# Моя чужая жизнь

Анна Владимировна Рожкова

"Моя чужая жизнь" – это трагическая история любви иностранца и гражданки СССР во времена железного занавеса. Молодая женщина, Ольга, попадает в психиатрическую лечебницу в практически бессознательном состоянии. Лучшие специалисты разводят руками, но лечащий врач решила выяснить истинную причину. Она находит дневник главной героини. Сможет ли Ольга вернуться к нормальной жизни?

Этот случай изменил мою жизнь. Не только жизнь, само отношение к жизни, заставил по-иному взглянуть на обыденные вещи. Но, постараюсь быть последовательной.

Я работала заведующей психиатрическим отделением при НИИ… Впрочем, какая разница, какой это был институт? Всего лишь один из многих. С развалом СССР наше отделение, вслед за НИИ, кануло в лету. Отделение – небольшое, в основном у нас лежали сотрудники института, лечились от неврозов и нервных срывов, чаще всего это были те, кто боялся за свои должности. Работу свою я любила. Персонал ценила, хотя и не давала спуску. Пациентов уважала, но не позволяла сесть на шею. В общем, мне удалось найти баланс – не прослыть грымзой, но и не стать посмешищем. По крайней мере, я так считала. Мой девиз: боятся – значит уважают.

В тот день я, как обычно, задержалась, выполняя рутинную бумажную работу. В крайнем раздражении взглянула на золотые часики – подарок мужа на годовщину свадьбы. Была половина седьмого. Снова опаздываю. Муж будет ворчать. Я решительно захлопнула папку, сняла очки, потерла уставшие глаза. В кабинет заглянула заступившая на ночное дежурство медсестра:

– Татьяна Михайловна, там больная поступила.

Я коротко кивнула, не поднимая головы. Ну, поступила и поступила, дело обычное.

– Татьяна Михайловна, вы бы взглянули, – со стороны двери снова раздался робкий голос.

Подняв голову, я удивленно взглянула в раскрасневшееся лицо медсестры. Что за наглость?!

– Там, это… в общем, – проблеяла сестра, и тут же испарилась.

Недовольная, я вышла из кабинета и направилась к столику медсестры в коридоре. Сотрудница смотрела не меня, как кролик на удава.

– В ваших же интересах, чтобы дело было действительно стоящим, – процедила я.

Она часто закивала и, боком протиснувшись мимо, засеменила к палате. Я вошла следом. На кровати лежала женщина. Длинные светлые волосы разметались по подушке. Лицо бледное, черты заострились. Уголки рта скорбно опущены. Большие серые глаза, не мигая, смотрели в потолок.

– Здравствуйте, Семен Илларионович, как самочувствие? – поинтересовалась я у второго пациента.

Из-за газеты появилось интеллигентное лицо, украшенное шкиперской бородкой. Глаза за стеклами очков в тонкой золотистой оправе выражали вселенскую печаль.

– Вечер добрый, Татьяна Михайловна, душа болит, – завел больной старую песню.

– И вас вылечим, – машинально повторила я «нашу» шутку, ободряюще улыбнувшись.

Когда Семен Илларионович спрятался за газетой, я метнула злой взгляд в жавшуюся в угол медсестру и подошла к новой пациентке.

– Ну, что у нас здесь?

За то время, что я провела, общаясь с Семеном Илларионовичем, поза новенькой не изменилась. Мой вопрос остался без внимания. Я недовольно поджала губы. Так и слышала, как дома будет распекать муж: «Танечка, ну что, я мало зарабатываю, что ли? Когда ты уйдешь со своей дурацкой работы? Мне надоело, что тебя никогда нет дома».

– Ваше имя? – раздраженно спросила я. Хотелось поскорее попасть домой. Еще ехать через пол-Москвы.

Пациентка молчала. Глаза по-прежнему устремлены в потолок. Я машинально подняла голову. На что она там смотрит? Белый потолок был девственно чист. Недавно закончили ремонт. Моя особая гордость. Почти год оббивала пороги начальства, чтобы выбить деньги.

– Ее зовут Ольга. Ольга Тишинская. Она не говорит, – шепнула медсестра.

– Я слышу, не оглохла еще, – разозлилась еще больше оттого, что сморозила глупость. Черт бы их всех побрал. – Утро вечера мудренее. – Я демонстративно поднесла к глазам часы. – Спокойной смены.

Домой я добралась непозволительно поздно. Недовольный муж встречал в дверях:

– Таня, ты опять поздно, – устало вздохнул он.

– Дима, поступила новая пациентка… – попыталась оправдаться я.

– Ты же знаешь, меня не интересуют твои пациенты. Я хочу видеть счастливую, отдохнувшую жену, а не такую… – он махнул рукой.

– Какую, такую? Договаривай, – окликнула я, но он скрылся в комнате, оставив мой вопрос без ответа.

