попробуйте скажите Кожинову «ты». Или тому же Поливоде… Они вас с потрохами проглотят…

Александр и Виктория с исключительным удовольствием чмокали друг друга, когда в дверь с легким стуком вошел Геннадий. Он действительно был в смокинге и производил впечатление капельмейстера и любимца публики и женщин.

– Совет да любовь, – произнес он несколько укоризненным тоном.

Каково ему было узнать, что, пока он спешно приводил себя в порядок для дел государственной важности, эта парочка начала амурничать.

Банда вздохнул и молча откинулся на спинку стула.

– Присоединяйтесь к нам, – приветливо пригласила гостя Виктория.

– Целоваться? – с ходу пошутил Геннадий; он, видно, был остер на язык, как многие талантливые журналисты.

Виктория едва подавила смешок:

– К столу.

Несколько минут все были заняты исключительно едой, а беседа ограничивалась замечаниями относительно вкусности пищи и советами взять «вон тот кусочек». Кроме шашлыка, омаров и севрюги в томате с грибами, на столе еще было много зелени и свежих салатов. В это-то время года!.. Не иначе у хуторянина Николая была налажена прямая связь с фермерами Голландии. К тому же местным ужином на двоих можно было накормить досыта не менее взвода солдат…

Александр приглядывался к Геннадию, стараясь делать это по возможности незаметно, и с удовольствием наблюдал счастливое сочетание в человеке таких качеств, как умение радоваться жизни, находить удовольствие в вине, женщинах, вкусной пище, остроумной беседе и в то же время быть одним из лучших профессионалов в своем деле.

– Мне кажется, – заметил Александр, – что в редакции вы деспот и сатрап.

Виктория едва не захлопала в ладоши от этого внезапного замечания. Девушка была несколько возбуждена от выпитого шампанского.

– А что, чувствуется во мне нечто восточное? – с удовольствием подхватил тему Геннадий.

– Пожалуй, да, – сказала Виктория.

Геннадию было явно не впервой оказаться в центре внимания:

– Это потому, что у меня бабушка была персиянка.

– А дедушка явно не Стенька Разин, – улыбнулся Банда.

– Нет. Дедушка догадался не выкинуть ее за борт в набежавшую волну, а взять замуж. Поэтому вы можете в любой день увидеть на этом свете меня, счастливого, – гость не страдал отсутствием аппетита, несмотря на то, что уже как будто ужинал; должно быть, бассейн и парилка отняли у него много энергии. – Ав редакции, конечно, трепещут, как положено от Бога… Ничего от вас, спецслужб, не скроешь, – пожаловался Гена на жизнь.

Когда первый голод был утолен, еще налили и выпили вина, закурили. С минуту сидели молча, поглядывая друг на друга.

Откуда-то доносилась медленная музыка.

– Вы в бегах? – неожиданно спросил Геннадий.

Александр кинул на него заинтересованный взгляд. Журналист удовлетворенно закончил мысль:

– Классическая ситуация, – он сделал глубокую затяжку. – И вдвоем против мира.

– Из чего вы это вывели? – поинтересовался Александр.

Гена улыбнулся как-то странно – одними глазами:

– По-иному я не представляю себе такого необычного союза ФСБ и СБИ. У ваших боссов разные интересы в следствии. К тому же к журналистам обращаются с серьезными разговорами только в беде. Или в корыстных целях. Будучи знаком с Викторией Васильевной, второй вариант я отвергаю.

Банда поразился проницательности и логике журналиста. Ну и трезвости мышления, конечно.

Виктория стала серьезной:

– Мы хотим использовать вас в качестве шкафа со скелетом.

– Я вам весьма признателен за доверие, – заулыбался Гена. – Оставите компрометирующие документы на хранение?

– Скажем, где они находятся и при каких условиях их можно использовать. Это будет хоть какой-то гарантией нашей личной безопасности.

Геннадий понимающе кивнул:

– Обрисуйте мне то, что можно.

Виктория сказала:

– Мы не думаем, что Глушко убил Смоленцева, и есть некоторые тому доказательства.

– Я знаю его, кличка между своими – Блондер. Какой из него убийца!.. Предел его безобразий – битье посуды и пьяная пощечина, – Геннадий неплохо владел информацией; это значительно облегчало дело. – Но настоящего убийцу вы, конечно, не знаете, да это, наверняка профессионал. Его фамилия неинтересна. Интересно, кто его хозяин. Так?

Девушка согласно склонила голову:

– Именно это мы пытаемся выяснить, именно поэтому на нас открыта охота.

– Значит, я прав, что вы в бегах, – Геннадий ласково погладил себя по животу. – Умница.

– Есть предположение, что кто-то из высших чинов повел свою игру, и в Кремле начались большие события, – Виктория начала серьезный разговор. – Отставка Министра обороны – только первое из них.

– Извините, – Геннадий вытащил из-под фалды миниатюрный диктофон и щелкнул кнопкой. – Это нельзя будет иметь при себе, раз вы полезли в такие дебри. Я имею в виду: еще пожить хочется.

– Прослушайте последнюю фразу, – с улыбкой предложил ему Александр.

Журналист отмотал пленку и включил воспроизведение – раздалось только слабое шипение.

– Ага! Я, кажется, забыл, с кем имею дело. Явно не с постовым милиционером, – сказал он. – Любые другие «жучки» в этой комнате тоже сдохли?

– И комары тоже, – серьезно объявил ему Бондарович. – Один из них лежит в вашей тарелке.

– Значит, можно говорить спокойно, – Геннадий, еще раз удивленно хмыкнув, спрятал диктофон. – Сегодня налоговая полиция проверила последние счета телерадиостанции «Молодежная» и обнаружила на них сумму в сорок миллионов рублей, поступившую из партийной кассы КПРФ. Это имеет отношение к делу?

Виктория оживилась:

– Когда было перечисление?

– Отправлено восемнадцатого, получено двадцать третьего марта сего года.

– Где было об этом сообщение? – поинтересовался Бондарович.

– Вы меня обижаете, дорогие мои. Я не хочу и знать об опубликованных новостях. Для журналиста это то же, что ловить отработанный пар. Информация получена из первых рук.

– Не секрет, из каких? – Банда забросил на всякий случай удочку.

– Секрет. У моей службы тоже бывают секреты. Иногда – почище ваших… Мне сейчас интересно, дошли ли эти сведения до вашего начальства? Полагаю, что – да, – он как бы с сожалением развел руками.

Виктория нахмурилась:

– Это имеет прямое отношение к нашим проблемам. Кто-то компрометирует Президента перед выборами и ставит страну на грань новой смены общественного строя. Проиграет Президент – к власти придет Зюганов, даже если Лебедь оттянет какой-то пост на себя… Да что говорить.

– Кто продался? Вот в чем вопрос! – с пафосом воскликнул Геннадий.

– Это мы попытаемся выяснить завтра, – сказала Виктория.

– Я склоняю перед вами свою голову с поредевшими волосами. Эти волосы вылезли в борьбе на службе информации, – Геннадий и правда склонил на секунду голову перед Викторией. – Как вы сами считаете, у вас есть шанс?

– Разве мы похожи на авантюристов? – спросил его Бондарович, поглядев тем взглядом, от которого осекались воры, прошедшие «Крым и Нарым».

Однако защитную маску веселости этого человека нельзя было пробить ничем на свете:

– По правде сказать, когда я вошел в эту комнату, вы были больше похожи на молодоженов, – не моргнув глазом, ответил Геннадий.

Виктория прыснула со смеху от неожиданного поворота темы и от смущения.

Геннадий продолжил:

– Если вас заточат в узилище, а не пристрелят на месте, я буду шантажировать ваше начальство вашими документами, пытаясь облегчить вашу участь. А если…

– В этом случае, – твердо сказала Виктория, – можете распоряжаться документами по своему усмотрению. Вот адрес, запомните его. В случае нашего ареста или гибели вам отдадут фотографии, пленку и документы.

Александр подал голос:

– Вы могли бы договориться с хозяином, чтобы нашу машину куда-нибудь отогнали или спрятали? Ее сейчас ищут все спецслужбы Москвы.

– Нет проблем.

Александр сбросил еще один решенный вопрос со счетов:

– Нам, возможно, понадобится еще ночь или две провести здесь, это безопасно?

– Вы, однако, оптимист, – иронически улыбнулся Гена. – Живите на здоровье…

– А хозяин не из любопытных?

– Хозяин себе не враг, он знать вас не знает. Кстати, об оплате можете не беспокоиться. Тут один молодой человек купил заводик и балует своих и чужих друзей на радостях.

– Еще одно, – Банду волновали практические вопросы, – отвезете нас завтра в Москву?

Гена поразмыслил несколько секунд:

– Я уезжаю сейчас, а утром пришлю машину с шофером. Такой вариант вас устроит?

– Конечно.

– Хорошо. Тогда к которому часу прикажете?..

Банда подумал: нет ничего более приятного, чем иметь дело с профессионалом. И с человеком «беспотолочным»… Александр давно уже разделял для себя всех людей, с какими имел дело, на «потолочных» и «беспотолочных». С одним заговоришь – и сразу чувствуешь: человек ограниченный – мыслит узко, медленно, и никакого полета фантазии; что в детстве, в юности усвоил, тем и живет – не развивается. Виден его «потолок». А с другим общаешься – будто из бездонного колодца черпаешь; что скажешь, схватывает на лету и сам развивает, с легкостью подхватывает мысль; и высоко летает; то, что когда-то усвоил, не возводит в ранг догм – способен переоценить старые ценности, способен усомниться; и способен же создать собственные ценности, то есть способен по-настоящему мыслить – самостоятельно и уверенно; «потолок» такого человека столь высок, что уж и не виден. Такого человека Александр почитал за «беспотолочного»… К таким людям и относился Гена…


Закончился вечер, Геннадий умчался в Москву вынюхивать информацию, – действительно, с этим нельзя «волынку тянуть»; информация – это тот зверь, которого надо брать по горячим следам; понятное дело, имеется в виду – сенсационная информация.

Банда ощутил, как вдруг навалилась усталость.

Он сказал:

– Счастлив наш Бог, Виктория. Каким нюхом ты нашла этого газетчика за сто километров от города?

– Ничего особо удивительного, – девушка с бокалом в руках стояла у окна, – мы здесь и познакомились, я говорила тебе. Простое удачное совпадение.

Банда улыбнулся ей:

– Еще парочка таких совпадений, и мы с триумфом можем возвращаться в Москву.

Виктория сделала маленький глоток шампанского и поставила бокал на подоконник:

– В противном случае Николай отыскал бы его и вызвал сюда под каким-нибудь предлогом, мы встретились бы на два часа позже и поспали этой ночью на два часа меньше…

– Намек понят, – Александр взял куртку и двинулся к двери. – Спокойной ночи, Вика.

– Намек не понят, – ясным голосом ответила она. – Оставайся здесь, Александр.

Бондарович развернулся от двери назад и недоуменно застыл. Виктория подошла ближе, положила руки ему на плечи и крепко прижалась к нему всем телом.

Банда пошутил:

– Нет ли и здесь происков дедушки?

Виктория пропустила мимо ушей его слова:

– Другой ночи у нас может не быть. Ты так не считаешь?

– Не исключено, – Александр чувствовал губами ее жаркое дыхание.

– Нам надо успеть влюбиться друг в друга сегодня… – тело девушки волнующе подрагивало. – А потом ты можешь ухаживать за мной, сколько хочешь…

– Я много хочу, – признался Банда; он сам почувствовал, как стало чаще его дыхание.

– Чего, например? – глаза Виктории были близко-близко; они были такие чистые, открытые, доверчивые.

– Всего…

– Ты хочешь меня?..

– Хочу, – он смотрел ей в глаза так, будто хотел заглянуть в сердце.

– …поцеловать? – досказала девушка, лукаво прищурив глаза.

– И поцеловать тоже, – не потерялся Банда.

Она посмотрела ему на губы:

– Так что же ты медлишь?

– Я не медлю. Мне просто хорошо.

Виктория улыбнулась:

– Ты такой смешной сейчас. Совсем не похож на Джеймса Бонда.

– Вот Бонд-то как раз и смешной…

Александр, чуть склонившись, легонько коснулся губами ее губ – приоткрытых, зовущих. Губы Виктории были приятно прохладными – как свежая, сорванная с дерева вишня поутру. А дыхание девушки все сильней волновало.

– Удивительно… – прошептал Александр.

Она закрыла глаза:

– Что?

– Ты похожа была на амазонку.

– Там, в кафе? С пистолетом в руках?

– Я боялся за тебя.

Девушка шептала в ответ, губы их соприкасались:

– А я за тебя… Так подставила человека, Дура…

Она вдруг открыла глаза и весело закончила:

– Кто первый пойдет в душ? Чур, я. А ты позови официанта, пусть уберет со стола.

Виктория скрылась за дверью ванной комнаты, а Александр еще минут пять развлекался мыслью, как крупно ему все-таки повезло, что он встретил эту замечательную девушку…

* * *

Бондарович и Макарова,

1 час ночи,

26 марта 1996 года,

«уединенное место отдыха»

Когда Александр вышел из душа, в комнате было темно. Откуда-то – скорее всего из соседнего номера – лилась тихая медленная музыка. В щель из-под двери проникал из коридора слабый свет.

Банда подумал: настал очень удобный момент для «охотников» – взять сейчас Бондаровича, когда на нем, кроме махрового полотенца, ничего нет и когда он по этой же причине не пустится опять в бега, не составит особого труда.

Александр в темноте покачал головой, что означало: увы мне!.. Он только представил себе перспективу такого своего задержания – когда его, профессионала, берут, как младенца, завернутого в полотенце, – и ему стало несколько не по себе. Пожалуй, это и есть ситуация для Джеймса Бонда… Александр не боялся самого задержания, он боялся задержания в таком виде. Вот уж будет что противнику на досуге обсудить!.. Как тогда – когда бандиты похитили его служебную машину.

– Виктория?.. – позвал Александр.

Но ответа не последовало.

Банда, готовый к разным неожиданностям, протянул руку к выключателю.

А девушка вдруг сказала из темноты:

– Не зажигай свет.

– Почему?

Шторы были плотно задернуты, в комнате царила практически кромешная темнота.

Александр почувствовал легкое движение воздуха возле себя. Это к нему подошла Виктория.

Он узнал ее по запаху волос, по дыханию. От девушки все еще веяло утренней свежестью вишни.

Она тихонько провела руками по его плечам и сказала:

– Такие широкие… И крепкие. Иногда так хочется спрятаться за чьи-то широкие плечи.

– Так в чем же дело? Прячься, – с нежностью сказал Александр.

– Я тебя как увидела в первый раз – тогда, помнишь?..

– Помню.

– И сразу почувствовала: просто так это не кончится.

– Разве это плохо?

Виктория призналась:

– Мне уже бывало в жизни плохо.

– Но тогда не было рядом меня.

– Да… – девушка опять, как накануне, прижалась к нему всем телом.

И Александр почувствовал, что она обнажена. Ее нежная грудь мягко легла ему на грудь, ее горячий животик коснулся его живота. Александр обнял девушку; рука его трепетно скользнула вниз, задержалась на тоненькой талии, потом опустилась ниже, надолго замерла на гладком упругом бедре…

– Виктория…

– Да…

– Что ты делаешь со мной?

Она подняла голову.

Теперь Александр немного видел ее лицо – пообвыкся в темноте зрением. Глаза девушки лихорадочно блестели:

– Пока еще ничего…

Полотенце соскользнуло с него на пол. Александр почувствовал, какие горячие у Виктории бедра.

Он опять коснулся губами ее губ. Ах, она была хороша!.. Александр испытывал ощущение, будто целует вишни. А вишни под его губами шевелились:

– Тебя так долго не было рядом…

– Я догадывался об этом.

– А я ждала…

– Ты вся дрожишь.

– Это оттого, что ты наконец рядом…

Теперь он целовал ей глаза – ее прекрасные глаза:

– Я думаю, у тебя температура.

– Нет. Это потому что ты рядом.

Он улыбнулся:

– Но я же не утюг…

Она взъерошила ему волосы:

– Целуй, целуй меня… Я весь вечер думала только об этом.

– Но ты горишь.

– Я горю для тебя, милый…

Дыхание Виктории пьянило его. Александр легко взял девушку на руки и поцеловал ей животик.

Она обвила ему шею руками:

– Саша. Я чувствую себя защищенной. Так со мной не было еще никогда. Я все больше полагалась на свои собственные силы. Теперь мне кажется это глупым…

– Молчи, – он заставил ее молчать поцелуем и бережно положил на постель…

Где-то за стеной тихо играла музыка.

Вишни рассыпались по его лицу, по груди. Волосы Виктории разметались по подушке – это был дурман.

– Ты не жалеешь, что связался со мной? – удивительно, но в глазах у нее стояли слезы.

– Ты с ума сошла! Какой из мужчин не мечтает «связаться» с такой, как ты?

Она вздрагивала от его прикосновений; она была так возбуждена, что ее просто-таки била дрожь. Или она была сверхчувствительна… В темноте он не мог видеть ее, но хотел видеть. И он «видел» ее руками. И губами…

В голове у него царил прекрасный хаос. В этом хаосе время обернулось вспять. Чудесные свежие вишни исчезли, потом был дурман, полный пьянящего дыхания женщины, и зацвел сад. Вишневый цвет покрыл нежную грудь Виктории.

И Александр зарылся лицом в этот благоухающий цвет…

– Саша… – стонала Виктория, запрокидывая голову на подушки.

– Остановись, мгновение… – Александр готов был продать свою душу дьяволу.

Когда Александр нежно и очень медленно овладевал ею, девушка кусала ему губы и готова была плакать от наслаждения. Он видел в темноте: глаза ее были – как два бездонных колодца. Эти колодцы смотрели на него и манили, манили… И затянули бы в себя – будь он бесплотный дух.

За стеной играла музыка, шумная компания плескалась в открытом бассейне, но Александр и Виктория, занятые друг другом и любовью, погруженные в свои ощущения, ничего не слышали…

## Глава 9. Марионетки

Бондарович и Макарова,

7 часов утра,

26 марта 1996 года, дорога

Солнце вставало из озера и робко заглядывало в комнату.

Виктория проснулась первая, – если она вообще спала. В последнем она была не уверена. То был, пожалуй, не сон, – а были прекрасные грезы, отдохновение на плече любимого. Так не хотелось открывать глаза, но солнечный луч уже трогал ресницы. Луч пробивался через щелочку между шторами, пронизывал комнату и, ласково скользнув по плечу Виктории, падал ей на лицо… День предстоял непростой – сейчас, расслабившуюся после дремы, после ночных мечтаний, – Викторию пугала эта мысль. Следовало поскорее надевать «доспехи» – то есть как-то разозлить себя, и с помощью злости мобилизоваться… Но злость не приходила: о чем бы Виктория ни думала – о разносе Кожинова, об убийстве Смоленцева, о позорном обыске на квартире у деда, о вчерашней перестрелке… Нет, определенно Виктория не могла разозлиться в такой ситуации – в постели, разделенной с умным мужественным парнем, с Александром, с Бандой…

Девушка открыла глаза. Надо было шептать последние ласковые слова и собираться в дорогу на Москву.

Александр повернулся к ней и ласково провел рукой по щеке.

Девушка благодарно поцеловала ему ладонь:

– Что ж ты не скажешь мне, что ни о чем не жалеешь, даже если эта ночь окажется последней, – Виктория погладила шершавый от щетины подбородок Александра, приподнявшись на локте и не стесняясь того, что грудь ее обнажилась.

Розовый солнечный луч упал на ее грудь и сосредоточился в розовом соске. Стрелок-солнце попал в «десяточку».

– Я ни о чем не пожалею, – серьезно и ласково ответил Александр, – особенно если эта ночь окажется первой из многих, – взгляд его следовал за солнечным лучом. – Я сегодня сделаю все, чтоб тебе было хорошо и завтра, и послезавтра, и… чтобы ты не задавала таких необдуманных вопросов.

– Вот как? – засмеялась Виктория, и смех ее был похож на звон серебряного колокольчика. – Это наконец брачное предложение?

Александр был серьезен:

– Ты согласна его принять?

– Ни в коем случае, я даже незнакома с твоими родителями, – несколько чопорно ответила девушка.

– Я тоже.

– Ты, оказывается, детдомовец? – Виктория снова провела по его подбородку ладонью. – Извини, мы так мало знаем друг о друге… Говорим о чем угодно, только не о главном – дурацкая черта у людей.

Александр с интересом разглядывал ее глаза:

– Мы с тобой говорили о деле…

Девушка не ответила; возможно, она имела свое мнение на этот счет.

Бондарович поцеловал ее в губы; и ощутил, от нее сегодня так явно, так волнующе пахло женщиной – не вишней; наверное, именно этот запах волновал сильнее других его далекого предка – да того же библейского Адама, вкусившего после Евы от запретного плода.

Спросил серьезно:

– Не читала мое досье?

Глаза Виктории слегка потемнели:

– Нет. Его запрашивал и читал Кожинов.

