# Детство, опаленное войной. Воспоминания малолетних узников

Оксана Владимировна Тарабановская, Оксана Владимировна Тарабановская

Издание представляет собой воспоминания малолетних узников фашизма, записанные сотрудниками Центральной библиотеки города Красноармейска Московской области. Дети и война, казалось бы, эти понятия не совместимы. Но, чествуя ветеранов Великой Отечественной войны, вспоминая с благодарностью их ратные и трудовые подвиги, мы обязательно вспоминаем и тех, кто все ужасы и тяготы войны познал еще ребенком. Война искалечила тысячи детских судеб, отняла светлое и радостное детство. В книге рассказывается не только о тяжелых годах плена, но и том, как сложились жизни этих людей после войны.

И ужасы минувшей той войны

Знакомы мне не только понаслышке:

Кромешный ад, испытанный детьми,

Об этом не прочтешь ни в какой книжке…

Л.Ф.Князева

От составителей

Издание представляет собой воспоминания малолетних узников фашизма, записанные сотрудниками Центральной библиотеки города Красноармейска.

Дети и война, казалось бы, эти понятия не совместимы. Но, чествуя ветеранов Великой Отечественной войны, вспоминая с благодарностью их ратные и трудовые подвиги, мы обязательно вспоминаем и тех, кто все ужасы и тяготы войны познал еще ребенком. Война искалечила тысячи детских судеб, отняла светлое и радостное детство.

И сейчас, чтобы понять, как это было, стоит почитать воспоминания людей, которые, будучи детьми, прошли концлагеря.

Мы решили рассказать не только о тяжелых годах плена, но и том, как сложились судьбы этих людей после войны. Они жили или живут рядом с нами, храня свои жизненные истории глубоко в сердце. И лишь изредка, со слезами на глазах и трепетом в голосе, позволяют коснуться такой страшной темы как война и плен.

Эти воспоминания очень яркие и эмоциональные, видимо, потому что они принадлежат девочкам. Они в разном возрасте встретили войну, кто-то совсем крохой, кто-то подростком, но в памяти по сей день сохранились пережитые эмоции.

В изложенных воспоминаниях поражает огромная воля к жизни. Несмотря на ужасы, перенесенные в детстве, они выросли достойными людьми, прожили прекрасную жизнь, вырастили и воспитали детей, внуков, правнуков.

С каждым годом свидетелей того жуткого времени становиться все меньше, поэтому их воспоминания особенно важны и дороги для нас и для будущих поколений.


Воспоминания Столяровой Лилии Алексеевны


Столярова Лилия Алексеевна


Прежде чем начать писать свои детские воспоминания о войне скажу, что нет ничего страшнее войны и плена. На войне смерть подстерегает человека ежеминутно, ежечасно, а в плену человек лишен свободы, лишен права выбирать себе жизнь, живет в условиях, которые созданы для пленных.

Когда началась война, мне было пять лет. Жили мы на станции Синезерки Московско-Киевской железной дороги Брянской области. Стройных воспоминаний о тех первых днях войны у меня нет, помню только, что мы из своего дома, который стоял на окраине посёлка, переехали к своим родственникам ближе к центру и жили с ними. Нас у мамы было двое – я и старшая сестра. Отец был на фронте.


Отец, Столяров Алексей Гаврилович. 1930-е


Мой отец, Алексей Гаврилович Столяров (1901-1985) родился в с. Ревны и происходил из семьи крестьян, но в роду были плотники и столяры. Когда в 1861г. крестьян отпустили на свободу, моему деду, Гавриле Тимофеевичу, дали фамилию Столяров, как и всем мужчинам с той стороны улицы, где традиционно жили люди этой профессии. Отец одно время занимался перевозом людей из села в город Синезерки, потом стал работать продавцом. С мамой познакомился уже в 30-е годы. Когда семья выросла, отец снял целую усадьбу с домом, строением для скота, садом и огородом. В этой усадьбе я и выросла. Когда началась война, папа с первых дней ушел на фронт. Вернулся он домой с войны уже в 1946г. С 1952 г. отец с мамой и старшей сестрой переехали в поселок Навля Брянской обл.


Мама, Столярова Анастасия Эдуардовна. 1930-е


Моя мать, Анастасия Эдуардовна Столярова (1905-1989), родилась в с. Шушуево, ныне Брянской обл. Происходила она из семьи служащих. Отец ее, Густав Адольфович Бантле (?-1916), был польским дворянином и служил управляющим при Великом князе Константине, брате Николая II. Моя бабка, Марфа Ивановна Кузнецова (1877 г.р.) также работала в имении Великого князя. Там ее и встретил Бантле. У бабушки от него родилось 10 детей. Зарегистрировать брак Великий князь не разрешил, и дети носили фамилию матери. Три брата мамы стали военными, прошли через ГУЛАГ, но быстро вернулись. Мужья двух старших сестер были репрессированы и расстреляны.

Начало войны у меня ассоциируется с ночными бомбёжками. Очень скоро поселок стали бомбить. Помню, как однажды бомба во время очередного налёта разорвалась недалеко от нашего дома. Казалось, что земля улетает из-под ног, было невыносимо жутко. Я в этот момент стояла возле своего дома. После взрыва в испуге ничего не соображая, убежала прочь, подальше от дома. Помню только, как мама меня догнала и взяла на руки, а я плакала.

