Название книги:

С тенью на мосту

Автор:
Наталия Владимировна Рос
С тенью на мосту

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

В оформлении обложки использованы фотографии с сайта https://unsplash.com/ по лицензии CC0. Авторы фотографий: Anastasia Vityukova, Alessio Lin, Markus Spiske, Joe Beck, Mika и Nataliya Ros

Автор коллажа – Мила Мирошникова.

Часть 1

1

Он пришел ко мне в середине сентября в образе старика, когда я дремал, лежа на траве, а мои овцы отдыхали в тени огромной раскидистой акации, скрываясь от палящего осеннего солнца. В тот день я был в холмах один вместе со своим верным псом Ориком. Мой старый друг и напарник Бахмен захворал, и я уже пару дней отлично справлялся сам и был очень горд этим обстоятельством, так как мне было доверено все состояние моей семьи – шестьдесят две овцы.

Несмотря на то что уже наступила осень, дни продолжали оставаться по-летнему жаркими и душными, хотя по ночам уже появлялись первые зябкие напоминания о неизбежном приближении холодов.

Тот день я помню как сейчас: высоко палящее солнце обжигало кожу, и душные порывы ветра сушили горло и нос. Я только что пообедал скромным пайком, собранным мне матерью, и на меня навалилась навязчивая, но такая приятная дремота, что я не удержался – накрыл лицо своей старой, потрепанной шляпой, которую еще носил мой дед, и с удовольствием растянулся на траве. Закрыл глаза и как всегда мысленно унесся в свои любимые придуманные места. Я воображал себе большую воду, о которой рассказывал Бахмен, как эта вода застилает все пространство до самого горизонта, и как солнце каждый день поднимается из нее, а вечером обратно окунается, образуя вокруг себя огненную лаву.

Где-то неподалеку от меня едва слышно заскулил Орик.

– Жарко сегодня, – сказал старческий голос.

Я вздрогнул, поднял голову и огляделся. В метрах трех от меня, на сухой траве, сидел старик в коричневом плотном пиджаке из шерсти, застегнутом на все пуговицы, в черных брюках и черной шляпе с атласной лентой. «В такой-то одежде поневоле будет жарко», – сперва подумал я, но тут же насторожился: откуда здесь, в холмах, мог взяться этот старик? Нет, он, конечно, мог бы просто забрести так далеко, прогуливаться, например, или собирать коренья и травы, как Бахмен, но отчего-то я сразу решил, что старик не делал ни того ни другого, да и не похож он был на местного. Было в нем что-то подозрительно нескладное и странное. Из-под его шляпы свисали длинные неопрятные пряди темных, совершенно незатронутых сединой, волос, достававшие до самых плеч. На первый взгляд ему можно было дать лет семьдесят, как и Бахмену, но он явно не относился к местным старикам: у нас не принято было мужчинам носить длинные волосы, да и одежда не соответствовала ни погоде, ни случаю.

Старик, задумавшись, смотрел куда-то вдаль.

– Солнце палит, значит, дождя не миновать.

– Добрый день, – поздоровался я и снова удивился, как он еще не взмок в своей одежде, ведь мне было жарко даже в моей тонкой льняной рубахе.

Мне не хотелось с ним разговаривать, так как сейчас было самое лучшее время для полуденной дремы, но из вежливости я все же продолжил:

– Да, сегодня жаркий день.

– Много овец, – сказал он, по-прежнему не смотря на меня, – тяжело тебе приходится.

– Отчего же? Они смирные. Много хлопот не доставляют. У меня есть отличная собака и мне не трудно.

Он усмехнулся.

– Знаю я, как не трудно. Пасти скот всегда трудно, тем более что ты еще ребенок, совсем юный и слабый.

Я нахмурился: мне не понравились его слова, я давно считал себя самостоятельным, способным выполнять любую взрослую работу.

– Я не ребенок и тем более не слабый. Мой отец не доверил бы мне скот, если бы считал слабым.