– Тогда я все расскажу о себе сам. А вместо родителей я познакомлю тебя с семьей сестры. Она старше и немного помнит мать.

– Меня дед тоже в четырнадцать лет забрал к себе.

– Почему?

По лицу Виктории пробежала тучка:

– От этого подонка отчима.

– От отчима? Он что… был злой?

– Если бы так!

– Неужели он… – Александр поразился догадке.

Виктория кивнула:

– Да… Ты угадал. Этот подонок приставал ко мне. А еще… – и девушка замолчала.

– Что?

– Сейчас смешно сказать, а тогда меня очень пугало это… Он подглядывал за мной…

Александр улыбнулся:

– Некоторые девушки в четырнадцать лет – ого-го! Есть на что полюбоваться.

– Он подглядывал еще когда мне было и двенадцать. Патологический тип… – Виктория пальчиком очерчивала губы Александру. – У тебя такие красивые губы. И волевой рот… И еще – ты небритый…

– Ты не рассказала, – напомнил Бондарович.

Она вздохнула:

– Мы жили в хрущевке – на окраине Москвы. Совмещенный санузел – знаешь такую благодать?.. А наверху над ванной – квадратное окошко из кухни. Для естественного освещения…

– Он подглядывал через это окошко?

– Да. Становился на табуретку и стоял тихонько, пока я мылась. А я любила поплескаться… Как-то однажды и заметила его. Он стоял не неподвижно – голова его в окошке дергалась в такт движению руки. Чем он там занимался, остается лишь догадываться… Это продолжалось еще и еще – много раз… Первый раз я от страха чуть не закричала, потом страха стало меньше – но все равно неприятно. Я старалась купаться в отсутствие отчима. А мама ни о чем не догадывалась. Или догадывалась, но не подавала виду.

– Да, неприятно.

– А потом он предложил мне поиграть… посидеть у него на коленях. И я поняла, что он от меня хочет, – не совсем же дремучая была. Ну и сволочь он оказался! Как мама могла его любить?.. Я сбежала тогда из дома к деду. И осталась. Так что мы оба с тобой беспризорники, – Виктория не очень весело улыбнулась. – Ну, что? Встаем?

– Угу.

– Тогда не смотри… – она выскользнула из-под одеяла. – А если хочешь, смотри на здоровье. Ты же мне не отчим, – пошутила девушка.

Банда, конечно, смотрел – смотрел в свое удовольствие. И радовался тому, как Виктория хороша, а еще тому, что эта красавица с ним… И – его!.. У него давно не было женщины. То есть, конечно, после того, как ушла жена, партнерши по постели у него были, и некоторые даже очень неотвязчивые, но все это было не то. Едва удовлетворив физиологическую потребность, Банда к этим девицам охладевал; поворачивался на другой бок и засыпал; не трогали они его за живое, ибо были кем угодно, но только не женщинами – проститутками, подружками-кокетками, случайными девочками из бара и т. д. Женщины в истинном высоком понимании этого слова среди них не находилось. Чтобы стала тайной для тебя, чтобы стала для тебя пучиной и властно погрузила в себя, поглотила – как море поглощает утлую лодчонку.

Но вот Виктория…

В дверь постучали.

– Да?.. – Виктория оглянулась и подмигнула Александру.

Парень из обслуживающего персонала спросил из-за двери:

– Завтрак можно уже подавать?

Александр внимательно посмотрел на девушку и тихо покачал головой.

Виктория поняла его намек:

– Завтрак?.. Минут через пятнадцать…

И она бросилась в распахнутые объятия Банды.


Полчаса спустя они садились в скромную «шестерку», которую Геннадий прислал, чтобы меньше привлекать внимание. Нельзя было сбрасывать со счетов, что Кожинов мог объявить розыск и через МВД.

Угнанной у эсбэшников машины уже на стоянке не было.

Водитель пожелал доброго утра и осторожно повел машину по ухабам проселочной дороги.

Виктория отпустила остроту:

– Эта трясучка нам вместо утренней гимнастики.

– Интересно, – сказал Александр, – у хозяина не хватило средств дорогу подвести к своему отелю?

– Это специально, – ответил водитель, которому, видимо, не в новинку было это место. – Меньше случайных посетителей. Они здесь не нужны. Никому и в голову не приходит, что такая ухабистая дорога ведет в столь райский уголок… – парень отчаянно крутил руль. – Николай даже рекламу уже пару лет не дает. Это место все называют «Уединенный отдых на берегу озера», потому что когда-то он так рекламировал его в газетах, собирал клиентуру. Теперь сюда посторонние не попадают. Образовался обособленный контингент – своего рода клуб.

Некоторое время ехали в молчании. Наконец выбрались на шоссе, и парень погнал машину под сто километров в час.

Стояло погожее солнечное утро.

– Куда нам нужно в первую очередь? – спросил Александр у Виктории.

– В конференц-зал «Президент-отеля», – ответила она, не моргнув глазом.

– С ума сошла?

– Туда пойдет водитель по своему удостоверению с пометкой «Пресса», – Виктория повернулась к парню. – У вас ведь есть такое?

– Так точно, – с готовностью подтвердил тот.

Девушка стала излагать свой план:

– Он пройдет на открытую конференцию для журналистов региональных газет. Эту конференцию устраивает Администрация Президента для лучшего освещения в периферийной прессе деятельности правительства, а также хода предвыборной борьбы. Сегодня в девять там выступает Елена…

Александр понял задумку:

– Водитель передаст записку?

– Да! А напишу ее я.

– Гениально. А дальше?

– Через два часа водитель зайдет в ближайшее отделение милиции и подаст заявку о том, что у него угнали машину. Еще через пару часов он ее найдет на старом месте. Милиции заявит, что кто-то покатался и аккуратно поставил, где взял. Есть возражения?

– У меня нет, – сказал Александр. – Но у водителя может быть свой взгляд на проблему.

Водитель улыбнулся:

– Геннадий Анатольевич велел выполнять все, что вам необходимо. С моей стороны возражений не будет.

– Вот и чудно! – порадовалась Виктория; веки у нее были чуть-чуть припухшие – девушка явно не выспалась; но зато румянец так и играл на щеках.

Банда подмигнул ей…

Впереди уже виделись пригороды Москвы.

* * *

Елена Монастырская,

9 часов 30 минут утра,

26 марта 1996 года, конференц-зал «Президент-отеля»

В зале с таким количеством людей не может быть идеальной тишины: кто-то переговаривается вполголоса, кто-то кашляет, кто-то возится, и под ним поскрипывает кресло. Стоял гул, который отвлекал. Но Елена умела хорошо управлять собой и своим вниманием. Все внимание она сосредоточила на выступлении перед этой беспокойной аудиторией…

– Таким образом будет сделано все, чтобы деятельность Президента и правительства, Государственной Думы как можно полнее освещалась региональными изданиями федерации. В особенности сказанное касается тех значительных преобразований, которые намечены на эту весну в области социальной защиты и реформы в армии. Народ должен знать, что власть повернута к нему лицом, заботится о его процветании, несмотря на финансово-экономический кризис.

Елена Монастырская заканчивала свое плановое выступление перед тремя сотнями журналистов, которые съехались в Москву за счет федерального бюджета, – чтобы людям в глубинке, где особенно сильно влияние коммунистов, было лучше слышно столицу.

Она сделала паузу и с приятной улыбкой оглядела зал:

– А теперь я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы. Времени у нас достаточно. Передавайте, пожалуйста записки или выходите прямо к микрофонам, которые установлены между рядами. Мы сможем вести открытый диалог. Второй микрофон, пожалуйста…

У микрофона уже дожидался длинноволосый парень в очках, похожий на Джона Леннона:

– Как продвигается дело об убийстве Смоленцева?

Елена не сомневалась, что этот вопрос прозвучит одним из первых:

– Следствие находится под непосредственным контролем Президента, ежедневно докладывают о его ходе. Подозреваемый задержан и содержится в бутырской тюрьме. Что еще сказать? Предполагаемые мотивы – корыстные разборки. Печально, конечно, но люди все еще гибнут за металл… В составе следственной группы очень опытные специалисты из разных служб… – у нее на лице мелькнуло скорбное выражение. – Поверьте, я не меньше вашего опечалена гибелью этого человека, я очень дорожила его дружбой и сотрудничеством в нашем избирательном штабе.

Елена развернула записку. Удивленно вскинула брови, увидев знакомый почерк:

«Елена Борисовна, убить нас будет значительно сложнее, чем Смоленцева. Это показало неудачное нападение на нас вчера в парке Горбунова. Если сегодня мы не получим исчерпывающих объяснений относительно вашего участия в гибели Виктора, мы будем вынуждены обнародовать те документы, которые находятся у нас в руках.

Если вы примете решение встретиться с нами, то в десять пятнадцать вы должны находиться у входа в парк Горького недалеко от проезжей части. С вами может быть только один личный охранник. Стоит напомнить, что вы имеете дело с профессиональными работниками спецслужб, никакие наспех организованные засады не сработают.

Виктория Макарова. Александр Бондарович».

– Простите, это записка личного содержания, – Елена с трудом справилась с голосом.

Потом взглянула на часы.

– Извините еще раз, появились новые обстоятельства, у нас только двадцать минут, проведем блиц-брифинг, а завтра или послезавтра я постараюсь появиться на этой трибуне еще раз. Прошу – первый микрофон…

Вопрос задавал пожилой седоватый мужчина левантинского типа:

– Елена Борисовна, на ваш взгляд, следственная группа, составленная из представителей разных силовых структур, у которых разные задачи, может работать слаженно?

– Да, может, конечно. И работает. Хотя нельзя сказать, что методы у представителей разных структур одни; могут быть разными у них и задачи, но цель – в высоком понимании этого слова – у них все же одна, – она вежливо улыбнулась журналисту. – Следующий вопрос…


Через двадцать минут Елена покинула зал.

Вместе с ней ушел и водитель – приятель Гены, он махнул издалека рукой Виктории, которая сидела за рулем его «шестерки». Знак этот означал, что Елена покинула зал и что после чтения записки она никаких распоряжений никому не давала и записку оставила при себе.

«Шестерка» двинулась с места…

Елена Монастырская скорым шагом прошла к машине, отдавая по дороге распоряжения по изменению распорядка дня.

– Со мной едет только Борис. Садись в машину, – бросила она ему. – Все, все. Остальные вопросы после.

Оставив недоумевающих сотрудников на стоянке, она откинулась на сиденье и приказала ехать к парку Горького, а сама перечитала записку еще раз.

Лицо Елены покрылось бледностью.

– Что-то случилось, Елена Борисовна? – спросил, забеспокоившись, Борис.

Елена, скомкав записку, отмахнулась:

– Помолчи.

Монастырская невидящим взором смотрела за окно и удивлялась тому, что не чувствовала злобы по отношению к Виктории Макаровой. Елена уже была в курсе последних событий: просветили «доброжелатели» и справа и слева. Понятно, что Виктория вела какую-то игру. И отчаянно рисковала – не только служебным положением, но и головой. Виктория была умная девушка. Именно поэтому Монастырская сомневалась, что Виктория преследует какие-то свои корыстные цели, – и, вероятно, именно поэтому не злилась на нее… Несмотря на все трения между ними, предать Макарова не могла.

Но Макарова могла заблуждаться… Вот это понимание и вызывало тревогу. Елена нервничала…

– Подъезжаем, – молвил телохранитель.

– Найди место для тихой парковки неподалеку от главного входа, – Елена теперь внимательно оглядывала улицу в окно.

– Куда мы?

– Будем ждать человека на площади возле главного входа, – ответила Елена.

Борис свернул на боковую улицу и припарковался.

– А если вас узнают, Елена Борисовна? Там же толпа соберется с вопросами, – в его замечании был смысл. – Как мы оттуда выберемся?

– Черт, ты прав. Дай сюда косметичку.

Несколькими уверенными движениями Елена поправила линию губ, используя яркую вечернюю помаду; наложила столь же ядовитые тени и румяна…

– Все, пошли, – она еще раз глянулась в зеркальце и уверенно вышла из машины. – Возьми меня под руку. Смотри, чтоб никакая сволочь не сфотографировала, а то завтра же опубликуют меня размалеванную, как шлюху, под руку с молодым парнем. Представляю, какие подписи придумают…

– Не бойтесь, у меня все схвачено.

Они остановились посреди площади.

Елена смотрела себе под ноги, скрывая под полями шляпы лицо. Борис контролировал обстановку и не утруждал свой мозг лишними вопросами.

Через несколько минут тягостного ожидания возле обочины остановилась все та же синяя «шестерка», Елена увидела, как открылась дверца с ее стороны и выглянула Виктория Макарова, перегнувшись с места водителя:

– Садитесь, Елена Борисовна, – крикнула она.

Елена и Борис на секунду замялись в нерешительности.

– Садитесь, пожалуйста, – раздалось у них за спиной. – Ты – на переднее сиденье.

Борис, который отвлекся на подъехавший автомобиль и потерял на секунду контроль над обстановкой, заметил теперь позади себя мужчину и узнал того следователя из ФСБ, который, как и Виктория, был объявлен в розыске.

Борис заволновался, не зная, что предпринять.

– Да садись же, дурак, – зло сказала ему Елена и сама открыла за ручку заднюю дверь, чего ей не приходилось делать уже много лет.

Они сели.

Виктория держалась, как всегда, с учтивостью:

– Добрый день, Елена Борисовна.

– Привет, дорогая!..

– То, что вы согласились приехать, уже многое значит.

– Разумеется. Но скажу честно: я не в восторге от ваших действий…

* * *

Наум Кожинов,

8 часов утра,

26 марта 1996 года, рабочий кабинет

Наум Кожинов держал в руках выписку из проверки налоговой полиции, где красным маркером была помечена строка о переводе со счета КПРФ сорока миллионов рублей на счет телерадиокомпании «Молодежная».

– Виктор Иванович, зайди ко мне, – Кожинов отпустил кнопку селектора.

Через минуту появился заместитель. Он заметно нервничал; движения его были какие-то суетные.

Генерал Кожинов взял нейтральный тон:

– Доложите результаты поисковых мер.

– Мер, Наум Степанович, много, результатов нет, – Карпик расстроенно развел руками.

– Каким образом их упустили в парке?

– Неслаженность действий.

– Что значит неслаженность? Они ведь не продавцы мороженого!..

– Наши ребята никогда не проходили эти виды тренажа. Сами понимаете, невозможно предвидеть все. Их дело защищать, а не захватывать, – Карпик высказывал то, что у него, видимо, наболело. – Надо было посылать группу захвата из ФСБ, или хотя бы ехать мне самому.

– Почему же не поехал?

Карпик отвел глаза:

– Глупо, конечно, упустили. Хорошо еще, что никого не ранили.

– ФСБ этих ребяток нельзя отдавать, нежелательно, – заметил Кожинов. – Слишком много Макаровой и Бондаровичу известно. К тому же нам лучше знать, что делать с сором из своей избы… – он, видно, решил действовать по какому-то иному плану. – Все, снимай засады с квартир и отменяй все розыскные мероприятия. В ФСБ позвони – не забудь.

– Почему?

– Я возьму их сам. Иди.

Когда Карпик покинул помещение, Кожинов заглянул в список сотрудников и набрал номер телефона:

– Алло, – ответил женский голос.

– Пригласите к телефону Прокофия Климентьевича.

Женщина выразила недовольство:

– Рано еще, спит он.

– Это генерал Кожинов.

В голосе женщины зазвучали мстительные нотки:

– Он болен, его нельзя будить.

– Ольга Борисовна, я звоню по поводу Виктории…

Женщину будто подменили:

– Минутку, даю трубку.

Сразу же раздался бодрый голос старика:

– Слушаю, Орлов.

– Здравствуйте, Прокофий Климентьевич, Кожинов на проводе.

Голос Прокофия оставался ровным:

– Здравствуй, Наум, – старик ничем не выдавал своего волнения.

– Я только что отозвал свору.

– И что мне теперь делать, – после секундной паузы вопросил старик, – плясать?

– За обыск обижаться нечего, ты – подельник во всей этой самодеятельности.

– Мало ли я обысков видел, – прохладно усмехнулся Прокофий Климентьевич.

Кожинов вдруг перешел на доверительный тон:

– Пусть приходят твои ребята, нет у меня времени их ловить. Пусть приходят быстро, я боюсь, что они наломают сегодня таких дров, что вовек не расхлебать.

– Не верю я тебе, Наум, – проскрипел в трубку Прокофий. – Понравилось тебе высоко сидеть. Повелевать понравилось, влиять непосредственно на ход событий, быть приближенным к первым лицам…

– У тебя такое сложилось впечатление?

– Старо – как мир!.. Но сказать тебе об этом, кроме меня, некому. Первым лицам не до того, а остальные побаиваются. Только меня тебе нечем напугать. Меня, брат, уже и смертушка не пугает…

– Крот у меня сидит, Прокофий, – объяснил, словно пожаловался, генерал Кожинов. – Вот в чем закавыка. Вот откуда накладки. Теперь понял?

Старик не мог не согласиться:

– Это, конечно, причина.

– И активизировался он, начал землю рыть именно сейчас, в ответственный момент: когда убийство в Кремле, когда выборы на носу…

Старик посочувствовал:

– У него, брат, работа такая…

– Ну вот и зови своих бойцов. Не говори только, что у тебя с ними связи нет.

– Чтобы я поверил, еще одно слово ты должен сказать.

Кожинов отлично понял, что имеет в виду Прокофий:

– Хорошо. Гришка Отрепьев. Достаточно?

Старик с минуту помолчал.

– Да. Куда присылать молодых?

– Ко мне на дачу, Виктория знает где. С двенадцати до двух я буду ждать их там. Отбой?

– Как с Викой поступишь?

Кожинов хмыкнул в трубку:

– Совсем не заметить ее взбрыков я, сам понимаешь, не могу. Но буду спускать дело на тормозах… Пошлю твою красавицу в Ярославль подальше с глаз…

– А майор?

– Ас майором пусть ФСБ разбирается, у меня к нему претензий нет. Не понимает просто ни черта.

– Ты мне зятя не хай, – прохладно посоветовал Прокофий Климентьевич.

– Зятя? – у генерала Кожинова вытянулось лицо. – Ну и ну… Когда только люди успевают все?

* * *

Бондарович и Макарова,

10 часов утра,

26 марта 1996 года, набережная Москвы-реки

Виктория медленно вела машину вдоль набережной, изредка поглядывала в зеркальце заднего вида.

– Оружие сдавать не надо, – сказала Макарова Борису, – но воздержись от всяких дурацких идей. Учти, мне известны твои слабые стороны…

Борис, которого за последнюю минуту дважды назвали дураком, нисколько не обиделся. А главное, вел себя спокойно… Называйте как хотите, лишь бы поездка обошлась без силового контакта и других неприятностей. А за дурака он еще успеет и обидеться, и рассчитаться.

– Что вы хотите от меня? – резким тоном спросила Елена Борисовна. – Вы отдаете себе отчет, на что пошли? Это можно квалифицировать как шантаж и похищение высокого должностного лица и члена семьи Президента.

Виктория резко повернула руль вправо и затормозила у бордюра:

– Если вы не желаете с нами разговаривать, то вольны в любую минуту покинуть машину и отправляться по своим делам, Елена Борисовна!

Банда кивнул:

– Действительно, силой вас тут никто не удерживает. Мы предпочитаем договариваться полюбовно.

Принцесса бросила за окно рассеянный взгляд:

– Куда вы меня везете?

– Не разговаривать же посреди площади, – пожала плечами девушка.

Александр указал вперед:

– Поехали, Виктория.

Девушка плавно тронулась с места:

– Сейчас свернем и остановимся где-нибудь в тихом месте на набережной. И нам никто не помешает переговорить, – она бросила быстрый внимательный взгляд на Принцессу. – Что с вашим лицом, Елена Борисовна?

Елена ухмыльнулась:

– На шлюху похожа по вашей милости – это чтобы кто-то случайно не узнал.

Виктория подавила невольную улыбку:

– Извините, пожалуйста, это никак не входило в наши планы, – и ловко тормознула на набережной. – Вот здесь и постоим. Тихое место, хороший обзор…

Елена слегка закапризничала:

– Я надеюсь, вы доставите нас назад к машине? Или мы будем ловить такси?

– Доставим в лучшем виде, – Виктория оглянулась на телохранителя. – Борис, погуляй вокруг машины.

– Не положено, – хмуро ответил он.

– Видишь ли, тебе же спокойней будет, – объяснила Виктория. – Мы будем говорить об очень серьезных вещах…

– Не положено…

– Выходи, – рассердилась Елена. – Совсем дурак стал?

Борис вздохнул и заворчал:

– Работа есть работа. И есть ответственность. Случись что…

– Считай, уже случилось, – перебил его Александр. – Страшнее не будет.

Телохранитель, сделав угрюмое лицо, начал выбираться из машины. Елена молчала, сумрачно смотрела ему в спину.