Ночные бомбёжки врезались в память. Взрослые выводили нас из дома в кромешной тьме и вели в заросли кустов в овраг. Сидя у мамы на коленях, я видела, как летели самолеты с огнями в сторону Киева. Им никто не препятствовал. Говорили, что деревни немцы не бомбят, и мама перебралась с нами в деревню Кольцовка к своим знакомым. Жили мы с семьей хозяйки какое-то время, она нас кормила, т. к. у мамы ничего не было. У хозяйки было четверо детей. После войны мы узнали, что семья эта была расстреляна немцами, в живых осталось только два мальчика. Расстреляны за то, что отец ушел в партизаны.

В Кольцовке мы и увидели немцев. Все вышли на улицу, у всех было смятение, я это хорошо помню, так как говорили, что немцы страшные, нелюди, как звери, и вот сейчас они появятся возле наших домов на дороге! Когда появилась движущаяся моторизованная колонна возле близлежащих домов, мы увидели надвигающееся на нас что-то серое, в касках. Стало как-то жутко от того, что нам некуда спрятаться. Позже к нам пришел немецкий офицер и сказал взрослым, чтобы все разъехались по своим домам. Мы снова приехали в поселок. Но это был уже поселок, занятый немцами, здесь установился их порядок со всеми строгостями и комендантским часом. Впервые в жизни увидела повешенного человека. Заставляли сидеть и смотреть всех. Немцы говорили, что это партизан, т. е. бойтесь и не поддерживайте их. А о партизанах стали говорить уже после зимы 1942 года. Помню, как стали бомбить Брянск, а станция Синезерки находилась от Брянска всего в 40 километрах.

Мы как-то пережили суровую зиму 1941-1942 гг., а в августе 1942 года нас погрузили в обыкновенные товарные вагоны, чтобы везти в Германию. Помню, когда мама мне сказала, что нас увезут в Германию, у меня внутри что-то оборвалось, возникло чувство, как при сдаче экзаменов. Это я помню до сих пор, и даже помню место, где мама мне об этом сказала. Как ехали, я не помню, так как вагоны были закрыты и никаких впечатлений не осталось. В Минске нас несколько дней продержали под открытым небом, дети были предоставлены самим себе, а маму уводили доить коров, которых немцы везли из России в Германию. Минск был пустой, это запомнилось по тому, что очень хотелось есть, но попросить было не у кого. Дома были забиты, в садах ничего не росло, хорошо помню вишневые деревья.

Лагерь, в котором мы прожили с конца 1942 года до веселого мая 1945 года, был трудовым, не концентрационным. Жили в нем только женщины с малолетними детьми. Находился лагерь на окраине города Шонберга, это в Западной Германии. Лагерь был обнесен колючей проволокой. За лагерем начиналось чем-то засеянное поле. Все женщины трудились на тяжелых работах на железной дороге. Помню, как очень рано их строили в колонну, перед нами ходил комендант лагеря и, ругаясь по-немецки (я уже знала это ругательство, оно по-русски переводится как: «будьте вы прокляты русские свиньи», и «русские – говно»), что-то через переводчика говорил им. Я это запомнила потому, что колонна строилась перед нашим бараком, и я из окна осторожно наблюдала, глядя в сплошную темноту.

Выходить на улицу было нельзя, да и страшно. Оставались дети одни весь день, мама приезжала поздно вечером. Так и виделись с ней рано утром и поздно вечером. Ждать ее было приятно, мама была моим единственным утешением и моим счастьем. Поэтому я хочу пожелать, чтобы мамы, имея маленьких детей, никогда не расставались с ними, потому что без матери маленький ребенок несчастен, беззащитен и одинок. Нас из лагеря первые два года не отпускали, сидели мы зимой в бараках, а летом могли играть возле барака, но все время помнили, что за нами наблюдает строгий и страшный комендант, одетый в форму СС. Время от времени он выходил из своего строения с широкими стеклянными окнами в сопровождении переводчицы и собаки, проходил по лагерю.

Кормили нас в столовой, за обедом ходили по звонкому удару в рельс. Кормили баландой из тертой нечищеной картошки, заправленной мукой. Баланда была синеватого цвета. Я очень долго не могла без тошноты есть эту еду, так как еще в России однажды увидела мертвого новорожденного ребенка. Мы его нашли завернутого в пеленки, присыпанного землей, после того как уехала довольно большая группа женщин, которых угоняли в Германию, и они отдыхали за колючей проволокой недалеко от нашего дома. Говорили, что их гнали на верную смерть, так как деревня их имела связь с партизанами. Таких групп, состоящих из одних женщин и детей, через наш поселок проходило две. Не допускалось никакой связи с ними. Было страшно за них, но сделать ничего было нельзя.

Чем еще кормили не запомнилось, но по воскресеньям наши матери не работали, нас всех кормили в столовой, то есть мы не несли баланду в барак, а садились за стол и нам давали гуляш, наверно с картошкой, уже не помню. Хлеб был с опилками, так говорили взрослые, но мне он, наверное, нравился. Все мы после войны были дистрофиками третьей степени. Я об этом знала, и всегда старалась съесть определенную порцию и больше не есть, а то могла съедать много пищи и все равно чувствовала голод. К счастью, с годами организм восстановился.

Два раза на территорию лагеря привозили кучу одежды и обуви. Разрешали что-то выбрать для себя. Перевозчики говорили: немецкий народ делится с вами своей одеждой и обувью! Вначале люди верили и удивлялись, что немцы помогают пленным, но потом стали доходить слухи, что это одежда и обувь людей, которых уже не было в живых.