В ту ночь сон меня бежал. Проворочавшись полночи, я накинула халат и вышла на балкон. Кокетка-ночь нарядилась в черное платье, набросила на шею ожерелье из цветных огней. Я вдохнула напоенный ночной прохладой воздух. Над столицей занималась заря. Волшебно. В такую ночь хотелось любить, мечтать, жить, наконец. Доведется ли Ольге увидеть эту красоту? Новая пациентка не шла у меня из головы. Такая молодая. Такая красивая. Перед глазами стояла длинная белая шея с бившейся жилкой. Моей дочери сейчас было бы столько же лет, сколько и ей. К горлу подступил ком, в глазах защипало.


В отделении ничего не изменилось. Бесшумно скользила по коридору медсестра. Ждала сменщицу, сдать дежурство.

– Как прошла ночь? – осведомилась я.

– Спокойно. Пациенту из седьмой не спалось, дала ему снотворное.

– Как вела себя Тишинская? – задала я интересующий вопрос.

– Спала, – пожала плечами медсестра.

Я кивнула, пожелала хорошего дня и направилась к палате новенькой. Никаких изменений. Тот же застывший взгляд, то же обескровленное лицо. Я вздохнула. Хотелось надеяться на чудо. Я с нетерпением ждала результатов анализов. Подтвердились мои худшие опасения. Здорова. Абсолютно здорова. Анализы идеальные: томография, ЭКГ, общий анализ крови. Все в норме. Ей бы жить, да радоваться жизни. «Что же с тобой случилось, Ольга?» – вздохнула я.

На второй день раздался стук в дверь кабинета.

– Войдите, – произнесла я, не отрываясь от бумаг. Эта писанина меня убьет.

– Здравствуйте. Я – Виктор, муж Ольги Тишинской.

«Ну, наконец-то, – я отложила бумаги. – Не сильно ты спешил, голубчик».

– День добрый, Виктор, присаживайтесь, – сухо произнесла я, глядя на посетителя поверх очков.

Его острый кадык дернулся. Он опустился на предложенный стул, сложив на коленях руки.

– Как Ольга? Что с ней? – мне не удавалось поймать его взгляд. Это ужасно раздражало.

– Я у вас это хотела спросить, молодой человек. – «Лучшая защита – нападение. Я понятия не имела что с ней и, тем более, как это лечить».

– Но я… – Виктор опешил, нервно поправил узел галстука. Наконец мне удалось заглянуть ему в глаза. Он растерянно моргнул и снова отвел взгляд.

– Расскажите все, что знаете, – я сняла очки, доверительно улыбнулась. «Мне ты можешь рассказать все».

– В тот день Ольга была на работе. Она работала… работает переводчиком в «Интуристе» – Это «работала» мне решительно не понравилось. Но я смолчала, ожидая окончания рассказа. – Ольгина мама забрала старшую дочь из школы, младшую из садика. После работы я заехал за девочками, и мы отправились домой. Ольгу нашли в таком состоянии. Она не реагировала на вопросы. Девочки испугались. Я как мог их успокоил, сказал, что мама устала после работы, уложил спать. Когда состояние Ольги не изменилось и утром, я забил тревогу. Связался с коллегами. Мне порекомендовали ваше отделение. Все-таки класть Ольгу в «психушку»… Ну, вы понимаете…

Я понимала. Кивнула. Долго расспрашивала Виктора про работу, про отношения с женой, про родителей. Любая мелочь могла помочь. Ничего интересного он не сообщил. Среднестатистическая советская семья. Виктор – сирота, воспитывался ныне покойной бабушкой. Окончив инженерный факультет, устроился на завод, вскоре получил комнату в общежитии. Ольга из интеллигентной семьи. Мать – учитель, отец – военный. После иняза работала в «Интурист». Родила девочку. Через два года – вторую. Виктор продвигался по служебной лестнице. Стал начальником цеха. Ему обещали квартиру. Торопил жену с рождением детей. «Ну, чтобы площадь побольше. Вы же понимаете». Я понимала. «Если бы были разнополые, получили бы трехкомнатную». Виктор тяжело вздохнул. Молодая семья с помпой въехала в просторную двухкомнатную квартиру. Ольга сидела в декрете с девочками. Виктор работал. Когда младшая пошла в садик, жена заговорила о том, чтобы выйти на работу. Хотя никакой необходимости работать не было. «Ну, вы понимаете». Он заискивающе улыбнулся. Попросил стакан воды. Пил жадно, большими глотками. Кадык на шее ходил вверх-вниз. Я поймала себя на мысли, что Виктор мне неприятен. На интуитивном уровне. Внешне он был вполне заурядным советским гражданином. Среднего роста, среднего телосложения. Дешевый коричневый костюм сидел мешком, брюки пузырились на коленях. Русые волосы подстрижены под полубокс. Под носом-картошкой свежий порез. «Торопился», – машинально отметила я. Он вообще был суетлив, взгляд постоянно перебегал с предмета на предмет, руки тоже находились в движении – теребили верхнюю пуговицу пиджака, поправляли галстук, приглаживали волосы. Он ерзал на стуле, вытирал потные ладони о брюки.