Борис, получив третьего «дурака» за столь короткий отрезок времени, вышел и стал столбом перед бампером, упершись взглядом в лобовое стекло.

Принцесса повернулась к Виктории:

– Итак, что вам от меня нужно?

– Возникло подозрение, Елена Борисовна, – официальным тоном начал Александр, – что Виктор Смоленцев был убит по вашему приказу, скорее всего, вот этим самым ревностным дураком.

Лицо Елены Монастырской вытянулось:

– Вы так считаете?

Банда продолжал:

– В самое ближайшее время средства массовой информации, финансируемые коммунистами, начнут масштабную кампанию по доведению этой версии до народа… В настоящее время у меня, как специалиста, практически нет сомнений, что Смоленцев был убит профессиональным ударом ноги, который привел к перелому шейных позвонков. Это мгновенная смерть. Генерал Кожинов делает сейчас все, чтобы переложить вину за это преступление на невиновного человека.

Монастырская сверкнула на него глазами:

– Дайте мне сигарету.

Банда протянул ей пачку, щелкнул зажигалкой.

Елена Борисовна закурила и некоторое время молча смотрела в боковое окно, о чем-то размышляя.

– Послушайте, – наконец сказала она. – Или вас кто-то крепко водит за нос, или вы сошли с ума, если полагаете, что с ума сошла я. Я понимаю, вы решили, что у меня свихнулись мозги от власти и ответственности, когда я получила этот пост…

Сигарета у нее в руках сломалась. Принцесса разнервничалась:

– Дайте еще сигарету… Спасибо, – она глубоко затянулась и с наслаждением выпустила дым. – То, что вы собираетесь распространить в прессе, страшно ударит по Президенту, несмотря на то, что ваша версия – полный бред. Этого нельзя допустить, – Монастырская несколько успокоилась. – Смоленцева я собиралась лишь хорошенько отчихвостить и поставить перед выбором: или он честно работает, или вылетает из эфира и делает вместе с коммунистами все, что ему вздумается. Вот и все. Это был бы, конечно, сильный удар, на меня бы вылилось ведро грязи… Начались бы воспоминания Смоленцева о прежних временах… Виктория знает, что всегда найдется возможность комару поточить нос. Смоленцев изрядно попортил бы мне жизнь…

Александр перебил ее:

– Что вы имеете в виду, когда говорите «попортил»?

– Ну, в самом крайнем случае, он сумел бы так насолить мне, что пришлось бы уйти с поста руководителя избирательной кампании Президента, – Монастырская с явной растерянностью взглянула на Банду. – Однако все это не идет ни в малейшее сравнение с тем, что вы мне здесь заявляете… Вы намереваетесь попортить мне жизнь во сто крат сильнее… А между прочим, этот сукин сын Смоленцев, хоть и грех так говорить о покойном, уже получил от КПРФ деньги, – Принцесса не могла скрыть своего гнева.

Банда вздохнул:

– Да, Елена Борисовна, сорок миллионов.

– Вы оперативно получаете информацию, – она с интересом взглянула на Александра. – От Зюганова?

Бондарович молча смотрел на телохранителя – этого парня следовало держать на контроле, чтобы не выкинул какой-нибудь фортель.

– Хорошо, Елена Борисовна, – вмешалась Виктория. – Давайте отставим наши взаимные подозрения. Меня-то вы, надеюсь, не зачислите в коммунисты?

Елена насмешливо посмотрела на Викторию, перевела глаза на Александра и снова на нее:

– Влюбилась наконец-то, железный стрелок?

Виктория вспыхнула:

– Все действия инициировала я. А у Александра просто пришлось просить помощи. Если хотите – практической. Он, в свою очередь, установил, что обвинения против Глушко сфабрикованные. Как это ни печально!.. Семен Липкин со всей определенностью заявил вчера мне, что ждет только официального предъявления обвинения Глушко, чтобы не оставить от этого заявления камня на камне. И они возложат вину на вас. Вы понимаете?..

– Не очень-то верится – настолько бредово.

– Запись этого разговора лежит у Кожинова на столе.

Принцесса несколько смутилась:

– Об этом я не знала… Но вот вам и ответ. В основе всего этого лежит подлая провокация, направленная против… отца. Если, конечно, ваши выводы о профессиональном характере убийства верны.

Виктория облегченно вздохнула:

– Именно так мы и считаем. Это заговор, или предательство.

– Кто же исполнитель, кто предатель в Кремле, если все это так?

– Это мы и пытаемся выяснить.

– Почему же вы действуете самостоятельно, с угрозами, с похищением дочери Президента, со стрельбой в парке Горбунова? Ничего не понимаю, – Принцесса, сидя на заднем сиденье, качала головой.

Телохранитель пристально смотрел в салон.

Виктория подкинула вопросик:

– А вы уверены, что этот предатель не Кожинов?

Елена отпрянула, как от удара.

– Я знаю его с детства и с детства терпеть не могу, но… Дайте мне еще сигарету.

Она приоткрыла дверцу и крикнула на улицу:

– Да отойди ты от стекла, стоишь пялишься! Смотреть на тебя тошно, – и с силой хлопнула дверцей; даже небрежный, кричащий макияж не мог скрыть бледности, покрывшей лицо Принцессы.

Борис отошел на два шага в сторону и обреченно замер.

Елена Монастырская отвернулась от него:

– Между прочим, этому идиоту я не то что убийство не доверила бы – в магазин бы не послала одного. Но он хоть таких сюрпризов не преподносит, как ты, Виктория… – она на минуту задумалась. – Я понимаю, о чем вы. Кожинов – практически единственный в Кремле, кто, действительно, смог бы устроить такую провокацию.

– Поэтому я и попала в эту историю, Елена Борисовна, – с грустью сказала Виктория.

– Что вы собираетесь предпринять?

– Единственное, что мы можем сделать, это просить вас передать Президенту вот этот листок, – Александр протянул Елене бумагу. – Здесь в тезисном порядке изложены факты и наши подозрения. Кроме того, вы передадите содержание нашего разговора.

Монастырская стряхнула пепел с полы пальто:

– Как проверить ваши подозрения?

– Существует видеокассета, где запечатлены все входящие в корпус и выходящие из него, – Александр сейчас много дал бы за эту кассету. – Наверняка есть еще и запись тайного прослушивания курилки. Можно потребовать у Кожинова эти документы. Возможно, они многое прояснят… Вас не тревожит вопрос, почему Кожинов до сих пор хранит все это в большом секрете? Не потому ли, что там есть улики против него?

– Но кто этим займется, если уж даже Кожинову нельзя доверять?

– Сам Президент… Или нас, в конце концов, вызовите. Мы, как вы уже заметили, в курсе проблемы… Это такое дело, в котором надо убедиться самому.

– Я поняла вас, – Монастырская была готова к решительным действиям. – Давайте вашу бумагу. И еще… в любом случае, если надумаете сдаться вместе с компрометирующими материалами, которые вы похитили, то известите меня. Я постараюсь вам помочь.

– Мы подумаем над этим, – кивнул Бондарович.

– Завтра в восемь утра я буду ждать твоего звонка, Виктория. В кабинете Кремля… – Принцесса обратилась к Александру. – А теперь позовите, пожалуйста, этого наемного убийцу и отвезите нас к парку Горького.


Расставшись с высокой заложницей и ее верным телохранителем, Александр и Виктория отъехали от парка и поставили машину на условленное место, в квартале оттуда встретили водителя и отдали ему ключи.

Журналист сел за руль:

– Может, отвезти куда? В милицию позже зайду сказать, что машина нашлась.

Бондарович отказался:

– Нет, не стоит, еще на грех задержат.

Настроение было странное. Как будто каникулы объявили.

До завтрашнего утра предпринимать ничего не стоило. Оставалось только сделать звонок на явку. Может, появилась новая информация?

Они шли по какой-то улице. Александр тихо позвал:

– Вика…

– Что? – она повернула к нему лицо и остановилась, взяв за руку.

Александр даже смутился, он уже отвык от проявлений нежности посреди улицы.

«Прямо влюбленные подростки, счастливые от свалившегося на них первого чувства».

Он предложил:

– Поехали в «уединенное место». Не хочу ничего больше. Только тебя.

– Ты это точно знаешь? – девушка смотрела на него с хитринкой.

– Совершенно точно.

– А я не пожалею потом, что согласилась?

– Нет, тебе будет хорошо.

– Ты о чем? – она слегка куражилась над ним. – Ты будешь рассказывать мне сказки?

Но Банду нелегко было смутить:

– Могу и сказки. Мне их кот много намурлыкал… – тут он заговорил серьезно: – Меня с утра не покидает чувство, будто мы занимаемся какой-то ерундой, чем-то ненужным. Уехать в Урюпинск или в Америку и, послав всех подальше, жить там вдвоем всю жизнь… Смешно разве?

– Ой, миленький, да ты влюбился, – всплеснула руками Виктория. – Вот я и приручила тебя, дикий зверь.

Александр пожал плечами.

А Виктория заторопилась, пока он не передумал:

– Поехали, конечно, возьмем такси, деньги у нас есть. Я только на явку позвоню, а ты машину лови, чтобы нам не терять времени… Я люблю тебя.


Спустя минуту девушка уже разговаривала по телефону.

– Фаина Яковлевна, здравствуйте.

– Здравствуй, милая. Срочные вести для тебя.

– Что случилось? – встревожилась Виктория. – Что-нибудь с дедушкой?

– С дедушкой все нормально. Но позвони ему немедленно, он два раза строго мне наказывал, не разрешил даже в магазин идти. Сижу вот без хлеба, звонка твоего жду.

Виктория оглянулась, смотрела, как Александр ловит машину:

– Хорошо, Фаина Яковлевна, спасибо вам.


Не прошло и минуты, а Виктория уже связалась с Прокофием:

– Алло, дедушка!

– Все хорошо, Вика? – голос старика был если не взволнованным, то уж напряженным – точно.

– Да, если это хорошо.

– Как твой кавалер? – дед успокоился, уж коли поинтересовался кавалером.

– Не спрашивай, потом все скажу.

Но Прокофий допытывался:

– Замуж пойдешь?

– Да… – Виктория бросила в сторону Александра нежный взгляд. – Почему ты сказал домой звонить, что случилось?

– Вот что, голубушка… – голос старика стал серьезный. – Розыск на вас прекратили. С двенадцати до двух Кожинов ждет тебя и Александра на своей даче. Он сказал, ты знаешь, как проехать. Это не в Завидове?

– Нет, там у него есть помещение, но дача у Кожинова старая – своя. Почему мы должны ехать, – не понимала Виктория, – что изменилось?

– Он позвонил мне и кое-что объяснил. В общем, второй вариант убедил меня, что он в порядке.

Виктория нахмурилась:

– А нас – первый.

– Вы что, видели ее? – изумился Прокофий Климентьевич. – И давно?

– Только что расстались.

– Однако!..

– Кто же? – не могла сдержать любопытства девушка. – Он сказал?

– Да. Он вам все объяснит. И выволочку даст. Для пользы, – Прокофий старчески рассмеялся. – Да наплюй ты на все, Виктория, и выходи замуж. Хватит тебе стрелять… Когда становишься старым и сидишь дома наедине с болезнью, скоро становится ясно, свое личное дороже всяких общественных проблем. Но ты уже никому не нужен…

– Дедушка, у тебя плохое настроение.

– Настроение у меня боевое – как обычно. И вот что тебе скажу: сворачивай потихоньку эти игры и езжай куда-нибудь с ухажером отдохнуть. Кожинов тебя направит…

Виктория призналась:

– Мне об этом только что Александр говорил.

– Разумный человек.

– Выходит, ты снова все уладил, дедушка?

Прокофий самодовольно хмыкнул:

– Думаешь, хочется зря небо коптить?..

Александр уже махал ей руками, стоя возле машины с открытой задней дверцей…

Виктория, повесив трубку, нырнула в уютный теплый салон и подвинулась, освобождая место.

– Поехали! – бодро скомандовал Бондарович.

– Маршрут изменился, Александр, – предупредила девушка и уже громче сказала в сторону шофера: – В Мытищи, пожалуйста, я там покажу дорогу.

– Куда мы? – Бондарович взял ее за руку, удивленно заглянул в глаза.

– На дачу к Кожинову, – губы Виктории сжались в тонкую линию.

– Будем брать? – пошутил Банда. – Или он сам пригласил нас в гости?

– Кажется, мой шеф в растерянности. Это прояснится на месте, Александр…

* * *

Бондарович и Макарова,

12 часов 30 минут дня,

26 марта 1996 года,

дача генерала Кожинова

Дача стояла на краю поселка, чуть поодаль от других. Расхожая присказка «моя хата с краю» – как раз про дачу генерала Кожинова. Сразу за огородами начинался лес. Домик был двухэтажный, но небольшой – он не выделялся среди других, подобных ему домиков постройки семидесятых-восьмидесятых годов; в те годы, как правило, не строили роскошных особняков (замахнулся на общую площадь больше ста метров – ты буржуй), а если и строил кто-нибудь – из партократов – то не в таких забытых Богом поселках… Виктория рассказала, что лет пять назад генерал выкупил и соседний участок и разбил на нем молодой сад. Сейчас, в марте, сад еще стоял голый и прозрачный.

Водитель, получив расчет, укатил по грязному шоссе.

Александр и Виктория двинулись к воротам, возле которых уныло слонялся молодой человек в сером пальто.

Увидев приближающуюся пару, молодой человек оживился, оглянулся, как-то весь подобрался – будто сторожевой пес у хозяйского дома; еще издали разглядел гостей и что-то сказал в рукав.

Макарова была настороже. Дедушке она верила безоговорочно, но дедушка не дал каких-то, хоть сколько-нибудь серьезных, гарантий, он просто посчитал, что риск – в допустимых пределах и надо использовать шанс.

– Предъявите, пожалуйста, документы, – молодой человек был безразлично вежлив.

Едва взглянув на документы, молодой человек вернул их.

– Бондарович и Макарова, – сказал он в переговорник.

К воротам со двора подошел еще один охранник. Пропустил их вовнутрь ограды, потребовал:

– Сдайте оружие.

Виктория и Александр переглянулись.

Охранник, повысив голос, повторил:

– Оружие…

Спутники неохотно подчинились.

Охранник рассовал пистолеты по карманам:

– Проходите.

Они взошли на высокое резное крыльцо с крышей.

Кожинов был родом откуда-то из-под Вологды, где любят резьбу и такие крылечки. Там строят избы с подклетом; первый этаж – хозяйские помещения, склады. На русском севере – где темные лютые зимы – дома порой до крыши заносит снегом, но хозяева могут жить автономно не один месяц; у них в доме все есть… Нечто подобное и представляла из себя дача Кожинова – хотя, конечно, поменьше. Генерал несомненно был кулик со своего болота.

Александр, который был здесь впервые, с интересом озирался по сторонам. Виктория углубилась в свои мысли.

Охранник шел следом, подсказал:

– Обувь снимите здесь. Генерал ждет вас в зале, по коридору налево.

Виктория, пожав худенькими плечами, уверенным шагом прошла вперед. Александр чувствовал себя спокойней, не афишировал бодрость. Но он все-таки был поопытней – пообтесался за время службы в ФСБ.

Виктория замерла на пороге комнаты:

– Разрешите, товарищ генерал?

– Проходите… – сказал с едкой усмешкой Кожинов и добавил: – Гости дорогие… черт знает, как дорого вы мне дались. Виктория!..

Девушка уже сообразила, что ей нечего бояться, и напряжение несколько спало с нее:

– Слушаю, товарищ генерал.

– А! – Кожинов в сердцах махнул рукой. – Садитесь на диван. Рассказывайте, что еще сумели натворить.

Виктория и Александр сели рядышком; девушка без лишних проволочек взялась объясняться:

– Товарищ генерал, все мои действия продиктованы тем, что я не верю в официальную версию убийства Смоленцева. В поисках организатора этого преступления я вынуждена, простите, конечно… подозревать и вас.

– Подозревать кого?.. – не поверил своим ушам Кожинов.

– Да-да, вас! – повторила Виктория. – Меня смущают некоторые объективные данные.

Генерал был обескуражен; он обдумывал некоторое время услышанное, потом слабо улыбнулся:

– И что?.. В смысле: что вы намерены предпринять?

Виктория смотрела ему прямо в глаза:

– Я не имею права докладывать вам о своих действиях, пока не получу доказательств вашей непричастности к убийству… Или… – тут девушка замолчала.

– Или… – как бы подстегнул Кожинов.

– Или пока не получу доказательств его государственной целесообразности, – добавила она тихо.

– И как же ты собираешься судить о государственной целесообразности? – насмешливо произнес генерал и покосился на Бондаровича. – Вы, майор, заодно с этой штучкой? – Кожинов кивнул на Викторию. – И тоже собираетесь допрашивать генералов.

– Мне приходилось допрашивать генералов, правда, не такого высокого ранга, как ваш, – Александр с внутренней невеселой ухмылкой вспомнил, как пару дней назад почти теми же словами отвечал на такой же вопрос вору «в законе» Севе Могилеву (кажется, так давно это было).

Генерал озадаченно почесал себе за ухом:

– Я вижу, тебе понравилось, лейтенант Макарова, допрашивать первых лиц в государстве. Лихо ты взяла на испуг Принцессу.

– Значит, она все-таки на прослушивании?

Кожинов развел руками:

– Работа…

– Елена Борисовна в сегодняшней беседе практически сняла с себя всякие подозрения, – Александр решил оттянуть удар на себя.

Лицо Кожинова начало медленно багроветь:

– Что? Вы говорили сегодня с Монастырской?

– Да, – багровым цветом лица невозможно было взять на испуг Банду.

– Лихо. Вы думаете, вам эти фокусы простят?

– Мы действовали так по необходимости, не видели другого способа. И сейчас не видим.

– Что вы имеете в виду?

– Обстоятельства постоянно изменяются. Как говорят, нагнетается обстановка.

– Ладно. Действовали вы, надо сказать, рискованно, но грамотно в оперативном плане, – генерал с интересом разглядывал Бондаровича. – Сейчас компромат лежит где-нибудь в газете? Так я понимаю?

– Никак нет, но если не будет сделан звонок, что все в порядке, материалы станут доступны прессе.

– Чушь это все, – фыркнул Кожинов; вся его багровость быстро сошла на нет, будто ее и не бывало. – Вы, должно быть, уже знаете, что на счет Смоленцева поступили деньги КПРФ?

– Да, сорок миллионов, – второй раз за этот день им удалось произвести впечатление уровнем своей осведомленности.

– Могу вам сказать, откуда у вас такая оперативная информация, – генерал поднялся и в раздражении прошелся по комнате. – От того негодного журналиста, с которым вы снюхались, чтобы пугать меня и Монастырскую! Только вы не сообразили, что это значит. Информация уже просочилась. Коммунисты, которым она политически выгодна, могли дать ее в любой момент и без вас. Так что вашим заначкам – грош цена.

– Почему же они молчат, товарищ генерал? Липкин сказал, что ждут обвинительного заключения на Глушко… – Виктория несколько растерялась.

Генерал с видом ментора прошелся перед ними, сидящими на диване:

– Они вас, дураков, ждут. Неужели до вас до сих пор не дошло, умники?.. Ждут, когда вы, клюнув на эту удочку, сделаете заявление в полной уверенности, что боретесь за справедливость. Кожинов убивает коммунистов! Вот какого заявления они ждут. Ведь вам поверят больше – вы доверенные работники… Виктория в прошлом личный охранник Принцессы! И вы, как марионетки, прыгаете на веревочке… – генерал с очень строгим видом воззрился на Викторию. – Кто поставлял Елене информацию о коммунистических шашнях Смоленцева?

– Разве информация шла не от вас? Или не от Президента?

– Да не было вообще никакой попытки сговора Смоленцева с КПРФ. Как вы не догадаетесь!.. Он встречался с директором «Экобанка» по вопросам финансирования, а с Липкиным – договориться о передаче. Вот и все… Остальное – измышления, фикция, интриги. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кому это на руку. Коммунистам…

– А список?

– Список потребовала Принцесса. Смоленцев на радостях заложил туда все свои мечты, напетые в основном «Экобанком». Что еще?

– Деньги.

– Липа, – воскликнул генерал. – Под них нет ни договора, ни счета, – ничего. Коммунисты просто кинули эту сумму – и все. Хитрецы. Они еще не на такое способны. В случае чего, извинились бы и забрали деньги назад. А даже если и не забирать, – генерал как бы размышлял вслух. – На большое дело – не жалко и рискнуть. Целую страну купить!

Кожинов открыл двери и крикнул в коридор:

– Принесите всем чаю!

Виктория сидела теперь с подавленным видом, сцепив руки и морща лоб:

– Кто поставлял дезинформацию Елене Борисовне?

– Вот! Вот, где ты могла самостоятельно разобраться в вопросе, – у Кожинова был такой вид, будто он тыкал котенка в кучку дерьма. – Ты дважды, превышая полномочия, субординацию и здравый смысл, фактически допрашивала дочь Президента. И не проверила самый важный пункт – источник информации. В этом же весь смысл сбора и анализа информации – степень достоверности источника. Азы, которые тебе преподавали в высшей школе КГБ!