Детей, которым исполнялось 10 лет, увозили к бауру (помещику) на сельскохозяйственные работы. Сестра моя тоже в скором времени уже с нами не жила. Приезжала иногда и, помню, привозила с собой стопку бутербродов, но уже заплесневелых. Собирала для нас с мамой, а хранить было негде. В нашем бараке жило пять семей, было шесть детей. Потом осталась только я одна, а всех забрали работать к помещику. Когда дети приезжали повидаться с родителями, они привозили какие-то сведения о положении на фронте. Я так думаю потому, что взрослые что-то говорили об этом. Комендант пристально следил за тем, чтобы мы были лишены всякой информации о положении на фронте. В барак приносили газету, где говорили, что от нас наше правительство отказалось, нас ждет неминуемая расправа, русские солдаты жестоки и всех нас перестреляют, если придут. Взрослые не верили ничему, и нам, детям, было спокойнее. Говорили обо всем очень тихо, мама говорила только на ухо. От взрослых детей я слышала и запомнила некоторые песни, которые я потом узнала, вернее, услышала их мелодию, уже в России. Слова этих песен были совсем другие, например слова к песне «Солдатский вальс» в исполнении Утесова были такие:


«Далеко родные границы,


берез не встречали мы тут,


поют не по-нашему птицы,


сады по-другому цветут.


От края земли, ушли корабли,


трава по равнине степной,


мы камень родной омоем слезой,


когда мы вернемся домой».


Помню только один куплет. Мелодию еще в Германии запомнила. На знаменитые «Брызги шампанского» тоже были слова:


«Новый год, порядки новые,


Колючей проволокой весь лагерь окружен,


Со всех сторон глядят лица суровые,


И смерть голодная грозит со всех сторон»


И дальше были какие-то слова, я думала, что это такая настоящая песня, кем-то сочиненная. Потом, уже в юности, на танцах я услышала настоящие «Брызги». Я так думаю, что эти песни приходили к нам от пленных русских солдат, которые, наверное, работали у бауров. Но я никогда об этом не спрашивала сестру – забывала, да мы о лагерной жизни старались и не вспоминать. Сестра только до сих пор, если нужно меня подбодрить говорит, что если Богу было угодно сохранить нам жизнь в тех условиях, то, значит, наши жизни нужны были ему. И не надо падать духом, надо искать разумный выход из всего. Я ей всегда благодарна за такое напоминание: она, как старшая, сталкивалась с большими опасностями, так как была смелой девочкой.

Однажды летом сестра принесла откуда-то зеленый лук. Даже не представляю, откуда, она мне не рассказала, но очень быстро пришел к нам в барак комендант, сестру увели и посадили в карцер. Было тревожно, страшно за нее. Просидела, не помню, сколько времени, потом ее выпустили.

Меня тоже однажды комендант хотел посадить в карцер за то, что я сорвала цветущий лютик, который рос на полосе, куда уже ходить не следовало. Я даже не заметила, как он подошел сзади, схватил меня за шиворот и сказал переводчице, что меня надо посадить в карцер. Я, конечно, заплакала, стала упираться. Помню это отвратительное чувство страха, унижения, беззащитности. Переводчица, ее звали Вера, меня защитила, и комендант меня отпустил.

Можно было вздохнуть спокойно, когда комендант куда-то уезжал, в лагере быстро сообщали друг другу, что коменданта нет. Еще я помню, как уводили нас из лагеря мыться в бане совершенно в другой город. Наша колонна шла по проезжей дороге, стуча деревянными колодками, в которые были обуты женщины. Помню, как мылись в бане, очень огромной, и я боялась, что мама меня потеряет, не найдет места, где я сидела. Я ее ждала, и не плакала. Я вообще не помню, чтоб я плакала в Германии. Перед мытьем нас всех голых загнали в маленькое помещение. Женщины спрашивали для чего, а охрана отвечала, что для дезинфекции, и вдруг из потолка полилась совершенно холодная вода. Только потом взрослые сказали, что это была репетиция уничтожения, а пол был раздвижной.

Вспоминается, как, наверное, уже став постарше, просила маму научить меня писать свои имя и фамилию, и мама мне на ухо говорила, что, когда нас освободят, мы уедем в Россию и я пойду учиться. Взрослые часто об этом говорили, и я верила, что так оно и будет. Девочки, сестра и ее подруга Аня (жила в нашем бараке), писали друг другу самодельные поздравления, наверное, на Новый год. Сестра после войны их хранила, и я помню, что в каждом поздравлении было пожелание «Скорее вернуться на Родину». С территории лагеря видела, как где-то далеко в полях кто-то выпускал воздушного змея, и я спрашивала, может ли змей, если оборвать веревку, улететь в Россию. Сестра, наверное, чтобы не расстраивать меня говорила, что может, и улетит змей, если ему не мешать.

Иногда за стеной нашего барака (смежной стеной) поздно вечером слышалось пение. Взрослые говорили, что это привезли девушек, чтобы они переночевали в нашем лагере, а утром их уже не было. Как их увозили, я никогда не слышала, и как привозили тоже. Запомнились песни, которые они пели, и уже после войны только по словам в песнях я узнала, что девушки пели польские и украинские песни. Связи с ними не было никакой, всё немцы делали по ночам – привозили и увозили людей тихо, неизвестно куда. Привозили и мужчин. Наказание одного из них я видела издалека. Его били и обливали водой, а он был такой беспомощный, стоял на четвереньках, видели только дети, т. к. взрослых в лагере не было.

Живя в лагере, я не знала, какай год идет, так как почему-то взрослые об этом не говорили, а праздников никаких не было. Помню, как взрослые говорили, что наши самолеты бомбят немецкие города. На востоке все время слышалась канонада. Однажды утром мы узнали, что комендант лагеря куда-то уехал, в лагере все было спокойно, на выезде из лагеря к земле было прибито полотно с изображением креста, какого цвета не помню. Взрослые говорили, что это знак для самолетов, чтобы не бомбили, взрослые были удивлены таким гуманным отношением к нам немцев. Но потом все встало на свои места: лагерь был расположен на краю города, и немцы сами боялись бомбежек.

Это были уже последние дни войны. Помнится, как подросшие молодые ребята хотели схватить коменданта, но его еще задолго и след простыл. Наверное, это восьмого мая, даже точно не знаю, в лагерь въехали американские солдаты. Взрослые и дети их окружили. Они были небольшого роста, загорелые, в касках с сеткой, в камуфляже. Переводчица коменданта была рядом с ними. Она сказала, что война кончилась, что освободили нас американские войска. Помню, моё недоумение: как это американские, что же будет с нами, мы так ждали наших солдат. Но американцы сразу сказали, что нас всех передадут советским войскам. Сказали, кто хочет оставаться в Германии, может оставаться. В город не ходить, так как в городе американские войска, ничего, нигде не трогать, не брать. Сейчас я знаю, что боялись мародерства. Условия сдачи городов американским войскам были совсем другие.

В лагере оставались мы недолго. Подъехали машины, это были студебеккеры, нас погрузили и колонной повезли через всю Германию. В городе Ноебранденбурге нас выгрузили, разместили каждую семью в немецкие дома. Мы жили в большой светлой комнате на втором этаже, где-то рядом жила хозяйка дома. В Ноебранденбурге мы прожили месяц. Нас хорошо кормили, маму и других женщин просили, чтобы они помогли доить теперь уже немецких коров, которых везли в Россию. Было тепло, где была сестра я не помню, Я одна гуляла возле дома, и еще помню мальчика, его звали Титель, который, подходя ко мне, всегда просил по-немецки: «Дай мне кусочек хлеба». Наверное, я ему давала хлеба, но хорошо понимала, как мы поменялись ролями, но мне хлеба в свое время не у кого было просить. На вопрос, почему мы так долго живем в Ноебранденбурге, почему нас не везут в Россию, офицер, который время от времени приходил проверить все ли у нас в порядке, отвечал, чтобы мы не волновались, поправлялись, набирались сил. Уже позже я узнала (будучи взрослой), что в Ноебранденбурге мы проходили фильтрацию. Всех взрослых тщательно проверяли, не было ли связи, сотрудничества в плену с немцами.

Через месяц нас снова погрузили на американские машины и повезли через Восточную Германию и Польшу домой. Наверное, в дороге я очень много спала, потому что в памяти остались единичные картины. Помню только, как проезжали совсем пустой город, который виднелся с дороги, дома были разрушены. По обе стороны дороги зеленели поля, подходящие к самому городу, светило солнце, пели жаворонки. Ветер доносил до наших машин трупный запах. Помню, когда проезжали по лесу, кюветы дороги были завалены мотоциклами. Их было очень много. Когда останавливались в Польше, нам разрешили выйти из машины, но далеко отходить не разрешали, чтобы никто не отстал. Польская женщина угостила нас пудингом. Я даже разобрала слова, которые она произнесла: «Это детям, бери». Ее миска такая красивая, из фаянса, больше похожая на белый мрамор, долго еще служила маме в хозяйстве. И еще я вспомнила, что в Германии мне подруга сестры читала рассказ Л. Толстого «Кавказский пленник». Помню, когда она закончила читать, я тут же попросила ее снова все прочесть. Но потом девочек увезли, и больше мне уже никто не читал, а сама я читать не умела.

Привезли в Россию нас в августе 1945 года, а в сентябре я пошла в первый класс. Училась хорошо, но была очень застенчивой.


Ученики 6-го класса Семилетней школы ст. Синезерки.

Столярова Л.А. в последнем ряду 2-я слева. 1952 г.


После седьмого класса поехала учиться в Москву. Окончила политехнический техникум, отработала три года в г. Бузулуке Оренбургской области на почтовом ящике.


Столярова Лилия Алексеевна. Бузулук. 1957 г.


Московский Политехникум. Столярова Л.А. в последнем ряду 1-я слева. 1954 г.


Московский Политехникум. Столярова Л.А. с подругой Сашей. 1954 г


Московский Политехникум. Столярова Л.А. после госэкзамена. 1956 г.


Столярова Л.А. с сестрой Ниной. Челябинск. Весна 1956 г.


Комсомольский билет. 1956 г.


Куйбышевский Индустриальный институт (Политехнический).

Столярова Л.А. в 1-м ряду 1-я справа. 1964 г.


Поступила после трех лет работы учиться в Куйбышевский индустриальный институт.

После окончания в декабре 1964 года Куйбышевского индустриального института (сейчас Куйбышевский политехнический) при распределении мест выбрала Красноармейск.


Диплом об окончании Куйбышевского политехнического института имени В.В.Куйбышева.

Декабрь 1964 г.


Впервые попала в этот город летом 1964 года, когда проходила здесь преддипломную практику. Город, а особенно сам Научно-исследовательский институт (КНИИМ) мне понравился. И я была рада переехать в Красноармейск, жить в нем и работать.

Первые годы жизни в Красноармейске были сопряжены с самообразованием: читала много книг по искусству, приобретала альбомы с репродукциями, наборы открыток, рассказывающих о собраниях музеев, читала книги, в том числе, и из Библиотеки всемирной литературы.