– А что ему еще остается делать? – старик вздохнул, будто чем-то опечалился, чуть сдвинул шляпу со лба и посмотрел на меня темными, блестящими на солнце глазами. – Разве у него есть выбор? Кто-то должен выполнять эту тяжелую работу. Сколько еще протянет твой старый друг Бахмен? Не думаю, что долго. Твоему отцу уже надоело, небось, платить ему. Это только из жалости он продолжает давать ему работу. Кому нужны такие старики, когда толку от собаки больше? Твой отец ждет, когда ты сможешь самостоятельно пасти овец, и время это приближается.

– Откуда вы все это знаете? – желание поспать как рукой сняло. – Вы живете где-то здесь, в Холмах?

– Ах, нет, – старик осклабился, показав свои ровные, белые, хорошо сохранившиеся зубы, и задумчиво потер рукой гладко выбритый подбородок, – я не местный. Я только планирую поселиться здесь. Мне нравится ваша природа. Она такая первобытная. И здесь чувствуешь себя как в затерянном мире, далеком от суеты и тревог. Здесь тихо. Обманчиво тихо. А насчет того, откуда я все это знаю, так это пустяки – я многое знаю. Например, что через неделю тебе исполнится тринадцать.

Неприятный холодок пробежал по моей спине, но я проигнорировал его слова, решив, что старик, скорее всего, немного не в себе и мог чисто сказать наугад, или ему могли что-то сообщить родственники, к которым он, наверное, приехал.

– А в каком доме живут ваши родные? Может, я их знаю?

– А с чего ты решил, что они у меня вообще есть? Увы, у меня никого нет, – старик опечаленно развел руками, – я один. Давно уже один.

– Значит, вы хотите купить дом?

– У такого бедного одинокого старика, как я, нет денег для покупки дома.

С надрывом заблеяла овца. Я обернулся, разыскивая глазами Орика, но пса нигде не было видно.

– И где же вы тогда будете жить? – отчего-то спросил я, хотя мне уже надоело разговаривать с ним, и я хотел посвистать собаку, чтобы уходить.

– В твоем доме.

Мое сердце неприятно ухнуло. Я пристально на него посмотрел, пытаясь понять, не шутит ли он, но его темные, непривычно яркие для стариков глаза со всей серьезностью смотрели на меня. Он не шутил. В этот момент мне страшно захотелось быстрее убраться от него подальше.

– Вы не можете жить в моем доме.

– Почему ты так думаешь?

– Мы не принимаем у себя постояльцев. Отец не разрешает селить чужаков.

– Но он не узнает. Я поселюсь незаметно.

– Это как?

– Ты пригласишь меня.

– Извините, но я не буду приглашать вас, – резко ответил я.

–Да, я понимаю, – он вдруг переменился: из настойчивого и уверенного превратился в обмякшего и несчастного человека, – ты совсем еще маленький. Ты не можешь принимать решения и отвечать за свои поступки. Ведь если бы ты мог, уверен, ты пригласил бы меня.

– Почему вы так говорите, ведь вы совсем меня не знаете? – я уже начинал злиться.

– Прости, если обидел, – старик сделал сожалеющее лицо, – но насколько я знаю, ты боишься своего отца. Ты не можешь принимать самостоятельно решения, потому что он за тебя все уже решил. Он определил уже всю твою жизнь.

От того, как старик протяжно произнес слово «всю», у меня заныло сердце, и затошнило. Все, что он сказал, было правдой. Отец действительно решил за меня мою судьбу, определив в пастухи, без возможности когда-либо получить образование или другую профессию. В этот момент я понял, что старик меня дурачит, ведь такие подробности мог знать только местный, знакомый с укладом нашего села, или ему кто-то должен был рассказать об этом.

– Ясно. Вам кто-то рассказал про меня?

– Нет, ты первый человек, с которым я заговорил за долгое время моего путешествия. Я только что пришел вон оттуда, – он махнул в сторону диких холмов, густо поросших лесом, куда никто не гонял скот, и никто не ходил, так как те места были опасны. Там водились волки, да и вообще за теми холмами начинались горы, там была безлюдная, чужая земля.