Я назначила Ольге антидепрессанты. Эффекта – ноль. Виктор забегал через день, садился на кровать, держал руку жены. Я украдкой наблюдала из-за двери. Семен Илларионович попросился в другую палату. «Эта девушка наводит на меня тоску. Такая молодая…» – он закатил глаза. Виктор сидел у кровати жены молча. Странно. Разве не хочется поздороваться с любимым человеком, обнять? Виктору не хотелось. Ритуал занимал не больше десяти минут. Когда выделенное Ольге время подходило к концу, Виктор порывисто поднимался и убегал на работу. Именно что убегал. Несколькими гигантскими прыжками он преодолевал коридор и сбегал по лестнице. Этот человек не умел ходить, как и сидеть.

Спустя несколько недель я попросила Виктора привести девочек. Это была единственная надежда как-то растормошить Ольгу. Малышки трогательно держались за ручки и серьезно смотрели на меня огромными материными глазами. Косички оканчивались гигантскими бантами. Чистая, выглаженная форма, за спинами – ранцы. Девочек забрала Ольгина мать.

– Зять постоянно на работе, куда уж ему, – объяснила женщина в перерывах между рыданьями. – Мы уж с отцом не знаем, что и думать. Как нашей Оленьке помочь.

Отец со скорбным видом стоял рядом со стулом, положив руку на плечо жены.

– Держись, мать, – то и дело ронял он, по-военному скупо и громогласно.

– Одна она у нас. Я долго забеременеть не могла, а потом… не могли поверить своему счастью. Понимаете?

Я понимала. Первая и единственная беременность закончилась выкидышем. Больше забеременеть не удавалось. Диагноз неутешительный – бесплодие. Выдюжила только благодаря поддержке мужа.

– Это все «Интурист» этот проклятый. Если бы не он, – мать Ольги снова зашлась рыданьями.

Я заметила, как побелели костяшки пальцев на руке Ольгиного отца, сжимавшей плечо жены.


Лиза, старшая дочка, серьезно спросила:

– Тетенька, вы вылечите нашу маму?

Я невольно улыбнулась. Соврала с серьезным лицом:

– Обязательно вылечим, Лиза.

Она кивнула. «Если бы я знала, от чего ее лечить, детонька».

Малышки вошли в палату. Я жадно следила за реакцией больной. Хоть что-то, малейшее движение, какая-нибудь эмоция. Ничего. Девочки стояли подле постели матери. Вдруг младшая, Вера, с рыданьями бросилась Ольге на грудь:

– Мама, мамочка, я так тебя люблю.

Лиза тоже зашмыгала носом. Виктор схватил Верочку в охапку, потащил к выходу. Девочка вырывалась, рвалась к матери.

– Больше никаких экспериментов с детьми, – злобно прошипел он, выходя из палаты.

Я тяжело вздохнула. Сердце рвалось на части. Вошла, долго смотрела в безучастное лицо пациентки. «Как же то тебя достучаться, Ольга?»

Спустя месяц я сдалась. Позвонила однокурснику. Известный психиатр, он занимался тяжелыми случаями, защитил докторскую, совмещал преподавание с практикой.

– Сергей, помоги, на тебя вся надежда.

Сергей светил Ольге в глаза фонариком, стучал молоточком по острым коленкам, цокал языком.

– Весьма интересно. Весьма интересно.

Но помочь ничем не смог. «Понаблюдай, со временем все прояснится» – вот его совет. В отделение зачастили научные светила разной степени известности. Разводили руками. Я готова была разрыдаться от бессилия.

– Да что же вы молчите? – в отчаянии воззвала я к Виктору. – Жена пропадает. Вы понимаете, что еще немного – и будет поздно. – Для чего именно поздно я не знала.

Он отвел глаза.

На следующий день пришел сам. Вытащил из внутреннего кармана ученическую тетрадь в зеленой обложке, свернутую в рулон.

– Если это чем-то поможет, – он покраснел, боком протиснулся в дверь.

Я схватила тетрадь, пролистала. Все тридцать шесть страниц исписаны размашистым почерком с сильным наклоном влево. Я впилась в строчки и не смогла оторваться, пока не дочитала до конца. Передо мной развернулась Ольгина жизнь, она словно распахнула передо мной душу. Я взяла на себя смелость сократить повествование, выкинуть не представляющие важности отрывки.

***

Ольга

Я себя помню лет с четырех. Не все, конечно, отдельные фрагменты. Память подобна вспышкам света в темноте, выхватывающим наиболее яркие моменты. Вот мама привела меня в садик, а я с ревом, босиком бегу за ней следом. Ступеньки широкие, с неровной, щербатой поверхностью. Ступням холодно и больно. Но это – ничто по сравнению с перспективой остаться одной, без мамы. Вот свет, слепящий, слишком яркий свет, от него рябит в глазах и становится холодно внутри. Такой недружелюбный свет бывает только в казенных домах. Мне лет семь. Я в больнице. Одна, без мамы. Больница – инфекционная. Медсестра пустила маму завязать мне косички. Я смотрю на свет сквозь пелену слез. Лампа расплывается разноцветными кругами. «Мамочка, не уходи, пожалуйста, не оставляй меня здесь». Таких вспышек – много, очень много. Но самая яркая – это книги, книги у нашей соседки. В садик я не ходила, «не вылезала из болячек». Мама не вылезала из больничных. Я часто оставалась у соседки – тети Золи. Мы жили в старом, большом доме. У тети Золи была одна большая комната. Ее дочь работала в «Интуристе». В большом шкафу тети Золиной большой комнаты красовалось множество диковинок. Я с любопытством разглядывала маленького коала, державшего крохотными лапками ручку вазы, большого плюшевого медведя с розовым бантом на шее. Но больше всего мне нравились книги – в твердом переплете, с глянцевой бумагой и красочными картинками. Диковинные книги были написаны на диковинном языке. «Вот вырастишь, выучишь английский и прочтешь», – говорила тетя Золя. Я послушно поступила в английскую школу. Книги мне, правда, так и не довелось прочесть. Вскоре наш дом расселили. Мы с тетей Золей оказались в разных районах. Да и старушки вскорости не стало. А ее дочь, Людочка, выскочила замуж за шведа и укатила на родину новоиспеченного немолодого супруга. «Где ты сейчас, Людочка? Как сложилась твоя судьба?» Я… я мечтала быть как Людочка. Мечтала наполнить диковинками шкаф.

Когда я училась в школе, к нам приехала делегация. По одному иностранцу на каждого ученика. Всех быстро расхватали, мне достался высоченный улыбчивый негр. Правда, на двоих с одноклассницей. Мы должны были показать школу и рассказать, как прекрасно детям живется в Советском Союзе. А еще принести угощение и накрыть стол в кабинете директора. Я робела перед иностранным гостем, все заготовленные фразы тотчас вылетели из головы. Выручала одноклассница. Мы проводили гостя до дверей директорского кабинета, которые перед нами негостеприимно захлопнули. Негр вручил нам с одноклассницей подарки – упаковку жвачки мне и статуэтку, изображавшее какое-то здание, ей. Видимо, интурист не рассчитывал, что нас будет двое. О, чудо. Статуэтка меня заворожила. «Давай обменяемся», – предложила я однокласснице. Она смотрела на меня, как на дуру. Как можно обменять жвачку на какую-то статуэтку? Учительница сказала, что это – Колизей. Какое волшебное слово – Колизей. Я с ним не расставалась, на ночь ставила на прикроватную тумбочку, несла в портфеле в школу. Вскоре я знала все, что касалось Древней Греции и Рима. Прочла все мифы, выучила всех героев и богов. «Мама, ты знаешь двенадцать подвигов Геракла?» – спрашивала я. Если бы только увидеть Колизей, хоть одним глазком.

К своей цели я шла упорно. После школы – иняз. После иняза – «Интурист». Шкаф заполнялся диковинками и сувенирами. Стала ли я счастливей? Наверное, нет. Я, как Алиса, заглядывала в маленькую щелочку чужой красивой жизни, но не могла в нее пролезть. К сожалению, у меня не было волшебного эликсира, который помог Алисе попасть внутрь. Передо мной чередой проходили иностранцы. Мне они казались инопланетянами. Другие, свободные, счастливые, беззаботные. Они широко улыбались, жали на прощание руку, делали комплименты. Я улыбалась в ответ, показывала красоты советской столицы и махала ручкой: «Goodbye, красивая жизнь. Goodbye, мечты». Годы шли. Я не хотела, не желала жить сейчас. Я жила будущим. Вот завтра, послезавтра, через неделю все изменится. Но наступало завтра, проходило послезавтра, пролетала неделя – ничего не менялось. Родители переживали. «Доченька, тебе уже двадцать пять». Я гнала от себя эту мысль. Жила словно чужой, позаимствованной у кого-то жизнью. Еще немного и мне вернут мою, счастливую. А эту, опостылевшую, отдадут ее настоящей хозяйке.

Еще в институте я познакомилась с Виктором. Вернее, он со мной познакомился. Подошел ко мне в библиотеке, поинтересовался, к чему готовлюсь, подсел. Виктор учился на инженерном. Стал ухаживать, провожал до дома, дарил цветы. Он был как все. Меня был достоин только принц. Желательно, иностранный. Но принц все не появлялся. Зато Виктор был всегда рядом – ненавязчивый, терпеливый. «Доченька, такой хороший парень. Перспективный. Инженер», – уговаривала мама. «Он не знает двенадцать подвигов Геракла», – отшучивалась я. Мама огорченно качала головой. И я сдалась. Может, стерпится, слюбится, как говорится. Виктор хотел пожениться немедля, я, как могла, оттягивала. Нужно время на подготовку. Виктор ждал. Как всегда. Терпеливый и ненавязчивый. Свадьба – через месяц.

– Олька, какая же ты счастливая, – говорили подруги.

Я вздыхала. Не признавалась даже им. Счастливая? Как же.

А потом… потом появился принц. Красивый, как в сказке.

Нас с коллегой отправили на синхронный перевод. Какой-то иностранец давал в институте лекции на тему окружающей среды. Обычное дело.

Тускло светило солнце, на обочинах неопрятными кучами лежал грязный снег. Но кто обращает внимание на такие мелочи, когда за окном – май? В воздухе витал запах весны. Я надела новые коричневые сапожки на каблуках, купленные на блошином рынке за бешеные деньги. Затянула на талии поясок бежевого плащика. Довольная, покрутилась перед зеркалом, взбила руками волосы.

– Замерзнешь же, – всплеснула руками мама.

Кто обращает внимание на такие мелочи, когда на дворе май? Влезать в толстенное пальто, полностью скрывавшее фигуру? Ну, уж нет. Ни за что.

Мама оказалась права. До метро я почти бежала. Ветер растрепал накрученные на бигуди волосы. Новые сапожки нестерпимо терли. До института я добралась в дурном настроении. На глаза наворачивались слезы.

– Покурим? – грубым голосом спросила коллега.

– Замерзла, – отрезала я, решительно направляясь в зал.

– Ну, как знаешь, я покурю, – обиженно бросила Светка.

Я еле доковыляла до туалета, как смогла, поправила остатки испорченной прически, вытерла мокрые от слез щеки. Хромая, вошла в зал. За кафедрой копошился мужчина, раскладывал листки, заглядывал в блокнот. Я поздоровалась. Мужчина поднял голову, приветливо улыбнулся. «Молодой, симпатичный», – отметила я. Прошла на свое место за столом, тяжело опустилась на стул, расстегнула новые сапоги. Зал постепенно наполнялся людьми. В основном женщины за… Подтянулась Светка, дыша сигаретным дымом. Я брезгливо отвернулась.

– Hello, my name is Ben. I…

Произошло чудо. Бен, словно волшебник, раздвинул границы зала. Он говорил и говорил. Неважно о чем. Это было вторично. Его шарм и энтузиазм буквально воспламенили зал. Раскрасневшиеся тетки подались вперед, смеялись каждой шутке, не сводя с оратора блестевших глаз. В воздухе вспыхивали искры. Меня словно заворожили. Бен был высок, строен. Идеально сидевший костюм из тонкой шерсти подчеркивал прекрасную фигуру. Светлые волосы чуть длиннее, чем принято в Советском Союзе, касались воротника белоснежной рубашки. Мужественное лицо с волевым подбородком, широкие прямые брови, тонкий нос. Так, должно быть, выглядели его предки, викинги. Мне хотелось, чтобы наши дети были на него похожи. Что я говорю? Я его совсем не знаю. Перерыв. Я сняла наушники, отключила микрофон, прижала ладони к горевшим щекам.

– Вот это мужик. Мне б такого, хоть на одну ночь, – хрипло засмеялась Светка. Меня передернуло. Даже представить страшно. Бен в постели с этой мымрой. Бррррр… – Покурим? – предложила Светка.

Я покачала головой. Зал опустел. Тетки, как загипнотизированные, двинулись вслед за Беном. Я схватилась за стакан, сделала несколько больших глотков. Руки мелко дрожали. Да что же это такое? Наваждение? Морок? После перерыва мне нужно было переводить. Переводить для него. Вопросы из зала. При одной мысли, что он слушает мой голос, меня бросило в жар. Я ерзала на стуле, как на раскаленных углях. Он, как назло, сел недалеко от нас. До меня доносился запах его парфюма. Я разглядывала светлый завиток на шее, мечтая коснуться его губами. Лекция окончена. Золушке пора домой. Я со скрипом натянула хрустальные… коричневые сапоги. Стиснула зубы, старалась не хромать.

– Ты домой? – прицепилась Светка.

Я кивнула. В проеме, прощаясь с благодарными слушательницами, маячила высокая фигура Бена. Тетки не торопились уходить, переминались с ноги на ногу, рассыпаясь в благодарностях. Я распрямила спину, высоко подняв голову, прошествовала мимо. Принцессы никогда не сдаются.

– Oh, thank you, great work, – Бен поймал меня в дверях, задержал в своей руке мою ладонь. «Ну, пригласи же меня куда-нибудь», – молила я про себя. Какие у него необыкновенные глаза. Цвета… цвета штормового моря. Хотелось погрузиться в них с головой. Они ласкали, обещали, манили. Но губы произнесли: «See you tomorrow».

– Ты идешь? – окликнула меня коллега.

Я похромала к метро. Ветер рвал полы плаща, дождь бросал в лицо потоки воды.

– И почему это он поблагодарил только тебя? Как будто я не переводила, – обиженно произнесла Светка.

Я была готова ее убить. Сколько там дают за убийство? Дождь смешивался со слезами. Не помню, как добралась до дома. Скинула мокрую одежду и бросилась на кровать, дав волю чувствам. Рыдания душили, я молотила кулаками по кровати, оплакивая свои разрушенные мечты, свою чужую жизнь.

– Доченька, что с тобой? – хлопотала вокруг мама. – Стоит ли так переживать из-за испорченной прически? «Если бы ты только знала, мама».

Всю ночь я не сомкнула глаз. Металась по постели, как в бреду, переходя от надежды к отчаянию. К утру поднялась температура. Меня бил озноб. Я ничего не сказала родителям.

– Доченька, на тебе лица нет, – всплеснула руками мама. – Поешь чего-нибудь.

Я решительно отказалась. Сильнее нарумянила щеки, чтобы скрыть бледность. Принцессы не сдаются. Я должна, должна его увидеть.

– Что с тобой? – спросила Светка. – Заболела?

Переводить я не могла, щеки пылали, зуб на зуб не попадал.

– Может, домой пойдешь? – великодушно предложила коллега.

Я покачала головой. Перед глазами все плыло. Я мужественно держалась.

– Чего сидишь? Все равно не работаешь, – недовольно пробурчала Светка. – Шла бы домой.

С трудом дождавшись перерыва, я подошла к Бену. С громко колотившимся сердцем сунула ему в руку накарябанный на клочке бумаги телефон. Не помню, как добралась до дома.

– Доченька, да ты вся горишь, – причитала мама. – Разве можно так относиться к своему здоровью?

Я отдалась родным рукам, нырнула в постель, забывшись горячечным сном. «Бен, Бен», – громко звала я, силясь догнать широкоплечую фигуру. Я рыдала, заламывала руки. Он не слышал. Продолжал идти, ни разу не обернувшись.

– Мама, мне никто не звонил? – обеспокоено спросила я, едва вынырнув из кошмара.

– Никто не звонил. А кто такой Бен? – поинтересовалась мама, протягивая градусник. – Ты все время звала какого-то Бена.

– Я его переводила, – смущенно пролепетала я.

– Понятно. Слава Богу, температура спала. Пойду, налью тебе еще чаю, – мама поднялась с постели.

– У меня этот чай скоро из ушей польется, – пожаловалась я.

Мама не услышала или сделала вид, что не услышала. Я места себе не находила, постоянно напрягала слух, боялась пропустить звонок. Аппарат стоял в прихожей.

– Не закрывай дверь, – попросила я маму.

– Так дует же, – удивилась она моей просьбе. – Странная ты какая-то.

Я ворочалась с боку на бок. Телевизор раздражал, мысли о Бене мешали сосредоточиться на книге. Наконец, я сдалась, отложила бесполезную книгу. Закрыла глаза, мечтая о нем. «Позвони, ну, позвони, пожалуйста, молю. Господи, сделай так, чтобы он позвонил», – шептала я. Меня разбудил телефонный звонок.

– Мама, кто там? – я привстала на постели.

– Соседка, лук просит, – крикнула мама из прихожей.

Надежда сменилась разочарованием. Он не позвонил. Ни на следующий день, ни через день. Через месяц я стала женой Виктора. Такой ненавязчивый, терпеливый Виктор отказался отложить свадьбу. Бледная, едва оправившаяся после болезни невеста и счастливый, пышущий здоровьем жених. «Терпится, слюбится», – словно мантру, повторяла я про себя.

На свадьбе Виктор перебрал.

– Хватит, – тянула я его за рукав.

– Я что, не могу напиться на собственной свадьбе? – пьяно произнес Виктор, хрипло рассмеявшись.

Гости кричали «горько», громко играла музыка, яркий свет слепил. Хотелось забиться в норку и забыться долгим сном. Желательно, вечным. Этот вечер никогда не кончится. Но вечер кончился. Гости проводили нас до машины. Долго кричали вслед.

Обшарпанное общежитие и чужой, незнакомый мужчина рядом.

– Нет, нет, – я отступала к кровати. – Пожалуйста, не надо.

Виктор приближался.

– Ты теперь моя жена, законная жена, – осклабился Виктор.

– Ты слишком много выпил, – защищалась я.

– Мне это не помешает, – засмеялся муж.

Он повалил меня на кровать, задрал подол, сорвал трусики. Я лежала, стиснув зубы, по щекам текли слезы. Слава Богу, все закончилось быстро. Виктор довольно крякнул, откатился и тут же захрапел. А я до утра глотала слезы. «Просто он много выпил», – успокаивала я себя. Но все повторилось и на следующую ночь и через ночь. Виктор думал только о себе, чувства партнерши его не интересовали. Я научилась лежать тихо, не шевелясь, представляя себя далеко от убогой комнатки и нелюбимого мужчины. Спасала работа. Я бралась за любую шабашку, лишь бы не идти «домой». Вспоминала ли я Бена? Иногда. Очень редко. Он представлялся плодом моего воспаленного воображения. Вскорости Виктор заговорил о ребенке. Ребенок. Может, ребенок примирит меня с реальностью? Лиза родилась летом. Чудесное время. Я спустилась с каблуков на грешную землю, оставила любимую работу. Теперь у меня были Виктор и Лиза, Лиза и Виктор и полное одиночество. Все дни проходили в стирке пеленок, готовке и уборке. Сна катастрофически не хватало. Зато не оставалось времени на мысли. Вечером я просто падала от усталости, засыпая на ходу.

– Да сколько она будет орать? – злился Виктор. – У меня завтра тяжелый день.

– У нее колики, – с трудом передвигая ногами, я брала коляску и выходила на улицу. – Баю, баюшки, баю, не ложися на краю.


– Мне обещают квартиру, – радостный Виктор влетел в комнату. Я кормила Лизу.

– Ну, давай, еще ложечку, – уговаривала я. Лиза капризничала, хныкала, резался зубик.

– Ты меня слышишь? – крикнул муж.

Лиза в голос заревела.

– Слышу, не глухая, – огрызнулась я, успокаивая ребенка.

– Нужен еще один ребенок, – заявил муж.

Я чуть не выронила ложку.

– Что? Я не ослышалась? Я едва держусь на ногах от усталости. Ты весь день на работе. Я кручусь на общей кухне, – возмутилась я.

– Чтобы не крутиться на общей кухне, нужно родить еще одного ребенка. Иначе будем ютиться в однокомнатной.


– Кто родился? – орал муж под окнами роддома.

– Девочка, – крикнула я, злорадно глядя, как изменилось его лицо. Казалось, даже цветы в его руках завяли.

Лиза по сравнению с Верочкой была сущим ангелочком. Верочка орала все дни и ночи напролет. Спустя несколько месяцев я походила на собственную тень. Под глазами залегли круги, из глаз исчез блеск. Жизнь песком утекала сквозь пальцы. Сопли, болячки, прививки, садик. Правда, Виктору дали двухкомнатную. Я крутилась на своей кухне и купалась в своей ванной, избегая смотреть в зеркало на чужую усталую тетку. Иногда приезжала мама – неслыханный, незабываемый праздник. Я могла поспать. О большем не мечтала. Незаметно пролетели пять лет. Пять долгих, нескончаемых лет.

– Чуть не забыла. Тебе кто-то звонил. Какой-то иностранец, – между прочим заявила мама, помешивая на плите суп.

Сердце пропустило удар. Я села, чтобы не упасть. Только один иностранец знал мой домашний номер. Рано утром я была у мамы.

– Дочка, что за спешка? – удивилась мама, открывая дверь. – Гулять пойдем? – поинтересовалась позже. Я, как приклеенная, сидела возле аппарата. Боялась выйти в туалет, какой там гулять.

– Алло, алло, – кричала в трубку, сердце готово выпрыгнуть из груди. – Мама, тетя Надя.

Пока мама разговаривала, я в волнении грызла ногти. «Вдруг Бен позвонит именно сейчас?»

Он не позвонил. Я в расстроенных чувствах приползла домой. Уложила девочек и долго не могла уснуть. «Позвонит – не позвонит?» Позвонил на следующий день. Приезжает. О, Господи, приезжает. На целую неделю. Я провела ревизию гардероба, извлекла на свет туфли на каблуках и очаровательное голубое платье с юбкой-солнце.

– Посидишь завтра с девочками? – невзначай поинтересовалась я у матери, крутясь перед зеркалом. – У меня кое-какая работа нарисовалась.


Высоко в небе улыбалось умытое недавним дождем солнцем, весело щебетали птицы, озорно стучали каблучки. Ноги с непривычки побаливали, но, какое это имеет значение, когда в столице – май? Душа пела, хотелось расцеловать ту молодую, влюбленную пару и даже того надутого дяденьку в пальто. Хотелось крикнуть: «Я иду встречать самого лучшего мужчину в мире». Даже метро казалось менее грязным и людным.