С удовольствием посещала проводимые в городе к праздничным датам вечера художественной самодеятельности, потом начала петь в коллективе девушек из КНИИМа. Мое первое выступление состоялось на территории КНИИМа, помню, тогда было лето, а сценой служила машина. Потом состоялось выступление на торжественном вечере по случаю 8 марта, я пела под аккомпанемент вокально-инструментального ансамбля из КНИИМа.


Столярова Л.А. Красноармейск. 1971 г.


С 1994г., когда при библиотеке профкома НИИ «Геодезия» образовался литературно-музыкальный клуб «Родник», пением стала заниматься чаще. Начиная с 2005 года, стала постоянным посетителем литературного клуба при Центральной библиотеке Красноармейской ЦБС.


На литературном вечере в Центральной библиотеке. 2008 год.


Наградное удостоверение 1976 г.


Знак «Ударник пятилетки». 1976 г.


В заключение хочу сказать, что благодарна жизни за то, что на моем пути встречались хорошие люди, но маме я благодарна многократно за все то, что она для меня сделала в жизни.

Что еще хочется отметить в своих воспоминаниях? Это то, что мои воспоминания довоенных лет более яркие, для меня интересные, хотя я была совсем маленькой девочкой. Даже сны из детства мне снятся именно довоенной поры. Снится курган, на который мы бегали играть, и с высоты его смотрели на широкую долину реки. Помнится, наша усадьба с садом, огородом, моими игрушками, любимыми местами, где могли проводить целые дни, и мама знала, где мы. Лишь однажды, уже во взрослом возрасте, мне приснился комендант лагеря и его злые глаза, обращенные на меня.

В Германии я так себе и представляла, как вернусь на Родину и снова увижу родной дом, но ничего уже, конечно, этого не стало после войны. Все было сожжено, все изменилось. Даже курган был немцами достаточно срыт, так как они устраивали в нем гнезда для зениток, да и жить после войны мы стали в другом месте, дома собственного уже не было…


Воспоминания Фроловой Нины Мартыновны


Нина Мартыновна Фролова


Война – жесточе нету слова.

Война – печальней нету слова.

Война – святее нету слова

В тоске и славе этих лет.

И на устах у нас иного

Ещё не может быть и нет.


А. Т. Твардовский

Великая Отечественная война стала самым тяжёлым и трагическим испытанием для нашей страны в минувшем столетии. Война вошла практически во все дома, затронула жизнь и судьбу каждого человека.

Меня зовут Нина Мартыновна Фролова. Я родилась 9 мая 1930 года в Белоруссии, в крестьянской семье. Мать и отец работали в колхозе, а я училась в сельской школе. До войны я успела закончить лишь 3 класса. А уже в сентябре 1941 года фашисты пришли в родное село.

Одиннадцатилетней девочкой я встретила войну.

Мой отец перед приходом захватчиков успел уйти в партизаны, затем он воевал в действующей армии и погиб в 1942 году.

Мама осталась одна с тремя детьми: старшей Кате было 12 лет, а младшему брату всего 4 года.

Кто-то из соседей донёс оккупантам на "партизанскую семью", и ночью нас вместе с другими односельчанами согнали в строй и повели на станцию. По пути сестра сумела выбрать момент и незаметно скользнула под куст. А нас на станции погрузили в вагоны и отправили в город Витебск, где находился фильтрационный лагерь. Оттуда меня вместе с мамой и маленьким братиком увезли в Польшу в грузовых вагонах, в город Освенцим, в печально знаменитый лагерь смерти Аушвиц – самый крупный концлагерь в Польше, ставший местом проведения массового геноцида. Помню, что в вагонах было очень холодно. Кормили один раз в день – давали кусочек хлеба и воду.

Когда нас привези, нам накололи номера на левой руке, ближе к локтевому суставу. Было очень больно, но фашисты не разрешали кричать или плакать. У меня был номер 61711.

Педантичные немцы вели счет даже в концлагерях… Еще десять лет после войны я носила на левой руке клеймо. Узникам мужского пола немцы вели отдельный счет: у четырехлетнего брата на руке был номер 149791.

Нас, пленных, помыли в бане холодной водой, коротко подстригли, дали деревянные бутсы со шнурками и одинаковую одежду, светлое платье с черным крестом. А ноги у меня были тоненькие и бутсы сваливались, я носила их подмышкой, а потом и вовсе потеряла.

Вспоминается жуткий момент, я, придя в барак, обратила внимание на свои почему-то черные ноги, а когда провела рукой по ноге, то поняла, что стряхнула с себя целый рой блох.

После бани нас с другими узниками распределили по баракам. Я с братом Петей попала в один барак, а мама – в другой. Маме было 34 года, я помню какая она была красивая…

В длинных, с двухъярусными нарами, бараках мы прожили целый год.

Однажды вечером мама принесла мне два ломтика хлеба и сказала: "Это моя доля. Мне уже не нужно – завтра нас поведут в баню… А ты береги Петю…". Даже ребенок в Освенциме знал, что из бани была только одна дорога – в печь крематория.

Восемь печей Освенцима работали круглосуточно.

Сколько людей было уже загублено там и скольким еще до конца войны оставалось пройти тот нечеловеческий путь в газовую камеру? А перед сожжением над людьми проводили жестокие медицинские опыты.

Я, будучи ребенком, поняла завещание мамы: теперь я стала брату не только сестрой, но и матерью.