– Но там же нет дорог? Как вы оттуда могли прийти?

– Там есть дороги, только вы их боитесь. Боитесь потому, что не знаете, куда они могут вас завести. Ведь новые дороги всегда кажутся опаснее старых и проверенных.

– Мне пора, – сказал я, решив, что этот странный и бессмысленный разговор пора прекращать. Я поднял с травы свою пастушью палку, посильнее сжал ее в руке, и снова пробежался взглядом по стаду в поисках пса. Тут только я заметил, что овцы стояли и лежали, будто вылепленные из пластилина, словно кто-то их намертво пригвоздил к земле. Такими же тихими и безмолвными были трава и деревья, душного ветра больше не было. Я присвистнул и позвал Орика.

– Твой пес, – глухо проговорил старик, – он вернется. Я отправил его погулять. Не люблю собак.

Вдруг я подумал, что старик мне мерещится, что он всего лишь плод моей фантазии: привиделся из-за палящего солнца, напекшего мне голову. Я встряхнул головой, закрыл и открыл глаза – старик по-прежнему нескладно сидел на траве, подогнув ноги, и рассматривал меня темными, подозрительно бойкими глазами. На его пиджаке слева заметна была вышивка в виде двух лебедей с перекрещенными шеями. Я не особо разбирался в одежде, но знал от отца, покупавшему моему старшему брату школьное пальто и форму, что добротно сшитая вещь стоит хороших денег, и ее сразу можно отличить от той, которую может состряпать местная криворукая девка. Пиджак старика, хоть и запыленный, потрепанный от времени, и достаточно мешковатый для худосочного человека, подсказывал, что в свое время он был качественно сшит умелым портным.

– Мне пора, – снова повторил я, надел свою шляпу и собрался двинуться вперед, чтобы погнать овец.

– Они вряд ли пойдут сейчас куда-нибудь. Эк их разморило.

Я, не обращая внимания на его слова, перекинул сумку через плечо и привычным свистом дал понять овцам, что пора на водопой, к звездному роднику. Так мы называли крошечную речку, стремительно бежавшую внизу Большого холма, из-за того, что ее вода то была светлой и прозрачной, когда ярко светило солнце, то темнела, когда находили облака, и только блестящие камни, лежащие на дне, по-прежнему сверкали и переливались, как звезды на ночном небе.

Овцы меня не послушались, застопорились на месте, будто в первый день были на пастбище, а старый уродливый баран, прозванный Прошкой, принял обороняющую позицию и недобро на меня посматривал. Такое со мной случилось впервые, и я не знал, что делать. Если бы рядом был Бахмен, наверняка он бы объяснил нежелание стада двигаться, но я был один, и даже Орик куда-то исчез. Я еще раз присвистнул и позвал по имени собаку. Никогда еще пес не отзывался на мой зов. Он всегда прилежно выполнял свою работу и ни на шаг не отлучался от меня, ведь мы были с ним большими друзьями. Что-то было не так: воздух стал слишком горячим и тяжелым, и я словно попал в его ловушку. Когда все мои попытки сдвинуть стадо с места оказались безуспешны, я ощутил всю свою беспомощность в этой глупой ситуации, и горькое, неприятное чувство досады, оттого что это происходило на глазах чужого человека, навалилось на меня. Все это словно подтверждало слова старика о том, что я еще слабый и юный для такой работы.

 

– Иларий, я же сказал, что они не двинутся! – крикнул старик и помахал, призывая меня обратно.

Мне ничего не оставалось делать, как подойти к нему, хотя я очень этого не хотел: он пугал меня. Я, стараясь не подавать виду, что мне страшно, решительно приблизился к нему, осматривая его серьезным взглядом, который должен был показать, что я серьезный противник и в случае чего смогу постоять за себя.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? И что вы сделали с овцами и моей собакой? – грозно спросил я, крепко сжимая свою палку.