В аэропорт я приехала за час. Нервно смотрела на табло, переминалась с ноги на ногу. «А вдруг он не прилетит? А вдруг рейс задержится? Я не выдержу, не выдержу. Просто умру». Умирать не хотелось. Хотелось жить. Отчаянно хотелось жить. «А вдруг я его не узнаю? Вдруг он растолстел и обрюзг?» – смеялась я про себя. Мои опасения не подтвердились. Бен не располнел и не обрюзг. Он вообще не изменился. Как будто не было этих пяти лет. Улыбался белозубой улыбкой, в глазах цвета штормового моря плясали чертенята. Он наклонился и поцеловал меня в щеку. Я вспыхнула, отвела глаза. Какова цель его визита? Ах, посмотреть Москву? Теперь, когда эйфория немного спала, на глаза навернулись слезы. Почему, Бен? Почему сейчас? Спустя пять лет? Почему ты не позвонил тогда, когда был мне так нужен, просто жизненно необходим? Конечно, я промолчала. Мы гуляли по Москве, наслаждаясь теплом, видами и друг другом. Он осторожно взял мою руку, вопросительно взглянул. Я не отняла руки. Мы молчали. Я думала о Викторе, девочках, Бене. Я понимала, что не смогу его отпустить. Понимала, что неделя – это мало, катастрофически мало. Я постепенно узнавала Бена. Он рассказывал о своей жизни, о Риме, в котором жил.

– Ты видел Колизей? – выдохнула я.

– Мой офис – рядом, – засмеялся он. – О, вечный город. Ольга, ты обязательно должна его увидеть. Его невозможно описать. Его нужно увидеть своими глазами.

Бен говорил. Как в калейдоскопе сменялись города: Венеция, Нью-Йорк, Кельн. От его рассказов кружилась голова. Как это возможно? Позавтракать в Риме, а поужинать в Кельне? Мы избегали говорить о личной жизни. Я боялась. Боялась узнать что-то такое, чего не хочу знать. Послезавтра Бен уезжает. О, Господи, как найти в себе силы его отпустить? Мы в ресторане. Бен гладит мою руку, пристально смотрит в глаза:

– Olga, will you go with me?

Я так ждала и так боялась этого вопроса. Закусила губу, чтобы не разрыдаться. Взяла Бена за руку. Мы сели в такси. В сумке звенели ключи от квартиры подруги. Боже, какой обшарпанный подъезд. Бену он, наверное, кажется, ужасным. Молча поднялись на пятый этаж. Я никак не могла попасть ключом в замочную скважину. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.

– Maybe, I… – он забрал у меня ключи, распахнул дверь.

Я сглотнула. Ноги подкашивались. Бен закрыл дверь, поднял меня на руки, отнес в спальню и бережно опустил на кровать. Было страшно. Я боялась того, что должно произойти. Он медленно меня раздевал, покрывая поцелуями шею, опускаясь к груди. По телу разливалось приятное тепло, в животе порхали бабочки. Бен снял с меня трусики. Господи, он хочет поцеловать меня там. Стыд-то какой. Я вспыхнула, инстинктивно сжала бедра.

– Relax, – прошептал Бен. Я послушалась. Закрыла глаза… пал последний барьер, рухнули преграды. Я парила, царапала его спину, кусала плечи. Забыла себя, Виктора, детей. Ничего не имело значения. Только он и я.

– Don’t leave, – просил Бен. Я закрыла ему рот поцелуем:

– See you tomorrow.


Я спешила, летела к любимому мужчине, к своему мужчине. Он меня ждет. «Мой Бен», – шептала я, привыкая к его имени. На губах играла улыбка, в сердце цвела любовь.

– Я к мистеру Олсону, – сообщила я администратору гостиницы.

– Сожалею, но мистер Олсон съехал, – дежурной улыбкой одарила администратор.

– Как съехал? Это какая-то ошибка, – я не могла поверить в только что услышанное.

– Мистер Олсон съехал сегодня утром, – повторила она.

– Он не оставил записки? – с надеждой спросила я.

– Нет, ничего, – она покачала головой.

– Спасибо, – выдавила я.

Как во сне, вышла из гостиницы, слезы застилали глаза. Не помню, как приехала домой. Взяла тетрадь. Мне страшно. Пишу и чувствую за спиной – бездну. Черную, жуткую бездну. Из нее тянет холодом. Стоит мне только обернуться…


На этом записи обрывались. Последний абзац написан неразборчиво. Я тяжело поднялась, пошла к палате. Ольга лежала, глядя в потолок. На секунду мне показалось, что она на меня посмотрела. По спине побежали мурашки. Но нет. Показалось. Ничего. Никаких эмоций, ни малейшего движения.

Виктор пришел на следующее утро. Как всегда, избегал смотреть в глаза.

– Зачем вы это сделали? – спросила я.

– Сделал что? – он удивленно на меня взглянул.

– Зачем вы их сдали?

Он дернулся, как от удара, лицо покрылось красными пятнами.

– А что, надо было позволять ей и дальше трахаться с этим интуристом? – он зло усмехнулся.

Я не ответила. Что тут скажешь? Молча вернула тетрадь. На сердце было тяжело, словно это я виновата. На следующий день я написала заявление.