Однажды я протянула Пете кружку с водой, а надсмотрщик выбил эту кружку из моих рук и в наказание отправили меня, 13-летнюю девочку, чистить топки крематория. Работа была тяжелая и я, полуголодная девочка, не выдержав напряжения, через несколько дней упала без сил. Сердобольные рабочие, такие же узники, бросили меня, обессиленную на груды трупов, а ночью перенесли в барак. Так я избежала смерти. Но на этом мои страдания не закончились. Скоро нас, малолетних узников, снова погрузили в вагоны и отправили в специализированный детский концентрационный лагерь Патулице в Литву. В этом лагере брали у детей кровь для раненых немецких солдат. Здесь, в Патулице, я потеряла брата: немецкие охранники, развлекаясь, утопили маленького Петю.

Фронт уже двигался к западу, и меня с остальными узниками перевезли в концлагерь Дахау. Когда стали слышны звуки артиллерийской канонады освободителей, немцы согнали нас в подземный бункер и наглухо закрыли. Я не помню, сколько дней и ночей провели мы без воды и пищи, готовые умереть в любую минуту. Дахау освободили американцы, они и вынесли нас полуживых из бункера на руках.

Судьба подарила мне, кроме свободы, еще одно счастливое мгновение. Здесь, в Дахау, среди узников я встретила свою двоюродную сестру. После потери всех близких людей – это было счастьем.

В конце 1945 года, когда мне исполнилось пятнадцать лет, меня отправили в детский дом на Западную Украину. А потом я вернулась в родную белорусскую деревню, где нашлись мои родственники.

В 1952 году я встретила своего будущего мужа Анатолия Ивановича Фролова, и муж привез меня в свой родной город Красноармейск. Здесь у нас родились двое сыновей. А сейчас уже выросли и внуки.

Спустя 10 лет после окончания войны известный в городе хирург Невдубский сделал мне операцию, удалил фашистское клеймо. Его давно уже нет на руке, но часто по ночам болят рубцы на этом месте, как и душевные раны, оставленные войной на всю жизнь.


Н.М.Фролова (справа) с мужем и двоюродной сестрой


О судьбе узников Освенцима с Владимиром Васильевичем Литвиновым, известным украинским журналистом, написана книга «Поезд из ночи». Это документальное повествование, посвященное поиску бывших малолетних узников фашистских концлагерей, рассказывает о том, как удалось выжить детям-невольникам, как сложились их судьбы в нелегкие послевоенные десятилетия. В ней рассказывается и о моей жизни в неволе. Писателя потрясла моя драматическая судьба, он разыскал меня, и с тех пор вот уже много лет наша семья не теряет связи с писателем.


Воспоминания Князевой Людмилы Филипповны


Князева Людмила Филипповна


Я, Князева Людмила Филипповна, (девичья фамилия Алексеенкова) родилась в крестьянской семье 1 сентября 1940 г. в Екимовическом районе Смоленской области, в деревне Усохи. После войны нас перевели в Калужскую область и поэтому по всем документам мое рождение зарегистрировано в Калужской области.

Моя мама, Алексеенкова Екатерина Степановна 1905 года рождения, выросла в глубоко верующей православной крестьянской семье. Мой отец Алексеенков Филипп Кузьмич был призван в первые дни на войну и пропал без вести. До сих пор о его судьбе нам ничего не известно.


Мама, Алексеенкова Екатерина Степановна


Брат матери Семен Степанович, безграмотный сапожник, был увезен как «враг народа» в 1940 году и дальнейших сведений о нем мы не имеем, его жена скончалась перед войной. Так на руках у моей матери, женщины в возрасте 35 лет и с 4-мя классами образования, без мужа и без средств к существованию, осталось пятеро детей: я и мой брат – Александр (1936 г.р.), а также трое племянников – Юрий (1930 г.р.), Антонина (1936 г.р.) и Семен (1937 г.р.).

Мой двоюродный брат Юрий еще до начала оккупации одиннадцатилетним мальчишкой ушел с солдатами Красной Армии, прошел всю войну. Мы его отыскали только в 1968 году. Он жил в Подольске, стал полковником генерального штаба. Воспитал двух сыновей, которые тоже стали военными.

Второй брат матери Дмитрий Степанович, 1920 года рождения, после окончания педагогического училища был отправлен на Сахалин, потом его взяли на войну. Он прошел всю войну и закончил ее в чине полковника. Прожил всю жизнь в Харькове, умер в 1980 году. Имел двух сыновей, младший Сережа стал военным, до сих пор служит на Дальнем востоке, старший Володя закончил физтех, живет в Харькове.

Наша жизнь в годы войны была полна трагизма и драматизма. Я до сих пор не понимаю, как моя мама в свои 35 лет смогла пережить годы оккупации и годы плена. Я думаю, что ей помогала вера в Бога.

Наша деревня, расположенная в 10 км от Варшавского шоссе, была оккупирована в первые месяцы войны. Маму и нас, малолетних детей, выгнали жить в холодный сарай, а немцы поселились в нашей хате. Мы прожили в оккупации несколько месяцев, а потом нас угнали в неволю.

Сначала нас привезли в пересылочный концлагерь Рославль (Смоленской области). В концлагере шло распределение. Семьи, в которых были дети постарше (11-12 лет), угоняли в Германию, а тех, кто имел маленьких детей распределяли на оккупированной территории. Нас и еще несколько многодетных семей из нашей деревни распределили в западную Белоруссию. Хозяин наш был поляк. Мы жили в хлеву, спали на сене, ели то, что удавалось где-то раздобыть. Было холодно и голодно. Все работали: мать доила коров, старшие дети пасли телят и свиней, а я, трехлетняя девочка, пасла с младшим братом гусей.

Вспоминается один случай, который произошел со мной в те тяжелые годы, он навсегда оставил в моей памяти неизгладимый след. Однажды, незадолго до прихода Красной Армии, увидела я ночью мерцающие неподалеку огоньки. Побежала туда и стала босая бегать по ним. Огоньки оказались тлеющими угольками от сгоревшей хаты. От острой боли я упала, и долго потом мне лечили ноги добрые люди, которые и там, в суровых условиях вражеской неволи, проявляли сострадание и милосердие.

Помню еще и другое, светлое и радостное. Была гроза, а в селе царил переполох, шум и радостные крики: «Наши! Наши!». Дети увидели много идущих солдат. Один из них подхватил меня на руки, а я стала кричать «Папа! Папа!». А старшие братья и сестры, которые помнили отца, меня усмиряли: «Нет папы, нет».

Нас освободили в 1944 году, и мы вернулись домой в родную деревню в декабре. Пережив в сарае (хата была сожжена) зиму, мы все переболели тифом. Было тяжело, но мы выжили.

Мать ходила по своей деревне, просила еду, приносила домой баночку похлебки (суп) или капусты (мы это называли – капуста, а не щи). В округе 30 км, по району, мама ходила с мешочком побираться и ей давали кусочки хлеба, кто картошку. А еще мы собирали по весне замерзшую картошку и пекли блины (тошнотики).

Когда наступила весна, нам дали семена и корову. Мы засеяли огород, но до урожая было еще далеко, поэтому я, семилетняя, единственная девочка среди парней, собирала лебеду и крапиву. В этом возрасте я уже многое умела, в том числе, пилить и колоть дрова, доить корову, ухаживать за поросенком.

Дрова мы заготавливали сами. В лесу нам выделили участок, где мы пилили бревна и привозили их домой.

Мы имели несколько кур, кормили их лебедой и крапивой, которые я заготавливала. Так и выживали.

Навсегда запомнился 1953 год, когда моя двоюродная сестра Антонина заболела туберкулезом. У нас не оказалось даже пенициллина, чтобы ей помочь. Мать нам не запрещала к ней подходить. Мы очень жалели нашу Таньку.

Мама ей как-то сказала: «Танька, будешь умирать, скажи!» Представьте, восемнадцать лет, красавица, вся деревенская молодежь собралась и вдруг в десять часов вечера она сказала: «Я ухожу». Все мы выли в голос и в 3 ночи она умерла. Я не могла поверить, что, пережив плен и неволю, можно вот так просто умереть.

Но жизнь продолжалась – тяжелая и суровая. Училась я в школе, которая была через дорогу. Обуви у нас не было и представьте нас – четверых, босоногих «до белых мух», т. е. до снега. Но потом мама сама научилась плести лапти «свайкой» (так назывался инструмент, которым плели лапти).

Уроки мы готовили при лучине, не было ни керосина, ни электричества. Вообразите, холодная изба, лучина, валенки, а мы четверо детей учим уроки. Несмотря на трудности я всегда училась хорошо.

Стихи (вернее четверостишия) стала сочинять еще в начальных классах. С семи лет занималась в самодеятельности, танцевала, пела частушки, песни, пела в хоре.

Четыре класса я закончила в своей деревне Усохи с четверками и пятерками. И следующие годы с 5 по 7 класс мы ходили пешком за 5 км в Троицкую школу. В любую погоду, зимой в валенках, в шароварах из сатина. Вспоминаю зимнюю стужу и в памяти всплывают строки, написанного мной стихотворения:


Снег

Снег над городом тихо кружится.

Незаметно спустилась ночь.

Только мне почему-то не спится:

Захотелось березке помочь.

* * *

А березка, моя красавица,

На пригорке одна стоит.

Её косы земли касаются,

Ветер пряди ветвей шевелит.

* * *

Нет шубенки у этой березы.

Подари ей соболя мех.

Убери с ветвей её слезы,

Серебристый мой, добрый снег.

* * *

Обогрей своим пухом снежным.

И она улыбнется тебе.

Стань с ней ласковым, очень нежным,

Самым нужным в ее судьбе.

* * *

Принакрой ей нагие плечи

И искринок горсть подари.

Пусть сияют, как яркие свечи,

В серебристом свете зари.

* * *

Снег над городом белый-белый.

Отступает тихонечко ночь…

Я прошу, снег, хоть что-нибудь сделай,

Постарайся березке помочь.


Однажды, когда с друзьями мы шли гурьбой из школы, рядом взорвалась мина. Витя, тринадцатилетний мальчик, погиб сразу, а моей подруге Насте оторвало ногу. Эта трагедия случилась на моих глазах.

По окончании семи классов нас перевели в десятилетнюю среднюю школу в десяти км от дома.

С сентября до осенних каникул мы каждый день ходили пешком, а потом всю зиму жили в общежитии при школе и домой уходили в субботу, а в понедельник в 6 утра мы снова возвращались в школу.       Класс был очень дружный. Мы выступали по всему району с концертами. Прекрасный хор, я читала стихи, танцевала, пела соло. Из всего класса сейчас дружим с Любой Решетовой, которая живет в Эстонии уже 55 лет.


Людмила Князева. 9 класс – 1956 год.


В старших классах я была секретарем школьной комсомольской организации. Каждый сентябрь мы работали в колхозе, на копке картошки. А по вечерам давали концерты для населения. Я до сих пор считаю, что это была самая лучшая школа и самые лучшие одноклассники.