– Да не тревожься ты так. С ними все будет в порядке. Просто они немного задремали. Зато у нас есть время поговорить.

– Мне не о чем с вами разговаривать, потому что вы… вы лжете и не говорите кто вы, и что вам от меня нужно.

– Разве я лгу? – его широкие и такие же темные, как и волосы, брови поползли вверх. – Я тебе не солгал еще ни на один вопрос. Я сказал, что не местный, и показал откуда пришел, но ты сам мне не веришь. И я также сказал, что мне нужно от тебя. Мне нужен твой дом и твое приглашение.

– С чего это я должен вас приглашать?

– А с того, что я могу помочь тебе. Скажем так услуга за услугу, я тебе – помощь в исполнении твоего желания, а ты мне – крохотный уголок своего дома.

– Кто вы? – выдохнул я.

Воздух становился все горячее и горячее, но, несмотря на это, мне показалось, что вот-вот должен подуть холодный, пронизывающий ветер, и я задрожал от неприятного предчувствия.

– Ты меня не знаешь и никогда не слышал обо мне. Здесь, в ваших краях, такие как я никогда и не были. Я пришел издалека, как видишь, совсем ослаб.

– Не похоже, что вы ослабли.

– Ооо, – заскрипел он, как старое поломанное дерево под порывом ветра, – ты не видел меня, когда я полон сил. Нет, я совсем другой. Долгое путешествие утомило меня, но я надеюсь, что оно того стоило. Сейчас мне нужен отдых и дом. Дом, дом – это очень важно, понимаешь? Многие его не ценят. Когда человек появляется на свет, он уже живет в доме, если, конечно, он родился, как говорят, не под самой хромой звездой. Люди воспринимают дом, как нечто должное, что у каждого он должен быть, а иначе просто не выживешь. Но дом – это не просто место обитания, это источник жизни и силы. У тебя он есть. И мне он сейчас нужен. Мы могли бы сделать обмен: я тебе дам то, что ты больше всего хочешь на свете, а ты мне дашь приют.

Противный, тяжелый комок застрял у меня в горле. Воздух стал невыносимо густым и тягучим, как кисель, и вдохнуть его с каждым разом становилось все сложнее. Я обернулся: мои пластилиновые овцы по-прежнему безмолвно стояли среди такой же застывшей травы.

«Наверное, старик сумасшедший. Сбежал с какого-то села и бродит сейчас, да и глупости рассказывает», – подумал я.

– Нет-нет, я не сумасшедший, – возразил он, будто прочел мои мысли. – Многим может показаться так, но поверь, мой разум ясен и чист, – он сощурился и посмотрел куда-то вдаль. – Тучи сгущаются там, на севере. Холодов не миновать, – потом он снова обратился ко мне: – Скоро ты перейдешь особый мост, отделяющий тебя от детства и ведущий по дороге во взрослый мир. Это особенное время, и не каждому дается шанс воспользоваться тем, что тебе могу дать я. Ты можешь изменить всю свою жизнь. Каковы твои шансы стать кем-то иным в этой жизни? Ведь ты родился пастухом. Разве отец тебе позволит воспротивиться его воле? Ты сам знаешь ответ. Ты всю жизнь проведешь в этих холмах, под знойным солнцем и дождями. Твоя кожа навечно станет бронзовой и блестящей от палящих лучей. Твои руки высохнут и станут похожими на сухие, жилистые, плохо гнущиеся руки старика Бахмена. Твои светлые волосы станут цвета пожухлой, опрелой соломы, и самое страшное, твоя голова будет пребывать в темноте и незнании до самой смерти. Разве не этого ты страшишься? Смотри, на тринадцать лет я могу подарить тебе подарок, но есть два условия. Эх, всегда есть эти глупые условия и правила! Ты можешь пожелать все, что хочешь, но только для себя. Только для себя! – старик вытянул вперед длинный сухой палец с блестящим, будто отполированным ногтем, – и второе, ты должен хранить тайну и никому не говорить о нашей встрече, а иначе ничего не получится.

