Вольтер
Пришествие на нашу землю и пребывание на ней Микромегаса из сочинений г. Вольтера

[1]

В некоторой из планет, обращающихся около звезды нарицаемой Сирии, был молодой и разумной человек, именем Микромегас, ростом в восемь миль, то есть в двадцать четыре тысячи геометрических шагов, шаг по пять ступеней. Видеть свет, выехал он из отечества своего, и приехал в Сатурн. Сатурниянцы ростом пред Сириянцами карлы. Вышина их только саженей по тысяче. Сириянец спознался тут с Секретарем Академии, с которым пустился он в новой путь, приехал в Юпитер, оттоле проехали мимо Марса, и для малости не удостоили его быть местом своего отдохновения, хотя после, не сыскав себе вскоре другого ночлега, и раскаялись. Наконец увидели они, что нечто светится: Земля то была. Какой это бедной наслег для проехавших Юпитера: но чтоб не прийти опять в раскаяние, выступили на нашу Землю, на полунощный берег Балтийского моря, в тысяча семьсот тридцать седьмом году, Июля пятого дня по новому исчислению. Выпокоясь, пошли они и стали осматривать, что то за страна, в которую они прибыли. Сириянец шел своими обыкновенными шагами, а Сатурниянец бежал за ним как за Прусским Капитаном маленькая собачка.

В тридцать шесть часов обошли они всю Землю. Подлинно, что Солнце или паче Земля подобный путь в двадцать четыре часа совершает; однако надобно подумать, что скорее можно на своей перевернуться оси, нежели обойти ногами. Возвратились они на то место, откуда они пошли: увидя на пути сию лужицу, которая называется Средиземным Морем, и сей маленький и мелкий прудок, который под именем Великого Океана окружает кротовой курганчик. Карла нигде больше половины ноги не омочил, а Сириянец и пяту омочил едва только. Ходя туда и сюда, старались они приметить, обитаем ли сей шар или нет. Наклонялись, ложились, везде щупали, но глаза их и руки, будучи высокомерными ползающими по нашему кругу веществам, ни малейшего не подали к их понятию следа, что мы и прочие сего шара обитатели существовать честь имеем.

Карла рассуждал иногда скоровато: положил так, что на Земли ни кого нет. Микромегас благопристойно дал ему разуметь, что такое рассуждение не правильно: ибо, говорил он, не видишь ты малыми своими глазами некоторых звезд пятидесятой величины, которые мне очень видны, не уже ли ты из того заключает, что сии звезды не существуют? Однако я землю гораздо щупал, говорил Карла. Но ты того не почувствовал, ответствовал тот. Однако говорил Карла, сей круг так дурно состроен, так неправилен, и так безобразен, что он мне чуден кажется. Все здесь в смешении. Посмотри на сии малые источники, как криво они идут.

Пруды сии, ни круглы, ни четвероугольны, ни продолговаты, и никакого правильного не имеют образа. Что это за острые крупинки, которыми сей шар натыкан? Горы он под сим разумел именем: они мне ноги исцарапали. Рассмотри весь шар сей, как он на концах своей оси плоский, каким образом он около солнца вертится, и что от того при концах оси места ни к чему годны. Вот из чего я заключаю, что здесь никого нет.

Что мне кажется, что здесь люди здравого рассуждения жить не захотят. Может быть, говорил Микромегас, что здесь люди и не здравого рассуждения обитают. Однако есть некоторой признак, что это для чего-нибудь сделано и недаром. Тебе все здесь неправильно кажется, говоришь ты, а это от того, что в Сатурне и Юпитере сделано все прямо, а здесь криво. Может быть, что здешнее малое замешательство и подлинно от того происходит. Я тебе сказывал, что я в своих путешествиях всегда находил разность. Сатурниянец всему тому прекословил. Спор бы их не окончился, ежели б Миркромегас, говоря разгоряченно, не надул горла и не перервал своего алмазного ожерелья. Алмазы попадали: камни были небольшие, однако изрядные, самые меньшие весом по пятьдесят, а самые большие по четыреста фунтов. Карла подобрав из них некоторые и поднеся к глазам своим приметил, что сии алмазы так огранены, что они стали предорогими микроскопами. Взял камушек ста шестидесяти ступеней в половинном перерезе, и приложил его к зрачку, а Микромегас выбрал из них микроскоп двух тысяч пятисот ступеней. Микроскопы были очень хороши, однако помощью их вдруг еще ни чего увидеть было нельзя. Надлежало их сделать исправными. Наконец житель Сатурна усмотрел нечто чуть видное, и что оно в воде Балтийского моря ворошится: Кит был то. Тихонько взял он его мизинцем, и, положив на ноготь большого пальца, показал его Сириянцу, который в другой раз захохотал, чрезвычайной малости жителей нашего круга. Сатурниянец уверен, что наш свет обитаем, тотчас себе вообразил, что в нашем свете одни только киты обитают, а будучи великим в рассуждениях хлопотником, хотел догадаться, от чего сия малая пылинка имеет в себе движение, имеет ли она мысли, волю и свободу. Не знал, что думать, а Микромегас сего зверка очень терпеливо рассматривал, и заключил, что нет способа поверить, чтоб он был одушевлен. Оба путешествователя склонялись думать, что в нашем обиталище разума нет. В самое то время, с помощью микроскопа приметили они нечто больше кита, плывущее по Балтийскому морю. Известно, что в то самое время стая Философов возвращалась от круга конца земляной оси, где они делали примечания, о которых до того времени ни кто не извещался. Писали в ведомостях, что корабль иных Философов у сторон Боснии терпел разбитие, от которого великим трудом спаслись; однако по картам ни кто не ведает, где то на свете место. О том, как это было, расскажу я безо всякой от себя примеси, что несколько и трудно Историку.

Микромегас тихонько протянул руку к тому месту, где то ему показалось, продвинул два пальца, и что бы не ошибиться, разняв их и сжав, ухватил легонько корабль, на котором те господа ехали, и так же и его еще положил на ноготь, не гораздо жав его, что бы не раздавить. – Вот какой очень отличный от первого зверек, – говорил Сатурнский карла. Сириянец мнимого зверька положил на ладонь. Обретающиеся на корабле чаяли, что они неким бурным ветром вознесены на превеликий камень: пришли все в движение: матросы хватались за винные бочки, бросали на Микромегасову руку, и сбросились сами после. Землемеры забрав все свои к обмериванию надобности, сошли на Сириянцовы пальцы. Столько было их, что он, наконец, почувствовал, что у него на пальцах нечто ворошится, и их щекочет. В указательный его палец вбили они железную палку на ступень мерою. Как его кольнуло, раззудил он, что что-нибудь из того зверка, которого он держал, вышло, а больше тотчас и мыслить ему было нечего. Микроскоп, которой взору кита и корабль едва изобразить мог, не имел добычи в такой малой твари, каковы люди. Я не стараюсь чьей-нибудь коснуться тщетности, только прошу важных людей, чтоб они при этом сделали со мною маленькое примечание. Взяв стан человеческий ступеней пяти, не имеем мы больше вида, как на ядре десяти ступеней вокруг, зверек около шестисот тысячной части ширины большого пальца вышиной. Вообрази себе существо, которое нашу землю может взять в руку, и у которого члены по размеру наших. Да и очень может статься, что таковых существ по всей вселенной великое множество. Так представь себе, прошу я, что бы они подумали о сих сражениях, которые нам две деревни стоили, и которые от нас обратно отданы. Думаю, что когда-нибудь гранодерский Капитан прочтет сие сочинение. Он ступенями двумя превышает шапки своих подчиненных, а я его уведомляю, что и он и подчиненные его пребудут навсегда в бесконечных малостях.

Какое пречудное искусство надлежало иметь лучшему Сирийскому Философу; рассмотреть те пылинки, о которых я говорил! Когда Левенгек и Гартсекер первые увидели, или чаяли, что увидели, крупинки, от которых мы зачинаемся, далеко не подошли они открытием своим к сему преудивительному открытию. Какое утешение ощущал Микромегас, видя, что тельца маленьких сих тварей ворочаются. Рассматривая все их обращения, следуя им во всех их действиях, как закричал он! с какою радостью отдал он один из своих микроскопов в руки своего товарища! Вижу, говорили они оба вдруг. Видит ли, как они бремена носят, как наклоняются, как подымаются? Говоря им это, от радости, что видят такую новизну, и от страха, чтоб не лишиться сего к исследованию зрения, руки у них дрожали. Сатурниянец из непомерной вероятности пришел в непомерную вероятность, чаял, что он приметил, что они уже и сочетаются. Ах! говорил он, Все естественные действия открылись мне, однако в кажущемся виде обманулся он, какие обманчивости и без микроскопа и с микроскопом часто бывают.

Микромегас лучший примечатель, нежели его карла, ясно увидел, что сии пылинки разговаривают, и показал то своему товарищу, который стыдясь, обманувшись произращением сочетания, не хотел верить, что такие мелкие твари могут друг другу сообщать свои мысли, а он дарования языков имел так как и Сириянец. Не слышал он, как иные пылинки говорили, и из того заключил, что они не говорят. В прочем, удобно ли таким мелким тварям иметь устроенные для Произношения голоса члены, да и что им говорить? для разговоров потребны мысли; а ежели б они мыслили, так бы должны были они иметь нечто подобное душе. Дать некое подобие души, такой малой твари, казалось быть ему весьма странно. А ты думал, говорил Сириянец, что они в сей час упражнялись в любовных действиях. Или ты думаешь, что и без мысли любиться можно, Не произнеся ни одного слова, или, по крайней мере, не дав себя разуметь: не полагаешь ли ты, что удобнее делать доказательство, нежели ребенка? – Мне, – говорил он, – и то и другое не понятно. Я не смею ни верить, ни отрицать, говорил карла, я ни какого об этом не имею мнения, рассмотрим прежде гадов сих, и после о них рассуждать станем. – Это очень хорошо сказано, – отвечал Микромегас, и тотчас вынул ножницы, которыми он обрезывал ногти, и из отрезки своего ногтя сделал превеликую трубу, как широкую воронку, которой горло приставил к своему уху. Окружение сей воронки и корабль и всех слезших с корабля охватило, и самой слабой голос сквозь ногтевую трубу проходил, так что сим искусством Философ из высоты совершенно слышал в низу журчанье обретенных гадов. По немногих часах стал он разделять слова, и на последок узнал он, что они говорят по-французски. Узнал то и карла, только с большею трудностью. Удивление сих путешествователей усугублялось по всякую минуту. Слышали они, что червячки говорят с изрядным рассуждением. Сия игра природы казалась им уходящая от толкования. Можно поверить, что Сириянец и карла его нетерпением горели, что бы с сими пылинками утвердить обхождение. Боялись они, чтобы громкие их голоса, а паче Микромегасов, вместо того чтоб сии червячки их влияли, не оглушил их. Умалили силу его. Сириянец держал карлу на коленях, а корабль со всем прибором на ногте. На конец, употребив все свои предосторожности, речь свою начал: невидимые твари, которые рука создателя благоволила произвести в бездне бесконечные малости! Я его благодарю, что открыл он мне таковые тайны, которые казались быть непроницаемы. Может быть другие вами гнушаться станут, но я ни кого не презираю и обещаю вам свое покровительство.

В какое удивление пришли тогда люди, которые сии слова услышали! не понятно им было, откуда те речи происходили. Священник корабля читал заклинательные молитвы, матросы кляли, а Философы составляли мнение, но какое мнение ни составляли, однако никак не могли дознаться, что это такое. Сатурнский карла голос имея слабее Микромегасова, немногими словами рассказал им о себе, кто они таковы. И потом, пожалев о них, что они так малы, спрашивал их, всегда ли они были в том бедном и том близком от небытия состоянии, в чем они упражняются на сем круге, которой им сперва казался быть жилищем китов, благополучна ли жизнь их, умножаются ли они, имеют ли души, и о прочем тому подобном.

Некто из толкователей был посмелее других, и раздражен, что о душе его сомневаются, схватил математические свои приборы, и начал ими Сатурниянца рассматривать и измерять. Посмотрел и зачал говорить: ты думаешь, государь мой, когда у тебя от головы до ног тысяча сажен. Что ты… тысяча сажен!вскричал карла: праведное небо, почему он мою вышину знает! тысяча сажен! на палец не ошибся! такая пылинка меня вымерила! знает мою величину, а я только ее чрез микроскоп вижу, и еще величины ее не знаю. Да, я тебя вымерил, говорил Естественник, а еще и твоего высокорослого товарища вымеряю. Предложение его принято. Его Высокопревосходительство изволил лечь и протянуться. Ежели бы он стоял, то голова его была б гораздо выше облаков. Наши философы поставили ему великое дерево в место, которое Доктор Свифт именует, но я его именем не назову, по причине великого моего к дамам почтения. Измерили, и наконец, заключили, что то, что они видели, есть действительно молодой человек, ста двадцати тысяч ступеней называемых королевских.

Тогда Микромегас сии слова выговорил: теперь я еще более вижу, что ни о чем не надобно рассуждать по кажущейся величине. О Боже, который одарил разумом существа, показавшиеся толь гнусны глазам моим! И бесконечная малость столько стоит тебе, сколько бесконечная великость. И ежели бы возможно было, чтоб были в естестве существа еще меньше сих, то и те могли иметь разум превосходный разуму сих. Гордых зверей, которых я видел на небесах, и которые одною ногою весь шар, на котором я теперь, покроют.

Один из Философов ответствовал ему, что он надежно поверить может, что есть действительно разумные существа, которые гораздо меньше человека. Не рассказывал он ему того, что Виргилий баснословно о пчелах говорит, но то, что Сваммердам открыл, и что Реомюр свидетельствовал разделением членов; научил его на конец, что есть звери, которые таковы перед пчелами, каковы пчелы перед человеком, каков Сириянец сам пред теми превеликими зверьми, о которых он сказывал; и каковы сии большие звери пред другими существами, которым они пылинками кажутся. Мало-помалу обхождение их, стало быть, прибыльно, а Микромегас говорил:

– О разумные пылинки, которыми вечное бытие благоволило показать свою премудрость и Всемогущество! Конечно, чувствуете вы беспримесные веселия на вашем круге, ибо толь мало имея телесного существа, и показываясь почти духами, конечно, провождаете вы жизнь свою в любви и мыслях, по свойству духов. Нигде не видал я прямого счастья, а здесь оно конечно. – При сей речи все Философы затрясли головами, а один из них, будучи прочих повольнее, искренно признался, что ежели выключить малое число обитателей очень мало почитаемых; так весь остаток есть собрание дураков, злодеев и несчастных. В нас больше телесного существа, нежели нам надобно, говорил он, делать худое, ежели худое от телесного существа происходит, и много духа, ежели худое от духа происходит. Знаешь ли ты, что в сей час, когда я с тобою говорю, сто тысяч дураков нашего роду покровенных шляпами убивают других сто тысяч таковых же зверьков покровенных челнами, или от них умерщвляются, и что по всей почти земли из ушедших от памяти времен, все в этом упражняются. Сириянец ужаснулся, и спрашивал о причине таких страшных браней между такими безделишными червячками. Они дерутся, говорил Философ, за несколько кучек грязи, которые все мерою не больше пяты твоей. Не думай ты, чтобы кто из сих миллионов людей, которые режутся, кусочек грязи сей получить устремлялся. О том только дело, кому та грязь принадлежать будет, из двух никаких человечков, одного называют Султаном, а другого Цесарем. Ни тот ни другой никогда не видал и никогда не увидит сего маленького земли кусочка, о котором дело идет, и почти ни кто из сих зверьков, которые взаимно друг друга режут не видал того зверька, за которого они режутся.

Рассердился Сириянец на беспутную сию воюющую мелюзгу, и всех их ногою хотел было раздавить. Но они ли сего наказания достойны? Достойны сего наказания, сии жестокие люди, седоки, которые изнутри своих чуланов, сидя на прорезных стульях, определяют миллиону человечков сделать убийство, и потом за то торжественно благодарят бога. Путешествователь сжалился над мелюзгой рода человеческого, в котором он толь странные нашел противодействия. – А вы, – говорил он Философам, которые в малом числе премудрых почитаетесь, – и хорошо, что вы ни кого не убиваете, скажите мне, в чем вы упражняетесь. – Мы разрезываем мух, отвечал Философ, измеряем линии, собираем числа, соглашаемся в двух или трех статьях, которые мы разумеем, и спорим о двух или трех тысячах, которых мы не разумеем. Захотелось чужестранцам, спросить у сих мыслящих пылинок о тех вещах, в которых они между собою согласны. – Сколько счисляете вы, – спрашивал их Сириянец, – от Песьей звезды до большой звезды Близнецов. Все вдруг отвечали они: – тридцать две ступени с половиною. – Сколько отселе до луны? – Шестьдесят полудиаметров земли круглыми числами. – Сколько весу в вашем воздухе? – Этого они не знают, думал он; но все ему отвечали, что воздух весит около девятисот раз меньше, нежели равное тому место занятое самою легкою водою, и тысяча девятьсот раз меньше червонного золота. Сатурнский карла пришел от их ответов в исступление, поощрялся принять их за колдунов, сих людей, которым за четверть часа не хотел он и души дать.