10 «А», 10 «А»,

по всему свету разбежался,

10 «А», 10 «А»,

потом все вместе мы не собрались.

По окончании школы в 1958 году мы всем классом хотели поехать на БАМ, но путевки мне не досталось.

Денег в семье было мало, поэтому после школы я не сразу пошла учиться дальше, а год работала дояркой в колхозе, чтобы помочь маме.

В числе лучших доярок колхоза и всего района я ездила на конференцию доярок в Рязанскую область.

С 1961 г. по 1963 г. училась в Кондровском педагогическом училище, закончила с отличием. По распределению уехала работать в город Малоярославец Калужской области. Во время работы занималась в самодеятельности, играла на балалайке в оркестре. Еще в педагогическом училище я научилась играть на фортепиано.


Выступление во время учебы на 4 курсе КПУ.

Басня «Лиса и бобер». Февраль 1963 года.


Затем я поступила в Московский государственный педагогический институт им. В. И. Ленина на факультет педагогики и психологии, по окончании которого была распределена в Муромское педагогическое училище преподавателем. В училище преподавала много дисциплин (педагогику, психологию, анатомию с гигиеной, художественное чтение). Количество студентов на очном и заочном отделении было большое. В это время я повстречала очень много интересных людей. Естественно, опять участвовала в художественной самодеятельности преподавателей (кстати количество сотрудников было 130 человек). А классное руководство, несмотря на большую ответственность, всегда приносило радость от успехов студентов.

Замуж я вышла еще студенткой на третьем курсе института. Мы прожили с моим мужем Юрием Михайловичем вместе пятьдесят два года.


Людмила Князева с будущим мужем Юрием Михайловичем. 1968 год. Москва


Родили и вырастили двоих сыновей. С детьми мне очень помогала мама Екатерина Степановна.


Людмила Князева с сыновьями. 1974 год.


В 1985 году мы получили квартиру в Красноармейске. Этот город за долгие годы стал мне родным

Речка Воря


Опять я вижу бережок

С травой высокой над водою,

Привлек неспешный твой поток,

Слегка играющей волною.

* * *

А по ночам, когда шумишь,

Шумишь таинственно, печально,

Как будто тайну говоришь

И катишь волны свои плавно.

* * *

В груди, как тысяча огней,

Воспоминанья сердце ранят;

Из ближней рощи соловей

Свистит разбойник – хулиганит.

* * *

Пройдут года, уйдут совсем…

Пока жива, я твердо знаю,

Что не сравню тебя ни с чем

И ни на что не променяю.


Около 20-ти лет я проработала педагогом в детском кардиоревматологическом санатории города Красноармейска и ушла на пенсию по возрасту. На работе была председателем профкома. Коллектив был небольшой, дружный. Получила звание «Ветеран труда» и «Ударник коммунистического труда».

После выхода на пенсию я активно занялась общественной работой. Была членом совета ветеранской организации образования и культуры, членом литературного клуба «Родник» (мои стихи напечатаны в двух поэтических сборниках «Краснармейск поэтический»), участвовала в художественной самодеятельности, занималась в театральном коллективе.


На сцене Дома Культуры им. Строгалина. 2000 год


В 1998 году я провела большую работу по созданию городской организации малолетних узников фашистских концлагерей, целью деятельности которой стало оказание помощи (в том числе информационной) бывшим узникам.

Имею награды, 7 медалей:

«Ветеран труда»

«Ударник коммунистического труда»

«Непокоренные»

50, 60, 65, лет Победы в Великой Отечественной войне

Медаль Белоруссии – «Узникам нацизма» (я была в плену в Белоруссии)

«130 лет со дня рождения И. В. Сталина»

Занималась с удовольствием при библиотеке в «Клубе любителей литературы», где узнаю для себя много нового и интересного.


Людмила Филипповна Князева.

Выступление в городской библиотеке г.Красноармейска


Была внештатным корреспондентом городской газеты Красноармейска «Городок».

Закончить рассказ о себе хочется стихотворными строками:


Война

Война ворвалась летним днем,

Нас всех задев своим крылом:

Отцов и дедов, матерей

И крошечных совсем детей.

* * *

Земля родная, нет милей

Берёз, осин и тополей…

И вдруг фашисты к нам пришли,

Всем смерть и ужас принесли.

* * *

Да, чашу бед несла война,

Её мы выпили до дна.

Мук и страданий долгих путь

Нам не забыть, не зачеркнуть.

* * *

Вновь вспомню: в жилах стынет кровь.

Как пережить всё это вновь?

В семью погибших кто вернет?

Детишек в жизнь кто поведет?

* * *

Мы все боролись, как могли,

От страха дрогнули враги.

И свято верил весь народ,

Что день победы к нам придет.

* * *

Мы выстояли, будем жить.

Не запугать нас, не сломить.

Давайте ж, люди доброй воли,

Жить в дружбе, мире и покое!


Участник проекта:

Муниципальное Бюджетное Учреждение Культуры Централизованная библиотечная система города Красноармейска.


Руководитель проекта – Любимова Ольга Васильевна, директор МБУК ЦБС г. Красноармейска

Координатор проекта – Тарабановская Оксана Владимировна, библиотекарь МБУК ЦБС г. Красноармейска.


Центральная библиотека города Красноармейска благодарит


за работу по сканированию документов и фотографий:

Зражевского Аркадия Александровича


Составители:

Любимова О. В.

Тарабановская О.В.


Редакторская группа:

Любимова О. В.

Тарабановская О.В.


Верстка:

Тарабановская О.В.


Обложка:

Лагодина О.А.