– Допустим, я поверил во все, что вы сказали, но отчего-то сдается мне, что вам самим это больше нужно, чем мне. Вы запугиваете меня и пытаетесь уговорить.

– Аха-ха! – заскрежетал старик радушно и как-то искренне, словно я действительно сказал что-то смешное, и погрозил мне пальцем, – я не сомневался, не сомневался в тебе! Сразу видно, что ты умный парень, хоть и ни одной буквы не знаешь. Это все так, все так… Правильно говоришь, мне более тебя это нужно. Если не найду дом в скором времени, то исчезну я. Пшик и все! – он сжал кулаки и резко выпустил длинные тонкие пальцы вперед, – вот так вот и исчезну. Поэтому мне и нужен ты, а я нужен тебе. И вовсе не пугаю я тебя, а рассказываю то, что ты и сам знаешь, ведь ты же знаешь, какой будет твоя жизнь?

Старик ловко и шустро поднялся с земли, словно гибкая пружина, поправил на голове запыленную и чуть заломленную слева шляпу и продолжил:

– Мне не нужен твой ответ сразу. У тебя есть время подумать. Ты можешь попробовать одно желание на один раз. Остальное будет, когда договоримся. С меня – подарок, с тебя – приют. Ну вот, теперь пора.

Он повернулся и, насвистывая какую-то тихую мелодию, бодрым шагом направился в сторону села. Со спины, по его походке, трудно было догадался, что он был стариком. Я долго смотрел ему вслед, будто не в силах был пошевелиться. Когда он скрылся за холмом, ко мне, виновато виляя хвостом, подбежал скулящий Орик.

2

К вечеру начал накрапывать дождь. Тучи пришли с севера. Я успел пригнать стадо к дому, когда стали срываться первые тяжелые и частые капли. Возле загона меня уже ждал отец. Его высокая, чуть сутуловатая фигура мрачным пятном выделялась на фоне серовато-сиреневого неба.

– Припозднился ты что-то сегодня, – сказал он, легко похлопывая овец по бокам, когда те беспокойной струей втекали в ворота загона. – Проблемы были?

– Нет, все хорошо, как всегда. Орик мне отлично помогает, – ответил я, потом задумался и зачем-то добавил: – Прошка сегодня упрямился чего-то, не слушался.

– Этому барану давно пора на покой, он уже свое пожил. Как только холода наступят, зарежем его.

Я вздрогнул: нет, я совсем не хотел смерти Прошки, хоть он и действительно был упрямым и достаточно зловредным бараном, и даже я сам порой подумывал, чтоб он околел, но когда отец сказал эти слова, я почувствовал себя гадким предателем, так как своими словами окончательно подписал ему смертный приговор.

– Нет, он совсем чуть-чуть заупрямился. Мне кажется, он еще достаточно молодой. Он же…

– Неважно. Это решено, и нечего обсуждать, – отец строго оборвал меня, давая понять, что никаких возражений он не примет. – Ну, вот и отлично, – сказал он, когда все овцы были в загоне. – Скоро сам уже будешь пасти, уже совсем большой. А Бахмен… еще пару месяцев дам ему на отработку, по старой дружбе, а там уж и все. Это большая ответственность, сын. Овцы – наш хлеб и соль, наш дом и наше будущее. Твой дед тоже был пастухом, овец пас до самой своей смерти и умер в холмах. Он всегда говорил, что пастушья работа – это дело нелегкое, но достойное. Не каждый пастух становится хорошим пастухом. Это дело надо любить, чувствовать и понимать. У него был настоящий дар. Я верю, что у тебя он тоже есть, – отец сухо похлопал меня по плечу и чуть растянул губы в подобии улыбки. – Ну, идем, мать уже ужин накрыла.