Что могла сказать Виктория в свое оправдание?

– Я видела, товарищ генерал, на столе у Монастырской фотоснимок Смоленцева и Липкина, он был сделан из другого ракурса, другим фотографом – не мной. Я решила, что кто-то дублировал меня, от нас или из ФСБ… Непростительная ошибка! – Виктория с болезненной миной терла себе виски.

Генерал склонился над ней:

– Тогда попробуй сама проанализировать, кто?

– ФСБ? Нет, должна быть короткая связь с армией, там был главный кризисный центр… – девушка анализировала ситуацию вслух. – ГРУ… ГРУ? – она подняла на Кожинова глаза. – Это Григорий Поливода? Он выходец из ГРУ, там мощная система, и он ее контролирует…

Кожинов снисходительно улыбнулся:

– Ты небезнадежна, Макарова… Смотрите сюда.

Генерал вставил в видеомагнитофон кассету.

Постучав в дверь, вошел охранник с чаем и поставил чашки на журнальный столик. Вышел.

– Смотрите сюда.

На экране возникло изображение холла в 17-м корпусе, видны были контрольно-пропускной стол и площадка, от которой уходил коридор, внизу светились цифры: 23.03.96/17.30.

Виктория увидела себя, беседующую с Репекой.

Кожинов пояснил:

– Видеозапись смонтирована с аудиозаписью из курилки, там стоит микрофон. Сейчас там тихо… Вот пошли участники совещания.

Виктория и Александр смотрели во все глаза…

Видно было, как люди столпились возле прохода, сдавали разовые пропуски и предъявляли постоянные. Послышался звук открывающихся дверей, скрип кресла, чирканье зажигалки.

Кожинов комментировал:

– Это в курилку вошел Глушко, курит. Смотрите главное: кто появился?

Из коридора вышли двое пожилых мужчин, посмотрели на толкучку у выхода и остановились.

– Поливода? – узнала Виктория того, что стоял лицом к коридору и спиной к камере.

– Да, он.

– А кто рядом?

– С ним офицер Генштаба, он играет роль фуфла, он стоит спиной к коридору и ничего не видит. Поливода рассказывает ему нечто важное, оживленно жестикулирует. Заметьте, Поливоде прекрасно виден коридор.

Снова послышался звук открывающихся дверей, шаги, скрип кресла, шаги, хлопок дверей, чирканье зажигалки.

Генерал оглянулся на Бондаровича:

– Надо объяснять?

– Нет, – ответил майор. – Все как показывал Глушко. Ни слова, он сразу ушел.

– Конечно. Вы его допросили…

На экране показался альбинос с его развинченной походкой, он был угрюм… Глушко вышел вместе с двоими последними участниками…

Виктория стоит к столу спиной, чтобы не привлекать внимания Смоленцева, которого ждет; Виктория разговаривает с Репекой…

Опять послышался звук открывающихся дверей, затем – металлический щелчок…

Генерал остановил изображение.

– Это звук защелки. Туалеты закрывают изнутри на уборку. Если бы кто-то подошел и не попал туда, то нисколько бы не удивился. А подумал бы, что производится очередная уборка… Это важный нюанс.

Снова пошло изображение. Поливода с военным все так же разговаривают…

Раздается возглас Смоленцева: «В чем дело?» Затем – глухой стук.

Генерал покосился на Александра:

– Удар ногой, смертельный.

Снова глухой стук.

– Это удар пепельницей.

Шуршание, возня.

– Перетаскивает тело.

Шаги. Тишина.

Кожинов поднял вверх указательный палец:

– Убийца стоит перед дверьми. Ему надо незаметно выйти. Но как?

Слышится некий писк. Поливода и офицер расходятся. Секретарь Совета безопасности скрывается в коридоре, а офицер идет к столу.

Щелчок защелки и скрип дверей. Тишина…

– Что это был за писк? Сигнал? – спросил майор.

Кожинов кивнул:

– Так точно. Поливода нажал в кармане на кнопочку, а у убийцы сработал зуммер. Это значило, что в коридоре никого нет. Риск сводился к тому, что кто-то появится только в момент прохождения убийцы по коридору и сразу зайдет в туалет.

– Но как можно было разработать такую операцию? – Виктория была в недоумении.

На экране Виктория забеспокоилась и пошла в коридор смотреть, где задержался Смоленцев.

– Объясняю. Планировщику необходимо было знать, что у Смоленцева будет назначен разговор с Еленой Монастырской после совещания. Надо было знать, что разговор этот произойдет не сразу, а немного погодя. Дальше надо было догадаться, что он пойдет курить и останется один.

Кожинов остановил видео и принялся пить чай. И продолжал свои разъяснения:

– С Еленой после совещания долго беседовал представитель генштаба, впаривал мозги насчет упаднических настроений в армии. С чьей подачи он это делал? Ответ ясен. Курить на совещаниях при Елене нельзя, так что догадаться нетрудно, где Смоленцев должен будет находиться.

– Но ведь от любой случайности операция могла сорваться, – резонно заметила Виктория. – В курилке мог оказаться еще кто-нибудь, кроме Смоленцева, и не спешить покинуть ее – как поспешил Глушко…

Генерал все это давно продумал:

– А вот здесь виден класс разработчика: сорвись операция здесь, автоматически был бы задействован второй вариант. Смоленцев поговорил бы с Еленой, возможно, получил бы аудиенцию у Президента, а на стоянке машин, или по дороге домой, или в подъезде его убили бы. И маховик провокации пошел бы раскручиваться подобным образом – хотя и по несколько иному сценарию.

– Но почему, товарищ генерал, вы не пустили это сразу в ход? – выразила недоумение Виктория. – Зачем было арестовывать Глушко? Ведь того факта, что Поливода стоял лицом к коридору и видел убийцу достаточно, чтобы доказать Президенту его виновность.

Генерал печально развел руками:

– Тут и зарыта собака.

Виктория пристально смотрела на него:

– Я не понимаю.

– Эх, Макарова. Есть страшное животное – крот, которого я боюсь.

– У нас в службе «крот»?

– Да, предатель, который работает на Поливоду и ГРУ. Очень осторожный и информированный.

Викторию осенило:

– Это от него Поливода мог узнать, что Елена потребовала у Смоленцева список?

– Конечно.

– Тогда кротом могла быть и я… – девушке самой было неприятно такое открытие. – Почему же вы не подозреваете меня? Почему показываете эти материалы?

Кожинов отставил на минуту чашку:

– Крот более информирован, кроме того, ты так и не выступила с заявлениями в печати, тебя поддержал дед, ты явилась сюда. Ты не «крот».

– А кто? Вы пытались выманить его в эти дни?

– Совершенно верно, именно это и входило в мои ближайшие цели; Глушко – это только обманный ход. Но всю игру спутали вы, молодые безмозглые люди, – генерал Кожинов огорченно покачал головой.

– Почему же вы еще возитесь с нами и теряете свое время, товарищ генерал? – Виктория была подавлена.

– Министр обороны уволен в отставку. Поливода сегодня уйдет из политики – там на кассете еще много чего, – терпеливо объяснял Кожинов. – Что сможет теперь предпринять оставшаяся часть недовольных Президентом?

– Консолидироваться вокруг какого-нибудь нового явного или скрытого лидера?

Генерал ничего не имел против этого предположения, однако говорил о другом:

– Я ожидаю отчаянных попыток с их стороны, покушения… А теперь представь себе, Виктория: предвыборная поездка Президента, сотни мест, десятки незапланированных встреч – когда Президент просто выходит из машины к толпе; толпа такое любит – это известно даже начинающему политику; где-то поблизости могут оказаться стрелки… а у меня в службе – их «крот». Как я себя чувствую, по-твоему? – он вопросительно смотрел на Викторию. – Плевать мне на Поливоду, его можно было убрать и раньше. «Крот» – вот кто мне опасен.

Вид у Виктории был решительный:

– Мы можем чем-то помочь?

– Поедешь в Ярославль, поедешь по всему маршруту. То впереди, то со мной. Будешь тем человеком, которому я доверяю абсолютно.

– После всей этой истории? – девушка вскинула на него удивленные глаза.

– Я, как ни странно, убедился в твоей лояльности и способности к самостоятельным действиям и выводам. Вся эта ситуация пусть будет для тебя учебой своего рода… Помнишь, что я тебе говорил в последний раз?

– О том, что я должна вам доверять так, как вы доверяете Президенту…

Кожинов отечески улыбнулся:

– После этого урока ты до конца жизни не посмеешь не поверить мне и опрометчивых шагов больше не совершишь. Убедилась, что класса анализа тебе еще долго не будет хватать? Что еще расти надо…

– Да, товарищ генерал, – признала Виктория, – мне даже до Поливоды очень далеко. А он вам и в подметки не годится. Он, должно быть, думает, что вы его еще не раскусили?

– Надеется на это, – поправил Кожинов. – Но уверенности у него нет. Он все время помнит про видеозапись…

– Мне стыдно, Наум Степанович. Я хотела сделать как лучше, но навредила вам.

Генерал с ободряющим видом потрепал ее по плечу:

– Значит, ты становишься тем битым сотрудником, за которого двух небитых дают. Пей чай.

Александр спросил:

– Какую же роль в своих планах вы отвели мне, товарищ генерал?

– Поедешь с Викторией – с женой, будешь координатором между своей конторой и моей. Иначе тебя придется пристрелить у сарая, слишком много знаешь…

В этот момент что-то оглушительно грохнуло за окном.

Стекло за спиной Кожинова разлетелось вдребезги, генерала отбросило с дивана на ковер. В спине – кровавая дыра. Лицо Кожинова покрылось мертвенной бледностью, черты искривила гримаса боли. Судорожные движения рук и ног свидетельствовали об агонии.

Виктория и Александр бросились на пол.

Бондарович привычным жестом потянулся к кобуре, но тут вспомнил, что оружие их принудили сдать:

– Дьявол!..

– Кассету! – крикнула Виктория.

Александр пополз к видеомагнитофону.

Откуда-то слева хлопнули еще два выстрела, затем ответные, такие же, как первый.

Александр вытащил кассету:

– Уходим!

Виктория лихорадочным взором оглядывала комнату, тело генерала на полу:

– Где оружие?

Еще слышались выстрелы, чьи-то крики во дворе.

Банда потянул Викторию за руку:

– Уходим!..

Они выскочили в коридор и бросились к выходу. Впереди опять грохнул выстрел. Пуля впилась в косяк совсем рядом с плечом Александра. Отлетевшая щепка упала на половик у порога.

Александр остановился…

Через сад к ним бежал смуглый мужчина в черном длиннополом пальто. В руке он держал пистолет с длинным стволом, по виду «магнум».

Александр вскинул руки с кассетой вперед и присел.

Эта маленькая хитрость оказалась очень к месту. Человек упал. Сработала реакция на сигнал «в меня целятся», прежде чем разум сообразил, что целятся… из пальца.

– Назад!..

Александр уже был в маленькой комнатке справа от входа, куда накануне скрылся охранник с изъятым у них оружием. Но ничего не нашел. И тут сообразил: сейф! Оружие в доме генерала хранилось, как и положено, в сейфе.

– Где сейф?..

Виктория уже проскочила в комнату, где затих на полу Кожинов. Когда Александр пробегал к ней коридором, по нему выстрелили еще раз. Пуля ударила в стену и выбила внушительный кусок штукатурки.

Александр миновал опасный отрезок пути на четвереньках.

«Сколько нападающих? Двое, трое? Стреляют как будто бы с двух сторон… Но это может быть и всего один человек, который умеет быстро перемещаться, который грамотно ведет осаду… Генерала жаль!..»

Виктория тем временем вышвыривала ящики из письменного стола. Те с грохотом падали на пол, кругом разлетались какие-то бумаги…

– Есть, – у девушки в руках оказался банальный «Макаров». – Ну теперь держись!.. – было непонятно, кому адресовалась эта фраза.

– Виктория!..

У Александра мелькнула мысль отнять у девушки оружие, но разум вовремя подсказал – глупо, в ее руках пистолет намного опаснее, чем у него.

Виктория, оглянувшись, выскочила в коридор и сразу прицельно выстрелила. Если б не опасная ситуация, ею можно было бы залюбоваться: шаг, другой, красивое решительное лицо, пистолет навскидку, выстрел, потом, как и положено, – ствол вверх…

Бондарович, идя следом, краем глаза видел, как человека в черном пальто сбросило выстрелом с крыльца. Незнакомец упал на спину и затих.

Глаза у Виктории горели:

– Что будем делать? Что, если есть второй?

– Стой на месте.

Банда выглянул осторожно в окно. Никого.

Сказал негромко:

– Я выпрыгну в окно, а ты прикрывай.

– Нет, опасно, – покачала головой девушка, – я бы тебя еще на лету подбила.

Бондарович оглянулся:

– Проскочим по коридору в следующую комнату?

– Давай.

– Только не забудь пригнуться.

Александр пролетел в комнату напротив и осторожно выглянул из окна.

Пусто…

Но, к сожалению, это ни о чем не говорило. Стрелок, скорее всего, прижался к стене дома и сторожил их. Во всяком случае Александр так и поступил бы.

– Не высовывайся, Вика. Я гляну с другой стороны…

Но тут на дороге взревел двигатель автомобиля, и машина, взяв с места в карьер, умчалась. Александр выглянул в коридор, а затем во двор.

Выпрыгнул из окна, обошел дом кругом.

– Пошли, Виктория, – крикнул он.

На крыльце появилась Вика, немного бледная, но спокойная; осторожно огляделась; она держала оружие под углом в сорок пять градусов к земле – чтобы в случае опасности стрелять навскидку, по-спортивному.

Трупа в черном пальто не было, не было и следов крови на земле. Только следы…

– Сволочь, в бронежилете был, – догадалась Виктория.

Банда еще раз огляделся:

– Вон охранник лежит.

Подбежали к нему – мертв. Вскоре обнаружили и второго, того, что стоял у ворот. Теперь он лежал с неестественно вывернутой шеей.

Александру сразу пришло на ум:

– Похоже, Вика, мы видели того самого убийцу. Охранник убит тем же способом, что и Виктор Смоленцев. Этот гад сломал ему шею. Давай быстро сматываться отсюда.

Виктория была подавлена всем происшедшим:

– Теперь на нас еще и это навесят…

Ключи оказались в замке машины, ее даже не загоняли в гараж, чтобы не терять времени. Кожинов не любил ожидать.

Банда завел двигатель.

«Кожинов… Жаль! Умный был мужик – так все разложил по полочкам!..»

## Глава 10. Ультиматум

Президент,

4 часа дня,

26 марта 1996 года, кабинет Президента

Президент уже часа два беседовал с представителями от культуры. Не столько говорили они, сколько он. Как выяснилось с самого начала, ничего нового Президенту гости сказать не могли. Он был в курсе всех их проблем… Киношники настойчиво просили средств на «подъем» российского кино, которое всегда было одним из лучших в мире, а теперь – в плачевном состоянии; музейные работники в свою очередь говорили о плачевном состоянии музеев; деятели от литературы просили поддержать литфонд… С одной стороны свободных денег в казне не было, но с другой стороны их можно было бы и организовать. Деятели культуры – прослойка, конечно, немногочисленная, но они могут сказать очень веское слово – что в предвыборную кампанию весьма важно; особенно – киношники и литераторы. Надо поддержать интеллигенцию, изыскать средства. Пройдет совсем немного времени и результат сегодняшней встречи ох как скажется…

Сработала связь с приемной:

– Господин Президент, к вам Секретарь Совета безопасности с каким-то чрезвычайным сообщением.

– Хорошо, – ответил Президент. – Он не говорит, по какому именно вопросу?

– Нет. Только конфиденциально…

Президент нахмурился; ему совсем не нравились такие внезапные конфиденциальные встречи:

– Пусть подождет несколько минут. У меня очень важная делегация – скажите ему…

Президент повесил трубку и продолжил беседу.


Через несколько минут, попрощавшись за руку, посетители ушли, и почти сразу в кабинете появился Григорий Данилович Поливода. Вид у него был довольно взволнованный. Президент давно не видел Поливоду таким.

– Что случилось, Григорий Данилович? – как всегда, неторопливо начал Президент.

Поливода напоминал растрепанного после схватки коршуна:

– Есть несколько неприятных фактов, которые требуют неотложного рассмотрения.

Президент развел руками:

– Если неотложного, то отложим другие дела, займемся этим.

– Дело касается убийства Смоленцева, – Поливода волновался. – По-видимому, Кожинов доложил вам далеко не обо всех обстоятельствах этого преступления. А они могут сыграть фатальную роль.

– Показывай.

– За день до убийства Смоленцев встречался с Семеном Липкиным, – на стол легла фотография, – а также с директором «Экобанка» Виктором Сутько. Они достигли соглашения, по которому КПРФ и «Экобанк» финансируют дальнейшую деятельность телерадиокомпании «Молодежная» по ряду проектов. В счет этого финансирования КПРФ перечислила сумму в сорок миллионов рублей – совсем неплохо для телестудии. Вот выписка из банковской справки.

Президент внимательно рассматривал все бумажки, которые попадали ему на стол.

Поливода продолжал:

– Об этом стало известно вашей дочери, и она потребовала Смоленцева на ковер, приказав принести список с основными перспективными направлениями развития телерадиокомпании. Вот список, который подготовил Смоленцев, идя в день гибели в Кремль…

Очередная бумага легла поверх прежних.

– Дальше, – тяжело сказал Президент.

– Ему была обещана встреча с вами, и он пришел в Кремль. После совещания он отправился в курительную комнату, и его там убили… Вину за это возложили на некоего телережиссера Глушко… – Поливода сделал значительную паузу. – Его срочно арестовали. И до сих пор изматывают допросами. Вот протоколы, вот справка медэкспертизы, где сказано, что Смоленцев убит ударом пепельницы, остальные травмы причинены трупу. Вот справка полноценной экспертизы: в ней сказано, что смерть произошла от профессионального удара. На скуле большой синяк, характер перелома шеи в точности соответствует направлению удара. Эксгумация даст однозначные результаты, – Поливода захлопнул папку. – В целом получается неприглядная картина: Смоленцев переходит на сторону коммунистической партии, его вызывают в Кремль и убивают профессиональным ударом, далее начальник охраны пытается путем подтасовок состряпать ложное обвинение.

Президент поднял на Поливоду глаза; по этим глазам невозможно было понять, что думает Президент. Но прозвучало явно ироническое:

– Это все? Вызывать охрану?

Поливода поджал губы:

– Пока не все. Два следователя из группы по расследованию этого убийства пытаются обратить внимание следствия на вопиющие нарушения законности. Вот запись того, как следователь Макарова снимает показания у Елены Монастырской, – снова последовала значительная и продолжительная пауза. – Оба следователя тут же оказываются в розыске, вчера вечером их со стрельбой пытались захватить в парке Горбунова. Вот отчет о неудачном захвате. Подняты на ноги ФСБ и СБП. Обо всех этих фактах следователи, безусловно, готовы дать показания. Но это в том случае, если их еще удастся обнаружить…

Поливода отпил воды.

Президент, обдумывая факты, сидел неподвижно и смотрел на разложенные перед ним бумаги.

Секретарь Совета безопасности поставил стакан на место:

– Далее. Вот фотоснимки прошлого года, где ваша дочь в обществе этого Смоленцева отдыхает на юге в интимной обстановке, – Поливода эффектным жестом разложил фотографии веером. – На людей произведет большое впечатление, что Елена отдала приказ уничтожить своего бывшего любовника…

Президент нажал кнопку селектора и сказал:

– Вызвать сюда Кожинова, быстро.

Поливода сказал тихо:

– Генерал Кожинов убит сегодня при попытке сопротивления обыску у себя на даче. Эти документы изъяты у него из сейфа.

Из селектора раздалось:

– Только что получено сообщение, что Наум Степанович убит у себя на даче.

Глаза Президента наливались гневом:

– Это переворот, Гриша, ты у меня сейчас пойдешь в Матросскую Тишину.

Поливода дерзко улыбнулся:

– С удовольствием. Но…

Президент смотрел на него тяжело:

– Что еще?

– Вместе с Липкиным мы записали совместное обращение по поводу беззакония, которое творится в Кремле. Как только я окажусь в камере, это обращение приобретет особую убедительность.

– Все?

– Все!

– И что ты мне хочешь предложить?

Поливода прошелся по кабинету с видом хозяина:

– Тихий мирный уход без позора… Сегодня до девяти часов ты должен сообщить, что ложишься на операцию по поводу болезни сердца, что врачи запретили тебе предвыборное турне. Далее – ты выводишь свою кандидатуру из списка кандидатов на новый срок, – голос Секретаря Совета безопасности окреп, Поливода не просто перечислял условия, он диктовал. – Если до девяти заявления не будет, то пойдет в эфир наше. Если будет перекрыт эфир, то завтра в сотнях газет будет это заявление.

Президент тяжело сгреб бумаги и кассеты со стола:

– Вот что. Я поеду к себе в Завидово и просмотрю все это дерьмо. Надо подумать, – трудно давались Президенту эти слова. – К вечеру дам ответ.

– Я приеду в восемь.

– Век бы тебя не видеть, Гришка Отрепьев… Уходи.

Как только Поливода вышел, Президент приказал в селектор:

– Машину в Завидово, к машине вызовите заместителя Кожинова – Карпика, пусть возьмет кого-нибудь из технического отдела, мне нужно проверить подлинность документов и звуковой пленки.

Связь отключилась. Президент еще минут пять сидел в глубокой задумчивости.

* * *

Бондарович и Макарова,

7 часов вечера,

26 марта 1996 года,

«уединенный отдых у озера»

С трудом унеся ноги из дачного поселка на генеральской машине, Александр и Виктория проехали до кольцевой. Машину бросили там, а сами поймали частника, чтобы доехать до «уединенного отдыха».

Который день судьба то сплетала кольца вокруг них, то распускала эти кольца, позволяя вздохнуть свободно, потом снова скручивала в узел.

Виктория и Александр устали от этих внезапных перемен.

Они забрались к себе в комнату и долго курили, сначала молча, потом тихо разговаривая о последних событиях. Набравшись сил и мужества, они попросили принести в комнату что-нибудь из еды, видеомагнитофон и начали тщательный просмотр материалов.

Помимо записи во время убийства, на кассете оказалось несколько важных вещей. Отдельно были смонтированы кадры входа и выхода Поливоды вместе с неким капитаном в форме, в котором Виктория и Александр узнали человека, стрелявшего в них на даче несколько часов назад.

Виктория сказала с полной уверенностью:

– Да, я видела этого человека и в Кремле, нетрудно будет найти его личные данные по нашим документам.

– Окажется какой-нибудь спецназовец ГРУ, – предположил Александр. – Там особый упор делается на диверсионные работы, на убийство голыми руками – как в наших случаях. В основном там солдаты срочной службы, офицеры – только инструкторы. Черствее людей не бывает.

– Вот и последнее лицо этой трагедии, – заметила Виктория, – исполнитель.

– Давай дальше.

Потянулись кадры оперативных съемок. Частью озвученных, частью снятых издалека и весьма скверного качества. Смысла многих из них ни Виктории, ни Александру при всем желании понять не удалось. Ясно было, что везде речь шла о сепаратных, тайных, несанкционированных переговорах некоторых лиц, стоящих у власти, с руководством оппозиционных партий и с теневыми лидерами.

Нашлись там и кадры встречи с Семеном Липкиным. Были запечатлены встречи в неформальной обстановке с военными, хвастливые застолья, неуважительные характеристики Президента, обговаривание условий явно корыстных сделок.

Виктория утомленно поморщилась:

– Полный букет, Александр. Можно не продолжать. Это надо смотреть Президенту.

– Будем ждать утра или предпримем что-нибудь сейчас?

– По-моему, сейчас мы никуда просто не прорвемся. Там сейчас встревоженный улей.

– Я боюсь одного, Вика, что, если это убийство – сигнал и первое мероприятие нового путча?

– Нам опять не хватает информации?

– Точно. Но к этому пора привыкать.

– Давай позвоним Гене Рыпула, – придумала девушка, – он должен быть в курсе того, что происходит. Он, как правило, знает больше других своих коллег.

– Вопрос в том, захочет ли он с нами поделиться своими знаниями. Тут ведь срабатывает другой момент – информация стоит денег. И иногда больших…

– Я попробую.

Виктория сходила вниз и вскоре вернулась.

– Хозяин сел на телефон и пытается отыскать Геннадия. В офисе того нет.

Помолчали. В воздухе витали нервозность и даже какая-то обреченность.

Виктория, должно быть, была из людей мнительных – во всех неудачах сначала винила себя:

– Думаешь о том, что поддался на идеи и авантюры легкомысленной девчонки?

Александр оставил ее вопрос без внимания:

– Иди ко мне.

Виктория подсела и приласкалась к нему.

Александр сказал:

– Я думаю о том, что Кожинов все рассчитал в этой большой запутанной игре; все, кроме одного – своей смерти. Это общая беда всех сильных лидеров – стремление все замкнуть на себя, держать все нити в одних руках. Для них мир крутится только вокруг одной точки. Они эгоцентристы, и им кажется, что они неуязвимы.

– Ты прав. Иди мы, слепо доверяя, на поводу у него, в каком положении оказались бы все сегодня, когда Кожинова не стало и никто не владеет ситуацией, никто не знает, что и как продолжить? – это была очень здравая мысль. – Да и эта кассета была бы уничтожена.

Александр смотрел на нее молча.

Виктория сказала:

– Ты как-то странно смотришь.

– Ничего странного. Просто удивляюсь.

– Давно не удивлялся?

– Очень.

– А чему ты удивляешься?

– Редкое сочетание: красоты и ума…

Глаза у нее были теплыми, бархатными:

– Ах, Саша! Если б не эта ситуация…

В дверь постучал официант:

– Николай Иванович велел срочно передать вам радио, передают что-то важное, – он вошел и поставил на стол маленький радиоприемник.

Александр включил радио погромче:

«Россия, кажется, вошла в очередную полосу политических потрясений. Не успели схлынуть страсти по поводу отставки Министра обороны федерации, как появляются очередные, пока неподтвержденные, новости…»

Макарова и Бондарович переглянулись.

«Из неофициальных источников поступило сообщение о смерти бессменного руководителя службы безопасности Президента генерала Кожинова, – одной из самых загадочных фигур российской политики. Считается, что круг его обязанностей и полномочий был значительно шире традиционных для этой должности. Его ведомство было личной гвардией, разведкой, а отчасти и отделом кадров Президента. Генерал Кожинов узурпировал и некоторые функции Совета безопасности. Безоговорочно лично преданный Президенту, Кожинов делил весь мир на две категории: тех, кто за Президента, полезен ему, лоялен ему – и тех, кто против. Практически невозможно будет найти полноценную замену этому человеку в аппарате администрации. Во всяком случае, сейчас претендент на свято место не виден…

Есть и еще одна новость, которой трудно поверить. Она никем не подтверждена, но настораживает тот факт, что она и никем немедленно не опровергнута…

Уже несколько часов по Москве ползут слухи, что сегодня в девять часов вечера Президент сделает официальное заявление о своем уходе из политической жизни.

Высказываются разные предположения. Всем известно про больное сердце Президента, и не исключено, что именно обострившаяся болезнь вынуждает выдающегося политика России, согласившись на операцию, отказаться от участия в изнурительном марафоне президентских выборов.

Но если подтвердятся слухи о насильственном характере смерти генерала Кожинова, то как знать: не превратилась ли Правительственная резиденция в Завидове в новый Форос большой российской политики?..»

Александр нервно усмехнулся:

– Ты поняла? Они действуют, а мы сидим.

Виктория вскочила на ноги:

– Быстро звонить Принцессе!.. Надо узнать, что происходит в Завидове.

Они выскочили из комнаты и побежали по лестнице вниз. На бегу Виктория говорила:

– У меня такое ощущение, будто я попала в смерч.

– Хуже: надвигается цунами…

Через несколько минут девушка набирала раз за разом все известные ей номера. Минут через десять Виктории удалось пробиться на московскую квартиру Елены Борисовны.

Горничная ответила, что хозяйки нет дома:

– Она уехала недавно…

– Что ты мямлишь! – рявкнула на нее Виктория. – Она где-то там, рядом… Скажи ей, что звонит Макарова и что Кожинов убит.

Голос в трубке, испуганно пискнув, исчез.

А через минуту наконец-то Вика услышала взволнованную Елену:

– Виктория?

– Да!

– Это правда – про Кожинова?

– Да, Елена Борисовна. Его убили при мне три часа назад, тот же человек, что убил Смоленцева. Это наемник Поливоды.

– О, ужас!..

– Что творится в Завидове?

Принцесса после некоторой заминки все же ответила на вопрос:

– Поливода вынуждает отца сделать заявление об отказе от политической жизни по болезни.

– Ты можешь прорваться туда и отвезти кассету? – в волнении Виктория сама не заметила, как перешла на «ты»; когда-то они дружили. – На ней все материалы по Поливоде. И этих материалов достаточно, чтобы его утопить…

Монастырская ответила убитым голосом:

– Отец отказался разговаривать со мной и отдал приказ охране не пускать меня в дом. Он в Завидове с одним Карликом.

– Но сейчас на счету каждая минута.

Принцесса была огорчена:

– Что я могу сделать? Охрана не решится нарушить приказ. Меня не пустят даже на крыльцо…

– Провези нас туда, Елена Борисовна! – нашлась Виктория. – Это единственный шанс.

– Хорошо…

– Тогда встречаемся на Кольцевой, – и Виктория, несколько успокоившись, принялась обговаривать детали.


Поднявшись наверх, они вошли каждый в свою комнату.

Девушка переоделась, немного подправила макияж и зашла к Александру:

– У нас осталось два часа.

– Идем ва-банк? – он легко поднялся из кресла и, подойдя к Виктории, нежно взял ее за плечи.

– Да, Саша! Это называется: или пан, или пропал…

– На что ты надеешься? Как ты проникнешь к Президенту? Нас с тобой и близко не подпустят.

Она засмеялась:

– Ты не поверишь, но, кажется, есть дурацкий шанс.

Бондаровича это убедило:

– Действительно, в данной ситуации может сработать только дурацкий шанс…


Через несколько минут они ворвались к хозяину «уединенного отдыха» с оружием в руках. Вернее, «Макаров» был только у Виктории, но этого оказалось вполне достаточно. Оружие уже само по себе впечатляло, а в руках известного во всем мире стрелка – тем более.

Николай вместе с одним из охранников оторопело уставились на них:

– Вы что?

Виктория выпалила на одном дыхании:

– Николай, нужны машина, два фонарика и оружие. Оружие пропадет, а машину вернем…

Николай все еще не мог прийти в себя:

– Но почему под дулом пистолета?

Банда ответил:

– Это из соображений твоей безопасности, парень. Если наше дело сорвется, ты всегда сможешь сказать, что мы отняли у тебя все это, угрожая пистолетом.

– Вы крутые ребята, ничего не скажешь!..

Все необходимое быстро нашлось.

* * *

Бондарович и Макарова,

9 часов вечера,

26 марта 1996 года,

Завидово

На Кольцевой трассе в назначенное время встретились с Принцессой; Александр и Виктория пересели в роскошный лимузин Елены Борисовны.

Потеснив Бориса на заднем сидении, Виктория с самым серьезным видом заявила:

– Не могу я больше его видеть! Елена Борисовна, высадите этого идиота, он нам, не приведи Бог, что-нибудь напортит в Завидово.

Елена Борисовна повернула к охраннику лицо, мокрое от слез, и велела:

– Марш из машины!

– Но… – заикнулся было парень.

Слезы вмиг высохли на глазах Принцессы:

– Я сказала: марш!..

Борис, который уже начал привыкать к такому обращению, опрометью выскочил наружу и остался на обочине, глядя вслед удаляющейся машине.

Виктория обернулась и поймала на себе ненавидящий взгляд охранника. Да, она его победила – все никак простить ему не могла той актриски, над которой Борис надругался.

Монастырская была в смятении:

– Что вы задумали, Виктория? Как вы туда пройдете? Он вообще никого не пускает к себе. Ждет к восьми Поливоду и все.

Банда своим ушам не поверил:

– Вы хотите сказать, что он сдался? Так быстро? Стоило только слегка нажать?

Принцесса отвернулась:

– Я не знаю. А говорю – как есть… Нас не пропустят в дом; я ведь не в силах отменить приказ Президента – пусть он мне и отец…

Виктория спросила:

– Кто из ваших подруг живет рядом на дачах?

– Софья Павловна. Вы же знаете ее. Почему спрашиваете? – Елена аккуратно утирала щеку платочком.

Девушка кивнула:

– Отведите нас к ней, а дальше мы попробуем сами найти выход. Точнее, вход.


Внешняя охрана лихо откозыряла дочери Президента. На территории отдельно охранялась только резиденция Президента. Миновав КП, минут пять ехали вьющейся асфальтовой дорожкой через сосновый бор.

Свежий, пахнущий хвоей и сыростью воздух проникал через окна в салон. Уже было темно. В свете фар то и дело возникали стволы исполинских сосен. То справа, то слева, показывались массивные корпуса правительственных дач – каменных или деревянных.

Бондарович с интересом осматривался по сторонам; ему еще не доводилось бывать тут…

Софья Павловна оказалась дома. Она вышла на крыльцо, едва услышав, как скрипнули возле дома тормоза. Казалось, нисколько не удивилась, увидев гостей – знакомых и незнакомых. Поспешила навстречу:

– Елена, дорогая, что происходит? Я вся извелась. Правда, что Кожинова застрелили? – пожилая женщина прижимала руки к груди.

Они с Еленой обменялись чисто символическими поцелуями.

Принцесса уже успела взять себя в руки.

– Да, Софья Павловна, положение серьезное. И Наума Степановича больше с нами нет. Но мы ведь видели и не такие кризисы, правда? – бодро ответила ей Елена Борисовна. – С Божьей помощью переживем и этот…

И хозяйка, и гости через просторную теплую веранду прошли в дом. И сразу попали в просторный каминный зал, красиво обшитый деревом. Из этого зала открывались выходы в другие помещения. Две лестницы вели вверх, на галерею. Параллельно с каминным залом здесь был еще один, Александр видел: в нем был полумрак; но удалось разглядеть ряды кожаных кресел, светлый квадрат экрана на стене – это был кинозал…

Елена Монастырская остановилась посередине помещения:

– Скажите, Софья Павловна, где у вас тепловой узел?

– Что?! – женщина была расстроена и не сразу поняла, о чем у нее спрашивают.

– Дополнительные меры безопасности, – объяснила Монастырская. – Мне поручено проследить… Вы же знаете, что творится. Во избежание неожиданностей охрана должна проверить все подземные коммуникации и поставить новые пломбы на люки. Мы решили начать с вас.

– А, конечно, конечно, пойдемте, – женщина всплеснула руками и оглянулась на Бондаровича. – Вы, наверное, новый человек в охране. Викушу-то я хорошо знаю…

Принцесса не дала ей развить тему:

– Да, это специалист по коммуникациям… Но время не ждет, дорогая…

Хозяйка дачи провела их в тепло-канализационный узел в подвале строения. Зажгла свет.

Александр поднял тяжелую крышку стандартного люка в полу и помог спуститься в коллектор Виктории, затем кивнул Монастырской и спустился сам.

– Пойдемте наверх, Софья Павловна, они тут сами разберутся и потом доложат, – увела хозяйку Елена Борисовна. – Если вы угостите меня своей чудесной наливкой, буду вам очень признательна. На улице под вечер такая сырость, что я боюсь – как бы не заболеть…


Подземный коридор уходил в две противоположные стороны. Сориентировавшись, Макарова и Бондарович выбрали северо-западное направление. Освещая себе путь фонариками, шли вперед. Бетонные стены были покрыты капельками воды. Электрический свет преломлялся в этих каплях и играл в них – иногда рассыпался на маленькие радуги.

– Почему тут люки в подвалах? – поинтересовался Александр, оглядывая стены.

– Чтобы лужайки не портить и из соображений безопасности. И черт его знает, почему еще…

Они медленно пробирались вдоль труб по узкому каналу. Где-то, слышно было, капала вода; откуда-то доносилось шуршание – крысы, конечно; пару раз даже видели их, но Викторию эти твари не сильно пугали… Впрочем, скоро стало относительно сухо, и крысы почти не попадались на глаза. И на том спасибо.

Банда решил уточнить:

– Ты уверена, что мы идем правильно?

– Конечно, – Виктория шла впереди. – Если б я была не уверена, то пустила бы вперед тебя и спряталась за твою спину, – девушка улыбнулась.

– А откуда уверенность?

– Я в свое время изучала здесь всю систему безопасности, – она откинула челку со лба. – Когда еще была телохранителем Елены, – Виктория указала рукой в темноту. – Сейчас будет решетка перед президентской резиденцией.

– А что там наверху?

Виктория оглядела серый бетонный потолок:

– Я думаю, как раз над нами сейчас контрольно-пропускной пункт. Не тот, который мы проезжали, а отдельный – для президентской резиденции.

Банда без особого интереса осмотрел потолок:

– Ах, Виктория, если б не ситуация!.. Девушка оглянулась, улыбнулась ему:

– Время любить, и время ненавидеть…

Они снова двинулись вперед.

Действительно, не прошло и пяти минут, как яркие фонари высветили впереди стальные решетчатые двери с висячим замком.

Отстранив Викторию, Банда подошел к решетке:

– Давай ветошь.

Она подала ему приготовленный заранее мешок:

– Остается надеяться, что нас не услышат…

Обмотав замок толстым слоем мешковины, которая должна была сыграть роль глушителя, Александр выстрелил в дужку замка из пистолета.

Замок, жалобно звякнув, упал на бетонный пол. Загоревшуюся тряпку затоптали ногами.

Виктория, открыв решетчатую дверь, опять двинулась вперед:

– Ищи, где-то здесь должны быть вентили водопровода… – и тут сама же воскликнула: – Вот они. Трубы надо перекрыть.

Александр передал ей свой фонарик:

– Лучше это получится у меня.

Даже ему вентили поддавались с трудом; как видно, их давно никто не трогал.

Туго закрутив оба вентиля, они оставили президентскую резиденцию без воды.

Оставался открытым вопрос: насколько скоро это заметят в резиденции.

Подойдя к лесенке, над которой виднелся люк в котельную дома Президента, Виктория и Александр стали терпеливо ждать результатов своей диверсии. Хотелось курить, но это было нельзя.

Виктория тихонько объясняла Александру схему дома – дабы не терять понапрасну времени.

Банда, слушая, изредка задавал вопросы:

– Значит, охрана рядом?

– Да, мы должны сразу наткнуться на них, если, конечно, в доме ничего не изменилось.

– Помещения для Президента?..

– Наверху. Ты увидишь там красивую винтовую лестницу.

– Не люблю винтовых лестниц, – поморщился Бондарович. – Предполагаю, что времени у меня будет в обрез – каждый этап надо пройти быстро. А винтовая лестница – это задержка. Ее не покроешь в три шага.

– Может, и покроешь. Она достаточно широкая – есть где развернуться…

Наконец над головой послышались звук открываемой двери и шаги.

Макарова и Бондарович насторожились.

Через некоторое время раздался голос:

– Я же говорю, тут ничего не может быть. Надо лезть вниз, наверняка там что-нибудь случилось.

Ему ответил молодой басовитый голос:

– Надо – значит, полезем…

– Ага! Полезем… Лезть-то придется мне. Тебе там, парень, делать нечего…

– Как знаешь! Могу и наверху покурить…

– Экономили на профилактике, экономили – вот и доэкономились… Эй, помоги сдвинуть крышку.

Александр и Виктория погасили фонари, приготовились к драке. Александр слышал, как взволнованно дышала в темноте девушка.

Заскрежетала сдвигаемая крышка люка, и спустя минуту по железной лесенке начал спускаться грузный человек в служебном халате – мастер-сантехник. Вот он сделал шаг в сторону, достал из кармана фонарь… и его рот оказался зажатым железной рукой Александра.

Банда прошептал этому человеку на ухо:

– Если хочешь жить, молчи, парень…

Сантехник испуганно вытаращил глаза – вот уж не ожидал попасть в такую передрягу, – но обмяк, как только Виктория с силой опустила ручку пистолета ему на затылок.

Охранник, позевывая, топтался наверху. Он был спокоен, поскольку в его инструкции входило только отпереть дверь в тепловой узел и находиться рядом все время проведения ремонтных работ.

– Ну, что там? – спрашивал охранник, посматривая вниз, в темноту.

Но ответом ему некоторое время была тишина. Тишина эта не смущала охранника: он понял, что мастер-сантехник ушел по линии водопровода и просто не слышит его.

Наконец из люка показалась рука мастера, которая выставила наверх сумку с инструментами, затем появилась наружу голова в летней кепке с козырьком.

– Ну, что, – без интереса спросил охранник, – все в порядке? Теперь будет вода?

– А-а-а, – хрипло протянул сантехник, выбираясь наружу.

Охранник, молодой парень, на свою беду не обратил внимания, что мастер после короткого пребывания в коллекторе стал явно стройнее…

Сантехник вдруг выпрямился и мощно ударил охранника кулаком в подбородок. Удар был очень профессиональный и сбил парня с ног – тот так и растянулся на полу во весь рост и лежал, тряся головой.

Из люка быстро выбралась Виктория и помогла связать молодого человека. Рот ему заклеили пластырем.

Девушка прошептала:

– Считай, первый этап пройден…

Огляделись.

Они находились в небольшой комнатке без окон. Бетонные стены, пол – метлахской плитки, тяжелая железная дверь с наваренной стальной ручкой… Дверь слегка приоткрыта, за дверью – коридор, яркий свет. Здесь, в комнатке, на стенах – вентили, под потолком – крашенные черной краской трубы; в углу – пара приборов, напоминающих счетчики. Это было техническое помещение – подвального или полуподвального типа.

Они переглянулись.

Вика провела по гладкой щеке Александра рукой и задорно подмигнула:

– Идем?

Банда оглянулся на охранника, который все еще был без чувств:

– Я – впереди…

Пройдя метров десять по коридору, они поднялись по чугунной лесенке и подошли к комнате отдыха охраны, которая отделяла бытовые помещения от жилых. Не тратя времени на разговоры, они шагнули вовнутрь, первым – Александр в робе сантехника. С деловитым видом прошел мимо распахнутой двери. На него охранники даже не обратили внимания.

Внимание обратила на себя Виктория, когда появилась в дверном проеме и скомандовала:

– Руки на стол. Всем сидеть и не шевелиться, даже не моргать.

Охранники, как и было велено, положили руки на стол и ошалело смотрели на девушку:

– Ты чего, Вика?

Виктория не шутила:

– Вы меня знаете хорошо, пятерых из шести я положу в несколько секунд, а шестой, может быть, сумеет выстрелить; вопрос в том, попадет ли он в меня.

Виктория вошла в комнату охраны, не сводя с парней пистолета, и закрыла за собой дверь на засов.

– Ты что, Вика, сбрендила? – опять спросил хрипло один из ребят.

Девушка сверкнула глазами:

– Молчать, не отвлекай внимание.

– Я не отвлекаю, я спрашиваю. За это ты не выстрелишь.

– Умник! Ты знаешь, что такое «сторожок»? И что такое нервы? Достаточно малейшего раздражителя, и палец дернется сам по себе… Мне ведь отлично известно, что и вы не детский сад. И совсем не в ваших интересах так облажаться – всем скопом сидеть под прицелом…

Парень пожал плечами и больше не сказал ни слова.

А Виктория подумала, что ей очень на руку будет провести кое-какую разъяснительную работу. Перед ней сидели совсем неплохие ребята. Неужели не поймут?..

Она стояла, подпирая спиной дверь:

– Там – наверху – отстраняют от власти Президента, которого вы охраняете. Генерал Кожинов охранял его лучше, именно поэтому Наум Степанович убит. Вы проглядели врага… Сейчас к Президенту пошел парень, которого я люблю, чтобы передать главе государства единственную вещь, которая может тому помочь – видеокассету. Очень возможно, что Александра подстрелят на полпути. А вы играете в домино и говорите, что я сбрендила. За вашей спиной творятся такие дела!..

Охранники хотели что-то сказать, но Виктория остановила их жестом:

– Помолчите, ребята, очень вас прошу.

Ее просьбе поверили. И расслабились. Если все правда – а никто из парней не сомневался, что их красавица-Вика говорит правду, – значит, не следовало вмешиваться. Пусть все идет как идет…

Девушка напряженно улыбнулась:

– Еще скажете мне спасибо.

Проведя по лицу грязной рукой, Александр поднялся по лестнице – не винтовой, – покачивая сумкой с инструментами, и, никого не заинтересовав, прошел через жилые покои. В этих комнатах никого не было…

Поглядывая в коридор, через который виднелась деловая половина дома, он повозился для порядка с батареей парового отопления, сняв наружную декоративную панель. Постучал газовым ключом, крутанул туда-сюда вентиль на трубе… Рукавом халата вытер проступивший на лбу пот… Да, это был ва-банк так ва-банк! Проникнуть в резиденцию Президента… Здесь с тобой, уж верно, долго разговаривать не будут: влепят порцию свинца меж бровей – и вся недолга. Быть может, доживаешь последние минуты, парень…

Несколько человек миновали в суете комнату, в которой изображал из себя сантехника Банда, даже не взглянув в его сторону. Александр думал, что ему сейчас разумнее предпринять: активно искать Президента в этом большом доме, где на каждом повороте коридора, возле каждой двери охрана, или спокойно ждать случая – пока Президент сам не пройдет мимо?.. Первый вариант не подходил – постороннего человека засекут быстро; удивительно было, как еще до сих пор не засекли… А третьего варианта не было. Приходилось ждать…

Через десять томительных минут в рабочей части резиденции стало заметно оживленнее. Послышались шаги многих ног по лестнице. Предположив, что это Президент и сопровождающие лица спускаются в конференц-зал для того, чтобы сделать запись заявления перед телекамерой, Александр взял сумку в руку, вышел из комнаты и направился неторопливой походкой туда же – на шум шагов.

Но далеко ему пройти не удалось.

– Ты куда? – вытаращил на него глаза первый же охранник в коридоре.

За этим охранником – метрах в трех – стоял второй, а дальше уже была та самая витая деревянная лестница, по которой спускались человек десять.

Александр узнал спину Президента, который поворачивал в этот момент по ходу лестницы.

– Меня вызвали, там вода течет, – Бондарович ткнул пальцем вперед.

– Стой, придурок, там же… – почти ласково сказал парень, которого позабавил столь очевидный идиотизм сантехника; иными словами sancta simplicitas – святая простота…

Удар в живот прямыми пальцами лишил паренька дыхания не менее чем на минуту. Тот, раскрыв рот, подобно рыбе, выброшенной на берег, тихо захрипел…

Второй охранник, почуяв неладное, начал разворачиваться в сторону Александра. Охранник выхватывал одновременно пистолет, но в руку ему уже летела сумка с инструментами, сбивая оружие с прицела. Начала поворачиваться охрана на лестнице, реагируя на шум…

Сумка упала на пол, из нее посыпались инструменты.

Александр уже стремительно летел вперед, выхватив из-за пазухи видеокассету:

– Президент!..

Сшибленный плечом охранник поднимался сзади:

– Стой, гад!..

– Президент!..

Ребята на лестнице уже выполнили свой основной долг, закрыв телами Президента и Секретаря Совета безопасности; теперь они с разной скоростью выхватывали оружие.

У Банды от волнения пересохло в горле. Он кричал:

– Поливода вас обманул, вот документ! – и не узнавал своего голоса, который стал каким-то хриплым.

Второй охранник, – отбивший в сторону сумку и потерявший пистолет, – принял правильное решение задержать нарушителя «голыми руками». Он схватил «сантехника» за робу и валил его на пол, надвигаясь сверху.

Падение на миг совсем сбило Александру голос, но главное было уже выкрикнуто, а его еще не застрелили.

Охранник был дюжий тяжелый парень, отбиться от него оказалось совсем не просто.

Банда хрипел:

– Он сам убрал Смоленцева!.. Чтобы подставить вас… Готовился переворот…

Президент, реакция у которого была гораздо медленнее, чем у тренированных парней из охраны, наконец начал проявлять какое-то внимание к происшествию. Повернул голову, на ходу пристально смотрел в лицо Бондаровичу… Долгая практика различных инцидентов научила его просто игнорировать их. Скандалы устраивают почти всегда сумасшедшие или фанатики. Причем ориентация их значения не имеет: они могут быть и против, и за Президента…

– Стреляй, – сказал Поливода ближайшему охраннику и ткнул пальцем в сторону Банды.

Президент молчал…

Охранник покосил на Поливоду глазом, но не пальнул. Александра спасал прижавший его к полу другой охранник. Ребята не хотели стрелять в своего.

– Стреляй же! – Поливода дергал парня за плечо. – Не то он бросит гранату…

Второй охранник, рассвирепев, старался скрутить Александра в бараний рог. Бондарович особенно не сопротивлялся, но все еще тянул в сторону Президента кассету, не давая противнику захватить эту руку:

– Здесь все материалы… – но бороться с охранником было все труднее. – Что ж ты молчишь!.. – это было восклицание отчаяния.

Президент, уловив для себя какую-то тень надежды в том, что кричал неизвестно откуда взявшийся психопат, повернулся к нему лицом и чуть отодвинул охранника, чтобы лучше видеть происходящее. На лице Президента уже не было и следа небрежения.

Александр заметил это и заговорил еще быстрее:

– Это запись Кожинова. На ней камера засняла Поливоду, который видит убийцу Смоленцева и подает ему знак… Президент, это важно…

Поливода вдруг вытащил из кармана небольшой пистолет:

– Сволочь, майор! – его оружие коротко хлопнуло.

Охранник на Бондаровиче дернулся всем телом и выгнулся назад.

Стоявший рядом с Поливодой боец сообразил что к чему и выбил одним ударом оружие у Секретаря из рук.

Президент, раздвинув всех, пошел к Александру:

– Помогите парнишке, он ранен, – Президент указал на охранника, потом на полпути повернулся и сурово взглянул на Поливоду. – А этого взять! Взять его!

Со всех сторон дома спешили люди.

Окровавленного охранника отнесли в сторону и над ним уже колдовал личный врач Президента.

Александр поднялся с пола, тяжело дыша и все еще протягивая кассету.

– Ты кто такой? – спросил Президент.

Охрана все еще нацеливала на Банду оружие.

Но это уже не смущало его:

– Майор ФСБ Бондарович, член группы по расследованию убийства Смоленцева.

– Это тот, которого ловили вместе с Макаровой? – припомнил Президент.

– Так точно.

– Мне сказали, что вы готовы дать показания против Кожинова и Елены и поэтому скрываетесь.

Голос Александра был все еще хриплый:

– Поливода лжет, он провел убийцу в Кремль, подавал ему знаки, а сегодня тот же наемник убил генерала Кожинова у меня на глазах.

Цель его была – изъять кассету… Вот эти показания я могу дать.

Президент кивнул:

– Хорошо. А где Макарова?

Бондарович оглянулся:

– Ее надо сейчас же выручить. Она внизу держит на прицеле ребят из охраны.

– Пойдемте посмотрим.

Президент пошел через жилую половину, двое ребят забежали вперед, держа наготове оружие. Один из них рванул было проверить все, прежде чем подойдет Президент, но тот во избежание возможных осложнений остановил его.

– Не убегай, – Президент замедлил шаг и осмотрел свое сопровождение, обратил внимание на оружие, направленное на Бондаровича. – Уберите оружие, этот человек сегодня на вес золота. Вы еще не поняли?

Все опустили свои пистолеты.

Наконец подошли к двери в комнату отдыха охраны. Один из ребят подергал – закрыто.

– Здесь? – спросил Президент.

Банда кивнул:

– Да.

Парень из охраны предупредил:

– Господин Президент, не становитесь перед проемом, могут выстрелить через дверь.

Президент посмотрел на него скучающим взглядом и постучал костяшками пальцев в дверь:

– Макарова, ты там?

Виктория вздрогнула, услышав Президента.

– Да, господин Президент, – ответила она чистым голосом, будто песню пела.

– Открой мне.

Виктория окинула взглядом шестерых онемевших «арестованных» и, усмехнувшись, спрятала пистолет в наплечную кобуру.

– Поняли, козлы доминошные? – сказала она им и повернулась к двери – открывать Президенту.

Ребята молчали и были бледны. Вид они собой являли не самый геройский…

## Глава 11. Разбор полетов

Президент,

10 часов вечера,

26 марта 1996 года,

Завидово

Виктория с громким стуком отодвинула засов, распахнула дверь и доложилась Президенту:

– Лейтенант Макарова.

Президент вошел в комнату и внимательно оглядел шестерых бойцов, стоящих навытяжку за столиком, на котором лежали костяшки домино. Недобро усмехнулся.

– Проиграли вы, ребята, работу, – сказал он. – Что стоите? Можете доигрывать партию…

Виктория закусила губу.

– Никого не покалечила, Макарова? – спросил Президент.

– Надо развязать еще одного бойца – он в подвале. И сантехника, а то человек замерзнет.

Президент кивнул.

Трое побежали в теплоцентраль.

– Как ты сюда попала? – Президент неопределенно повел рукой, что, должно быть, означало не собственно комнату охранников.

– По подземным коммуникациям от ваших соседей, господин Президент.

– А к соседям как?

– Елена Борисовна привезла и помогла войти в канализационный люк, – не совсем ловко выразилась Виктория.

Президент сдвинул брови.

– Странно, мне говорили, что попасть сюда невозможно. Майор, ты смог бы меня застрелить сегодня? – поинтересовался Президент.

– При известном везении, может быть… – недоуменно ответил Бондарович, не понимая, почему Президент занимается такими пустяками, когда есть дела посерьезней; страну лихорадило, люди ждали заявления.

– А к президенту Клинтону ты могла бы подобраться, Макарова?

Виктория подавила улыбку:

– Если послужить у него в охране лет пять, то – может быть.

– Не надо, – сказал Президент, – служи у меня. Пошли в мой кабинет.

«Вполне вероятно, что Президент нагоняет страху на охрану, чтобы они меньше думали о малоприятной для Президента ситуации, а больше беспокоились о своей шкуре, он просто овладевает положением», – подумал Бондарович, и у него стало легче на душе.

Александр поймал повеселевший взгляд Виктории.

Президент распорядился:

– Вызовите Елену от соседей.

Все стали подниматься за ним наверх. Охрана наконец-то догадалась спрятать свои пистолеты.

Полковник Карпик остался с «арестованными» доминошниками и провел с ними беседу.

После его ухода один из шестерых сказал:

– Вика получила бы посмертно «Героя России», несколько из нас – кресты на могилу, а остальные не знали бы как в глаза людям смотреть. Нет уж, лучше так, – пусть я хреновый боец. Пошел бы он, этот Карпик!..

Настроение у ребят, понятное дело, было не из лучших.

Вся толпа вошла в рабочий кабинет.

Президент огляделся и сказал:

– Останьтесь Карпик, Макарова, майор…

– Бондарович, – подсказали ему.

– Майор Бондарович, – уважительно повторил Президент, – Поливоду сюда… Когда придет Елена, пустите в кабинет. Да, где пресс-секретарь?

– Я здесь, – откликнулся кто-то из коридора.

Президент негромко и по-деловому отдавал распоряжения:

– Оператор пусть побудет внизу; возможно, я сделаю заявление о сегодняшних событиях… И еще, – он кивнул пресс-секретарю, – обзвони сейчас же важнейшие средства массовой информации и дай короткую справку, что слухи о болезни и отставке Президента являются провокационными. Я думаю, они знают, как эту информацию подать…

Привели Поливоду, посадили в сторонке; за спиной его стали два бойца.

– Охрана может идти, – сказал им Президент.

– Господин Поливода арестован, – осмелился напомнить один из бойцов.

– Наденьте на него наручники.

Приказание, к глубокому негодованию бывшего Секретаря Совета безопасности, было выполнено.

Карпик решился сделать замечание, поскольку бойцы, хорошо зная службу, все еще мялись, не решаясь уходить:

– Господин Президент, охранники не имеют права оставлять арестованного без вооруженной охраны, если в помещении присутствует Президент.

– Макарова, у тебя есть оружие?

– Так точно, – отозвалась Виктория.

– Этого достаточно, идите.

Охранники наконец удалились.

Появилась взволнованная Елена Борисовна и бросилась к отцу:

– Все в порядке, папа? Как сердце?

Президент взглянул на нее строго:

– Почему ты запускаешь в мой дом бандитов?.. Они арестовали половину охраны, одного пристукнули, чуть не на шею мне прыгали?.. Как с этим быть?

Елена испуганно оглядела сидящих здесь совсем не страшных «бандитов».

Виктория решилась ей открыто улыбнуться, чтобы прояснить ситуацию: папа шутит.

– Я что-то неправильно сделала, отец?

Президент улыбнулся:

– Ты сделала самую умную вещь в своей жизни. Был очень опасный – переломный – момент. Мы потом об этом поговорим. Садись теперь телевизор смотреть.

Принцесса облегченно вздохнула.

Президент обвел глазами присутствующих, отчего все, как по команде, притихли.

– Я хочу сейчас увидеть те материалы, которые принес майор, опросить присутствующих, чтобы уяснить себе ситуацию и сделать соответствующее чрезвычайное заявление по телевидению. Поставьте кассету.

Начался знакомый фильм.

Бондарович сначала вставлял поясняющие замечания, а после взял указку и пульт управления в свои руки и до последней подробности объяснил весь ход событий. Почти теми же словами, какими им с Викторией объяснял суть генерал Кожинов. Виктория поняла, что со стороны Александра это была своеобразная дань уважения покойному генералу…

– Что скажешь, Григорий? – обратился Президент к Поливоде, сидящему в наручниках.

– Пусть попробуют доказать что-нибудь из этой белиберды на суде, – зло тряхнул цепочкой наручников бывший Секретарь СБ. – Тут догадки одни… К тому же умельцы из технического отдела могут смонтировать при желании десяток подобных кассет… Для суда это вряд ли будет серьезной уликой…

– Ты не перед судом, ты передо мной отвечай! – глухо оборвал его Президент.

Григорий Поливода молчал.

– Значит, все правда.

Карпик вставил:

– Жалко Смоленцева, умный был паренек, зря позарился на их деньги.

– Он не входил ни в какие контакты с КПРФ и никаких денег не брал, – со знанием дела заявила Виктория.

– Как так? – встрепенулась Елена.

– Генерал Кожинов сегодня объяснил нам, что все это – полная липа. Деньги пришли без договора в день убийства, Виктор Смоленцев ничего и не слышал о них… Скажите, Елена Борисовна… Ведь это Поливода снабжал вас информацией о «предательстве» Смоленцева?

– Д-да, он, – сказала Елена и закрыла глаза рукой.

– А фотография? – спросил Президент.

Виктория объяснила:

– Смоленцев с Липкиным обсуждали всего лишь передачу: диалог Липкина и Немцова.

– Вот как. Кто его убил?

Бондарович прокрутил пленку и показал:

– Вот Поливода входит в Кремль вместе с убийцей, а вот убийца выходит.

– Кто это? – резко спросил Президент у Поливоды. – Фамилия, имя, место службы…

Поливода презрительно скривился:

– Не знаю, мне его дали для технической помощи.

– Карпик, немедленно выясни и дай задание задержать.

– Будет исполнено, – Карпик сделал запись в блокноте.

Президент задумался:

– Я одного не понимаю, почему Кожинов сразу это все не выложил мне?

– Он объяснил нам, господин Президент, – сказал Бондарович. – Он пытался проследить все нити заговора и заставлял их проявить себя. Провоцировал на действия… Но они проявили себя слишком сильно. Наверное, генерал и сам не ожидал такой активности… – Бондарович с удрученным видом развел руками. – Я и Макарова видели сегодня, как этот же самый капитан убил генерала Кожинова.

Президент обдумывал услышанное с мрачным лицом:

– Общая картина мне ясна. Готовьте съемку заявления. Сделайте прямой эфир.

Карпик записывал распоряжения в блокнот.

А Президент уже подошел к Поливоде:

– Отдать бы тебя, Гришка, под суд да расстрелять за предательство и убийства…

Поливода огрызнулся:

– Руки коротки.

– Нельзя, ты прав, сволочь.

* * *

Прокофий Климентьевич,

11 часов вечера,

26 марта 1996 года,

дома на Старом Арбате

Дети не появлялись. Прокофий Климентьевич подавлял беспокойство усилиями железной воли.

Когда по радио передали, что есть слухи о гибели Кожинова на даче, старик Орлов начал всерьез молиться. Неужели он так ошибся?.. Если он своим неправильным расчетом послал внучку на гибель, – то будь оно все неладно. Впрочем, если Виктория со своим женихом постреляла на даче охрану и самого Кожинова, то дело еще большая дрянь – с позором. А уж позора старому Орлову совсем не перенести…

Затем в средствах массовой информации пошли намеки на отставку Президента по состоянию здоровья, и старик стал думать о том, что черт с ней, с этой страной, но вернулась бы Виктория жива и невредима; в суматохе революций про нее и не вспомнят… Но если она приложила руку к смерти Кожинова и отставке Президента, то лучше – не надо ее возвращения. Прокофий не сможет принять ее…

Так и мучился старик целый день, разрываясь между любовью к внучке и собственным пониманием чести и долга. От нервозности усилился кашель.

В одиннадцать вечера прервался некий сериал, и диктор объявил, что сейчас прозвучит чрезвычайное заявление Президента РФ в прямом эфире.

«Вот и доигрались», – подумал старик.

На экране появилось знакомое всему миру лицо с крупными, будто рублеными, чертами.

Президент заговорил чуть взволнованным голосом:

– Дорогие сограждане, я должен сделать вам чрезвычайное сообщение, как велят мне моя совесть и мой гражданский долг. Страну в последнюю неделю потрясает небывалый политический кризис. Он вызван изначально тем, что многие в этой стране очень стремятся занять место Президента Российской Федерации.

Несколько секунд длилась пауза.

Прокофий Климентьевич весь обратился в слух.

Президент будто смотрел ему прямо в глаза:

– Я не против. Займите его и достойно управляйте страной. Но здесь мало моего разрешения занять место Президента. Этого еще должен захотеть народ. А потому надо дождаться выборов и узнать волю народа. Но некоторые оппозиционные партии по-своему…

«Что все это значит? – удивился старик. – Президент опять выкинул хитрый финт и овладел ситуацией? Не может быть, но с него станется».

– …все началось с убийства Виктора Смоленцева в Кремле, – убийства, всколыхнувшего всех нас. Следующим шоковым событием для многих стала отставка Министра обороны, который заявил о своем несогласии с позицией Президента и предложил снова бомбить Чечню и бросать туда дивизию за дивизией. Сегодня новое беспрецедентное преступление: на своей даче застрелен начальник службы безопасности Президента генерал Наум Степанович Кожинов. Достойнейший человек… Вместе с ним погибли два охранника…

«Не может быть, чтобы имелись в виду Виктория и Александр», – от этой мысли руки Прокофия Климентьевича мелко затряслись.

Президент продолжал:

– Все эти события в той или иной мере имеют под собой одну подоплеку – желание любой ценой дискредитировать Президента и правительство и оттолкнуть от них народ. Некоторые лидеры КПРФ, стакнувшись с промышленными кругами, а также используя неуемные амбиции государственных лиц, вступили в заговор, направленный на отстранение Президента от власти. Для этого использовались огромные суммы денег и уничтожались люди…

Прокофий Климентьевич сделал громкость телевизора побольше, боясь, что не услышит чего-нибудь важного за кашлем.

– Уже сегодня многие средства массовой информации заявляли, что вечером Президент снимет с себя бремя власти. К этому шагу настойчиво подталкивали меня некоторые верные, в кавычках, соратники…

Президент уверенно взглянул с экрана на Прокофия.

– Так вот, я хочу заявить вам, россияне, и вам, враги, я полностью здоров и полон сил и буду продолжать линию реформ и укрепления страны по мере сил.

Уйти в отставку было бы предательством даже по отношению к дорогому Науму Степановичу, который ценой своей жизни предотвратил чудовищную провокацию против страны. Я не могу до суда и следствия назвать всех участников этого грязного дела, хотя в свое время они будут представлены стране поименно. Но я хочу прямо сейчас показать вам преступника, который в целях этой провокации убил в священных стенах Кремля Дмитрия Смоленцева. Вот он.

На экране появилась фотография капитана.

Президент сказал:

– Это Тимур Гениатулин, капитан ГРУ, инструктор рукопашного боя, – здесь на экране появились кадры видеозаписи. – Вы видите его, когда он проникает в Кремль накануне убийства. А вот он его покидает. Обратите внимание на дату и время съемки. Сегодня он с целью хищения материалов следствия по делу об убийстве и заговоре совершил нападение и убил троих человек, в том числе и Наума Кожинова.

Прокофий Климентьевич совсем сник; он почти не сомневался уже, что Виктории, как и доблестного майора, нет в живых.

Президент же продолжал бодрым голосом:

– К счастью, благодаря самоотверженным действиям двух работников спецслужб, которые неоднократно рискнули сегодня своей жизнью, нам удалось раскрыть и обезвредить гнусный заговор. Нас хотели обвинить в терроре против оппозиционных партий и для этого оппозиционеры убивали сами!

Услышав про работников спецслужб, Прокофий Климентьевич встрепенулся. Ему показалось, что блеснула маленькая надежда, и все, быть может, еще не так плохо, как показалось ему сначала; возможно, Виктория жива…

Но Президент заговорил о другом:

– К сожалению, весьма недостойно, капитулянтски вел себя в течение этого кризиса Секретарь Совета безопасности Григорий Поливода, хотя пост обязывал его принять все возможные меры, чтобы дать отпор. Я объявляю, что за трусость и соглашательство этот человек отстраняется от своего поста.

Президент глянул куда-то в сторону:

– Покажите нам его!

Камера развернулась и показала скривившегося Поливоду, которого посадили в первом ряду. Хотя на этот раз – без наручников.

«Каков спектакль! – с восхищением подумал Орлов. – Самое интересное, что он сработает на сознание людей. Показал убийцу, показал труса, теперь бы еще героя, – и очки популярности набраны».

А Президент будто услышал внутренний голос старика:

– Вот эти двое простых людей, Григорий Данилович, которые сегодня сделали для спокойствия и безопасности страны то, чего не сделал ты.

Камера резко повернулась и показала справа от Президента красавицу Викторию с отлично сделанным макияжем и мужественного, но несколько смущенного Бондаровича.

Старик так и подпрыгнул в кресле:

– Оля, Оля!.. Скорее!.. Иди посмотри, детей по телевизору показывают.

– Каких детей? – Ольга Борисовна уже торопилась с кухни. – Ты о чем?

– Наших, – скрипучим голосом ответил старик.

– О, Господи! – охнула Ольга Борисовна, найдя очки.

– …ва и майор Бондарович, – с улыбкой говорил Президент. – Я думаю, вам недолго, друзья мои, ходить в этих званиях. Я буду ходатайствовать перед вашим начальством о повышении… – камера опять взяла Президента крупным планом. – Еще полчаса назад мы с замиранием сердца наблюдали, как разворачиваются события, и доказательно убеждались, как низко могут пасть люди, рвущиеся к власти, забывшие о чести. Между прочим, на груди убийцы Смоленцева и Кожинова – а убийца еще не пойман, мы только час назад узнали его имя, – у него на груди найдется опознавательный знак от пули Виктории Макаровой. Она, насколько известно многим россиянам, – меткий стрелок… Негодяя спас только бронежилет.

– Шоу! – буркнул старик. – Поле чудес в стране дураков. Программа для домохозяек…

Однако Прокофий так и цвел.

На экране были Президент, Виктория, майор Бондарович…

– К сожалению, мы ничем уже не сможем отблагодарить Наума Кожинова, сложившего голову. Мы только можем почтить его память звездой «Героя России» и минутой молчания…

Прокофий Климентьевич вдруг бурно захохотал.

– Ты что это? – забеспокоилась Ольга Борисовна; ее смутило явное несоответствие между тем, что сказал Президент, и реакцией старика.

Прокофий оглянулся на нее:

– Ты знаешь, что перед этим тихонько сказал майор нашей Вике?

– Что?

– «Чувствую себя, словно цирковая собачка между прожекторами», – и все глухонемые этой страны его прекрасно поняли! Ну и молодец этот Банда! Он просто настоящая Банда… Полагаю, нашей девочке крупно с ним повезло…

* * *

Тимур Гениатулин и Светлана,

11 часов вечера,

26 марта 1996 года, квартира Светланы

Светлана вынуждена была добираться домой на троллейбусе, хотя они с Тимуром договаривались, что он сегодня заедет за ней в бар. Тимур почему-то не заехал… Она ждала с полчаса, но, подумав, что Тимур, скорее всего, вообще исчез из ее жизни (увы, такое случается довольно часто), Светлана перестала тешить себя иллюзиями и направилась к троллейбусной остановке…

Однако, подходя к дому, Светлана увидела в окнах своей квартиры свет. Значит, Тимур ее дожидался там. Женщина облегченно вздохнула: вероятно, они плохо договаривались, и Тимур ее не так понял – вместо того, чтобы встретить, ждет дома… Но это – ничего!.. Светлане было не впервой возвращаться после работы на троллейбусе. Главное – чтоб личная жизнь была на высоте. Разве не приятно, когда тебя дожидается дома такой завидный мужчина?! Да еще, наверное, колдует на кухне – готовит из мяса очередное неподражаемое блюдо… Но Тимур и не думал «колдовать на кухне»…

Светлана была несколько удивлена, увидев его лежащим в постели:

– Тимур?

Он был бледен:

– А ты хотела увидеть в постели еще кого-то?

Светлана скинула в прихожей сапоги, прошла в спальню, не снимая шубки:

– Ты, может, заболел?

Он кивнул:

– Кажется, да… – он лежал под одеялом, а на груди у него была электрогрелка. – Я после обеда почувствовал себя плохо… Извини, что воспользовался ключом…

– Ну что ты! – Светлана взглянула на него укоризненно, но тут же улыбнулась. – Мы же некоторым образом друзья…

Тимур закашлял, и лицо его исказила болезненная гримаса. Ему было больно кашлять.

Светлана заволновалась:

– Может, у тебя воспаление? – она склонилась над Тимуром и приложила ладонь ему ко лбу; лоб был горячий. – Есть температура… – но тут женщина вспомнила: – Ах, да! У тебя ведь всегда повышенная температура…

Он перестал кашлять:

– Пройдет. Отлежусь немного… Грудь болит.

– Может, вызвать врача.

Тимур сверкнул на нее глазами:

– Не надо! Я же не ребенок…

Светлана вернулась в прихожую, сняла шубку, берет, надела тапочки:

– Я тебе приготовлю бульон – очень полезно при бронхитах. Поищу микстуру от кашля. Где-то у меня был пузырек…

– Если она не на спирте… – предупредил Тимур.

Женщина уже погромыхивала кастрюлями на кухне:

– Господи, что творится в стране!.. На улицу уже выходить страшно…

– Ты о чем? – спросил из спальни Тимур.

– Слышал, наверное?.. Зреют заговоры. Вот-вот задвинут Президента. Убийство в Кремле – сейчас все только об этом и говорят…

– Да, да, слышал… – тихо ответил Тимур.

– Просто так это не кончится… Ага, вот! Нашла… – Светлана налила в рюмочку микстуры от кашля и принесла Тимуру. – Выпей, это лекарство сладкое.

Тимур подумал, что микстура от кашля ему не повредит, и опрокинул рюмку в рот.

– Вот, молодец! – улыбнулась ему Светлана; всю усталость у нее как рукой сняло – ей ведь было о ком позаботиться. – Включить тебе телевизор?

– Включи, – без особой радости согласился он.

Светлана подошла к телевизору и нажала на кнопку.

Телевизор у нее был не самого последнего поколения. И отечественный. Долго нагревался. Изображение еще не появилось, а звук уже прорезался.

По комнате разлился баритон Президента.

Светлана пожала плечами:

– Ну вот! Опять что-то… Может, переключить?

– Все равно, – Тимур опять закашлял.

Наконец экран засветился, и появился Президент:

– …не могу до суда и следствия назвать всех участников этого грязного дела, хотя в свое время они будут представлены стране поименно…

– Что творится!.. – покачала головой Светлана и присела на краешек кровати. – Вот дожились!..

Президент продолжал:

– Но я хочу прямо сейчас показать вам преступника, который в целях этой провокации убил в священных стенах Кремля Дмитрия Смоленцева…

Тимур перестал кашлять и замер, уставившись на экран.

У Президента было торжественное лицо:

– Вот он…

На экране появилась фотография – крупным планом.

Голос Президента раздавался из-за кадра:

– Это Тимур Гениатулин, капитан ГРУ, инструктор рукопашного боя…

Светлана засмеялась и осеклась. Испуганно прикрыла рот рукой, оглянулась на Тимура…

– Ты?..

А тот переводил растерянные глаза с телевизора на Светлану и обратно. Все было так неожиданно.

По экрану побежали кадры видеозаписи. Президент говорил:

– Вы видите его, когда он проникает в Кремль накануне убийства…

Светлана опять оглянулась на Тимура и смертельно побледнела:

– Правда?..

Но Тимур молчал; он как будто не мог оторвать глаз от экрана. А Президент все разоблачал его:

– Сегодня он с целью хищения материалов следствия по делу об убийстве и заговоре совершил нападение и убил троих человек, в том числе и Наума Кожинова…

Тут Светлана вдруг сорвалась с места и кинулась бегом в прихожую. Тимур, отшвырнув грелку, рычащим тигром бросился за женщиной. Он настиг ее у двери – Светлана замешкалась там с замками.

Тимур схватил ее за плечи и развернул к себе лицом. Губы у женщины дрожали, в глазах стоял животный страх. Глаза ее сейчас были – знакомые Тимуру еще по юности глаза загнанной антилопы-сайги..

За спиной у Тимура рокотал мотоцикл, а в руке блестел нож…

В красивых глазах было столько страха…

У нее так изящно была изогнута длинная шея. Шея эта так и просилась под нож…

И Тимур ударил ножом, и в глаза ему брызнула кровь… Он засмеялся – к нему на миг вернулась юность…

* * *

Макарова и Бондарович,

час ночи,

27 марта 1996 года,

Завидово

Когда отгремели фанфары и закончился тихий семейный ужин с женой Президента, с детьми Елены, Александра и Викторию никуда не отпустили, а отвели им гостевые комнаты, пообещав завтра с утра отвезти на работу.

Как только все утихло, Виктория, не обращая внимания на охранника в коридоре, перебежала в комнату к Александру и забралась в его кровать.

– Это опять ты? – улыбнулся Банда.

Она с нежностью заглянула ему в глаза:

– У тебя так тепло под одеялом…

Александр поцеловал ее в висок, в красиво вьющиеся локоны волос:

– Ты знаешь, я в последние дни только и думаю о тебе. У меня, наверное, крыша поехала…

– У меня тоже. А о Президенте ты думал?

– Думал, конечно, но все, что делал, считай, делал для тебя… Мне так хорошо сейчас.

– Мне тоже, – она положила голову ему на грудь. – Так спокойно стучит твое сердце. Я все спрашиваю судьбу: отчего она в последнее время так ко мне благосклонна?

– Мы рисковали с тобой и не очень-то задумывались об этом. Наверное, здесь и кроется причина. Все уравновешено в мире – я открываю для себя все новые признаки этого равновесия…

Виктория вдруг подхватилась в постели:

– Ты Филе не позвонил!.. Сказал бы ему в трубку, что мы скоро придем, подготовил бы, – девушка хитро смотрела Александру в глаза. – Когда ты меня познакомишь со своим главным родственником?

– Завтра, если не возражаешь.

– Но сначала зайдем к моим?

Александр обнял ее за плечи:

– Конечно.

– Помнишь, тебе дедушка сразу сказал, что папаху получишь за храбрость?

– Помню. Как в воду глядел мудрый старик. Никак не пойму, откуда Кожинов узнал, что мы с тобой поженимся?

– Кожинов? – Виктория подняла на Бондаровича изумленные глаза.

– Да. Ты что? Забыла? Он же сказал мне перед самым выстрелом, мол, поедешь с женой?

– Ему тоже, наверное, дедушка сказал.

– Он же звонил деду утром, когда я только-только тебе предложение сделал.

– Не ты, а я. И не утром, а вчера вечером. А дедушка с первого твоего прихода все знал. Я ни разу к нему никого не приводила. Нет… один раз – первого мужа. В девятнадцать лет, когда еще совсем глупая была, – Виктория вздохнула. – А ты дедушке сразу понравился.

Александр заговорил о другом:

– Как тебе чувствовать себя героем?

– Грустное какое-то шоу получилось, неудобно.

– Мне тоже так показалось. Но Президента надо понимать: чуть не обрушилось дело всей его жизни – бесславно, позорно. А он использовал свое мелодраматическое состояние для пользы дела – этот эпизод врежется в память людей надолго, – Александр приподнялся на локте и поцеловал девушку в губы. – Ты не хочешь теперь уйти со своей службы?

– Почему, – удивилась Виктория.

– Там – «крот».

– Нет, Саша, именно поэтому я не хочу уйти со службы. Должен же кто-то его поймать.

– Риск очень большой. «Крот» знает теперь, кого конкретно ему бояться.

– Мне очень приятно, что ты переживаешь за меня. Но постараюсь справиться. Я не одна в СБ…

Они разговаривали таким образом еще долго – лежа в темноте. И уснули, когда небо на востоке начало светлеть.

## Глава 12. Полеты и налеты

Виктория Макарова,

10 часов 30 минут дня,

27 марта 1996 года,

Кремль

Хотя Виктория опоздала в этот день на службу, никто ее не бранил. Может быть, оттого, что приехала она на президентской машине, и шофер, как положено, подбежал и раскрыл перед ней дверь. Может быть, оттого, что колонный зал готовили под установку гроба для прощания с Наумом Кожиновым. И было не до опозданий сотрудников. Может быть, оттого, что вся Виктория светилась затаенной радостью, вспоминая ежеминутно об Александре.

Ребята на входе вытянулись и щелкнули каблуками, широко улыбаясь.

Никто за целый день не спросил ее, что же такое случилось вчера, хотя целый день она потратила именно на то, чтобы во всех подробностях описать события вчерашнего и предыдущих дней…

Каждый знает, что рассказывать о таких вещах строжайше запрещено, и на многих военных делах и прекрасных поступках пятидесятилетней давности до сих пор стоит гриф строгой секретности.

Сам по себе факт, что за одни сутки она успела побывать и в розыске, и в перестрелке, и в телевизионном обращении Президента к народу, вызывал у сослуживцев профессиональное уважение: Виктория Макарова точно знала, что делает, и потому выиграла…

После обеда привезли тело Кожинова.

Ребята небольшими группами, подмениваясь, ходили с ним прощаться, но никто их не наказывал за нарушение режима.

Прошел слух, что подписан Указ о присвоении генералу Кожинову звания «Герой России». Посмертно.

Позвонила Елена Борисовна, спросила, как спалось, и еще спросила, не хочет ли Виктория вернуться на прежнюю должность.

Виктория честно сказала, что после минувших событий она все еще растеряна и сама не знает, чего хочет… Нет, все-таки обманула… Виктория прекрасно знала, чего ей хочется. Только одного – к Александру… к Александру…

– Хорошо, Вика, – не стала торопить Принцесса. – Ты подумай над моим предложением. Для тебя оно всегда в силе… Признаться, надоел мне этот Борис…

Ближе к вечеру, когда появилась надежда, что этот день когда-нибудь все-таки кончится, Викторию Макарову вызвали к Президенту.

Виктория поднялась к нему на этаж и вошла в приемную.

В самом кабинете она еще никогда не бывала. Немножко волновалась.

Секретарь немедленно проводил ее к Самому.

– Здравствуй, Виктория Васильевна, – с улыбкой пророкотал Президент. – У меня освободилась минутка, и вот по какому делу я тебя позвал…

Виктория полыценно заметила, что Президент потрудился узнать и запомнить ее отчество.

Тем временем Президент объяснял суть дела:

– Кожинова, увы, больше нет, и без него мне будет трудно, поэтому есть к тебе такое предложение. Я хочу забрать тебя на работу к себе. Помощником Президента по специальным вопросам. Задания будешь получать непосредственно от меня и отчитываться тоже только мне… Сейчас предстоит поездка по всей России, мне нужен абсолютно надежный человек под рукой. Для тебя не секрет, в какое тяжелое время мы живем, какими зыбкими бывают обстоятельства. И часто необходим человек, на которого можно опереться… Согласна или надо подумать?

Виктория вспомнила, что именно такую роль готовил ей и Кожинов. Значит, ошибки быть не должно, если два человека независимо друг от друга пришли к одному решению. Надо было соглашаться…

– А можно я у дедушки спрошу? – по-детски ответила Виктория.

Президент усмехнулся:

– А кто он?

– Прокофий Климентьевич Орлов.

– Ну что ж, спроси. Бывал я как-то у него, знатная коллекция оружия…

Под самый конец рабочего дня пришел полковник Карпик, взял отчет «о проделанной работе», пробежал его наспех глазами. Закатил глаза под потолок и сказал, что счастлив ее бог – такие приключения редко приводят к счастливому финалу.

Виктория скромно промолчала.

– Кстати, о счастливом финале… – вспомнил Карпик. – Я слышал, ты замуж выходишь?

Виктория подумала, не в спальне ли президентской слышал он об этом, и ответила:

– Есть такое в планах.

Карпик удовлетворенно кивнул и достал свой неизменный блокнот:

– По тревоге где тебя искать?

Виктория дала телефон Бондаровича.

На этом тягостный день закончился.

На выходе ребята вытянулись по стойке «смирно» – и пялились на нее с широкими улыбками на лице.

«Вот олухи!» – она смеялась, глядя на них…

* * *

Александр Бондарович,

10 часов 30 минут дня,

27 марта 1996 года,

Петровка

Александра, в отличие от Виктории, никакими канцелярскими делами мучить не имели возможности. Сославшись на запрет Президента раскрывать тайны этой истории, он сэкономил себе много часов работы. Ну и, разумеется, нервов немало сберег. Бондарович ведь был явно не писатель, и заниматься написанием отчетов ему всегда было – хуже горькой редьки…

Вызвал к себе Председатель ФСБ, но ограничился поздравлениями и тонким замечанием, что победителей не судят и… не садят. Не преминул при этом улыбнуться.

Потом вызвал к себе Щербаков, сказал:

– Да, подставил я тебя под историю, майор. Поверь, я ничего против тебя не имел, – генерал бросил на Бондаровича пристальный взгляд. – Сколько раз под смертью прошел за эти дни, считал?

Александр пожал плечами:

– Если заставят писать отчет для СБП, то посчитаю, а так просто – вспоминать не хочется.

– Понимаю тебя. Когда выгнали людей на розыск по «пожару», крепко я пожалел, что ценного работника потерял. Веришь?

– Так уж сразу и потеряли?

– Говорю честно: как думал.

Александр не в праве был держать на него обиду:

– Я женюсь, Виктор Семенович. Придете на свадьбу? Вы ведь некоторым образом и сосватали…

– Ну да!.. – весело вскинул брови Щербаков. Следующие полдня они провели в Лефортово втроем с Севой Могилевом.

* * *

Бондарович и Макарова,

7 часов вечера,

27 марта 1996 года,

Старый Арбат

Бондарович прямо с порога вручил пожилой женщине роскошный букет белых роз…

Ольга Борисовна не сдержалась, пустила слезу, когда увидела Вику – да еще всю сияющую от счастья. Женщина засуетилась вокруг Виктории, вокруг Александра: помогала снять пальто, раскрыла возле радиатора для просушки зонтики. Шляпу Александра, будто некий священный атрибут, приняла чуть ли не с благоговением и аккуратно повесила в прихожей на вешалку. Долго подбирала для майора тапки, поскольку размер ноги у парня был – будь здоров…

И все приговаривала:

– Мы так переживали! Ах, как мы переживали за вас… – потом поглядывала на них украдкой. – А вы по телевизору такие голубки!..

Но они были голубки не только по телевизору.

– Ну, где они застряли, эти герои? – нетерпеливо подавал из комнаты голос Прокофий. – Не иначе цену набивают… Знаем, знаем мы вам цену. Президент, увы, продешевил…

Виктория и Александр направились из прихожей на голос. Девушка пропустила Бондаровича вперед.

Прокофий встретил его оценивающим и одновременно озорным взглядом.

– Заходи, женихом будешь, – приветствовал Александра старик Орлов.

– Как домой вернулся, – признался, улыбнувшись, Александр. – Я приютский, так что дома-то никогда и не имел до капитанских погон. А у вас уютно себя чувствую. Это что-нибудь да значит – верно?

– Верно. Ты – парень серьезный. Я знаю: твое слово не легковесно…

Виктория тихонько стояла в стороне. Ей нравилось, как Прокофий строил свои отношения с Александром. Все у них получалось легко – как бы само собой. Незнакомый человек поглядит и подумает: эти люди знают друг друга много лет. Ни за что не поверит, что Прокофий и Александр встречаются всего в третий раз…

Наконец старый чекист обратил внимание и на Викторию:

– Садись поближе, девочка. Когда ты рядом, я молодею на двадцать лет… – он вздохнул. – Эх, кабы было мне годков – сколько сейчас майору, да не будь я твоим родственником, никому бы, красавица, тебя не уступил. Дрался бы на рапирах, на палашах! Во всяком встречном-поперечном видел бы соперника…

Виктория погладила ему плечо:

– Ты и так вне конкуренции, дедушка.

Прокофий оставил эту грустную тему:

– Видели, видели вас вчера в высоком обществе…

Ольга Борисовна сняла салфетки с небольшого закусочного столика. Оказывается, угощение уже давно было готово. По комнате разлился чудный аромат.

Выпили по маленькой.

Старик рассмеялся, когда вспомнил о фразе Александра, которую прочитал по губам. Положили на стол заветную коробочку – то бишь подавитель «жучков» – и рассказали дедушке все в подробностях.

Рассказывали по очереди: то один, то другой; Александр про Викторию, Виктория про Александра. Некоторые эпизоды получались в лицах. Какие-то моменты казались теперь, когда все кончилось, смешными, – например, момент «ареста» Викторией шестерых охранников…

Настроение у всех было приподнятое.

– Что вам сказать, – задумался дед. – Ошибки мы ваши разберем по косточкам, но это так – скорее для гимнастики ума, поскольку ситуации два раза не повторяются. Я надеялся только на то, что если вы пойдете до конца, то у вас появится шанс. Со штурмом резиденции ничего удивительного – умелого и быстро соображающего человека практически невозможно остановить. Могу вам и не таких чудес нарассказывать. Экстремальные ситуации, бывает, преображают людей…

А у Виктории был один нерешенный вопрос:

– Что мне делать, дедушка, соглашаться на предложение Президента? Или нет?

– А в чем сомнения?

Виктория слегка разнервничалась, переплела пальцы:

– Не знаю, верю ли я ему, как Кожинову. Хочу ли за барский стол?..

Мудрый старик ответил правильно:

– У тебя муж есть? Вот и советуйся. Вам жить.

* * *

Бондарович и Макарова,

7 часов вечера,

27 марта 1996 года,

у себя дома

У двери своей квартиры Бондарович достал ключ, но спустя секунду спрятал его обратно в карман. Виктория посмотрела на Александра вопросительно:

– Что?

– Минуту…

Банда подмигнул ей и нажал на кнопку звонка соседней квартиры.

Дверь открыла сухонькая старушка:

– Ой, батюшки, георгиевский кавалер с того свету явился! – она всплеснула руками. – Мы с котенком уже весь телевизер до дыр проглядели, не видно ли где тебя опять… Живой вернулся – и слава Богу!..

Под ноги Александру бросился огромный черный котище. Особо не ругался и не обижался, видно, понимал, – служба такая. Он привык.

Бондарович присел почесал животное за ушами. Поднял на старушку благодарные глаза:

– Марина Григорьевна, чем вас благодарить за спасение кота?

– А что там благодарить, кот – душа живая. Нальешь старухе рюмочку – и ладно будет…

Александр сходил к себе за бутылкой «Абсолюта». Пока его не было, соседка все приглядывалась к Виктории – усадила девушку поближе к свету.

Когда Александр вернулся, прошли на кухню к огурчикам соленым и раскупорили водку.

– А такая краля ладная, – похвалила старушка, опрокинув стаканчик. – Я рассмотрела… Прямо из телевизера привел. Молодец, за такую стоило постараться.

Кот принюхивался к новому человеку, поглядывал снизу искоса. Кусочек колбасы из рук Виктории принял благосклонно. И замурлыкал.

После третьей рюмки старушка стала в подробностях рассказывать про свои военные подвиги по спасению кота и рассмешила всех до слез.

– Так теперь тебе и чин новый будет? – спросила. – И правильно, раз заслужил.

Початая бутыль осталась на радость старушке.

В дом к Александру входили по всем правилам…

Сначала пустили кота. Тот пошел проверять квартиру, не изменилось ли чего, нет ли беспорядка. Потом Александр внес на руках невесту. Потом закрыл дверь, отгородившись ею от всего мира.

– Вот и все у нас с тобой есть, – стала перечислять Виктория. – Крыша над головой, кот, старушка-соседка. Что нам еще? Поужинать и лечь спать друг с другом.

Александр напомнил:

– Еще мы хотели, когда все кончится, устроить себе уединенный отдых на берегу озера, где ты меня соблазнила.

– Конечно, мне и теперь туда хочется. Но после наших фокусов нам там воды из-под крана не дадут, – Виктория хихикнула, она по существу была еще такой девчонкой. – Они к нам со всей душой, а мы у них фонарики, машину, пистолет…

– Ничего, есть одна задумка.

Ребята из засады почистили холодильник до нуля, но, уходя, как для своего, все аккуратно прибрали. Только что мусорное ведро не вынесли.

Распаковав сумки, Александр принялся готовить ужин, предоставив Вике возможность познакомиться с квартирой: трогать пальцами корешки книг, перебирать музыкальные диски, оценить вид из окна.

– Александр! – позвала она.

– Что угодно? Любой ваш каприз.

Виктория обиженно поджала губы:

– Филька меня царапнул.

– Правильно. Это он придрался, чтобы показать: я тут жилец старый, а ты – знай свое место.

– А я его сейчас тапком!

– Он кот бойцовый. Вашему телефонисту пришлось усыплять его газом, так Филька дом защищал.

– Уважаю, – сказала Виктория. – Тогда для утешения поставь музыку.

– Какую? Просто музыку?

– Нет. Поставь своего Дэвида Бирна. С него все началось. Послушать будет интересно.

Александр поставил компакт-диск, попутно объяснив новой хозяйке, как пользоваться проигрывателем.

Зазвучала гитара…

Бондарович поцеловал девушку в шею:

– Любимая вещь, только называется по-дурацки: «Психокиллер».


Виктория угомонилась и уснула, а Александр глядел в потолок и привыкал к новой жизни. И эта жизнь казалась ему незаслуженно счастливой. Не верилось, что в его дом пришла подруга, которая долгие годы будет поддерживать здесь уют и вот так спать рядышком.

Как же это здорово, когда однажды счастливо находишь в жизни своего человека! Как фантастически гениален и изобретателен Бог, что придумал мужчину и женщину!..

Филька, который дулся, лежа на столе, что заняли его законное место возле хозяина, и зыркал глазищами, смирился и пришел, замурлыкав. Он улегся в ямку между людьми и быстро внедрился, растолкав их по оба края дивана.

Глядя на спящую Викторию в полумраке комнаты, Александр любовался девушкой. Больше всего на свете ему сейчас хотелось приласкать ее, прижать к груди, наговорить нежных слов. Но не стал будить ее. Пусть отдохнет… а все ласки и комплименты еще впереди…

Время любить…

Александр засыпал, когда кот вдруг сорвался на пол, как спущенная пружина, и злобно заурчал, подбегая к балкону и принюхиваясь.

Не раздумывая, Александр кинулся вслед за ним и, остановившись у балконной двери, вгляделся в темноту. Ничего…

Внезапно откуда-то сверху появились чьи-то ноги. Бондарович рванул на себя дверь. И когда человек свесился с верхнего этажа на вытянутых руках, Александр оказался прямо перед ним – лицом к лицу.

Конечно же, узнал его.

– Виси как есть! – крикнул ему Бондарович. – Ноги за балкон, – не цепляйся. Виси!..

Человек на мгновение неподвижно повис там, на уровне седьмого этажа.

Бондарович предупредил:

– Одно движение – и ты совершишь полет, Тимур.

В глазах Тимура зажглись злобные искры. Губы плотно сжались. За поясом у него торчал бесполезный в таком положении пистолет.

Александр подумал, что было бы неплохо сейчас получить у этого прыткого капитана информацию, – использовать удобный момент. Такой случай может и не повториться.

Следя за противником, заговорил:

– Одно слово, Тимур, иначе лети отсюда птицей… Кто в СБ работает на вас? Назови «крота»!

Капитан молчал.

Александр укоризненно покачал головой:

– Считаю до трех. Уже «два»…

Бондарович качнулся вперед, чтобы выхватить у него из-за пояса пистолет и неожиданно отлетел назад – да так, что искры посыпались из глаз.

Убийца высвободил правую руку и, зависнув на одной левой, сумел в полную силу ударить Александра. Одновременно он подтянулся на левой руке, перекинул ноги через перила и в мгновение ока оказался на балконе.

Александр ударил его изо всех сил кулаком в челюсть, но тот даже не покачнулся.

Пистолет Тимура уже поднимался на уровень живота и должен был вот-вот выстрелить – а Банда никак не успевал среагировать, – как вдруг голова киллера прямо-таки взорвалась. Кровь, кусочки мозга разлетелись в разные стороны. Тело подлетело в воздух и упало спиной на перила, стало переваливаться…

Александр еще имел в запасе мгновение, чтобы удержать этот страшный груз, но рука не захотела подняться.

Тело соскользнуло с перил и полетело вниз. Через четыре секунды раздался глухой удар.

Бондарович оглянулся. От грохота выстрела у него еще гудело в правом ухе…

– Не беспокойся, – сказала Виктория. – Я не буду бояться выходить на балкон.

В голове у него был настоящий перезвон:

– А я и не знал, что ты умеешь обращаться с этой штукой.

Она стояла совершенно обнаженная с дымящимся пистолетом в руках.

Улыбнулась:

– Наверное, ни за что не смогу привыкнуть к твоим шуткам. Он ведь едва не выстрелил.

– Чудовищной силы был зверь, – сказал Александр. – Никогда такого не видел.

– Теперь Кожинова с чистой совестью провожу на кладбище. Он отомщен…

Виктория вернулась в комнату, бросила пистолет на кровать, и кот дыбком стал подкрадываться к нему.

Александр тоже ушел с балкона. Виктория сказала:

– Мне не надо его признаний, пусть лучше лежит там. Так спокойней.

Бондарович пошел вызывать дежурного.

* * *

Виктория Макарова,

9 часов 30 минут дня,

28 марта 1996 года,

Кремль

Сослуживцы не упускали случая почесать языками.

– Макарова взяла повышенные социалистические обязательства совершать в день по подвигу, – заявил с самым серьезным видом Репека.

– Что поделать, фамилия такая, – поддержал Семенов. – Так пальцы к курку и тянутся.

Виктория улыбнулась, не прекращая стучать по клавишам компьютера:

– Пойдете со мной фамилию менять?

– На какую? Давай на Семенову!

– На Бондарович, – старательно выговорила Виктория. – У нас свои женихи найдутся. Ты мне по званию не подходишь, а ему, наверное, Президент теперь полковника выпишет. У полковников зарплата больше.

– Тьфу ты, – огорчился Семенов. – Все старым да богатым. За что боролись… Почему так выходит? Самые красивые девушки всегда достаются чужим…

Репека развернул газету:

– «Убийца Смоленцева и Кожинова нашел свою пулю», – зачитал он вслух с пафосом. – А под фотографией: «Как и говорил Президент, на его теле нашлась отметина от первой пули Виктории Макаровой». И синяк на всю грудь от пули. Смотрите-ка, какой синячище! Как он с таким вообще дышать мог?

Семенов стрельнул в Викторию глазами:

– А что эта истребительница завтра преподнесет?

Репека хохотнул:

– Почему завтра? Сегодня. Это вчерашняя норма.

Виктория оторвалась от клавиатуры:

– Хватит вам шутить на эти темы, вурдалаки завистливые. Я бы эту сволочь кому хочешь уступила, лишь бы не промахнулись. Он мне чуть Александра не убил. Животная сила какая-то… Теперь жених будет красоваться на свадьбе с разбитой физиономией.

Ребята оживились:

– А когда свадьба?..

Раздался звонок.

Репека снял трубку:

– Тебя, Виктория, из приемной Президента.

В трубке раздался мужской голос:

– Вы записывались на прием к Президенту, Виктория Васильевна, по срочному делу?

– Да, конечно.

– Он ждет вас через двадцать минут, но лучше прийти пораньше, вдруг закончит быстрее.

Девушка выключила компьютер:

– Немедленно иду.

– Смотри-ка, опять к Президенту потянулась чай пить. У-y, Вика-Скорострел…

Она оглянулась в дверях:

– Чем зубы скалить, занимались бы лучше делами. А то просидите до старости в лейтенантах…


У Виктории было очень тревожно на душе. Последние дни проходили у нее под опасным знаком – любовь и кровь. Любовь поднимала ее к Небесам. Но кровь никак не кончалась. И дело, по которому она шла к Президенту, пугало ее много больше, чем киллер Тимур.

В приемной ждать долго не пришлось.

– Решила согласиться на мое предложение? – встретил ее Президент.

– Да, господин Президент, но я пришла сегодня по другому вопросу.

– Хорошо. По пустякам ты ко мне не ходишь, – пошутил он. – Ты замуж собралась, Елена говорила. Уже догадываюсь, кто твой избранник… Поздравляю.

– Спасибо, господин Президент, – слабо улыбнулась девушка, мысли ее сейчас были заняты другим.

Но Президент не спешил говорить о деле:

– Будет вам с мужем подарок на свадьбу, скрывать не стану. По две звездочки каждому. Ему – большие, тебе – маленькие. Но если так будешь действовать, скоро догонишь мужа… Второй подарок ты мне сделала за два дня. От твоих подвигов прибывает и в моем активе; люди с удовлетворением читают в газетах о том, как было наказано зло… – он посерьезнел. – Ну говори, зачем пришла, а то уезжать надо.

Виктория невольно понизила голос:

– Кожинов перед смертью рассказал нам о главной проблеме, которая его беспокоила. Из-за нее он и тянул насчет ареста Поливоды. У нас в службе, считал он, – и не безосновательно – сидит «крот». По его вине был спровоцирован кризис, из-за него погиб сам Кожинов…

– «Крот»? У вас?.. – поразился Президент.

Виктория хмурилась все больше:

– Иметь в службе безопасности «крота» перед избирательным турне очень опасно. За спокойствие не то что нельзя ручаться – его просто не будет. Я имею в виду ваше спокойствие…

– Иными словами?..

– Кожинов опасался покушения.

Президент с самым удрученным видом развел руками:

– Турне, сама понимаешь, я не отменю.

– Мне кажется, я знаю, как вы его можете вычислить, не отходя от этого стола.

– Говори.

– Когда Поливода приходил вас шантажировать, он выложил на стол все козыри, в том числе и меченые. Те, по которым можно узнать, кто в нашей службе предатель.

– Почему так думаешь? – Президент не совсем понимал ход ее мысли.

– А зачем вчера лез к нам этот убийца? Его послали только потому, что я или Алексан… Бондарович опасны для «крота». Скорее всего, если подробно проанализировать ваш разговор с Поливодой, я смогла бы определить, кто снабдил его какими-то «мечеными» документами, – в рассуждениях Виктории скрывался немалый смысл. – Они заторопились от нас избавиться и навели меня на мысль…

Президент задумался.

– Тебе нужен Бондарович или сама управишься?

– Он не знает нашей специфики. Предпочитает другой профиль. Справлюсь сама.

Президент взглянул на часы:

– Сколько нужно времени?

– Как повезет.

– Даю тебе час. Тебе ведь сейчас везет, – Президент нажал на кнопку селектора. – Отмените поездку. В течение часа меня не беспокоить.

Он устроился поудобнее:

– Ну что ж, лейтенант, допрашивай первое лицо страны.

Через пятнадцать минут разговора Виктория обхватила голову руками:

– Боже мой!

– Что с тобой? – Президент встревожился.

– Протоколы, экспертиза, пленка с записью из кабинета Елены Борисовны. Всем в целом мог владеть только Кожинов…

– Правильно, Поливода и сказал, что они изъяты из сейфа Кожинова на даче.

– Убийца – Тимур – там был один. После моего выстрела он скрылся на машине. Мы сами еле разминулись с тревожной группой, когда улепетывали оттуда на машине генерала. Никакой сейф никто не мог вскрыть. Это заявление – чистейшей воды липа. И эти материалы Кожинов никогда не выносил из Кремля. Он унес только кассету, и охотились за ней.

– Так что же это значит? – Президент удивился.

– Всем в целом могли владеть только Кожинов… и заместитель по режиму секретности полковник Карпик… – сказала Виктория упавшим голосом.

– Значит, Карпик.

Виктория потрясенно молчала.

Президент изменился в лице, нажал на кнопку селектора:

– Охрану сюда!

Охрана влетела в кабинет еще до окончания этих слов, парни рыскнули глазами, но опасности не заметили.

– Будьте здесь… – и снова заговорил в селектор: – Вызовите мне Карпика со сводкой… да с чем хотите! На подходе в кабинет разоружить.

– А ты с оружием, Скорострел?

– Да, господин Президент.

– Правильно, я распорядился, чтобы тебя не разоружали. Мне так, пожалуй, спокойней, – он строго взглянул на своих телохранителей.

Из селектора раздалось:

– Господин Президент…

– Что?

– Полковник Карпик во время телефонного звонка застрелился у себя в кабинете…

– Застрелился… – у Президента дернулась бровь.

– Наушники… – подсказала Виктория. – На нем были наушники?

– На нем были наушники? – повторил Президент. – Сейчас узнают…

Пару минут длилась пауза.

– …Да, были.

Виктория уронила голову на руки и горько заплакала.

«Крот» полковник Карпик подслушивал даже Президента страны…

## Эпилог с колоколами

Александр Бондарович и Виктория Бондарович,

7 часов вечера,

12 апреля 1996 года, «уединенный отдых у озера»

Гена Рыпула предупредил хозяина Колю, чтобы гостиница была в порядке и даже человека подослал, чтобы тот подготовил все как надо.

Однако такой кавалькады Коля никак не ожидал.

Две машины вылетели вперед и, миновав стоянку, резко затормозили у дома. Из машин, будто для штурма, высыпали молодые люди в штатском и ринулись в дом, а также рассредоточились вокруг, проверяя безопасность.

Николай был в растерянности…

Из черного лимузина выпорхнула красивая женщина в белом – но не венчальном – платье. За ней – жених.

Узнав в невесте Викторию, хозяин Коля замахал руками:

– О Господи, только не это!

Одетая от Кардена дама из второй машины, услышав Колин вопль, удивилась и громко посоветовала:

– Да пристрели его просто, Виктория! Что-то он совсем негостеприимным стал…

– Здравствуйте, Елена Борисовна, – сказал Коля, когда дама под руку с генералом при полных регалиях прошла мимо. – Как поживаете?

Генерал сказал:

– Сегодня у тебя будет не очень уединенно! Я постарался.

– Здравствуйте, Геннадий Анатольевич.

– Смотри, чтоб у тебя две спецслужбы не подрались на свадьбе.

– Здравствуйте, – с ироничной улыбочкой раскланивался Николай и прятал хитрые глаза.

Генерал сострил:

– Полковник женился на капитане – неравный брак.

Николай встречал уже других гостей:

– Здравствуйте…

Кот Филя сидел у бабы Марины.