Наконец Микромегас говорил им: когда вы так хорошо знаете то, что вне вас; без сомнения вы то, что внутри вас еще лучше знаете; скажите мне, что такое есть душа ваша, и как вы устраиваете мысли свои. Философы как и прежде все вдруг отвечали, но все были разного мнения. Самой старший ссылался на Аристотеля, другой выговаривал имя Картезия, тот Малебранша, тот Лейбница, тот Локка. Старик Перипатетик говорил громко и надежно: душа есть Ентелехия, а причина силы ее бытия есть то, что она есть. Аристотель говорит Εντελεχεια est и пр.

Я не очень по-гречески разумею, говорил великан, и я столько ж, отвечал Философ червячок. Тот его спрашивал: – для чего ж ты какого-то Аристотеля поминаешь по-гречески? Мудрец ответствовал: – когда что не вразумительно, о том должно говорить на таком языке, который меньше всех знаком.

Картезиянец говорил: – Душа есть чистый разум, который в матернем чреве получил все мысли Метафизические, и который вышел оттоле, принужден идти в школу и всему тому учиться снова, что он прежде знал, и чего после знать не будет никогда. – Так на что ж, – говорил восьмимильный зверь, – душа твоя в матернем брюхе так учена была, когда ей после, как ты обрастешь бородою, быть толь незнающею; но что ты под именем разума разумеешь? – О чем спрашиваешь ты меня, – говорил толкователь, – я об этом и понятия не имею, сказывают только, что разум есть существо бестелесное. Но, по крайней мере, хотя о телесном то существе знаешь ли ты? – Очень знаю, – отвечал человек, – например: камень этот, сер, устроение его таково: состоит в трех протяжениях, имеет тягость, и может быть раздроблен. – Хорошо, говорил сириянец, эта вещь, которая тебе кажется быть раздробительная, тягостна и сера, можешь ли ты мне сказать, что она такое? Ты видишь вещи сей некоторые свойства; но знакомо ли тебе ее основание? – Нет, – отвечал он. – Так ты и телесного существа не знаешь.

Потом спросил он у Малебраншиста, что такое душа его, и что она делает. – Ничего, – отвечал он, – все вместо меня делает Бог, все вижу я в нем, все делаю им, все делает он, а я ни во что не вмешиваюсь. – Так на что ж тебе и быть, – сказал ему Сириянец.

Потом спросил он у Лейбнициана: – А твоя душа, друг мой, что такое? – Душа моя, – отвечал он, – есть спичка, которая показывает часы, когда тело мое часы бьет, или она бьет часы, когда их мое тело показывает: или душа моя есть зеркало вселенное; а тело мое есть обечайка зеркала: это очень ясно.

Вышел последователь Локков, и когда его о том спрашивали: – я не знаю, – говорил он, – как я думаю; знаю только, что никогда иначе не думал, как лишь по приключению своих чувств, что есть вещества бестелесные и разумные, о том я не сомневаюсь; но что не удобно Богу сообщить существу телесному мысль, о том я очень сомневаюсь. Я почитаю вечное всемогущество; ничего не утверждаю, и довольствуюсь мнением сим, что возможных вещей больше, нежели мы чаем.

Понравился Локков последователь чужестранцам: но по несчастью выскочил душевник в четвероугольной шапке, который у всех перебил речи, и говорил, что он всю эту тайну знает, и что все то изъяснено в письмах святого Фомы: осмотрел обоих небесных обитателей, и утверждал им, что они, их света, их солнца, звезды их, и словом все, что ни есть, сделано единственно для человека. Слыша слова сии, чужестранцы расхохотались. Микромегас удивлялся, что такие бесконечные малости имеют гордость почти бесконечно великую: обещал им сочинить хорошую Философическую книгу, которая будет написана самым мелким письмом для употребления их, и что в ней они все то сыщут, что они сыскать стараются, и действительно дал им ее пред отъездом своим. Принесли ее в Париж, в Академию Наук. Но как Академии Секретарь ее раскрыл, увидел в ней только одну белую бумагу.

Сноски

1

Сей перевод учинен того перевода прежде, который внесен в академические издания. А от чего в них гораздо близкое сходство, оное предается рассуждению и догадке читателей. Примечание г. Сумарокова.

Вернуться