Он вышел из сарая тяжелой походкой, гулким звоном отдающейся у меня в груди. Да, я должен был провести всю жизнь в холмах, на пастбище, хотел я этого или нет. Еще до моего рождения отец решил, что у него будет сын, который пойдет по стопам его отца. Конечно, мой старший брат не мог быть пастухом. Он по традициям нашего села должен был получить образование. Практически все дети, которым повезло родиться первыми, ходили в школу, получали знания и навсегда покидали наше затерянное в холмах село. Остальным же светила иная участь – прожить всю жизнь там, где родился, не умея читать и писать, и тяжело работать до тех пор, пока бог не заберет тебя в лучшее место. И иного выбора не предоставлялось.

Мне кажется, отец догадывался о том, как я мечтал о той жизни, которая была уготована моему брату. Всего пару раз мне удалось улучить момент, когда в доме никого не было, и я смог пробраться в комнату к Богдану и прикоснуться к этим волнующим книгам, стоящим на полке, будто они были священными сосудами. О, этот незабываемый запах, схожий с запахом мокрого молодого дерева ранней весной! С каким трепетом я прикасался к обложкам, пролистывал такие разные листы страниц: тонкие и толстые, гладкие и шершавые, от которых, если их чуть царапнешь ногтем, пробегали мурашки. Как же страстно в те минуты я мечтал узнать, что же означают все эти черточки и загогулины ровным рядом выстроенные и по цепочке движущиеся от одной страницы к другой. Особенно радостно было отыскать картинки, так как они потом становились основой для моих придуманных историй. Вечерами, перед тем как погрузиться в сон, я, лежа на своем чердаке, воображал свой мир. Однажды, в одной толстой зеленой книге, я отыскал черно-белую картинку с изображением корабля и человека в странной большой шляпе, который, прищурив один глаз, держал возле лица длинную палку. Бахмен рассказал мне, что это, скорее всего, был мореплаватель, капитан, а палка была подзорной трубой, в которой можно было увидеть далекие земли и корабли. И с тех пор эта картинка в моем воображении стала любимой. Я чаще всего выбирал ее перед сном, представляя себя этим капитаном, первооткрывателем, увидевшим огромный остров с холмами, поросшими елями и другими деревьями, и на этом острове были люди, приветствующие меня красивыми пестрыми платками, похожими на мамины. Да, холмы присутствовали в любом моем воображаемом мире. За всю жизнь я всего раз покидал их, когда с отцом и братом ездил к тетке в другое село. Там холмов хоть и было поменьше, но ничего нового я для себя не открыл, разве что узнал, что тетка ненавидит отца и нас с братом тоже.

За ужином отец рассказывал, как удачно прошла его торговля на ярмарке, всегда проходившей по субботам в Низкогорье. Я тоже иногда ездил с ним туда, помогал с выкладкой мяса, шерсти и продажей вещей, связанных матерью. Но чаще всего туда ездил брат, и отец там присматривал ему необходимое для школы и покупал книги. И на этот раз он снова привез одну книгу, и мне предстояло выслушивать очередное хвастовство брата.

– Богдан, что за книгу купили? – с интересом спросила мать, улыбаясь бледными губами. У нее всегда были бледные губы и бледное лицо, будто ее кожа никогда не загорала.

– История древних цивилизаций. Учитель сказал, что мне нужны эти знания, если я хочу тоже стать учителем, а может даже и профессором, – ответил брат, бросая на меня многозначительный взгляд. Да-да, он знал, что я ловил каждое его слово.

– А что такое цивилизации? – смущаясь, спросила мать.

– Это, ну… эээ… – брат замялся и почесал шевелюру, – это такие люди, которые раньше жили, ну, они и сейчас живут. В общем, цивилизация – это народ, у которого есть что-то общее, например, одежда, язык или то, в какую церковь они ходят, в кого верят. Раньше была, например, цивилизация мана…ээ… майла. Да, майла. Они жили там, где тепло, на одной земле, далеко-далеко отсюда, через океан. У них был свой календарь, и они по-особому считали дни, не так как у нас. А еще они были кровожадными, совершали жертвоприношения.

– Ох, это так интересно! – с восторгом воскликнула мать.

Отец хлебал суп и довольно улыбался, с особой гордостью поглядывая на брата, всем видом показывая: «Смотрите, какой у меня умный сын, не зря учу, толк выйдет!». К сожалению, на меня никто так никогда не смотрел. Даже, если бы я собственными руками задушил волка, напавшего на нашу овцу, отец и то не посмотрел бы на меня так, как на брата. Ведь я же был всего лишь безграмотным пастухом.

 

Я давно знал, что брат и я имеем разное значение для него. Брат был его любимцем, воплощением его самого: крепким в плечах, с густыми темно-русыми волосами и красивым оттенком смуглой кожи. Отец так же, как и Богдан, был первенцем в семье, и дед дал ему хоть небольшое, но все же образование, которое помогло ему приумножить хозяйство, построить дом и выйти из рядов окружавшей его бедноты. В жены отец взял мою мать, несмотря на то, что дед был против, потому что моя мать была четвертым ребенком в семье и была безграмотной. Ей, как говорится, крупно повезло, что она вышла замуж за моего отца, да только я редко видел ее счастливой. Она всегда была тихой, с усталыми глазами и безропотной. Один раз я только слышал, как она попросила у отца разрешение, когда мне было лет десять, чтобы я подержал в руках книгу, привезенную им с ярмарки.

– Роди, пусть Иларий подержит книгу, ничего плохого не будет, он ведь ребенок, ему интересно, – сказала она.

Отец, пребывая тогда в хорошем расположении духа, согласился, да и то ненадолго, вскоре он нахмурился и забрал книгу, пояснив, что нечего глазеть на то, чего не понимаешь. Наверное, тогда мои глаза заблестели неприлично ярко, и он испугался, что я могу заразиться каким-то книжным непослушанием, даже не умея читать, или у меня разовьется столь бурная фантазия, которая повредит моему становлению в настоящие пастухи.

Даже лицом я не походил на отца: у меня были светлые, тонкие волосы, голубые глаза и бледная кожа, как и у матери. Единственное, что я взял от него – это высокий рост. Я был очень длинным и худым, как жердь, что давало брату вечный повод для насмешек.

Дождь сильнее забарабанил по крыше и окнам.

– Завтра дороги размокнут, – сказал отец, – как бы на лошади проехать, а то придется пешком идти.

– А мы можем завтра не пойти туда? – спросил брат.

– Мы должны ходить в церковь. Я уже об этом говорил. Хватит того, что все и так думают, что мы живем, как отшельники. Люди должны знать, что мы такие же как и все. А что случается с неверующими, мы все знаем, на примере старика Бахмена. Да и вон, семья грузина, что поселилась возле старого тополя, мало того, что пришлые, так еще и в церковь не ходят, да и вообще, ведут себя неподобающе. Иларий, ты, кстати, с девчонкой грузина общаешься?

Я отрицательно покачал головой.

– Это правильно. Нечего тебе связываться с ними. Они чужаки. Свяжешься с такими, и тебя самого перестанут уважать.

После ужина я забрался на свой чердак и упал на старую, скрипучую кровать, стоявшую сбоку от окна. Единственное окно на чердаке выходило прямо на холмы, и луна всегда заглядывала ко мне, заливая все пространство бледным светом. Капли дождя настойчиво стучали, создавая особую мелодию, которую я очень любил слушать.

«Кап-кап-кап… пожелай все, что ты хочешь для себя, и я тебе дам».

Завтра было воскресенье, мой единственный выходной. В этот день стадо не выгоняли в поле, и мы вчетвером ездили на службу в церковь, которая находилась где-то посередине между нашим селом и соседним. Дорога до церкви забирала немало времени, потому что мой дом был крайним, стоял особняком возле самого подножия холмов, и ближайшими нашими соседями был дом старика Бахмена, слева, и дом того самого пришлого грузина, справа.

Вода лилась с неба до самого утра, а я лежал и смотрел на плоский, чуть желтоватый блин луны, так схожий с мамиными сырными лепешками, и думал. Думал о старике.


Издательство:
ЛитРес: Самиздат
Поделиться: