Советник царя Гороха (постмодернистская сказка)

На карту поставлено больше, чем одна маленькая страна. Это большая идея – Новый Мировой Порядок.

Дж.Буш-старший

Глава 1

Суббота. Последняя учебная суббота в этом году. Утренний легкий туман укутал улицы, раздается негромкий разговор дворников, обсуждающих вчерашний матч «Зенита» и «Спартака». С расположенной недалеко товарной станции доносится приглушенный гудок маневрового тепловоза. Пора вставать. Пора…

А может опоздать на первый урок? Тем более, уже все контрольные написаны, а во вторник – последний звонок, потом – долгожданные каникулы. Никита открывает один глаз, потом второй. На кухне гремит посуда – бабушка готовит завтрак.

– Нет, проспать не получится, – сквозь сон подумал Никита. – Бабушка не даст. Все равно отправит в школу, предварительно накормив фирменными оладьями. Э-эх.

Сбросив с себя одеяло, мальчик почувствовал утреннюю прохладу. Форточка возле кровати была полуоткрыта.

– Никитка, иди умываться! И не забудь почистить зубы! – это раздается голос мамы, которая уже стоит одетая и подкрашивает глаза возле зеркала.

Отец и старший брат Коля, радостно отфыркиваясь, предаются утренним водным процедурам.

– Ну вот, еще и умываться. И это в последнюю учебную субботу! – внутренне возмущался Никита. Менее всего ему сегодня хотелось прожить день так, как и все остальные дни до этого. Ну это же последняя учебная суббота!

Кое-как умывшись для вида и размазав зубную пасту по раковине, Никита сел за стол. И чуть не уснул в ожидании своей порции бабушкиных оладий. Впрочем, и получив эту порцию, он умудрялся немного поспать в перерывах между прожевыванием и глотанием пищи.

Впереди маячила довольно безрадостная перспектива: первый урок – геометрия, второй – русская литература, на которую он вчера так и не смог выучить стих, потом физика, английский язык и алгебра на закуску. Из всего этого списка более-менее терпимой была для Никиты только физика. Все же остальное…Литература – брр… Это же додуматься только, заставлять бедных детишек запоминать эти несносные «Она… была… возми… людьми… шалтай… болтай». Запоминались только окончания строчек, которые рифмовались, все же остальное перепутывалось в словесный клубок. Все слова переплетались так, как переплетаются наушники от мобилки, положенные в карман. Никита ненавидел стихи… и ненавидел поэтов. Во всяком случае, знаменитых, прописанных в школьной программе.

Несмотря на то, что школьную литературу он не любил, некоторые книги все же мог почитать. Всякие там фэнтэзи, Лукьяновские «Дозоры», сказки Белянина. Лучше конечно не почитать, а послушать, благо изобрели аудиокниги.

А вообще, угораздило же его родиться в современном мире. Родился б когда-нибудь в средневековье, витязи там всякие, походы, татарские набеги – романтика. Одел бы Никита заговоренную кольчугу, взял бы волшебный меч-кладинец и пошел бы биться с врагом-супостатом. Хотя нет, он же не такой дурак, чтобы мечом махать. Пусть богатыри там всякие штатные этим занимаются. А он человек солидный, как говаривали тогда, «грамоте обучен». Попади бы он в то время, живо бы организовал всяким татаро-монголам и прочим поработителям секир-башку за счет своих познаний в современных технологиях. Вооружил бы славянских ратников автоматическими винтовками, посадил на бронетраспортеры: и накося-выкося, Батый и Мамай. Он всегда мечтал о том, чтобы вернуться куда-нибудь прошлое и построив там современную инфраструктуру, в корне изменить всю историю. Картина маслом: едет он с князем Киевским на джипе по Владимирскому тракту, а вокруг крестьяне счастливые пляшут… Нда, вот такие пироги с гвоздями.

А тут, сплошная рутина, куда глазом не кинь. Не жизнь – а учеба. А если б не получилось путешествие во времени, то можно было бы жить в каком-нибудь сказочном мире, где живут настоящие колдуны и злобные драконы, трудолюбивые гномы и коварные лешие, простоватые водяные и добрые рыцари. Там бы он тоже развернул технологическую революцию. Нечего все колдовством решать: тоже мне.

Но, увы, все это лишь мечты. И он жил в современной Электростали, обычном русском городе начала ХХІ века. И единственное, что радовало в этом унылой точке пространственно-временного континуума – это компьютер. Более всего на свете, и не будем этого скрывать, Никита любил поиграть в компьютерные игры. Особенно нравились ему всякие стратегии, и военные, и экономические: где орды орков по велению его мышки сходились в смертельном поединке с горсткой отважных темных эльфов, а древнеримские рабочие возводили свои акведуки. Мир, в котором он – высшее божество, диктующее реальность. Да, да, в пятнадцатилетнем возрасте в нем уже вполне зрел этот порок: жажда власти. В реальном мире все управляли им, как самым младшим:

– Никитка, сложи вещи, – кричала с кухни мама;

– Никита, подай-ка пульт от телевизора, – просил отец, , усталый после работы на комбинате, приземлялся в плюшевом кресле.

– Никита, не забудь съесть оладьи. Я их тебе завернула в школу. – наставляла бабушка.

– Никита, живо от компьютера! Мне надо курсак писать! – шипел старший брат.

А тут он одевал наушники, врубал почти на всю громкость «Раммштайн» и начиналась совсем другая жизнь. Под рев «Feur Frei!» безропотные легионы, слушая своего правителя, отправлялись на смерть; под завывание «Asche zu Asche, Staub zu Staub» боевые галеры посылали свои снаряды и размолачивали здания беспомощно метавшихся врагов. Он был здесь если и не Творцом, то, во всяком случае, человеком с правами администратора…

Одев брюки и синюю рубашку с отливом, взяв с собой практически пустой, а потому непривычно легкий портфель, он медленно открыл дверь подъезда и отправился в путь…

Но здесь мы ненадолго оставим нашего героя и отправимся в некоторое царство-государство, у самого синего моря. Царство так и называлось – Некоторое.

В этом царстве жил да был царь Горох. Все сказки в отношении царствующих фамилий делятся на монархически-авторитарные и либерально-демократические. В первых сказочных правителей превозносят как мудрецов и благодетелей, во вторых подают как извращенных тупоумных садистов, по сравнению с которыми граф Влад Дракула – милый шалунишка.

Но мы будем писать про Гороха политически незаангажировано.

Он не был слишком мудр или добр, но и глупцом его нельзя было назвать. Обычный такой себе сказочный царь, с седой бородой, однако, не старый. Средних лет мужчина, вдовец. Временами рассудительный, но слабовольный. Росточку был Горох совсем небольшого, и телосложения хлипкого. Царь как царь.

В тяжелых раздумьях сидел он на серебряном троне с золотыми поручнями и грыз зачерствевший калач. Медленно так грыз, с отрешенным взглядом. Примерно так, как сейчас курят взрослые после бухгалтерских проверок, но до оглашения их результата.

Повод для депрессивного сгрызания калача у царя действительно был. Tо tell the truth, тяжкое время настало для Некоторого царства!

Стало оно беднеть и хиреть, да так, что многие уже иноземцы жадно поглядывали на вожделенные земли, леса и луга. Оно и понятно: это всегда так. Как ослабел хозяин, так тут же, откуда не возьмись, прибегают всякие вертихвостые шакалята и начинают скалить зубы.

И что делать царю-то? Рецептов конечно много. Но все сводится к построению инновационной экономики и оптимизации государственного управления. То бишь, говоря по-людски, надобна наука, дабы народ не бедствовал и государство богатело. Но наука и знания бесплатно не купишь, и без труда не достанешь. Специалисты заморские стоят дорого, а учитывая их заинтересованность в…кхе-кхе…в интересах собственной страны, приглашать их – что самому себе петлю на потолке вязать. «Покупайте, люди добрые, совсем недорого, всякие средства для самоубиения. Простые и с фантазией!».

То-то. Со стороны грамотеев приглашать – что своей жене чужого мужика из соседней деревни приводить для исполнения супружеских обязанностей по взаимной договоренности сторон. Может оно и умно, и цивилизованно, да как-то не так, как надо. Надобно своих умных людей выращивать, как растят в родной землице лук да репу. Но где же умных сыскать, когда и грамоте-то не каждый обучен, а что ни боярин или государственный муж – то либо олух, либо казнокрад, коих свет не видывал.

– Стража! – закричал царь и топнул ногой. От трона отвалился поручень и с грохотом покатился по полу. – Бляха медная, на поясе носимая! Не, ну ничего делать не умеют. Косорукие! – ворчал себе царь под нос, пытаясь приладить все на место.

– Так точно, царь батюшка! – взял под козырек появившийся витязь Кирило Евсеевич, начальник стражи. – Чего изволишь?

– Думы меня одолевают тяжкие про державу нашу, обидою сердце полнится… Короче, Евсеич. Поганые у нас перспективы, того и гляди, загнется наше Некоторое царство. Ты посмотри только, даже трон – и тот сделать не могут, прохиндеи. Стоило мне ногой топнуть – поручень возьми и отвались. Хорошо, что сейчас… А кабы б при иноземных послах. Вот было бы потехи всей тусовке царско-королевской, вот бы ухахатывались бы они с меня. Да что там с меня! Над народом бы нашим потешались бы…

– Не печалься, царь-батюшка. Авось как-нибудь все и образуется. Может советников тебе покликать, али скоморохов, чтоб отвлекли от дум тяжких шутками да прибаутками, – участливо заговорил Кирило Евсеич.

– Да куда там. У меня советники – те же шуты, а может и хуже. Только от шуток и ужимок их не смешно уже, а тошно. Тошно, понимаешь. Надуваются важностью, и слова говорят умные, да все без толку. Пузырики говорящие, мать их за ногу! Что и научились за все время – так это из казны деньги тянуть, да с мужика поборы брать за всякую мелочь. Вон Селивана Никифоровича возьми. Сколько я дал ему из казны на дорогу от стольного града Горохова к Лапотному порту ? Пятьсот тысяч золотом и серебром столько же! И что, разве построено что? Изба красна у Селивана, поболе моего дворца, да лошади знатные, от купцов заморских куплены. А уж что у него за морем творится, то такое сказывают: целый гарем завел себе, окаянный. И каждой любаве своей – по дворцу золотому, да с павлинами и прочей роскошью. А дороги нет, грязь одна. И мужик везде бедствует, хлеб до амбаров довезти не может. Так и гниет в полях… И что говорит мужик этот у себя дома, как чарочку-другую опрокинет? Меня, царя, клянет последним словом, изгаляется. И поделом… Ты послушай только! Весь путь веничком промели да пылью выбоины засыпали – и типа на века. Ну что тут сказать! А-я-яй, скверные матерные слова к горлу подкатываются, прямо не стерпеть!!!

– Да, государь, тяжкое дело. А почем же ты, батюшка, не велишь снять башку с негодника, казнокрада Селивана Некифоровича? Ай не заслужил он?

– Кирилушка, милый, еще как заслужил. Да не только не могу казнить негодника, но даже и с поста снять не могу. Ведь он, подлец такой, с иноземной королевской тусовкой на ноге короткой. Чуть я что, они мне – не смей, право международного не блюдешь. И таких Селиванов – полон двор. Свергнуть грозятся, бунтовшикам золото дают… Горе, истинно горе на земле нашей, Кирилушка, – по лицу царя, по носу-картошке покатились слезы. – Обсели со всех сторон друзья окаянные, товарищи-супостаты. Знаешь, как у мужика бывает: что сидят в доме его, поят водкою, а потом, пока пьян, вынесут сии товарищи все имущество, еще и оправятся посреди светлицы. А мужик видит все, серчает, а подняться не может, ибо водкою всю силушку отняли. Так и с царством нашим.

– А чего ж делать-то нам, как спасать землю нашу. Али не победим бунтовщиков, али супостатам не врежем по зубам…

– Нет, не врежем вот так, с бухты-барахты. Помнишь, как годков эдак пять назад соседушка наш, хан Берендей, вздумал королевской тусовке перечить. Говаривал: не буду более по дешевке добро народное отдавать, цену буду справедливую брать. И казну вывозить за море запрещу, и всякое дело воровское буду пресекать… И что, чем кончил наш соседушка? Сначала товары его брать запретили, потом бунты в селениях возбудили… А далее дорожечка-то протоптана, поди. «Прочь тирана, защитим правое дело, культуру и демократию!» – во всех газетах трубить начинают, глашатаев рассылают. А на завершающем этапе вкатили корабли да всадников послали: вот и пришел Берендеюшке конец. Камня на камне ж не оставили, а его самого в темнице удавили. И кто удавил – свои же удавили!

– Помню батюшка то дело. Верно говоришь, не оставили от царства Берендеевого камня на камне. Но есть ли у тебя, государь, мысль какая спасительная?

Царь поправил корону на седой голове и тяжело вздохнул. В тишине хоромов отчетливо было слышно, как гудит где-то за окном мохнатый шмель.

– Есть один калика перехожий, Нестором его величают. Так вот, он говаривал, что одна надежа осталась для царства: отрок ученый из Волшебного Мира. Говаривал, что есть где-то Волшебный Мир, населенный мудрецами такими, каких свет наш никогда не видывал. Но попасть в тот Мир непросто, только Нестор знает, как это сделать. Оттуда нужно привести отрока, ведь старцы там такие мудрые, что никто в этом мире не сможет их даже понять. И вот отрок тот, советы его, в нем только и вижу я спасение! – глаза царя устремились куда-то в даль. Было даже непонятно, говорит ли он серьезно, или же просто начал бредить.

Кирило нахмурился и сказал, членя слова.

– Небось-то сказки все! Что умного калики перехожие могут рассказать. Нет никакого Волшебного Мира. Колдуны и ведьмы черные, что порчу наводят да проклинают – эти есть, это проверено. Лекари и знахари, что и мертвых поднимают – тоже, наверное, есть. А целого Волшебного Мира… Надежа Государь, сомнительно мне как-то.

– Да и мне сомнительно. А других надежд я и не вижу перед нами. Как говаривал Броневой из фильма контрабандного, что маги показывали «Я не вижу выхода их создавшегося положения»: со всех сторон мы обложены глупостью и подлостью, как медведи умелыми охотниками. Кроме чуда нам и верить не во что: ибо еще немного ослабнем – прозвучит рожок охотничий, и станут нас травить собаками на потеху всему свету. Видел такое чай не раз, Кирилушка.

Стало тихо. В светлицу пробивался сквозь зарешеченное окно мягкий весенний свет. Потом раздалось девичье пение, такое мягкое, без притворства.

– Неужели ж вот так и погибнет все. Не верится. Не хочется верить.

– Нет, все же кликнуть нужно Нестора. Пускай сделает дело свое – все равно у нас не убудет. Евреи наши как говаривают? «Не, ну если и не поможет, то таки не повредит». Пошли-ка, Кирилушка, дорогой, Кострому-гонца к старцу. Он ныне в Ражском лесу, в ските пустынном обитается.

– Будет сделано, надежа-государь.

Глава 2

Нестор услышал лай собак где-то наверху. Поднявшись в своей землянке с глинобитных нар, он начал вслушиваться в окружающие шорохи. Приближались служилые люди. Это было слышно по топоту сапог с железными подбивками. Когда бы шел какой крестьянин, то его лапти лыковые едва бы шуршали. А эти стучат своими подкованными копытами и ржут, словно кони. Га-га да га-га. Понятное дело, дворцовая охрана, преторианцы недоученные: все больше для почета, чем по делу. Слышался приближающийся разговор:

– Да я тебе отвечаю: сосед мой русалку в Неме поймал, так с ней и живет, как с женой.

– А где ж он держит ее, в корыте?

– Почему в корыте. У него огород на Гороховку выходит. Он себе там купальню построил. Чего бы ты думаешь…

– Да построил и построил. С чего про русалку-то молва?

– Так ведь жены у него-то и нету, и в «связях, порочащих его, не замечен». А что не день – то в речку купаться!

– Ну и что. Я по несколько раз купаюсь – жара-то стоит.

– Да. Но бабы рассказывают.

– Тю! Та ты баб больше слухай, салага!

Они подошли к двери и громко постучали в дверь. Старший из них нагнулся к щели в двери.

– Нестор, старец перехожий. Это я, Кострома, царский посланник. Жив ли ты еще!

– Жив я еще, Кострома! Здоров будь… С какой вестью от царя нашего идешь: с милостью али немилостью, – Нестор приоткрыл дверь своей землянки и ответствовал, щурясь на яркое солнце.

– И тебе не хворать… А то, старец многомудрый, тебе лучше знать: милость я тебе принес, али дар пагубный. Сам ты царя испрашивал, небось тебе и более меня ведомо. Но только скажу, что велено мне: разрешает царь-батюшка отправляться тебе в дорогу за отроком разумным… – Кострома почесал кучерявый затылок и слегка шмыгнул носом. Двойная кольчуга на нем тускло поблескивала, а из-под нее виднелась красная, уже немного застиранная рубаха. Стоявшие за Костромой витязи смотрели на старца с интересом, но сохраняли молчание.

– Ну что ж, витязи, слуги государевы. Ступайте с миром. А царское веление я исполню в точности. Многая лета государю-батюшке!

– Многая лета! – отрывисто подхватили витязи и неспешно пошли обратно. И тут молчания как не бывало. Вновь начался разговор:

– А я слыхал, что мой сослуживец с самим лешим в карте играл. Ну прямо как с мы с тобой намедни.

– Брехня!

– Да не брехня! Правду говорит. Я вот тоже пойду с лешим играть, уж больно хочется Охотничье Счастье выиграть. Слыхал о таком. Камешек такой, а потрешь его – и всякая дичина к тебе сдаваться идет с поднятыми лапами.

Разговор и смешки потихоньку удалялись.

Нестор вернулся к себе в землянку, причесал серебристую бороду. Достав кремень, высек искру и зажег лампадку. Истово помолился на покрытый копотью образ, после чего стал посередине землянки и совершил рукой какой-то замысловатый жест. Внезапно все пространство вокруг наполнилось холодный бело-голубым свечением. Через несколько мгновений из двери землянки вылетел громадный пылающий шар, который, будь это ночь, был бы виден и за морем.. Потом шар схлопнулся и исчез. Нестор вышел из землянки, все лицо его было в копоти, а в бороде имелась солидная подпалина.

– Ну что же, посланник, приведи нам спасение! – старец медленно перекрестился и побрел, хромая, в лес.

И вновь из Некоторого царства перенесемся в город Электросталь, год две тысячи седьмой от Рождества Христова. В это время Никита, все еще сонный, шел по направлению к школе.

Можно было пойти через оживленную улицу, возле «Макдональдса», а можно было пойти через парк. Дорога через парк казалась привлекательнее; раскидистые старые липы замерли в утренней дымке, пахла запоздавшая в этом году сирень.

Внезапно в небе появился светящийся шар, размером с апельсин. Он дымился и переливался, словно мыльный пузырь, раскаленный до температуры начинающегося ядерного синтеза. Если вы сможете представить мыльный пузырь, доведенный до такой температуры, то именно так все и выглядело. Шар медленно проплыл над головой Никиты, и того охватил ни с чем ни сравнимый ужас. Что это? НЛО? Шаровая молния?

Бросив портфель, он со всех ног бросился бежать. Но шар не отставал от него, будто желая настигнуть и сжечь. Казалось бы, улица должна быть полна прохожих, ведь сейчас начало рабочего дня. Или выходного, для тех у кого пятидневка. Но все вокруг совершенно опустело. Он бежал и бежал, покрываясь холодной испариной. А шар преследовал его, не давая передохнуть.

Никита перестал узнавать родной город. Парк, с детства ему знакомый, в какой-то момент стал совершенно иным. Вместо асфальтовой дорожки почему-то неведомо куда тянулась грунтовка, покрытая непонятными следами, а вместо лип и каштанов, стройных тополей мальчика стали окружать вековые дубы и буки. Никита пытался найти убежище, в котором он мог бы спрятаться от пылающего преследователя, но тщетно.

Внезапно шар исчез. Никита упал на землю и попытался отдышаться. Пахло вокруг совершенно не так, как ему было привычно: не было даже намека на городскую пыль или бензиновую гарь. Оглянувшись, мальчик увидел вокруг себя незнакомый «кондовый» лес, пересекаемый широким грунтовым трактом.

От произошедшей перемены стало еще страшнее. Сердце билось в груди, готовое, казалось, разорваться. В висках бухали тяжелые молоты, а глаза застилала красноватая дымка.

На обочине дороги, как будто ниоткуда, появилась фигура старика в чудном одеянии. Старик смотрел на мальчика, улыбаясь немного с лукавинкой, но по-доброму.

– Чай заблудился, мил человек?

Никита ничего не ответил. Он даже не расслышал толком вопрос, а смотрел на старика, словно в забытии.

Нестор сразу понял, прежде всего по необычной одежде, что перед ним именно тот, кого он ждал. Вот уже второй день он дневал и ночевал в этой лесной глуши, чтобы не пропустить гостя из Волшебного мира. Теперь перед ним стоял худощавый паренек, выше среднего роста, с растерянными карими глазами. Немного сутулый, но в общем-то крепкий.

– Эй, парень, ты часом не глухой? Я спрашиваю, чай ты не заблудился? Вроде как не из наших мест.

Превозмогая дрожь, Никита ответил:

– Да, дедушка, заблудился. Совсем не узнаю, куда попал. А где я? Это Электросталь?

– Электросталь? Дивное название… Не слыхивал никогда о таком, хотя и много дорог исходил. А тебя часом не молния ли шаровая пригнала?

– Да, дедушка, – удивился Никита. – А откуда вы знаете?

Старик внезапно чему-то сильно обрадовался, чуть не захлопав в ладоши.

– Милок, так значит ты из Волшебного Мира. Как же мы все тебя здесь ждали!

– Дедушка, вы, неверное, обознались. Ни из какого я не Волшебного Мира. Я Никита Орлов, ученик девятого класса школы №34, города Электростали. И я просто заблудился…

Старик несколько насторожился.

– То есть как это? Не из Волшебного Мира, населенного мудрецами и кудесниками?

– Ну уж насчет мудрецов и кудесников, так у нас на них вообще дефицит. Едва концы с концами сводим.

Старик смотрел ошеломленными глазами.

– Обожди, обожди… Но ведь молния-посланец должна была привести мудрого отрока из Волшебного Мира. Так сказано в пророчествах. Один раз на триста с лишним лет, когда Солнце соединяется со своей тенью, можно послать молнию, и она приведет спасение.

– Так это вы молнии тут организовываете. И они устраивают нечто вроде… дыр в пространстве. Я когда-то фильм такой смотрел: вроде параллельных миров. «Звездные врата» или что-то в этом роде… – Никита несколько приободрился. Но тут до него вдруг дошел смысл слов старца. – Триста с лишним лет? Триста с лишним лет? Это что, чтобы меня вернуть домой нужно триста с лишним лет?

Повисло тягостное молчание. Никита уперся отрешенным взглядом в ствол дерева.

– Так ты все же не из Волшебного Мира? – с какой-то обреченностью вновь переспросил Нестор.

Никита ничего не ответил. Ему хотелось кричать и плакать, но он не мог; им овладела жуткая слабость. Сейчас бы упасть на землю, заснуть, а потом проснуться в своей постели, и осознать, что все это лишь сон. Но нет, все происходило на самом деле.

Нестор чувствовал почти тоже самое. Он ошибался. И все ошибались. Молния отправилась совершенно не туда, и привела совершенно не того. То ли слишком рано он отправил ее, то ли опоздал.

– Ну что ж, Никита Орлов, ученик девятого класса. Пойдем, все же, – Нестор взял мальчика под руку и повел с собой.

Они подошли к старой рубленной избе, потемневшей от времени и дождей. Над входом висел череп козла с длинными рогами. Не дойдя шагов двух до избы, Нестор остановился и закричал:

– Эгегей, хозяйка! Открывай, будь милостива!

Из избы послышался звон посуды, двери со скрипом отворились. На пороге стояла женщина средних лет, в белом платке, из-под которого выбивались рыжие волосы. На ней была вышитая блуза, а сверху – безрукавка мехом внутрь.

– Чего кричишь, старец Нестор? Кого привел ко мне?

– Мальчишку я привел к тебе, что вместо мудрого отрока молния привела. Отпоить его нужно от испуга и отчаяния.

– Что же, Нестор, не получилось что у тебя?

– Как видишь, Сычиха, что-то не сработало. Нет связи с Волшебным Миром, оператор отключил за неуплату. Принесла молния Бог знает кого.

– Что же ты царю-то скажешь, а? Он, болезный, много надежд на тебя полагал?

– Будет день, будет пища. А ты все же отпои мальчишку от испуга и кручины.

Никиту посадили на полати. Сычиха достала большой медный котел, поставила его на треножник и развела под ним огонь прямо на земляному полу избы. Дым уходил через отверстие в крыше. Комната наполнилась пьянящим чадом, от которого кружилась голова и невыносимо хотелось спать.

Сняв висящие на деревянной балке пучки разных трав, Сычиха принялась бросать их в котел, предваряя это произнесением каких-то заклинаний и заговоров. После всего она налила варево в небольшой горшочек и поднесла Никите.

– Возьми, испей, болезный…

– Что это?

– Сон-трава, кручину снимающая… Пей, пей, не бойся.

Никита принюхался к содержимому горшочка. Приятно пахло какими-то пряностями. Он медленно отхлебнул, потом еще. Варево было довольно вкусным, и напоминало какой-то диковинный кофе с корицей. На душе стало так спокойно и легко, тело медленно окутывала мягкая дремота… Никита уснул, и ему снилась школа, последний звонок и Денис Петрович, завуч по воспитательной работе, который почему-то был одет в рыцарские доспехи.

Сквозь сон Никита услышал разливистое пение петуха. Он открыл глаза и … Нда, он в старой избе, лежит на полатях. А по избе ходит боевитого вида, холеный черный петух. Захлопотав крыльями, он закукарекал еще громче прежнего.

Заскрипела дверь и в избу вошла Сычиха.

– Ну что, Никита Орлович, чай проснулся?

– Не понял. Какой чай?

– Чай? Ты чай проснулся, болезный?

– Спасибо, проснулся. Голова только трещит немного.

Никита попробовал подняться и ощутил, что каждая косточка его ноет. Ему никогда прежде не приходилось спать на голых досках. Да и не доски, а настоящий горбыль, едва не сучки из него торчат.

– Ой-ей.

– Что, не привык на жестком спать?

– Если честно, не привык. Дома у меня матрас ортопедический.

Сычиха удивленно подняла брови.

– Артапедическа матраца? Что же то за лежанка невиданная такая?

– Ну, это так сразу и не объяснишь. Но удобно очень.

Дверь со скрипом открылась и в избу вошел Нестор.

– Здоров будь, отрок! Добро ли спалось?

– Здравствуйте, дедушка.

Старец устало присел на лавку. Внимательно посмотрел на мальчика.

– Надо бы накормить мальца, а, Сычиха? Каши ему насыпь!

– Да насыплю, насыплю. А что дальше с ним делать будешь?

– К царю на завтра приведу – а там как Бог решит. Либо казнит нас царь-батюшка, либо в шелка оденет.

– Дедушка Нестор! – Никита растерялся, слушая речь старца, – Дедушка Нестор! А может вы меня домой отправите? Может есть какой способ?

– Может и есть, Никита. Да только мне он неведом. И не знаю я никого, кто смог бы тебе помочь. А нам придется за дело браться.

Никита широко распахнул глаза и даже приоткрыл рот от удивления.

– А какое дело?

– Мы ведь думали, что ты придешь из Волшебного Мира. Что снизойдет к нам мудрый отрок, что советом своим да словом дельным спасет народ и отечество во время тяжкое. А так как никакого другого отрока нет, придется тебе на себя эту ношу взвалить. Ведь царь-то, отчаявшись, снимет с нас обоих головы.

– Это что же получается, мне надо стать царским советником? Так, что ли?

– Ну да, Никита, вот и дело твое. Нелегко будет. Да ты поешь вначале.

Как там поет бывший кумир родителей Никиты Антонов : «Мечты сбываются, и не сбываются, они приходят к нам порой не т –а-ам». Вот что не там, так точно не там.

На столе уже дымилась горячая гречневая каша в чугунке, зажаренная луком и грибами. Аромат у нее был более чем аппетитным. Нестор вручил Никите большую деревянную ложку и пригласил к столу.

– Трапезничай.

– Дедушка Нестор. Расскажите мне пожалуйста, в чем же дело. Почему говорите о тяжких временах? И вообще, где я? Что здесь происходит?

– Ты ешь, Никита, ешь. Сегодня до вечера буду я тебе обо всем рассказывать, что тебе знать должно. Ты слушай меня, старика, внимательно, не перебивай, да на ус мотай.

– Хорошо дедушка. – Никита начал у аппетитом уминать кашу. То ли воздух здесь особый, то ли что иное, но никогда прежде Никита не чувствовал такого зверского голода. И никогда прежде каша не казалась ему такой восхитительно вкусной.

Нестор тоже молча съел свою порцию, вытер ложку и неторопливо молвил:

– Попал ты, Никита, голубчик, в царство царя Гороха, сына Кондратия, от Василия Мстителя род свой ведущего. Царь у нас добр и мягок, лишнюю кровь не льёт, в отличие от его прародителей. Вот те лютовали, упаси Бог! Чуть что не так – голова с плеч бряк. Да еще и не просто так, а с пыткой какой диковинной! Бррр! Ну да ладно, отвлекся я, старый хрыч. Но помни: он все же царь, ему другим обиды да оскорбления, особенно черному люду, спускать нельзя. Бояре царя нашего обсели – этих надо более всего опасаться. Коварны и жестоки, да и душу свою давно иноземным владыкам продали. Из всех бояр и служилых людей одному Кирилле Евсеичу, воеводе нашему, можно верить. Но и с ним ухо востро – как осерчает, то пощады не жди. Всюду достанут ратники его: ни в болоте не укроешься, ни за морем.

– Дедушка Нестор. А о самом царстве что можешь рассказать? Ну, там, территория, население, природные ресуры?

– Царство Данилино раскинулось с севера на юг на десять дней пешего пути, да и с запада на восток хороший ходок будет идти с неделю. Народу на земле этой много; мужиков, что подсчитаны, где-то тысяч триста наберется. Баб же и ребят и не считал никто и никогда. Да и чего их считать-то? К северу от нас плещется море Студеное, на нем два града стоит: Лапотный Порт и Весь. Стольный град наш, Горохов, стоит на реке Гороховке, что в Нему несет воды свои, а та уже – в Студеное Море. С востока с нами было ханство Берендеево, да теперь, как разбили Берендея, хозяйничают там заморцы. Далее на восток Дикая Орда. С западу вестфриды, такроманы и горыняне, все под пятой заморцев. На юге же саркабы.

– А кто такие заморцы? И где их страна?

– Ясное дело, за морем их страна. Если морем идти, сначала месяца полтора на запад плыть при попутном ветре, а там к югу еще дней пятнадцать, там и будет страна заморцев, самая мощная держава во всем мире. Нет никого, кто бы не слушал их.

– А есть какая-нибудь карта, где было бы все нарисовано?

– Карта? Не знаю такого. Это что, рисунок земель?

– Ну да. Без нее ж как ориентироваться. Только по устным рассказам? Вот, например, что у нас на границе с саркабами, есть ли какие города.

В глазах Нестора появился огонек приятного удивления. Он посмотрел на Никиту и улыбнулся.

– Да ты, Никитка, мыслишь разумно. Ты, чай, все меня, старика, испытывал. Ты ведь из Волшебного Мира, иначе и быть не может. Здраво судишь, не по годам.

Никита от услышанное похвалы залился краской.

– Ну что вы, дедушка. Я же уже повторял – я из простой средней школы, ученик 9-Б класса. И даже не отличник, а так, хорошист.

И тут Никита залился краской еще сильнее. Дело в том, что в этом полугодии он схлопотал целых три тройки: по русскому языку, по английскому и по музыке. Уроки музыки он вообще очень не любил, у него не было ни голоса, ни слуха; но учительнице музыки Раисе Захаровне просто казалось, что он не старается. И в результате с завидной регулярностью по этому предмету он получал в табель жирную, уродливую тройку.

– Непосредственно на границе с саркабами у нас стоит Мытный городище, в двух днях пешего хода от него – Барановец, а когда еще немного в сторону пройти, то будет город Красов.

– А вы все в днях пешего перехода меряете?

– Да, а как иначе.

– Нда, а карту составить вам конечно было бы нужно. Хотя это и не простая работа.

– А ты, Никитка, сможешь делу тому научить. Ты не бойся, в царстве нашем народ смышленый.

– Попытаюсь, хотя дело это действительно не простое. Надо знать и геометрию, и географию… Но это позже. А компас у вас уже изобретен?

– Не слыхал никогда о таком? А что это – компас?

– А приборчик такой, что всегда на север показывает. А хотя-бы магниты у вас находили? Ну камешки такие, что к железу притягиваются.

– Любящий камень? Да, этого у нас достаточно. Из копей возле Лапотного порта достают его, на потеху честному народу. Говорят, что он в деле сердечном помочь может. На любом базаре купчишки его продают девкам да бабам.

– О, это уже хорошая новость. Довольно полезный минерал.

– И что же в нем полезного: так, забава для детишек, да бабам и девкам обманка. Они, болезные, верят, что этим камешком можно притянуть пригожего женишка. Но ведь брехня это все, суеверие.

– Это конечно ерунда, суеверие. Но в остальном вы, дедушка, того… заблуждаетесь. Из него и компас можно сделать, и много чего полезного. Да что там: это крутая штукенция, можно такие в вашем царстве дела развернуть… А реки у вас есть?

– Конечно. Почитай всяк город на реке стоит. Стольный град Горохов стоит на Гороховке, а та впадает в Нему, на которой уже стоит Лапотный Порт. Нема – река весьма многоводная, идет к нам от самых саркабов на юге, с гор Ашканаза. И проходит Нема возле Красова, далее к Громобору и на самый Лапотный Порт.

Барановец стоит на притоке Немы Романце. А Мытный Городище – на озере Каркалай, от него до Немы полдня пешего пути.

– А что вы выращиваете?

– Да как и все: гречиху, рожь, ячмень. Поля вокруг реки Гороховки славятся своим горохом да капустою. В лесах собирают дикий мед, растят лен да пеньку, чтобы ткать одежу. С саркабами обмениваем лен и зерно на шерсть и шелка, и баранину от саркабов возим. В Студеном море множество рыбы.

– Понятно, а где мы находимся непосредственно сейчас? В смысле, возле какого города?

– Сейчас гостим в деревне Митино, рукой подать до стольного Горохова. Завтра-послезавтра явимся к царю.

– А можно прежде посмотреть на Горохов. Что он представляет из себя.

– Можно. Только одежу я тебе принесу простую, нашенскую. Не нужно тебе взоры притягивать: вокруг полно соглядатаев иноземных.

Нестор поднял и вышел. Вернулся он примерно через час и принес с собой какую-то грубую рубаху, полотняные серые штаны, лапти лыковые.

– Переоденься, Никитка. Да пойдем с тобою, прогуляемся по Горохову.

Одежда была довольно грубая и непривычная, кроме того, не совсем по размеру. Одев ее, Никита чувствовал себя ожившим огородным пугалом. Нестор внимательно осмотрел мальчика и остался вполне доволен:

– Ну что ж, совсем нашенский. Крестьянский сын. Такой внимания привлекать не будет. Пойдем же, неспешно.

Они вышли. Идти в лаптях было очень непривычно, казалось, к ногам прицепили корзинки. Заявление Нестора о «рукой подать» было явной метафорой. Идти пришлось часа два с половиной по грунтовой каменистой дороге, вокруг тянулся бесконечный мрачный лес, которому не было конца и края. Когда Никита совершенно уже выбился из сил, показались блестящие на солнце купола церквей, каменные и деревянные дома. Вокруг города высился каменный вал, высотой в три-четыре человеческих роста. На дороге показались прохожие.

Тут мальчик обратил внимание на то, что здешние жители высоким ростом не отличаются. Когда Никита впервые увидел Нестора, а затем Сычиху, он не удивился – они были относительно невысокого роста, пониже его, пятнадцатилетнего, на полторы головы, но такое бывало и в его мире. Но теперь он обратил внимание, что Сычиха и Нестор были среди других даже чуть выше среднего. А в среднем рост жителей этого мира составлял не более чем метр пятьдесят – метр шестьдесят. Со своими метр семьдесят два с половиной он выглядел намного больше и старше, нежели это было на самом деле.

К городским воротам двигалась вереница повозок, груженная всяким товаром: рыба, зерно, яблоки. В повозки были запряжены худые и замученные лошади, а от несмазанных колес раздавался противный скрип. Сюда же шел пешком всякий люд: монахи в черных клобуках и котомками за спиной, крестьяне в полотняных одеждах, торговцы, обвешанные корзинами.

– Вот он, стольный град Горохов! Силища! – промолвил Нестор, остановившись.

На Никиту особого впечатления город Горохов не произвел. Городской вал казался совсем невысоким и уже порядочно обветшалым. Узкие улочки между преимущественно бревенчатыми домами представляли собой всю ту же глинистую грунтовку, что и путь до деревни Митино. Людей было довольно много; они все были одеты так, как в мире Никиты одевались бомжи, все было заношенное и блеклое, единственно, что несколько чище чем у бездомных.

От городских ворот они прошли немного и оказались на торговой площади. Здесь толчея была невероятная. Хриплым голосом кричали зазывалы, торговцы и ремесленники нараспев расхваливали свой товар:

«Эгей, мил человек, подходи, посмотри,

Зерна на рубль меры три,

А к нему в придачу,

Пряник на удачу».

Чуть поодаль раздавался голос мыловара:

«Не проходи –ка мимо,

Возьми золы да мыла».

Пасечники в своем ряду зазывали покупателей:

«Ай медок-то у меня,

Отблеск как у янтаря,

Сладок словно райский плод,

У архангельских ворот».

Сапожники, кожевники, кузнецы, крестьяне, ткачи, купцы торговались между собой, спорили, громко били по рукам. Людской гул напоминал жужжание растревоженного улья. На подмостях выступали скоморохи, кувыркаясь и потрясая какими-то погремушками.

Глава 3

Царь принимал сегодня иностранных посланцев. Аудиенции ждали иноземные дипломаты, купцы. Первым царь принял у себя Герхарда Тусса, посла вестфридского.

– О Великий царь Данила, Владетель земель от Студеного Моря до Саркабской пустоши, – напыщенно и витиевато начал свою речь Герхард Тусс. – Позволь мне, царь, зачитать тебе ноту моего Величайшего Государя Вестфридии, Карла Тридцатого Мышиный Хвостик.

– Милостиво позволяю, – царь со скучающим видом подпер щеку.

Иноземец начал зачитывать послание, все более переходя на речь с жутким вестфридским акцентом. Чтобы читателям было понятнее, что это за акцент, скажем, что более всего он похож на то, как говаривают на русском коренные прибалтийцы: латыши и эстонцы. Причем те из них, которые презирают, по своему обыкновению, все русское.

От напряжения его лоб покрылся испариной, а глаза опасливо бегали, то опускаясь, то вновь поднимаясь на царя.

«Я, Величайший Повелитель и Государь Вестфридии, Карл Тридцатый Мышиный Хвостик обращаюсь к тебе, царь Данила, дабы не было между нами разногласий и распрей, и все вопросы, имеющиеся перед нами, мы решали как добрые соседи.

Являясь Величайшим Повелителем и Государем Вестфридии и одновременно Главою комитета по развитию и расширению Истинной Культуры, я напоминаю тебе о том, что вами взяты обязательства поддерживать эту организацию. Поэтому прошу вас в кратчайший срок предоставить в распоряжение комитета:

1) 

Зерна ржаного и пшеничного в равных соотношениях – не менее 800 000 бушелей. Отгрузку произвести не позднее августа сего года на корабли нашей державы.

2) 

Золота на сумму 1000 золотых гульденов, можно в вашей валюте по курсу, установленному Казначейством Вестфридии на момент оплаты.

3) 

Людей работных, знающих мастерство каменной кладки и мощения дорожного – не менее 500 человек, на срок не менее 5 лет.

4) 

Женщин, молодых и здоровых, красивых лицом и хорошо сложенных – для выполнения прачечной службы. Не менее 1000 человек.

Сроки выполнения обязательств – август – октябрь сего года».

Царь стал совсем грустным. Сидя на троне, он принялся задумчиво пощипывать бородку.

– Так что же, царь, ответишь ты государю моему.

– Что ж, уважаемый Герхард. Не первый раз ты уже у нас, сам знаешь, что люди мы бедные, темные. Передай своему государю, что от обязательств мы не отказываемся, но размеры взносов считаем существенно завышенными и не соответствующими нашим скромным возможностям. Зерно мы пошлем, но вполовину менее затребованного, злата у нас в вольном обороте нет, и посему просим перенести плату на следующий год. С тем ступай, и передай мое почтение Карлу Тридцатому.

– Царь, а как же насчет людей: работных и женщин.

– Э, да с каменщиками у нас вовсе дело слабо поставлено. Коли наберем человек сто, да и то почитай старики одни. А с женщинами… Приходи-ка, Герхард, денька через два, о том и потолкуем.

Посла с почестями выпроводили из зала для аудиенций.

Зашли саркабские послы с толмачом. Они хотели договорится о пропуске через Мытное городище каравана с шерстяными тканями.

– Ну что, товарищи купцы. Большой ли караван хотите пропустить?

Вперед вышел нанятый ими толмач. Он повторил вопрос на саркабском наречии. Купцы оживились.

– Большой караван. Двести верблюдов с шерстяными тканями.

– И куда везем ткани?

– В Лапотный порт, а далее в страну заморцев.

– Сколько дадут за пропуск?

– Заморский золотой гульден за каждые десять верблюдов.

Царь задумался.

– Два гульдена за десять верблюдов.

Купцы замялись.

– Гульден за десять верблюдов, иначе они повезут ткань через бывшее Беренедеево царство.

– Ну, это они погорячились. Через бывшее Берендеево ханство они ничего не довезут: там такие беспорядки, что не дай Бог. Одни заморцы только и проводят свои караваны, да и то воинов своих посылают более, нежели верблюдов. Ну ладно, гульден за десять верблюдов и товар с каждого седьмого верблюда они продают нам по сносной цене.

– Почем предлагает царь купить ткани?

– Продавайте по семь наших копеек за локоть, это будет справедливо.

Купцы переглянулись и согласно закивали головами.

Потом были еще бесчисленные посланники и купцы, и всякие иноземцы, которые имели свое дело к царю Гороху.

Последним зашел посол заморцев Мэтью Ваккони.

– Прекрасно выглядите, царь. Как ваши дела?

– Прекрасно, спасибо. А ваши? – процедил сквозь зубы царь, блистая, как и его гость, широкой улыбкой-оскалом.

– У вас отличный стоматолог, царь! Вы ему не зря платите.

– Спасибо. Это у меня от природы такие крепкие зубы.

– О, ваше счастье. Вы знаете, наши стоматологи ломят невиданные суммы. – Мэтью деланно засмеялся над своей же шуточкой.

«Ну что за манеры такие у этих заморцев!» – думал про себя царя, продолжая ослепительно улыбаться.

– Я вот решил вас навестить по одному скользкому вопросу. Ну, наверное, вы уже догадались в чем дело, не так ли, царь?

– За долгами явились?

– Ну что вы, вы же нас знаете. Мы все понимаем: тяжелое положение, экономический спад и все такое прочее. Мы предлагаем всего лишь рефинансировать ваши денежные заимствования.

– Извините, посол, – царь продолжал неистово растягивать губы. – В чем именно состоит ваше предложение.

– Мы предлагаем вам выдать новый кредит под более мягкие условия, чтобы он покрыл ваши старые долги. Почти никакого процента, так, только для компенсации инфляции…

– Господин Ваккони, это заманчивое предложение. Но какие дополнительные условия вы предлагаете?

– Да ну что вы, сущие пустяки. Все в рамках международной законности, вы же нас знаете. Просто вы позволяете нам разместить часть наших войск на юго-востоке вашей замечательной страны. Вы же понимаете, для нас очень важно противостоять угрозе мятежников, что еще бесчинствуют в многострадальной земле бывшего диктатора Берендея.

– Хорошо, господин Ваккони. Какой контингент вами предполагается разместить.

– Это предположительно будут две крепости, поблизости вашего города Барановца. В них небольшой гарнизон лучников, не более десяти тысяч, и конных тысяч пятнадцать. Мы предлагаем вам так же воспользоваться услугами нашей армии в обороне от мятежников, бродящих возле ваших восточных окраин. Это вам обойдется совсем недорого: и вы сможете жить спокойно, и сократить ваши военные расходы.

– Конечно же, мы подумаем над вашими словами. А насчет крепостей – кто же может противится предложениям, сделанным с вашей стороны, – Горох сделала ударение на «с вашей стороны». Ваккони поднял глаза и пристально посмотрел на Гороха, потом улыбнулся.

– Вы отличный правитель, царь. Я рад нашему взаимопониманию.

Закончив многочасовую аудиенцию, царь встал с трона и направился в трапезную. На ходу бросил секретарю, монаху Илизару, ведущему записи:

– Илизар, пригласи-ка, дружок, ко мне воеводу нашего Кириллу Евсеича! Поговорить мне с ним надо с глазу на глаз.

В трапезной было накрыт довольно скромный по царским меркам стол. Сев за стол, царь Горох обхватил голову руками. В голове шумело от усталости.

Дверь открылась и в трапезную вошел Кирилло Евсеич.

– Садись, воевода, напротив меня. Надобно мне с тобою пошептаться.

Кирилло Евсеич с грохотом отодвинул тяжелый дубовый стул, и мягко уселся на него. Стул слегка крякнул под тяжестью его богатырского тела.

– Слушаю тебя, государь-батюшка.

– Заморцам сегодня дал разрешение разместить подле Барановца две своих крепости с гарнизонами.

Глаза Кириллы Евсеича удивленно расширились. В ответ царь скорбно закивал головой и продолжил:

– Десять тысяч лучников да пятнадцать тысяч всадников. Да-да, радость небольшая, а точнее полный три четырнадцать пятнадцать, сам понимаешь. И думается мне, что нужно нам в том районе ждать нападения со стороны так называемых мятежников, а точнее полевых командиров, которых развелось немало на бывшей Берендеевой земле. Так что, воевода, нужно придумать что-нибудь в этой стороне. Усиль гарнизон Барановца чем сможешь, да и людей пошли туда таких, что в военном деле опыт имеют. А рекрутов новых убери на …

– На центральное направление… – подхватил Кирило Евсеич.

– Все равно, главное на… чтоб не путались под ногами. Незачем пацанву губить понапрасну.

– А может, государь, погорячился ты с разрешением. Зачем же мы пускаем себе под мягко пузо волков?

– Твоя правда, конечно. Да только когда б не согласились – что им стоит устроить здесь повторение Берендеевского сценария?

– Так ведь, царь-батюшка, может тот сценарий они уже разворачиваю. А это всего лишь прелюдия, подготовка плацдарма, чтоб сожрать нас со всеми потрошками. – Кирило Евсеич каждое свое слово сопровождал не сильным, но доказательным ударом кулака по дубовой полированной столешнице.

– Ты воевода того… Не горячись… Царь я, али не царь… – глаза Гороха мелькнули секундным гневом. Потом он опустил голову и продолжил, будто жалуясь:

– Ой, не знаю, может и ошибочно я поступил. Да что уж теперь? Кстати, и вестфридец наш тоже зубки показал: дань требует. Естественно, для общих нужд с заморцами. Как обычно.

– И велика дань?

– Солидно. Почти миллион пудов зерна ржаного и пшеничного поровну к августу месяцу, пятьсот каменщиков на пять лет да тысячу баб пригожих, ясно для чего.

– Трудное дело. Совсем трудное, – вздохнул Кирило Евсеич.

– Вестфридцам добро было б дать по зубам, да и войско у них не такое уж и сильное. Хоть и вооружено добротно, да малочисленно и без опыта. Одна беда: за вестфридцев сразу станут горой заморцы. А с ними воевать – дело дрянь.

Кирило Евсеич сокрушенно покачал головой:

– Истинно говоришь, надежа-государь. Воевать с заморцами – дрянь-дело. Вон пятую армию Берендея, такое соединение, как вся наша рать по всем землям, в четыре дня окружили и перебили. Но миллион пудов зерна. С таким подходом не миновать голода. Это ж почти на сорок пять тысяч человек годовой паек. Взбунтуется народ, государе.

– Ну мы миллион и не дадим. Будем как-нибудь выкручиваться. А насчет пятой берендеевой армии, так сами виноваты – чего ждали, пока им все снабжение перережут. Что такое армия без снабжения? Что конь без еды: первый день седока несет, второй – едва себя тянет, а на третий ложится и подыхает. Вот за четыре дня его и одолели. Скажи-ка, Кирило Евсеич, а сколько нынче мы войско выставить можем?

– Да немного, царь-батюшка. Войско ведь кормить нужно, а у нас недороды. Да и на вооружение денег нет. На одного воина сколько нужно крестьян да работных людей, чтобы всем снабдить нужным: и оружием, и едою, и фуражом. А с нас во всякие Международные фонды взаимопомощи все время столько стягивают, что едва мужик-землепашец сам кормится да жене с детишками крошки оставляет. Куда же нам еще солдат прокормить, да коней.

Перед глазами царя встали картины тяжелого голода, который пережили селения на востоке царства в прошлом году. Он вместе с Особой комиссией поехал тогда выяснять положение дел, и застал пустые дома и валяющиеся на улицах трупы истощенных людей, обглоданные кости лошадей с выпирающими ребрами. И только черные вороны чувствовали себя вполне достойно среди страшного ландшафта. Докладывали о случаях каннибализма, когда обезумевшие от голода люди сжирали собственных детей. Царь горько вздохнул.

– Согласен, нельзя нам сейчас воевать. Вот бляха медная, на поясе носимая! Но что же делать будем? Кстати, а как там наш Нестор со своим мудрым отроком?

– Да не показывался еще. Но говаривали, что будто бы где-то в Митино он сейчас. Подождем денька три, и наведаемся, если сам не придет. Да только не верю я в то дело.

Глава 4

От базарной суеты у Никиты кружилась голова. Более всего в этот момент ему хотелось вырваться на какой-нибудь такой простор, где бы не было этой бесконечной вереницы людских лиц, одежд, рук.

– Дедушка Нестор, дедушка Нестор. Пойдем к реке!

Нестор обернулся, взял Никиту за руку и сказал:

– К реке – так к реке. Держись крепче, как бы не потерялся в толпе.

Они шли и шли через толпу. И наконец, за одним из домов заблистала водная гладь. Воздух стал свежим и приятным, от реки веяло прохладцей.

Присев на камень, старец и мальчик облегченно вздохнули.

– Ну и толчея.– молвил Нестор. – Даже у меня, привычного, голова закружилась.

– А где здесь пристань? – мальчик начал внимательно рассматривать берега.

– Так вот же она! – Нестор показал пальцем на отдаленное строение.

Если по-хорошему, то эта пристань напоминала небольшую лодочную станцию. В реку уходили скромные деревянные мосточки. – А вон видишь, и баржу из Лапотного Порта ведут!

По берегу двигалась группа оборванных, грязных людей, которые тянули на длинной веревке несуразную деревянную посудину, доверху нагруженную всяким товаром.

– Это что, вот так вот у вас баржи и ходят?

– А то как же, бурлаки ее тянут. В барже поди пудов тысячи две будет. Иначе ее и не проведешь.

– Нда, эту проблему надо будет в первую очередь решать. Так далеко не уедешь. Транспорт – он основа всего. Вам надо будет какой-нибудь, к примеру, паровой буксир сделать, что ли.

Когда баржа подошла к пристани, ее привязали с деревянной тумбе, положили мостки и начали разгружать. С десяток людей, словно муравьи, бросились на баржу и начали тащить разные корзины, мешки, свитки.

Когда Никита смотрел на баржу, которую тянули бурлаки, ему вспомнилось, как совсем недавно он мастерил игрушечный пароходик. Родители на весенние каникулы отправили его погостить у бабушки, а сами уехали отдыхать в Египет. Решили себе устроить романтический медовый месяц на двадцатую годовщину свадьбы, естественно, что его присутствие не предусматривалось. Как же он тогда расстроился…Брата хотя бы отправили к морю отдыхать. А его, словно ссыльного декабриста, отправили в глухомань без компьютера и Интернета!

Единственное, что было из развлечений в бабушкином доме – это небольшая речушка в конце огорода, которую можно было назвать речкой только в период осеннего половодья, и пыльные связки старых книг на чердаке. Хотя он считал себя взрослым и солидным, но при отсутствие постороннего наблюдения и иных альтернатив, он предавался забавам, достойным куда более «мелких». А что, если нет тебе ни клуба, ни дискотеки, ни компьютера!

Сразу же отбросив «Историю ВКП (б)» и избранные сочинения Ленина, он принялся за потрепанную «Занимательную физику» Перельмана. Вдохновленный красочными описаниями, решил собрать из маленькой жестянки, куска дерева и таблетки сухого горючего реактивный паровой кораблик. И надо сказать, эксперимент получился тогда довольно удачным: игрушечное суденышко довольно резво проплыло несколько сот метров по речушке, причем против течения. Конечно, он, как всякий подросток, считающий себя взрослым, до этого пробовал курить подозрительного вида траву, растущую на подворье (от нее только саднило в горле), пробовал даже начать ухаживать за соседской девчонкой – одиннадцатиклассницей. Но на том фронте его довольно быстро отшили… Ну и хрен с ней, с дылдой самовлюбленной! Что делать? Благо, домик бабушки стоит на отшибе, никто его не видит, а бабушка целый день работает вахтером на местном зерноскладе. Так что можно предаваться всякой ерунде, и не бояться, что тебя засмеют.

– Ну вот, по крайней мере, у меня уже есть две мысли, как улучшить ваш речной транспорт. Нужно поcтроить паровые буксиры и внедрить контейнерные перевозки. – глубокомысленно произнес Никита.

– Мудреные и непонятные ты слова лопочешь, Никита. Я ничего не разумею из того, что ты говоришь.

– Ничего, это я нарисую и объясню, а когда бы мне умелых кузнецов и плотников, то не сложно было бы все это и собрать.

– Так пойдем, я тебя отведу к кузнецу Мокруте, получше его кузнеца не сыскать. Поговоришь с ним, расскажешь, а он и сделает то, о чем ты задумал. Споро и ладно работает Мокрута со своими ребятами.

– А далеко живет Мокрута?

– Далече. Но ты не беспокойся. Мы у Сычихи сегодня ночевать не будем. У Мокруты в кузне и останемся на ночь, он хозяин хлебосольный, не обидит.

Они поднялись и двинулись вдоль реки. Часа через два послышался вдали стук молотов.

– А вот и кузницы. На самом отшибе – Мокрутина . Туда и пойдем сейчас.

Когда они открыли дверь, казалось, попали в ад. Кузнечный горн полыхал жаром, раздуваемым молодым пареньком. А со всех сторон работали кузнецы и молотобойщики, наполняя воздух звоном металла. Увидев в углу крепкого мужчину, около сорока лет, Нестор подошел к нему и поздоровался.

– Ну здравствуй, Мокрута, Святополков сын. Как живешь-можешь?

– Здрав будь, старец Нестор. Рад видеть тебя! Что тебя привело ко мне?

– Да есть у этого отрока к тебе дело. Ты не смотри, что он отрок: он дело знает весьма необычное и премудрое, государственной важности. Его, кстати, Никитой Орловичем кличут.

Кузнец отбросил молот и протянул свою крепкую руку Никите.

– Здоров будь, отрок Никита!

– Здравствуйте.

– Ну, рассказывай свое дело.

Никита поначалу растерялся, но потом все же взял себя в руки.

– Баржи у вас водят бурлаки. В чем прикол, я не пойму. Можно было бы хотя б лошадьми водить. Но ладно, я предлагаю сделать так, чтобы они двигались силой пара, причем реактивной. И сооружение не такое, чтоб сложное.

– Ну, лошадьми, допустим не везде получается. А паром – мы такого никогда не слыхивали. Нечто можно кастрюлькой баржу двигать против течения?

Никита достал заостренную палочку и принялся ею чертить на песке, рассыпанном внутри кузницы.

– А можно, это я точно знаю. Главное в этом деле – прочный и довольно большой котел. Его бы сделать цельным из чугуна или из бронзы. Там будет довольно большое давление, надо, чтобы не разорвало. Под этим котлом сделать топку, желательно с колосниками. Через сам котел от топки провести трубы, по которым вверх будет проходить горячий дым. Сбоку к котлу приделываем такое сопло, чтобы сужалось к концу. Ну и конечно надо придумать какую-нибудь задвижку, чтобы регулировать количество вырывающегося пара.

– Нам на такую работу надо бы недели две-три, да и то с ливарниками надо посоветоваться. Котлы мы большие правда делали, опыт, так бы сказать, имеем. Для кухни царской скороварные котлы месяцев пять назад доставляли. У-у-у, громадные быки были, чтоб юшку для пяти тысяч человек можно было в них сварить. Когда Никита будет во всем нам подсказку держать, то должно быть управимся.

– Ну, – заговорил Нестор, – Никита у нас человек занятой, государственными делами обременен. Но заходить будет. Ты, Мокрута, держи все в секрете. Окромя тех, кому по необходимости построения, никому ничего не говори.

– Дело ясное, Нестор Иванович! Мы ж люди работные, да не простые: в особом приказе царском состоим. Что ни работа, то либо тайна государева, либо дело секретное.

Затем Мокрута пригласил Нестора с мальчиком разделить с ним ужин. Была это пареная репа с каким-то жиром и небольшой кусок изжаренной баранины. А когда стало смеркаться, хозяин постелил гостям на лавках и пожелав им доброй ночи, сам заснул богатырским сном.

У Никиты тоже уже начали закрываться глаза, когда он увидел в уголке кузницы какое-то слабое свечение. Неизвестно откуда появился маленький человечек с бородой, одетый в кожаный фартук и кожаные штанишки. В руках он держал небольшой молоточек.

– Ой, вы гном?

Человечек смутился, а потом внимательно посмотрел на Никиту.

– А ты чего не спишь, дитя неразумное. На то людям дана ночь, чтоб спать, и нас, обитателей ночного мира, не тревожить.

– Да вот, не получилось уснуть. Все уже спят – а я все нет.

– Бывает.

– А вы все-таки гном?

– Ну почему же, я кузничный. С деда-прадеда кузничные мы, с банными и домовыми в родстве состоим.

– И чем вы занимаетесь?

– Ведомо дело: доброму хозяину помогаем, злому – вредим. Когда добр кузнец, и порядок у него – тогда мы всякую работу за него доделываем, огрехи выправляем. А когда злой да пьяница – тогда мы горн гасим, железо пережигаем, инструмент крадем.

– А теперь вредить или помогать будете?

– Отчего же вредить. Лучше Мокруты кузнеца и не найти: и к людям добр, и хозяйство держит в порядке, и нас, кузничных, не обижает: воды оставляет, инструмент бережет. А ныне слышал я будет ему тяжелая работа, большое дело, невиданное. Реактивная сила на корабль. Эвона как!

Никита хитро улыбнулся, но смолчал. Человечек, бормоча себе под нос какие-то заклинания, принялся хозяйничать в кузнице. Что-то поколдовал над горном, зачем-то замел металлическую стружку возле верстака. Наблюдая за бородатым человечком, Никита почувствовал, как его глаза постепенно закрываются, а сам он проваливается в глубокий сон.

Глава 5

Утро началось как-то необычно. Не было ни петушиного кукареканья, ни каких-нибудь утренних звуков. Зашел слуга и сказал.

– Извольте умываться и следовать в зал для собраний. Там уже собраны грамотные люди, коих отрок будет учить рисункам земли.

– Ой, мне же нужно подготовится. – растерялся Никита, – Нужно: блюдце с водой, небольшая деревяшка, любящий камень и гвоздь. И еще кусок полотна, плоская доска, жердь, а также пила и вообще, принесите весь возможный инструмент.

Слуга несколько удивленно кивнул головой.

Кое-как умывшись, Никита обнаружил, что вместо вчерашней одежды возле его кровати лежит стопка странных вещей. Там были красные шелковые штаны, расшитый золотом и жемчугами кафтан, красная косоворотка, а у кровати стояли сапоги из мягкой кожи.

– Что, мне одевать этот попугайский наряд?

– Добрый наряд, какой и должен быть у царского советника. Генеральская форма. Великую милость тебе царь оказывает.

Одежда была маловата, и стесняла Никиту. Ему в ней было очень неуютно. Последний раз Никита чувствовал себя так первого сентября, когда мама и бабушка общими усилиями натянули на него костюм из искусственного шелка и галстук.

В зал перед Никитой зашли сначала слуги, которые тащили разные деревяшки и инструмент, затем зашел некто вроде камердинера или дворецкого (Бог знает, как называется его должность) и торжественным голосом объявил:

– Его Превосходительство Никита Орлович, действительный тайный советник, отрок из Волшебного мира.

Заходя в зал, Никита почувствовал, как у него засосало под ложечкой. В зале сидели солидные степенные люди, которые впились в него внимательными взглядами. Слова застряли где-то в глубине горла и никак не желали выходить наружу.

– Здрав будь, отрок! – поднялся со своего места самый солидный.

Никита кивнул в ответ головой.

Нужно было рассказывать о картографии, но именно в этот момент все мысли будто испарились. В голове была мучительная пустота. Ситуация напоминала ту, в которую он не раз попадал, стоя у доски на уроках Антонины Павловны, их географички.

– Что ж, отрок, расскажи нам о премудростях дела твоего, о том, как писать рисунки земель.

– Карты, – начал было Никита и закашлялся. Во рту пересохло от напряжения.

– Да, карты, слыхали некоторые уже из нас это слово. Сам государь нас к себе вызывал, дабы мы отправились к тебе премудростью этой овладевать – неспешно, немного «окая» ответствовал облаченный в черную шелковую рясу священник. Может быть, был он епископом, может быть аббатом. Сложно сказать.

– Так вот, карты – это изображение местности, выполненное на плоскости в определенном произвольном масштабе, – выдавил из себя Никита. Прозвучало это настолько неестественно, настолько не его словами, что он поперхнулся во второй раз. Все важно переглянулись.

Взяв себя в руки, Никита решил продолжить.

– Прежде всего, для того, чтобы нарисовать карту, нам необходимо иметь соответствующий инструмент. Нужно иметь планшет, желательно с опорой, визирную линейку, компас и карандаш, в вашем случае – кусочек древесного угля. И еще нам нужен угломерный инструмент, что позволили бы определять расстояние до предметов.

Из всей этой тирады, похоже, гости поняли только «кусочек древесного угля».

– Начнем с изготовления компаса. Для этого возьмем маленький кусочек дерева и ножом сделаем в нем углубление, – Никита дрожащими руками принялся выдалбывать в деревяшке паз. Получилось несколько халтурно, но…лучше, чем можно было ожидать, учитывая волнение.

– Потом в паз вложим магнит, или как вы его называете, любящий камень, а сверху привяжем бечевой гвоздь. Вот так… – он отдал свою поделку самому солидному грамотею. Все бросились с любопытством осматривать сделанное.

– Теперь наливаем в блюдце воды, кладем нашу импровизированную стрелку, чтобы она плавала. И оп-па… стрелка становится в нужном направлении. Покрутим блюдце… и оп-па. Все равно оно поворачивается туда, куда надо.

Из массы солидных людей вырвался вздох удивления, все повскакивали со своих мест, чтобы лучше рассмотреть происходящее.

– Вот так чародейство, – выдохнул один из грамотеев.

– Невиданное дело: гвоздь-то заколдованный, сам вращается! – вторил ему другой.

Епископ важно поднял руку с указательным пальцем вверх:

– Царь наш нас не допустил бы до дьявольского чародейства и прочей погибельной деятельности, ибо он есть Помазанник Божий, и потому сие прошу чародейством не называть! Особенно в присутствии духовных лиц. Это наша парафия: что считать чародейством, а что нет, кого подвергать за непотребное деяние анафеме, а кому во всех храмах хвалу воздавать!

– Вы, совершенно правы, это не чародейство, законы природы. – Никита поддержал церковника и почувствовал огромное облегчение. Солидные грамотеи удивлялись, словно малые дети в цирке. Какое-то время все были поглощены процессом наблюдения за диковинной штукенцией. Никите едва удалось усадить всех по местам. Дальше, он знал, будет труднее: шла скучная часть «урока».

– Нужно собрать планшет с визирной линейкой. Для этого отрежем жердь так, чтобы она была на уровне подбородка. К торцу жерди приколотим плоскую доску. К доске прибиваем реечку, но не сильно, а одним гвоздиком, чтобы она легко двигалась. Реечку размечаем на равные промежутки, например, на величину моего пальца… Ножиком делаем зарубки.

Никита совершенно уже окреп духом. От былого волнения не осталось и следа. С изготовленным планшетом они вышли из избы и прошли к реке.

Один из царских грамотеев тихо ворчал:

– Виданное ли дело, чтобы дворянского звания человек из древнего рода жерди пилил и гвозди забивал. Не наше дело сим презренным трудом заниматься…

Услыхав это, Никита замер. Вся степенная толпа приостановилась, внимательно и даже со страхом вглядываясь в переменившееся лицо девятиклассника. Откуда-то изнутри возникла злость на фарисействующего боярина.

– Какое же ваше дело, господа-товарищи? Роптать на царя и чваниться своей исключительностью?

Все важные грамотеи со страхом расширили глаза. В их воображении почему-то всплыли картины из эпохи Василия Мстителя, когда никто не смотрел ни на родовитость, ни на былые заслуги. В словах отрока они услышали угрозу, как сверкание меча, на мгновение вынутого из ножен.

– Не гневайся, Ваше Превосходительство! По неразумению мы так говорили.

Никита сам удивился произошедшей в нем перемене. Еще утром, заходя к этим важным людям, он сам испытывал страх и волнение. Он боялся, что его никто не будет слушать, ему хотелось понравится аудитории. Теперь он чувствовал совсем иное. За спиной стояла власть, и все гордые, важные, спесивые знали об этой власти и не смели ей перечить. И уже не он должен был плясать перед ними на задних лапках, а вовсе наоборот.

– Слушаем дальше… и смотрим внимательно! Ну вот. Теперь кладем на планшет кусок ткани, причем угол нашего платка должен находится так, чтобы визирная линейка лежала по диагонали. С помощью компаса выясняем где у нас север, а где юг. И проводим на платочке стрелочку «север-юг». Выбираем самые приметные предметы на местности. Называется ориентиром. Допустим, монастырь за рекой, вон тот вековой дуб, – Никита протянул руку, – и башенка царской дачи… Ничего не меняя, не поворачивая, наводим линейку на каждый из этих предметов и проводим линии. Это оси направлений. Ну как, понятно?

– Более – менее… – прогудели грамотеи.

– Теперь, – продолжал Никита, – будет сложнее. Теперь нам надо замерить расстояние до наших ориентиров. Как это сделать, когда напрямую к ним не пройти, и мерную веревку туда не протянуть?

Все переглянулись.

На конец Никита приберег самую скучную «пилюлю». Давать инструктажи – вообще не слишком благодарное занятие. Пока какое-либо дело совершаешь сам, оно кажется простым и даже немного интересным. Но как только его начинаешь подробно объяснять, то получается такая редкостная тягомотина, что прямо плеваться хочется. А от того, что эту самую тягомотину в разных вариациях приходится повторять не один, и даже не два раза, начинаешь испытывать приступы злобы на весь мир. Почему школьные учителя в большинстве своем такие нервные и психованные? А вы попробуйте из года в год повторять одну и ту же белиберду, при том, что ее еще и не очень-то кто хочет слушать. Да от этого с ума сойти можно.

– Для этого нам нужен вот такой инструмент, – Никита принялся вновь мастерить, все показывая. – Сначала берем широкую доску и к ней под прямым углом прибиваем первую реечку. Понятно?

Грамотеи согласно закивали, но внимание упало до нуля. Они устали, хотя и стремились не показывать этого. Пришлось организовывать небольшой перерыв, во время которого грамотеи травили местные неприличные анекдоты. При этом важные церковники хотя и осуждающе посматривали на распоясавшихся светских грамотеев, тем не менее улыбались. После «кофе-брейка» занятие продолжилось.

– Итак. Смотрите. Чем длиннее мы возьмем доску, тем точнее можно будет промерить расстояние. Вторую прибиваем с другого конца доски, но на одном гвоздике, чтобы она была подвижной. Все это устанавливаем на опору. И теперь нам нужно наш инструмент откалибровать, то есть настроить. На ровном месте ставим наш инструмент, и кто-нибудь из вас отходит от него на двадцать шагов. Наводим сначала одну реечку, затем другую на нашего человека. Ставим рисочку и пишем – двадцать шагов. Потом таким же образом двадцать пять, тридцать и так далее. С этим инструментом можно замерить любое расстояние, хоть за реку, хоть через пропасть. С этим ясно?

– Ясно, Никита Орлович. Эвона какая премудрость великая!

– Да нет здесь никакой премудрости. Элементарная тригонометрия. И измерив расстояние от нашей точки наблюдения до ориентиров, откладываем их на нашей карте. Для этого нам нужен произвольный масштаб. К примеру, до вон той горы, я думаю, шагов семьсот. А длина нашего лоскутка – сейчас, сейчас… двадцать пять моих больших пальца. Если разместить гору в самом конце карты, то тогда получается, что один мой палец равен… так… двадцать пять к семьсот… 28 шагов. Внизу карты пишем… один палец – двадцать восемь шагов. Когда главные ориентиры будут нанесены, тогда просто на глаз заполняем пространство более мелкими деталями местности, исходя из их расположения.

– Мудр ты, Никита Орлович. Отродясь мы такого не слыхали.

– Надо бы вам потренироваться. Начинайте с изготовления инструмента, с самого начала. А я буду смотреть и исправлять.

Закипела работа. Царские грамотеи, по большей части в монастырских должностях, принялись мастерить из подручного материала все, что им рассказывал Никита. Получалось это у них не больно хорошо, они напоминали школьников, впервые пришедших на урок труда.

Самый молодой из «учеников», дьякон Аристарх, носивший реденькую рыжую бороденку, подойдя к Никите, спросил:

– А что же делать там, где леса. Ведь у нас же царство богато лесами, к северу одни чащи почти.

Никита несколько растерялся. Действительно, в дремучем лесу задача картографической съемки очень непростая. Он, собственно, вообще о том, как же делают географические карты, знал лишь из старой детской энциклопедии. Да и то, только то, что мог вспомнить. Ученик 9-Б класса крепко задумался.

– Действительно, задача непростая. Для этого придется сделать башню, которая была бы выше крон, а уже с нее снимать местность. Например, саму башню можно сделать из высокого дерева, сделав на его вершине нечто вроде площадки, и поднимаясь наверх на прочной веревке. Кроме того, чтобы было видно ориентиры, можно запалить около них костры, чтобы поднялся дым. По таким дымкам можно и ориентироваться.

– Мудреное дело и сложное.

– Да, не такое уж и простое, к сожалению. Кроме того, карты нужно будет потом объединить в одну. Для этого нужно точки наблюдения указывать на соседних картах, иначе никак.

Долго еще тренировались царские грамотеи, охали и вздыхали. Устав, начали проситься домой. Выглядело это весьма потешно. Никите казалось, что перед ним не монастырские грамотеи и царские слуги, а младшие школьники, превращенные злым волшебником в солидных взрослых мужей.

Время приближалось к ужину.

Внезапно на дороге показалась царская карета, правил ей стрелец-гвардеец, на запятках тоже стояло двое служивых молодцев.

– Ваше Превоходительство, Никита Орлович. Царь приказал Вас привезти к нему. Сегодня он издал указ об особых плотничьих и кузнечных артелях, что будут даны вам в распоряжение.

Пришлось тут же прыгать в карету и отправляться во дворец.

Царь все еще продолжал лежать в своей опочивальне, на животе. Он побледнел и осунулся, и Никите даже стало его жаль.

– Здравствуйте, Горох Кондратьевич!

– Здравствуй, Никита. Я тебя вызвал не просто так. Как ты просил, так и повелел я артели из плотников и кузнецов знатных создать. Бери под командование. Почитай тысячу человек даю, восемьсот плотников да сто восемьдесят кузнецов. Даже королю вестфридскому не было такой чести… между прочим. А уж черного люду для работ – бери без счета.

– Нужно будет построить возле Горохова верфь, чтобы паровые буксиры делать.

– Ну строй. Вот тебе моя грамота… возьми-ка там, на тумбочке. В ней приказано каждому оказывать тебе всякое содействие. Что тебе надобно для верфей новых?

– Ну, лес наверное. Ну и вообще, материалы всякие строительные.

– Ты грамоту свою покажи купцу первой гильдии Свириду, он тебе враз все достанет. А мы уже оплатим кое-как. Но смотри, отрок, за все дела свои потом будешь ответ держать: когда обманешь нас, то из-под земли достанем… Понял… А теперь ступай, делай, что знаешь.

– Спасибо, Горох Кондратьевич!

Выйдя от царя, он уверенным шагом отправился к карете со стрельцами и показал царскую грамоту. Сев в карету, приказал начальственным тоном

– В кузницу Мокруты…

Карета потихоньку поехала. Никита все больше вживался в новую роль и она ему все больше нравилась.

Подъехав к кузнице, он открыл дверь. Как и всегда, в кузнице кипела работа. Стоило ему зайти, как гул молотков стих и все кузнецы начали отвешивать поклоны. Мокрута смотрел на Никиту удивленно.

– Зравствуйте, дядя Мокрута…

– Здоровы будьте, Ваше Превосходительство… Никак не ожидали Вас, и не знали о чине вашем генеральском… Потому великодушно просим простить наш предыдущий прием…

– Да ну что вы, дядя Мокрута… – Никита почувствовал себя неуютно. – Хорошо ведь меня приняли в прошлый раз… Дядя Мокрута, а скажите-ка, как там продвигаются дела по нашему проекту.

– Уже заложили литейщики модель. Послезавтра будем отливать.

– Дядя Мокрута. Мне царь дал артели плотников и кузнецов, почти тысячу человек. Будем строить в Горохове верфи новые, чтобы делать паровые буксиры. Поможете мне управится со все этим.

– Ничего себе. Что ж, Никита, попробую помочь.

Глава 6

На следующее утро опять продолжились занятия с царскими грамотеями. Еще немного, и царь прикажет отправить их всех в экспедицию по земле царства, чтобы сделать картографическую съемку всех губерний и уездов.

Через неделю уже ехал Никита с Мокрутой и Нестором выбирать место под устройство верфей. От количества забот кружилось в голове, а спать приходилось все чаще в карете во время переездов. Работы не прекращались ни днем, ни ночью.

Река Гороховка подернулась легкой рябью, неспешная речная волна плескалась об глинистый берег.

– Надо выбирать место, чтобы был пологий берег. Вот тут, возле камышей, доброе место, – показал пальцем Мокрута.

– Но надо ведь, чтоб и глубина была достаточной, баржи-то большие будут сходить, – возражал ему Нестор.

– Верфи мы будем строить вот здесь, около заводи. – Никита решительно двинулся вперед. Мокрута нес на своем плече столбики, которыми предстояло разграничить место будущей стройки. Их сопровождало около десятка рабочих, с разметочными колышками и молотами в руках.

– Великое дело намечаем, – проговорил Нестор. – Отсюда пойдут по рекам невиданные прежде чудеса.

Будто в ответ на это Никита взял первый колышек и одним ударом осадил его.

Началась работа. Вязаные плоты приводили сплавшики откуда-то с юга, и рабочий люд, с пением «Дубинушки» втягивал его на берег. Застучали топоры, запели пилы, и начала возводится верфь. Поначалу Никита очень терялся, не знал, какие распоряжения ему отдавать. Но потом привык. Всего за два месяца построили верфь и заложили на ней два паровых буксира: «Судак» и «Осетр».

Сложнее всего давалась отливка котлов. Копоть висела над рекой, рабочие валились с ног от усталости. Все чаще стали наведываться государевы слуги, качали головами и охали.

– Да где ж это видано: кастрюлька на лодке. Смех, да и только.

– И посмотри, посмотри. Ишь, железом дно лодки простилают. Утонет баржа, и от берега не отойдет.

– Не сносить головы ни Никитке ихнему, ни Нестору, что привел его. Да и остальные закончат жизнь свою в царской пыточной.

– Да, давно уж пустует пыточная. Но недолго ей осталось пустовать – будет вся набита теми, кто верфь эту потешную сделал.

Посмеивались и иностранцы, да не все. Некоторые смотрели вострым глазом, да привечали всякое движение, и своим правителям слали доклады.

Более всех бранил идею Селиван Никифорович, поднимая люд и общественность на протесты против строительства новых судов.

– Видано ли дело, отцы-братия, – вопил Селиван Никифорович перед толпой собравшихся жителей Горохова, – чтобы пускать столько казны на отроческие игры. Служивым людям не плочено, подати поднял – а тута забавы детские, и то, чего никогда не будет, ибо сие есть против того порядку, что указано нам самим Богом. Да и кто такой есть, отрок сей Никита? Откуда он явился? Не боярский сын он, не царевич – а возможно и вовсе холоп прирожденный.

– Верно говоришь, Селиван Никифорович! – выкрикивали в ответ. – Где же это видано, чтобы дитяти, да еще и возможно холопскому или того хуже, сыну какой девки непотребной, енеральское звание давали?! Что же это делается, люди добрые.

– Вон самозванцев! Вон самозванцев! Долой верфи! – дико завопил кто-то в толпе.

Казалось, еще чуть-чуть, и народ бросится к верфям, и начнет их громить. Но вдруг появился на добрых конях отряд конных гвардейцев, и впереди скакал на вороном жеребце сам воевода Кирило Евсеич.

– Эгей, народ! – зычно прокричал Кирило Евсеич. – Больно голосисты стали зовущие вас на бунт! Вашими руками державу нашу разрушить хотят! Кто против воли царской – выходи наперед!

Толпа поутихла. Люди в молчании уставились на конницу, которая их окружала. Стоявший на трибуне Селиван Никифорович, увидев мрачные лица конников, был обескуражен, губы его задрожали. Он вдруг понял, что еще мгновение, малейшее неразумное действие с чьей-либо стороны – и начнется стычка. И, вполне возможно, ему уйти не удастся, и тяжелая шашка царского конника не посмотрит в пылу схватки на его боярское звание – разрубит пополам. Зарубежные протекции посмертно – помощь приятная, но небольшая.

– Да нечто кто посмел бы, – начал медоточивым голосом Селиван Никифорович, – против воли батюшки нашего, надежи-государя, даже слово молвить. Все мы здесь собрались люди мирные и законопослушные, дабы лишь обсудить происходящее.

– Ну, эту свободу у вас никто не отбирает, обсуждайте. Но кто если посмеет что… не сносить тому головы! Лично на кол посажу!

Толпа начала потихоньку расходится.

Через несколько дней глашатаи в Заморском царстве, в Вестфридии и даже в саркабской столице Джейран-Джейран зачитывали на перекрестках обычную недельную сводку со следующей статьей:

« В землях царства Гороха 24 июня года 1022 прошли массовые акции протеста против деспотичного стиля правления и притеснения всяческих свобод. Кроме политических, выдвигались и экономические требования. Демонстранты потребовали отчета власти за несоразмерные бюджетные расходы на проекты, целесообразность которых поставлена под большое сомнение. Лидер оппозиции Селиван Никифорович Скрытнинский призвал приостановить финансирование несбыточного проекта строительства самоходных барж, что выглядит по меньшей мере справедливым в царстве, где четыре пятых населения находится за чертой бедности. Демонстранты требовали, по крайней мере, дать отчет по расходу средств на этот проект. Требования выполнены не были, при этом власть применила силу против мирного населения… Вот как сам лидер оппозиции Селиван Скрытнинский описывает происходящее: «Это произвол царского режима, и мировая общественность не может молчать. Лидеры мировых держав обязаны применить разнообразные инструменты воздействия, включая жесткие экономические и политические санкции, чтобы противостоять бесчеловечному режиму царя Гороха. Возмутительным образом мирная демонстрация была разогнана тяжеловооруженными конными гвардейцами, есть много жертв. В тайной царской пыточной томятся тысячи безвинных узников». С места событий, специальный корреспондент Вэли Вайрисон…».

На тумбочку царя лягло сразу несколько десятков нот протеста от лидеров мировых держав. От заморского царя пришло целых четыре ноты протеста. Царю и его воеводе запретили въезд во все страны, кроме страны саркабов. Там поддерживали общий шум, но торговлю не останавливали. Царь, сцепив зубы, наблюдал за происходящим. Только мрачнел лицом.

– Да, развернули они против нас кампанию: заморозили выплаты за вывезенные нами же товары, – жаловался царь Горох Кириле Евсеичу, – просто наглый грабеж. Фактически свернули всю торговлю. Да что свернули: товар забрали, а как деньги платить, так кукиш с маслом. Падлы!

– Не печалься, царь-батюшка. Возобновят торговлю, только уляжется шум.

– Да не уляжется. Видишь как взялись. Видно готовят что-то серьезное. Свергнуть меня хотят, а на мое место поставить свою марионетку. Все у них просчитано…

И вот наконец готов был «Судак», ухнул в воду и поплыл, не утонул. Царь пришел лично со свитой посмотреть на судно.

Никита стоял около котла и бодро командовал.

– Так, заливаем воду… Уровень не превышать! Теперь дрова закладываем. Не слишком туго.

– Когда думаешь плыть, Никитка? – Нестор обеспокоено ходил в передней части судна. – Ишь громадина какая, говорил, меньше надо делать. Какие бурлаки такую-то громадину потянуть смогут?

Никита молчал. Котел начал постепенно шуметь, как закипающий чайник. На набережной набралась громадная толпа любопытствующих.

– Ой, глядите, печка на барже. Вот смеху-то.

– Никита Орлович умен, пойдет баржа…

– Да ну, с деда-прадеда вдоль бережка Гороховки да Немы все бурлацкими босыми ногами истоптано. Так и далее будет.

В верхней части котла было сделано нечто вроде манометра, из трубочки и пружинки. Чем более пар давит, тем больше из трубочки выпирает наружу прут, покрашенный в полосочки. Прошло около двух часов и прут вышел почти полностью.

– Ну все, трогаемся, – взволнованным голосом сказал Никита и начал потихонечку отодвигать задвижку на сопло. С шумом вырвалась струя разгоряченного пара, все более разрастаясь позади судна. В толпе зевак, стоявших на берегу, послышался мужичьи возгласы и бабий визг, в городке залаяли собаки.

Вначале медленно, как бы нехотя, судно сдвинулось с места и начало набирать скорость.

– Надо бы прикрыть немного задвижку, а то улетим, – улыбнулся Никита. «Судак» несся по речной глади словно птица, вырвавшаяся на свободу.

– Царь весьма довольным выглядел, – сказал Мокрута, вглядываясь за корму.

– Сколько у нас до Лапотного порта?

– Пешком вдоль реки – дня два перехода. А бурлаки тянут баржу почти семь дней.

– Значит, около ста километров. Сейчас у нас скорость – километров двадцать пять – тридцать в час. Жаль, придется останавливаться, чтобы залить вновь воды. Когда прицепим баржи – больше десяти-пятнадцати не дадим, тем более против течения. Итого, туда – четыре часа ходу, назад – десять часов. Завтра обернемся, может еще и к обеду успеем.

– Это будет истинным чудом.

– Эй, кочегар, дровишек подкинь…

На рев машины из прибрежных сел выбегали люди. И увидев несущуюся баржу, похожую издали на огнедышащего змея, вновь прятались по избам. Через полтора часа запас воды исчерпался, судно замедлило свой бег.

– Ну что же, придется подливать воду. Но котел горячий, можно обжечься, поэтому, осторожно…лицо не приближать. И сначала по чуть-чуть. И руки тряпьем обмотать… – отдавал распоряжение Никита.

Вода полилась в воронку, зашипела, выбросив облако пара. Затем, когда бак был наполнен, пришлось еще около полутора часов разогревать котел до рабочего давления.

– Нда, – сказал Никита, – не рассчитал я немного. Таким образом будем мы добираться намного дольше, чем я думал.

– И все равно, уже поворот на Нему. Быстрее идем, чем на коне! – восхищенно ответил Мокрута.

В Лапотный порт прибыли ближе к ночи. В морской гавани города стояли иностранные суда, крутобокие многопалубные заморские и длинные саркабские галеры, полные рабов-гребцов. Военные галеры заморцев имели по три ряда весел, и до тысячи гребцов приводило их в движение. На речной пристани грузилось несколько барж.

Убавив до минимума ход, практически на выбеге, Никита подвел буксир к пристани. Судно гулко стукнулось об деревянные сваи.

– Эгей, где смотритель пристани! – закричал зычно Мокрута, – Царские посланники прибыли!

Из ветхого домика вышел человек и подошел к буксиру.

– Вижу, это вы, на самобеглой барже. Как же, слыхали и мы обо всем. Ну что же вы, проходите, гости дорогие. Переночуйте же у нас, уважьте.

– Нам утром надо баржи на Горохов вести.

– Утром и отправитесь.

– А сколько у вас барж готово.

– В Горохов – четыре баржи. Одна с заморскими товарами, три – с камнем для строительства.

Как только рассвело, Никита сразу же отправился на буксир. Сонные матросы начали закладывать дрова в топку.

– Ну что, попробуем все четыре баржи и повести.

– А пойдет ли?

– Пойдет, иначе и быть не может.

Возле пристани собралось почти все население Лапотного порта. Вело оно себя, в отличии от столичных жителей, достаточно смирно: просто с любопытством рассматривало невиданное сооружение. Крючники и бурлаки сцепили вместе четыре баржи, а потом привязали их к буксиру. Вновь зашумел котел, и Никита слегка открыл задвижку. Очень медленно, поезд из судов пополз вперед, но потом начал потихоньку набирать скорость. Послышался уже привычный, радостный рев пара за кормой. «Судак» повел свои первые баржи против течения.

– Теперь надо будет обучить людей, чтобы могли управлять буксирами – и оживет река. Не бурлаки, а пар будет доставлять грузы во все уголки.

Прибыв назад в Горохов, переключился Никита на новое дело: контейнерные перевозки.

– Дело это такое. Вместо того, чтобы каждый раз загружать-разгружать, – рассказывал он Архипу, голове плотничьей артели, нужно делать большие деревянные ящики, всегда одинаковые, такие, чтоб аккурат один ящик занимал всю телегу. Наверху такого ящика – крючья, чтоб можно было его привязать к подъемному крану на пристани.

– А как же делается твой подъемный кран.

– Ну, это дело несколько более сложное. Вот чертежи, посмотрите внимательно, что я за ночь нарисовал.

На кусочке ткани было изображена большая деревянная свая, к ней крепилась поворотная стрела, которая поднималась веревкой через систему блоков.

– А что это, в стороне…

– Это – революционная вещь. Такого у вас еще никто никогда не применял. Называется – электричество. Это – мотор-генератор, штука крайне любопытная. Вот посмотри, как она устроена… В основе всего – магниты, любяший камень, да проволока медная.

– И что же это все здесь будет делать?

– Здесь – это привод крана. Именно он позволит легко и быстро загружать наши ящики.

Никита с видом восточного фокусника достал еще один рисунок.

– Вы конечно знаете, что магнит притягивает железо, причем довольно сильно. Этой силой мы и хотим воспользоваться. Во всяком металле внутри живут такие огненные частички. Когда ничего не происходит, мы их не видим. Но перемещая магнит около металлической проволоки, мы как бы проталкиваем эти частички от одного конца проволочки к другой. Когда частички начинают бежать за магнитом, мы это называем электрическим током. Чем больше проволоки намотать, тем больше частичек одним магнитом можно переместить. Единственно, проволока в намотке не должна соприкасаться, лучше ее обсмолить, прежде чем наматывать. Частички, живущие в металле, обладаю колоссальной силой: они могут нагревать, приводить в движение механизмы…

– Это явное волшебство.

– Ну, можно и так сказать. Хотя ничего сверхестественного. Мы намотаем проволоку на деревянный вал, а с обоих сторон поставим магниты. Концы проволоки соединим на одном конце вала со специальными пластинками, их называют ламелями. Они должны быть отделены друг от друга. Возле ламелей крепятся две другие пластиночки, так, чтобы их концы пружинили и прижимались к ламелям. Эти пружинные пластиночки называют щетками. Именно на них и будут поступать наши огненные частички, которые так разбегутся, что уже их так просто не остановишь. Но для того, чтобы они разбежались, нам надо начать вращать вал…

– Это все весьма потешно и любопытно, но что это даст.

– Все очень просто. Если протянуть провода, то есть две проволоки от одного такого устройства к щеткам точно такого же, то можно передать вращение на любое расстояние. Огненные частички, бегущие по проводам, будут вращать вал. А когда на магнит намотать проволоки, и пустить по нему электричество, то он станет сильнее во много раз. Вот так-то.

– А остановить эту машину как?

– Да очень просто – разъединил один проводок: и остановка. А когда поменять проводки местами, то машина начнет вращаться в обратную сторону. У, это такая сила – у нас на этом все держится. Ведь одна большая машина, которую мы вращаем, может вращать много маленьких. Кроме того, если пустить огненные частички по железу, то оно будет нагреваться. Но сами огненные частички – штука опасная, когда взяться за голую проволоку, по которой они бегут, то и убить может.

– А чем вращать такую машину, ведь для этого надо много силы? – Архип вопросительно поднял косматые брови.

– Ну, можно водой, можно и паром… да, чем угодно. Ветром, к примеру.

– А это… как его…лектричество, можно вместо лошади впрячь?

– Конечно. Но, к сожалению, это несколько сложнее.

Через несколько дней Никита отобрал из работников верфи три кузнеца и с десяток плотников и поставил им задачу построить недалеко от верфи и пристани сооружение Гороховской тепловой электростанции.

В основе всего был стандартный котел, точно такой же, как тот, что был установлен на «Осетре» и «Судаке». Но сопло теперь не просто выбрасывало пар, а подавало его на вращающееся колесо, которое в свою очередь было соединено с генератором. Долго собирали самые умелые мастера эту конструкцию…

А на верфи уже заложили еще два паровых буксира: один точно такой же, как два предыдущих – «Сом». А второй – несколько иной конструкции, больший и более совершенный: «Белуга».

Глава 7

Ночью 10 августа 1022 года царь спешно приехал в свою резиденцию в Злобино, где теперь обитали Никита, Нестор и Мокрута с семьей. Во все стороны поскакали гонцы, чтобы собрать на срочное совещание в Злобино по тайному велению царя всех окружных воевод.

В небольшом зале собрались угрюмые, запыленные люди, явно понимая, что назревает нечто серьезное и вряд ли радостное. Молча сидели окружные воеводы, рядом с царем сидел Кирило Евсеич. Все с любопытством смотрели на Никиту в генеральской форме, сидящего чуть отдельно. Нарушил молчание царь Горох.

– Сложилась обстановка весьма угрожающая, с тем и созвал я вас ночью, воеводы окружные. Можно сказать, что Родина в опасности… и это не пустые слова.

Все замерли, внимательно вслушиваясь в царские слова. В свете огней было видно, как по лбу Кириллы Евсеича катятся крупные капли пота. Царь выглядел не лучше, он был бледен и напряжен.

– По сведению наших соглядатаев, войска объединенной коалиции, которые базируются в бывшем ханстве Берендеевом, приведены в полную боевую готовность. Кроме того, почти закончено возведение двух крепостей заморцев подле Барановца, еще и переброшен усиленный контингент. Одновременно, есть сведения, что вестфридская армия ведет мобилизацию, вышли в море их боевые галеры «Непобедимая» и «Устрашающая».

– Ну, с флотом нам бороться не удастся. Своего флота у нас практически нет, даже торгового, – тяжело выдохнул один из окружных воевод. При нападении придется встречать их уже на побережье.

– В Южном округе вообще беда. Дружина недоукомплектована, боевых отрядников почти нет, снабжения нет. Перебросили туда из Центрального округа дружины, да они стоят почти без довольствия. Чтобы прокормится, разбрелись по селам, дисциплина и боеспособность очень низкая. Нужно зерно, фураж для лошадей, одежа.

– Да разве ж победить заморцев. У них кони быстры, а луки особые – точность колоссальная. Да еще и осадные машины есть, катапульты громадные на галерах чего стоят. Пара камней – и любой дворец в пух и прах. А когда еще и зажигательные снаряды метать начнут… целые города вспыхивают, как спички.

Повисла тягостная тишина.

Никита крепко задумался. И потом неспешно сказал:

– Есть один метод, чтобы победить галеры заморцев. В ответ на их катапульты и все ухищрения мы ответим своими ухищрениями. Мы построим на нашей верфи парусно-паровые корабли, вооруженные дальнобойными пушками. Кроме того у нас будет существенное преимущество. Я так понимаю, раз до моего прихода вы не знали о компасе, значит и галеры заморцев ходят недалеко от берега…

– Ясное дело, пока берег видно. Неужели по другому можно?

– Наши корабли будут ходить всюду, даже в густом тумане.

– Лестно говоришь, отрок. Но как построить нам такие корабли, да еще и вооружить этими… как говорил ты… пушками.

– Для этого нам нужно снабжение порохом. Нужно организовать заводик, который бы молол селитру, серу и древесный уголь, и смешивал их в определенной пропорции. .

– Нечто этот порох способен на великие дела? Селитру у нас добывают лишь для того, чтобы в ветчину добавлять, чтобы красна была.

– А вот это, кстати, делать не стоит. Получается отравление, хоть и медленное… – заметил Никита, – Пушка же не так сложна, как кажется. Делать пушки мы будем такие, что с казны заряжаются, причем единым зарядом. По сути дела пушка – это толстостенная труба. Лучше всего в нашем случае отлить ее из прочной бронзы. Чем больше пушка – тем более тяжелый снаряд и с большей скоростью она сможет метать. Сам ствол с задней части надо прочно запереть, чтобы образовалось замкнутое пространство. Запереть ствол в задней части можно прочной стальной пластиной, что будет входить в пазы, словно дверной засов. В самом стволе сверлится небольшое отверстие, через которое мы будем зажигать порох. Ствол мы посадим на прочную витую пружину, чтобы после выстрела не сбивалась наводка, и сделаем механизм, который позволял бы наводить пушку и так, – Никита показал вертикаль, двигая пальцем, – и так, по горизонтали. Наводить нужно будет винтами, которые мы прикрепим….

– Довольно, – прервал Никиту царь. – Когда знаешь, что делать – то делай. За какое время верфь может построить такие корабли диковинные?

– Не менее месяца, строить будем сразу по два. При этом будет и паровой двигатель, и парус…

– Нам это зело ничего не говорит, – улыбнулся Никите Кирило Евсеич. – Но на тебя вся наша надежда. Баржи твои самоходные весьма приглянулись народу, никогда прежде не прибывало столько товару ни в Горохов, ни в Красов, да так быстро. Пристани Горохова, что оборудовали кранами твоими, тоже есть чудо чудное. Когда можешь что сделать, то делай.

– Да, но есть доброе предложение, – перебил воеводу царь, – в Баранце и Красове также нужно сделать пристани, чтобы можно было чудными самобеглыми баржами подвозить нашему тамошнему войску фураж и довольствие.

– Это дело более сложное. Для таких кранов, как в Горохове, нужно электростанция.

– А что, Никитка, коли сделать такую электростанцию, как в нашем Горохове, да поставить ее на баржу? Али еще лучше краны на такой паровой буксир, – внес свое предложение Мокрута. – Пар с единого можно брать котла, и на электричество, и на движение.

Царь улыбнулся.

– А ведь дело говорит кузнец, простолюдин! Вишь как общение с отроком в прок пошло!

– Да, это, пожалуй, будет отличный выход. Сам буксир приведет груз, сам и разгрузит баржи. Это то, что нужно в наших условиях, – согласился с Мокрутой Никита.

– А как у нас с подготовкой лучников? – поинтересовался царь у одного из окружных воевод.

– Хорошо. Как велено, стреляют утром и вечером, по целям движущимся и стоящим. Тренируются совершать долгие переходы по лесу.

– А что там с нашей экспедицией, которая карты составляет? – строго поинтересовался царь у Нестора, которого как-то автоматически назначили главным грамотеем.

– Чтобы не быть голословным, – начал старец Нестор, – ныне покажу я труд сей тяжкий…

Он открыл дубовый сундук и извлек толстенный фолиант.

– Вот, здесь почти две трети всех земель твоих описано, надежа-государь. Сделана почти и карта общая, в которой один палец равен десять тысяч шагов. Но она весьма преогромная, и много земель в ней еще недоописаны.

– Немедленно ускорьте работы. И кроме того, посадите переписчиков, столько, сколько будет возможно. Отложите все, все книги, всякие грамоты и так далее. Пусть сделают как можно больше копий этих карт, чтобы у каждого воеводы через месяц был такой же экземпляр. И помните, – царь возвысил голос, – если карта попадет к врагу, то сие буду считать великим преступлением. Пуще зеницы ока берегите ее и никому не показывайте, кроме людей самых верных.

Через полтора месяца Гороховской верфи сошли не два, как прежде, а целых четыре корабля, один за одним. И два корабля, с парусами и с паровым реактивным двигателем, довольно крупные, были вооружены доселе невиданным оружием. Ночью, когда весь Горохов еще спал, были они спущены и ушли в Нему. Никита отправился на одном из них.

Два пушечных близнеца, невиданных прежде в царстве Гороха сорока метров длиной. «Богатырь» и «Удалец». Выглядели они намного меньше трехпалубных заморских галер, были приземисты и стремительны, но они были новым словом.

Взяв с собой запас продовольствия и пороха, отправились в Студеное море. На обучение экипажа. Долго отговаривал царь Горох Никиту от плавания. Но как без Никитиного совета смогут управляться новоявленные матросы? Конечно, царским приказом на «Богатырь» и «Удалец» были назначены все те, кто уже плавал на «Осетре», «Белуге», «Судаке». Но таких было мало. Да и речные буксиры остались вовсе без обученных людей, поставили на них кого ни попадя..

На третий день плавания по Студеному морю с «Богатыря» отправили в портовый городок Весь шлюпку, чтобы получить очередной приказ царя. Вернулись посланцы ночью на корабль угрюмые.

– Что, неужели война, братцы? – с беспокойством спрашивали матросы своих товарищей, вернувшихся из порта.

– Нет, нет войны пока. «Белуга» погибла…

– Как погибла? Что случилось?

– Взорвалась возле Красова, да так, что в щепки… Все погибли…

На корабле повисло тягостное молчание. Лишь волны тихо плескались о борт, заставляя «Богатырь» мерно покачиваться… Когда Никита узнал о гибели «Белуги», он все сразу понял. Неопытные люди перегрели котел, и под давлением пара его разорвало.

На четвертый день предстояло сделать первый выстрел из пушки. Сказать, что это было страшно – ничего не сказать. Если бы ствол был недостаточно прочен, а это было весьма вероятно, то «Богатырь» и «Удалец» закончили бы свое существование точно так же, как «Белуга». Сознавая весь риск, Никита приказал подойти ближе к берегу, и весь экипаж, не участвующий в стрельбе, на шлюпках переправился на сушу. В качестве цели выбрали одиноко стоящую скалу. Разрывное ядро и порох были объединены в единый заряд, находящий в особом мешке. Открыв затвор, в ствол вкладывали его целых четыре человека. Все происходило словно при замедленной съемке. Из топки парового котла матрос достал раскаленный докрасна прут и подал Никите. У всех на лбу от напряжения выступил пот. Кто знает, может через секунду все вокруг обратится в прах. Широко открыв рот, чтобы не повредить барабанные перепонки, Никита поднес раскаленный прут к затравочному отверстию. Раздалось легкое шипение и мощный звук выстрела, от неожиданности все попадали на палубу. Корабль затянуло облаком едкого белого дыма.

Когда дым слегка рассеялся, стало видно, что пятидесятикилограммовое ядро откололо довольно массивный кусок скалы. Отовсюду раздались радостные крики.

Через несколько десятков секунд выстрелил «Удалец». Ядро довольно точно попало в цель, отколов от скалы еще кусочек.

– Отдаляемся и стреляем вновь! – скомандовал Никита. Матросы принялись суетится возле орудия, перезаряжая его. – Указать расстояние!

– Семьсот тридцать шагов, Ваше Превосходительство, – раздался зычный ответ угломерщиков.

– Еще дальше.

– Тысяча двести шагов…

– Еще дальше.

– Тысяча пятьсот шагов.

– Задаем угол возвышения – средняя черточка.

На этот раз раскаленный прут к затравочному отверстию поднес один из матросов. Пушка ухнула.

– Перелет.

– Снизить на три деления. Перезарядить…

За тот день они выстрелили почти пятьдесят раз. Попаданий было немного, не более десяти.

На следующий день стрельба пошла много лучше. Через неделю пришлось ночью подходить к Веси и вновь загружаться зарядами, доставленными из Горохова «Сомом». Во время этой загрузки Никита сошел на берег, и сев на уходящий с баржами «Сом» отправился назад в столицу.

Горохов гудел, словно потревоженный улей. Вся пристань была заставлена большими ящиками, в которых были самые разнообразные товары. Кран даже ночью, при свете костров, загружал и разгружал стоявшие баржи.

В городе было необычайно большое количество служивого люда. И если раньше в Горохове можно было встретить лишь гвардейских царских стрельцов в ярко-красных кафтанах и с длинными луками, то теперь появились одетые в серое платье окружные стрельцы и конники: с синими повязками – Северный округ, с желтыми – Центральный. Атмосфера была тревожной, вместо разномастной толпы по несколько опустевшим улицам проходили отряды, построенные в колонны по трое.

Никита отправился на верфи. Рядом из трубы Гороховской электростанции валил густой белый дым, под громадным навесом лежали бревна для топки. Слышался шум пара, выходящего из котла. На самой верфи стучали молотки, выли пилы, раздавался звон металла и дыхание огромной воздуходувки, приводимой в движение электродвигателем. Пилы тоже уже были дисковые, электрические – еще одно из гороховских чудес, появившихся за последнее время.

На стапеле верфи стояли начатые остовы четырех одинаковых судов, реактивных речных буксиров новой серии, оснащенные собственным разгрузочным краном.

Около стапеля стоял Мокрута и что-то рассказывал рабочим.

– Ну как тут проходят дела, дядя Мокрута? – спросил Никита.

– Да как сказать… Потихоньку… Вот, еще четыре буксира строим.

– Что-то в городе стало тревожно…

– Дак война?

– С заморцами?! А что ж нам в Веси ничего не сказали!

– Не с заморцами пока, и даже не с вестфридцами. Боярин Селиван Никифорович уехал в Барановец, и поднял там мятеж. Объявил давеча себя полновластным управителем нашего царства, а царя Гороха – низложенным. Ну, здесь дело ясное – заморцы ему помогают. Отряды его вооружают.

– И что же дальше?

– А что дальше? Ясно дело, вначале будут канителится с этим Селиваном, чтобы нам поглубже в это дело ввязнуть, силы наши исчерпать. Кроме того такая ведь война никому не по душе: как трясина она – затянет и не отпустит. А потом объявят заморцы нас…э…нелегитимными, вот. Вкатят свои боевые галеры – и пиши пропало. Поставят своего сатрапа…

– Невеселые дела. И давно вообще этот Селиван мятеж поднял?

– К нам весть вчера вечером дошла. А до Веси, наверное, еще и не дошла.

– Ну да, тут же по мобильному не позвонишь.

После разговора с Мокрутой Никита поехал во дворец к царю. И если возле пристани наблюдалось тревожное оживление, то дворец, казалось, вымер. Только вокруг ходили гвардейские караулы. Для формальности показав царскую грамоту, Никиту прошел во дворец.

Царь сидел в зале для аудиенций, причем в совершенно депрессивном состоянии. Он застыл и отрешенно смотрел перед собой и даже не обернулся на скрип открывающейся двери.

– Здравствуйте, Данила Кондратьевич!

– А, это ты, Никита… Здоров, коли не шутишь… – царь ответил безучастным голосом, – видишь, как… Облапошил нас Селиван, морда продажная… Низложил, понимаешь…

– Ну, это он явно погорячился. Еще неизвестно, кто кого…

– Стоит мне лишь этому…пальчиком погрозить – тут и заморцы ему на помощь придут. Только начнем хоть немного не то, чтобы трепать селивановцев, а так, отбиваться… И все…

– И кто сказал – все… Почему это все… Может не так и сильны заморцы, как кажется. Ведь вся сила их – в том, что они кажутся непобедимыми. Всем кажется, что им бессмысленно сопротивляться – потому все и на их стороне, все кормят их грандиозную армию, помогают ей. А когда подкосить эту веру – то и сила вся изойдет. Нечем будет такую силищу поддерживать – она же только за счет других и держится.

– Ну и что ты предлагаешь, – царь медленно повернул голову и уставился на Никиту.

– Нельзя играть в их игру. Селивановцы – это лишь один из их щупальцев, которым они будут нас опутывать до тех пор, пока мы не утомимся. А дальше один путь – в пасть. Сколько не бить по селивановским мятежникам – они вновь вырастут, как гидра. Рубить надо голову, причем резко и неожиданно. А для этого их надо отвлечь чем-нибудь. Действовать будем по двум направлениям: надо продемонстрировать, что не так уж заморцы всесильны, чтобы снять сковывающих всех страх. А во-вторых: необходимо помочь недовольным поднять мятеж против их власти. Нужно поджечь их империю, чтобы она полыхала во всех концах. И не важно, насколько сильным будет пожар: главное, чтобы он был в разных местах. Это заставит их распылять усилия.

– Так что же, ввязываться в большую драку.

– Как меня учил дядя Коля, если кто-то навязывает тебе маленькую драку, в которой ты проиграешь – то надо сразу начинать драку большую: если и проиграешь, то хотя бы не так обидно. Но сейчас нужно постараться накопить как можно больше сил для удара. Поэтому надо тянуть время с селивановцами, не давая им и окончательно овладеть инициативой, но и не напирая слишком сильно, чтобы у их заморских хозяев не было потребности напрямую вмешаться. Но при этом подготовить нечто дерзкое.

Царь задумчиво погладил бороду. Потом посмотрел пристально на Никиту.

– И что же такое дерзкое можно придумать?

– Это сложный вопрос. Но так как вся сила заморцев завязана на флоте, на их внушающих страх боевых многоярусных галерах, именно против них и должен быть направлен первый удар. Нужно строить пушечные корабли типа «Богатыря» и «Удальца», готовить на них экипаж. Надо по меньшей мере шесть таких кораблей. Кроме того есть еще одна идея: нужна быстрая связь. Гонцы и посыльные – это слишком долго. Мы будем использовать примитивное радио, как у Попова.

– Еще одно чудо из твоего мира. И сложно ли его сделать.

– Да нет, не слишком. Но понадобится электричество и немного везения.

Идею радиосвязи Никита вынашивал уже несколько часов, сразу, как вернулся в Горохов и узнал нерадостные вести. Только подступиться к ней было очень сложно: ни микросхем, ни транзисторов в Данилином царстве не сыскать, а сделать их при существующем порядке вещей – практически невозможно. Николай Кузьмич, их физик, на уроке рассказывал об устройстве первого радио, сделанного Поповым. Там даже электронных ламп не использовали: лишь стеклянная трубочка с мельчайшим металлическим порошком. Но сразу все детали того рассказа было очень сложно вспомнить.

Выйдя от царя, Никита почувствовал ужасную усталость. Болела голова от всех навалившихся проблем.

Глава 8

В столице Заморского Царства Эррогане проходило заседание правительства за закрытыми дверями. Царь заморцев Эбрахам Второй собрал всех своих министров и советников, чтобы обсудить вопросы внешней и внутренней политики.

– Ну что же, господа министры и советники, – важно начал царь, – сегодня перед нами стоит множество вызовов, на которые мы обязаны ответить. И ответить достойно. Как оплот свободы и человеческого права, мы взяли на себя нелегкую миссию поддержания высококультурного мирового порядка!

– Нам нужны средства, – пробормотал верховный советник, Сэмюэль Вигори, в тот самый момент когда царь сделал патетическую паузу, которая, надо сказать, затянулась.

– Что вы сказали, советник? – несколько опешил царь Эбрахам.

– Ваше Величество, что слышали – на все эти вызовы нам нужны средства, – невозмутимо произнес Вигори. – Большие средства. За последний год мы начали замечать негативные тенденции развития мировой коньюнктуры. Негативные для нас.

– Это заметили не только вы. Многие наши партнеры подумывают даже о том, чтобы отказаться от заморского гульдена, как от денег, которыми оплачиваются все международные торговые операции, – раздраженно ответил на это замечание глава Заморского государства. – Вы хоть представляете, чем это грозит…

– Ну, – вмешался в разговор министр финансов, – это все не более чем политические декларации. Просто так отказаться от нашего золотого медяка они не смогут. Во-первых, почти все их сбережения хранятся в нашей валюте, а во-вторых – они хранятся у нас, у них ведь только наши грамоты, подтверждающие наличие в наших банках их денег. Если что – мы заморозим их счета: и пиши пропало: они банкроты, ничто.

– Это хорошо, – хмыкнул царь Эбрахам. – А если они все-таки смогут как-то договорится… Ведь тогда мы не сможем оплачивать все наши расходы, просто выписывая новые грамоты.

– Ну этого-то мы не допустим, надеюсь, – слово взял начальник Тайной службы Милком Маттони. – И если что-то выйдет за пределы скромных возможностей нашей организации, то мы обратимся к нашим доблестным вооруженным силам. А они смогут сказать свое веское слово, не так ли, маршал Гукман?

Глава министерства обороны молча кивнул в ответ на замечание коллеги.

– Наибольшую опасность, – продолжал Маттони, – на данный момент для нас представляет развитие ситуации в царстве Гороха. Как вы наверное знаете, там начались подозрительные реформы, и при этом появились образцы техники, которые вызывают у нас беспокойство. Отсталое во всех отношениях государство, которое уже на протяжении десятилетий служило нам источником необходимых ресурсов, пошло по опасному пути оголтелого деспотизма и национализма, игнорирования интересов мирового сообщества.

– Оставьте эти эпитеты нашим пропагандистам, – поморщился царь, – говорите прямо. Наша операция по свержению режима Гороха забуксовала. Насчет образцов техники – что вам удалось выяснить?

– Нам удалось выяснить, что новые образцы техники и элементы инфраструктуры, которые были немыслимы ранее, и секретами которых не владеем даже мы, появились вместе с появлением загадочной фигуры – некоего Никиты Орловича. Было выяснено, что через него был установлен контакт с так называемым Волшебным Миром, откуда и появились невиданные до этого технологические достижения. Нашим наблюдателям удалось собрать некоторое количество информации об этом мальчике… Да-да, господа, мальчике. Он действительно крайне необычен, отличается совершенно неординарными суждениями… Однако и внешне отличается от жителей нашего мира, при его юном возрасте, на вид не более шестнадцати лет, он высок ростом… имеет несколько отличные от всех рас, ныне известных нам, форму черепа. Хотя наиболее близок в антропологическом отношении он к жителям царства Гороха…

– Понятно… Хотя, если честно, ничего не понятно…А что удалось выяснить о самих образцах техники? Что они из себя представляют? – царь нервно поерзал на троне.

– Нашим экспертам на данный момент удалось распознать несколько типов уникальной техники. Почти все образцы изготовляются на территории производственного комплекса в столице царства, Горохове. За очень короткое время там вырос настоящий комплекс сооружений, которые так или иначе связаны с производством инфраструктурной и военной техники. Наибольший интерес экспертов вызвала движимая непонятным образом крупная речная баржа, которая способна передвигать на буксире несколько других барж. Утверждается, что она перемещается силой дыма или пара, но наши технические специалисты исключают такую возможность. Кроме того, появились еще и непонятные конструкции, приводимые в движение некой таинственной силой, которое в царстве Гороха назвали «лектричеством», они разгружают стандартные ящики с грузами, осуществляют работы по пилению, сверлению. Встречаются даже данные от наших немногочисленных агентов, осуществлялвших наружное наблюдение за производственным комплексом в Горохове, что появилась возможность с помощью некоего механизма, дающего бело-голубое свечение, справлять вместе куски металла В общем, пока нам удалось выяснить лишь то, что там происходит настоящий прорыв; нечто вовсе из ряда вон выходящее.

– И вы верите в то, что на все эти премудрости способен мальчишка? Вы так наивны? – царь ухмыльнулся.

– Но Ваше Величество, это настолько невероятно, что вполне может оказаться правдой.

– Что будем делать? – задал вопрос верховный советник?

– Нужно ликвидировать мальчишку… – медленно проговорил маршал Гукманн, – если после этого появление новых технических образцов продолжится, а я полагаю, что так оно и будет, значит мы заставим их выказать настоящий источник технологического прорыва. Если же нет – то польза будет хотя бы в том, что опасная для нас ситуация будет локализована. Я надеюсь, с этой простой ситуацией справятся наши коллеги из Тайной службы, не так ли?

– Гораздо лучше будет его выкрасть, – заметил Маттони. – Так все прояснится довольно быстро. Как вы наверное могли догадаться, – глава Тайной службы самодовольно улыбнулся, – мы уже подготовили операцию «Послушник», по похищению Орловича и доставки его в наш секретный лагерь Отокама, где с ним бы могли поработать наши специалисты. Нам бы все удалось выяснить, а при удачном стечении обстоятельств он начнет работать на могущество нашей империи.

– Вы нас не посвятите в общие детали операции? – царь внимательно посмотрел на Маттони, будто стремясь пробуравить его взглядом.

– Да, конечно. Надеюсь, господа, среди вас нет агентов царя Гороха…

Присутствующие сдержанно улыбнулись шутке главы Тайной службы. Прозвучала она несколько зловеще, ведь всем было известно, как Тайная служба расправляется с теми, кто хоть малейшим образом подозревается в государственной измене.

Маттони медленно поднялся со своего места и взял в руки папку в кожаном переплете. На папке стояла надпись, недвусмысленная надпись: «Совершенно секретно. Тайная служба».

– Итак, господа, операция «Послушник». Наш агент «Дуб» отслеживает перемещение Орловича, названного далее «Объект», и составляет карту его обычных маршрутов. После этого нами высылается разведывательно-диверсионная группа особого назначения «Коршун», которая скрытно организует засаду на «Объекта», после чего осуществляет молниеносное нападение. При этом сопровождение «Объекта» ликвидируется, а сам «Объект» будучи оглушен специальным мешочком по голове, связывается и доставляется к месту, где он будет погружен на боевую галеру «Независимость» и в дальнейшем беспрепятственно доставлен в специальный лагерь Тайной службы в Отоками.

– Ну что ж, все гениальное просто. Приступайте к исполнению. А теперь мы перейдем к не менее насущным вопросам. Поговорим о плантациях сон-травы на территории бывшего ханства Берендея. Какие успехи достигнуты в этом направлении? – царь Эбрахам строго взглянул на своих советников из-под косматых бровей.

– Все отлично работает, царь… – начал отвечать щуплый мужчина, занимавший должность наблюдателя за хозяйствованием на оккупированных территориях.

– А поподробнее, пожалуйста!

– Посевы сон-травы в протекторате Независимый Кертарастан, то есть в бывшем ханстве Берендея, увеличены на семьсот пятьдесят тысяч дженгбо, то есть на пятьдесят целых восемьдесят две сотых процента. При этом уровень продаж только в пределах саркабских территорий составляет не менее чем на сумму в 250 000 гульден.

– Надеюсь, вы хорошо контролируете поставки этой дряни, и без моей санкции на нашу территорию ничего не попадает из того, что мы сами вырабатываем.

– Ну что вы, царь. Все под контролем. Мы очень жестко контролируем трафик сон-травы. Тем более, вот уже двадцать лет как у нас действует закон, по которому даже за провоз небольших партий сон-травы на нашу территорию положена незамедлительная смертная казнь через утопление.

– Да, это мне прекрасно известно. Тем не менее, надо, чтобы в некоторых наших городах, особенно в закрытых городах для неблагонадежных, все же сохранялся определенный доступ к сон-траве. Позаботьтесь об этом. Кстати, а как с ввозом сон-травы на территорию царства Гороха?

– Очень успешно, царь. На территориях, занятых повстанцами-селивановцами наши торговцы практически не встречают никакого сопротивления. Упокой-трава активно продается населению этой варварской страны.

– Ну вы это, сильно не спешите. Смотрите, чтобы сами наши союзнички, то есть личный состав их вооруженных формирований, не подсели на сон-траву, иначе их порубят в капусту, а они либо будут извиваться в сладостном экстазе, либо орать от ломки, умоляя о новой дозе. Так дело не пойдет. Следите, чтобы упокой-трава распространялась пока только среди мирного населения.

– Так точно, царь. Это будет на моем личном контроле.

– А теперь вопрос о поставках рабов для наших добывающих компаний. Сегодня ко мне лично обратился собственник корпорации «Плюмбус Интерметалл». На свинцовые рудники по саркабским концессиям нам необходимо не менее десяти тысяч рабов-рудокопов. И еще пять-шесть тысяч резерва, вы же знаете, как быстро эти рабы выходят из строя. Что будем с этим делать?

– А сколько в этом году будут способны дать наши невольничьи города?

Министр социальной политики, поняв внезапно, что это вопрос адресован к нему, засуетился. Он достал какие-то пергаментные таблицы, кусочек дорогого пишущего угля и пробормотав себе под нос невнятное ругательство, начал докладывать:

– По состоянию на август сего года общее населения наших невольничьих городов составило около одного миллиона семьсот тысяч рабов. Как вы сами понимаете, немалую часть от этого количества составляют дети до семи лет, не пригодные к эксплуатации, а также женщины, используемые для воспроизводства. Значит, по нашим расчетам…э-э-э… в общем мы сможем выставить на общий невольничий рынок где-то около восьмидесяти пяти тысяч новых рабов.

– Но этого недостаточно!

– Ничего не поделаешь, это почти абсолютный предел.

– Нужно произвести новые захваты… – вставил свое слово маршал Гукман.

Заседание продолжалось еще довольно долго. Присутствующие детально обсуждали сложившуюся обстановку, были заслушаны доклады профильных ведомств и министерств. И по традиции в конце заседания царь Эбрахам зазвонил в золотой колокольчик, и дворцовые рабы внесли в зал приготовленные яства для участников. Они несли на больших подносах редкую дичь, изжаренную в собственном соку, паштеты, диковинные вина. Голоса советников и министров засветились блеском оживления, свойственного любителям вкусно поесть перед очередным приемом пищи.

Глава 9

Начинало темнеть. Никита, уставший, возвращался с Гороховских верфей в летнюю царскую резиденцию Злобино, которая фактически стала ему домом. На верфях сегодня запускали новую плавильную печь с очередным новшеством: электрическими воздуходувками. Но, увы, на этот раз вышла неудача: то ли из-за близости плавильной печи, то ли из-за того, что была подана излишняя мощность на обмотки, но изоляционная смола расплавилась и двигатели замкнуло накоротко и после нескольких минут работы они загорелись, пуская клубы черного смоляного дыма. Тушить их пришлось общими усилиями, и огонь едва не перекинулся на рядом стоящий первый литейный цех. Требовалось какое-то новое конструктивное решение, новый материал для изоляции.

На обычно пустынной дороге Горохов – Злобино внезапно поперек дороги кучер экипажа увидел старую крестьянскую телегу, запряженную гнедой плохонькой лошаденкой.

– Эге-ге-гей, чего стал-то! – закричал кучер.

– Не гневайтесь, служивые люди… У телеги колесо покосило, будь оно неладно, – щуплый мужичонка виновато заморгал водянистыми глазами. – Подсобите, будьте милостивы, окаянную с дороги оттащить…

Гвардейцы перекинулись взглядами. Мужичонка не вызывал подозрений, явно возвращался по Злобинскому тракту с Гороховского рынка, и тут случилась оказия.

– Ну что же, поможем! Айда, робята, поможем мужику…

Гвардейцы спрыгнули с тачанки и засучили рукава. Как только они ближе подошли к телеге, слева и справа, из рощи, выскочили люди, одетые в черное. Про себя Никита отметил, что эти люди передвигались быстро и бесшумно, и внешне были очень похожи на японских ниндзя из боевиков. В какое-то мгновение они вскочили на кучерское место, и один из них, потянув за поводья, поднял лошадей на дыбы. Почти одновременно с этим щуплый мужичонка вскочил на свою телегу, и кляча, которая была в нее запряжена, проявила неожиданную прыть. Все произошло за считанные секунды, и никто даже не успел ничего сообразить. Через мгновение Никита почувствовал какой-то удар сбоку и весь мир исчез, погрузился во тьму.

Очнулся Никита от сырости, в полной темноте. Скорее всего это было глубокое подземелье, потому как в воздухе присутствовал особый «подвальный», затхлый запах. Его руки и ноги были связаны, а он сам был полностью раздет и лежал на холодном каменном полу. И только в этот момент стало действительно страшно. Все произошедшее казалось каким-то смутным кошмаром, который продолжается и продолжается. Он попытался встать, связанный ноги не давали этого сделать. Ну а когда это все же удалось, он ударился макушкой об невидимые каменные своды, что нависали над ним на высоте не более половины человеческого роста. Всюду был осклизлый холодный камень, и дважды его лицо натолкнулось на сети паутины, что было особенно неприятно.

Сложнее всего было просто собраться с мыслями, потому как паникующий мозг просто отказывался работать. Ледяной ком подкатывал к горлу, руки и ноги дрожали то ли из-за страха, то ли из-за холода. Он никак не мог пристроится хотя бы с минимальным удобством: всюду был острый холодный камень, который, казалось, медленно вгрызался в любую часть обнаженного тела, которое к нему прикасалось. Время этой муки казалось бесконечным.

Наконец где-то вверху открылся лаз и к нему спустили лестницу. Вниз спустился человек в красной форме заморской морской пехоты, с блестящим, начищенным до зеркального блеска копьем – протаганом.

– Встать! Сейчас мы развяжем тебе ноги и ты подниматься по лестнице!

Никита, голый, замерзший, исколотый, чувствовал себя каким-то подопытным насекомым, которого выуживают из темной пробирки для очередного эксперимента. Все было, как сказал бы он, «совсем не смешно»: никогда прежде он не чувствовал себя даже и на сотую долю столь беспомощно и безысходно, как сейчас. Внутри, словно вибрирующая струна, дрожала жизнь, как бы противясь произошедшему.

– Ходи, ходи, Горохов таракан! – морской пехотинец довольно больно ткнул Никиту древком копья в живот. Поднимаясь наверх, Никита чуть не ослеп от потоков солнечного света, которые хлынули со всех сторон. Он оказался в полностью зеркальной комнате с высоким сводом, наверху свода были огромные окна, сквозь которые проникали потоки света и многократно отражались от стен. Тысячи голых, исцарапанных, с обширными кровоподтеками тел показались со всех сторон, точно так же как и тысячи охранников, одинаковых, словно клоны, окружили его. Посередине комнаты стоял стол, за которым сидел важный человек в роскошном, расшитом золотом костюме, а за его спиной, словно статуи, стояли два молчаливых морских пехотинца Заморского царства с мрачными лицами.

– Ну что же, Никита Орлович, добро пожаловать в Отокама, самое прекрасное место отдыха на нашей жалкой планетке. Оно настолько прекрасно, что отсюда мало кто возвращался в суетливый и никчемный мир.

Один из охранников-морпехов едва заметно ухмыльнулся. Обычный юмор для людей из силовых ведомств. Служба в таких ведомствах наделяет человека особым, философским взглядом на вещи и специфическим, мрачным чувством юмора.

– Что вам нужно? – Никита сам не узнал своего голоса. Он звучал совершенно неестественно, с какой-то надрывной истеричной дрожью.

– Нам? Да нам нужно не так уж много. Нам нужны вы, господин Орлович… И только от вашего благоразумия зависит, нужны ли вы нам как уважаемый человек с солидным финансовым обеспечением, или же как безвестная жертва во имя нашего процветания. Вам решать…

– Ну, первый вариант выглядит попривлекательнее… – Никита попытался взять себя в руки. Чтобы там не говорили, как бы там ни было, а ему действительно второй вариант никак не улыбался. Главное – выиграть время, а далее будет видно…

– Приятно удивлен столь мудрым и быстрым решением, – улыбнулся важный человек.

– Ваши методы довольно убедительны, – съязвил Никита.

– Tyj lacht wad mon ann virrater! Это по-вестфридски. «Сколь легко человек предает», – важный человек явно настроился на философский лад.

– Меня сложно упрекнуть в этом. Вы ведь ничего не знаете… Эти варвары захватили меня во время путешествия и силой заставляли работать на себя. Мой аппарат для путешествия через миры потерпел аварию, а они вконец разграбили его, чтобы я не мог улететь домой.

– Gorohav lute worn jonner barbar, tyj worn wat de onfon de walt. Опять по-вестфридски. «Народ Гороха всегда был варварами, так повелось с начал этого мира». Знаете, Орлович, вестфридский язык один из самых выразительных в мире.

– Извините, а можно меня слегка развязать и приодеть…

– Да, конечно. Но знайте, если вы задумали нас надуть, то не советую. Как писал великий вестфридский поэт Тиго « De kwoll wad fjurtbor we ann dott, ann dott tyjgor wad bedder ol de kwoll». Этого я не буду вам переводить…

Вскоре Никиту развязали и дали форму морской пехоты Заморского царства. Ничего не оставалось, как одеть ее. Все было сделано с явным расчетом. Красная форма с позолоченными пуговицами, ладно скроенная, с нашивками и шевронами была словно поднятый и развевающийся флаг его предательства; и Никита был уверен, что в столицу теперь его доставят таким образом, чтобы вроде как и незаметно, но он оказался на глазах у посольского приказа Данилиного царства. Посольские люди видели его, они как раз сменились за два месяца до его похищения. И такая демонстрация сразу изменяла всю картину произошедшего, сразу отрезала все пути назад. Его усадили в карету, с одной и с другой стороны уселись мрачные тюремные охранники, а важный человек, который его допрашивал, уселся напротив.

Всю дорогу, довольно унылую, заморский чин, который его допрашивал, тихонько напевал про себя песенку на вестфридском языке:

«Ik dotte de fojnde, ik gosse de bloda,

De bloda as suzi ol de honek,

Ik hotte de fojnde, ik dotte de fojnde,

Nemon kon mer stijlen aj wek“

И хотя Никита не понимал ни слова из того, что пелось, но ему чудилось, что в этой надоедливой песенке была какая-то угроза для него, какое-то скрытое предупреждение.

Недалеко от дворца карета остановилась. Они стояли около получаса. Внезапно из стен дворца послышалось мелодичное пение: и только тогда они стронулись с места. Когда они начали выходить из кареты, из дворца царя Эбрахама как раз выходил со своими людьми Ариан Николаевич, глава посольства царства Гороха в заморской столице. Увидев Никиту в форме заморского морского пехотинца, да еще и с шевронами полковника и нашивкой Особого управления внешней и внутренней безопасности, он от удивления выпучил глаза, словно рак. Идущие за ним посольские люди даже рты пораскрывали. План заморцев сработал на все сто процентов, как и полагал Никита. И он ничего не мог поделать.

Он ожидал, что теперь его представят царю, но на деле все было куда как проще. Его сразу же провели в кабинет, где сидел достаточно плотный человек в зеленом сюртуке, с серебряными пуговицами и пестрыми наградами на груди. Рядом стоял корректный молодой человек, лет двадцати-пяти, может тридцати, и сдержанно улыбался. Как потом выяснилось, это был переводчик.

– Особый советник по науке Виллиам Кэвари рад приветствовать вас, и поздравляет с разумным выбором стороны, за которую вы играете, – после невнятной реплики господина начал переводчик.

– Очень любезно с вашей стороны, – Никита наиграно улыбнулся. Внутри было противно и тягостно от всего происходящего.

– Мы не будем ходить вокруг да около: прежде всего нас интересуют самоходные корабли и дальнобойное чудо-оружие, которое появилось на вооружении Гороха. Нас интересуют как характеристики, так и возможность их построения в нашей стране.

– К вашим услугам, – к этому моменту у Никиты уже созрел определенный план действий, еще сырой и невнятный… Но появилась определенная надежда на выход из сложившейся тупиковой ситуации. – Но только вы поймите меня правильно: я бы хотел обговорить свое вознаграждение…

После того, как переводчик перевел эту фразу, дяденька в зеленом сюртуке улыбнулся и сказал:

– Ba chura, wa haba anoh manaj! Wa pradusa guldenas fa al wolda, boddi! Jo maca raht chasa, wan jo agrat so calabrata wat os.

Переводчик тоже улыбнулся и сказал:

– Советник утверждает, что с этим не будет никаких проблем. У нас достаточно денег, и вы сделали правильный выбор, когда пошли с нами на сотрудничество.

– Ну, скажем прямо, то, что предлагалось в качестве альтернативы этому предложению, не вполне соответствовало моим планам на будущее, – ответил Никита с издевкой.

Переводчик перевел и они рассмеялись. Переводчик смеялся сдержанно, подчеркнуто вежливо, а советник так расхохотался, что это выглядело даже как-то неприлично и несоответственно его рангу.

После аудиенции его сразу же, с конвоем из морских пехотинцев, отправили на военную верфь, где строились наводящие ужас во всех уголках этого мира заморские боевые галеры, громадные многоярусные корабли, ощетинившиеся веслами, с установленными на надстройках циклопическими метательными машинами. Выглядели галеры действительно достаточно грозно. На стапеле высился уже почти оконченный скелет галеры, а в гавани города несли боевое дежурство еще две громадины.

– At as nowil buse Tojora, uniko, prode ova jua grat szaze, – будто не в силах сдержать своих чувств, сказал начальник сопровождающих. Произнесено это было с таким пафосом, будто от благоговения Никита должен был упасть на колени и долго биться в экстазе. Корабли, учитывая существующую примитивную технологию, действительно выглядели достаточно внушительно, но ни в какое сравнение не шли с обычными контейнеровозами, которые видел Никита, когда гостил у родственников в Санкт – Петербурге. Обычные такие себе деревянные посудины, даже без паруса.

Переводчик повернулся к Никите, чтобы перевести реплику охранника:

– Военно-морская база Тойора, уникальная, такой больше нет нигде и никогда не будет, гордость нашей великой непобедимой державы!

– Ну, по интонации я понял, о чем говорилось. Да, впечатляет, – ответил Никита, стараясь скрыть разочарование. – А что это за низкие здания, которые разбросаны по всему берегу?

– Это сила, которая приводит наши суда в движение… Они хранятся здесь… – сказал переводчик. – Хотите взглянуть на кое-что интересное. Это поистине грандиозное зрелище. Пойдем-те вон к тому холму…

Они взобрались на холм. Внизу раскинулась довольно широкая площадь, мощенная камнем. Сначала ничего не происходило. Но вот раздался свисток, пронзительный и громкий, и на площадь выбежали люди. Они были одеты в ярко-оранжевую одежду, а за ними шли красные мундиры морских пехотинцев, которые были вооружены кроме штатного протагана еще и плетками. Люди в ярко-оранжевых одеждах выдвигались группами по сто– сто пятьдесят человек, и каждую группу сопровождало до десяти морских пехотинцев. Людей было очень много, может быть даже около десяти тысяч.

– И что это?

– Это, – с каким-то внутренним восхищением сказал переводчик, – галерные рабы… На одной галере используется одновременно от пятисот до двух тысяч таких рабов. Сейчас у них тренировка, в рейс на военных судах пойдут лишь самые выносливые, самые сильные и быстрые. Остальные закончат свою жизнь на занюханных торговых галерах. На торговцах ведь почти не кормят, это не выгодно: всего около полугода – и этот мусор выбрасывают за борт.

На площади рабы, под свистки морских пехотинцев начали совершать замысловатые движения, после чего падали и отжимались столько раз, сколько могли. Тех, кто уставал, морские пехотинцы избивали кнутами, а подчас и ногами, а другие рабы по приказу пехотинца брали их за ноги и оттягивали на специальную огороженную площадку. И так повторялось раз за разом, круг за кругом. Сопровождающие Никиты смотрели вниз с садистским наслаждением.

– А теперь самое главное – «свалка», – переводчик комментировал происходящее внизу с азартом футбольного комментатора, который сам болеет за команду, что вышла на поле. Сейчас те, кто останется на ногах, получат самый драгоценный дар – свободу. Вот это будет зрелище!

Внизу началась жестокая групповая драка. Рабы били друг друга нещадно, словно ополоумевшие крысы. Морские пехотинцы подбадривали их своими криками.

– Ag plazu ti guldenas an beat onna zad bonapal!

– Joho, jo ao alwas wuner! Hoo zo moa essa, undasstode!

– Hoo jo zo moa essa! Foka mottir!

– Loka! Loka! Jora bonapal as botten! Botten, bochas sani! Gava moa monaj!

– Foka jo in essa! Jo maca nu beat!

– Вы можете перевести, что они там кричат внизу? – спросил Никита у переводчика.

– Ну, это не суть важно… – поморщился переводчик, оторванный от кровавого зрелища. – Вкратце, они делают ставки…

– Wora jo hoo! Wora jo hoo, bochas sani! Ag kul jo ba me! – неистово выкрикивал кому-то в дерущейся толпе раскрасневшийся морской пехотинец, – Ag foka jo ind jora mottir!

Наконец побоище закончилось. Пошатываясь, на ногах остался лишь один из рабов. Он направился к начальнику охраны, чтобы получить свою освободительную. Но кто-то из лежащих схватил его за ногу и повалил. Завязался напряженная и безнадежная борьба. Один из морских пехотинцев начал выкрикивать:

– Anno, so, sre, wor, waib, sesa, ajt, najm… Wolla ota! Wolla ota!

Было понятно, что он считает. Раздался свисток.

Переводчик повернулся к Никите:

– Сегодня «вола ота», никто не получил свободы. Так им и надо, свиньям!

– А как у вас пополняют ряды рабов.

– Два пути: либо это наши враги, поверженные на войне, либо это те, кто так зажрался, что не смог расплатится по займам. Последних становится все больше: все мечтают иметь роскошные дома и прочие блага, но никто не думает, как будет возвращать взятый долг. А дальше дело ясное: приходит государственный исполнитель вместе с банковскими инспекторами, оценивают человека и продают в рабство.

– То есть, это те, кто не смог вернуть долг?

– Ну да, таких действительно немало.

– А если кто-то продается в рабство, то он может себя из него выкупить?

– Теоретически да… но на практике почти никто до этого не доживает. Рабам за работу назначается содержание: еда, простейшее жилье. Можно отказаться от части этого содержания, и тогда на сэкономленные средства можно капля за каплей себя выкупить. Но отказ от содержания – это очень большой риск сдохнуть от истощения. Как говорят вестфридцы: «Mon wulat zane tsisale selbat», каждый сам выбирает свой жизненный путь…

– Вестфридский, я вижу, достаточно популярен… Удивительно…

– Вестфридский – это язык образованной элиты, не владеть вестфридским у нас – это явный признак низкого происхождения и образования. Так что вам было бы тоже неплохо его выучить, между прочим… Он немного сложнее нашего…но можно справится.

– Да я и с вашим как-то не ахти…

– Ну, не надеетесь же вы, господин Орлович, что с вашим варварским ужасающим наречием вы будете жить и дальше… Это же просто смешно… Оно же просто тошнотворно.

– Ну вы же на нем разговариваете, и довольно хорошо. И пока я не наблюдал у вас неукротимой рвоты…

– Просто я отлично умею её сдерживать ради приличия…Но меня тошнит куда более, чем остальных, ведь я имел несчастье в своё время родится в той убогой дыре.

– И вы так возненавидели место, где родились? В основном происходит наоборот…

Переводчик изменился в лице. Казалось, внутри него закипает целая буря негативных чувств, едва сдерживаемая плотиной социальной маски.

– Это варварская, отсталая, убогая страна рабов, которую нельзя не ненавидеть! Ее все ненавидят! Ненавидят! Там повсюду предатели, готовые пресмыкаться перед каждым…

– Ну хорошо, я не спорю… – Никита несколько стушевался. Ему хотелось, конечно, заметить, что самой главной бедой Горохва царства становятся именно такие вот предатели, как сам переводчик, но он смолчал. Все равно это все было бесполезно. Жгучая ненависть к собственным корням, исходящая из самооправдания собственных низостей – это такая же скрытая форма самоубийства, как наркомания. Но становится на пути наркомана, жаждущего очередную дозу и пытаться его остановить и образумить – себе дороже. Конечно, все эти формулировки и сравнения в голове Никиты не возникли: просто он почувствовал, что лучше промолчать.

– Ну да ладно… – после нескольких минут неловкого молчания, переводчик продолжил примирительным тоном, – продолжим наше путешествие. Если мы поднимемся чуть выше, вон на тот холм, то слева от себя мы увидим Эрроганскую торговую гавань, а над ней величавый деловой район Свиндлер.

Когда они поднялись на возвышенность, то открывшееся перед их взглядами действительно могло впечатлить, но только если в полной мере осознаешь уровень существующих технологий. Конечно, по сравнению со стольным Гороховым «небоскребы» Свиндлера действительно смотрелись в высшей степени величественно. Это были высокие каменные, а чаще каменно-деревянные здания высотой примерно с обычный четырнадцатиэтажный дом в мире Никиты. Стояли они довольно далеко друг от друга, а под ними копошились толпы людей.

– Как вам удается строить столь громадные сооружения и корабли? – удивленно спросил Никита. Если честно, ему действительно это было непонятным. В его мире все проблемы решались очень просто: прокатная высокопрочная сталь и железобетон. Здесь же ничего подобного не было. А построить из дерева прочный стометровый корабль или сорокаметровый дом из обычного камня весьма затруднительно.

– О, это выдающееся достижение наших инженеров. Я, конечно, не специалист, но меня это тоже весьма впечатляет. Я думаю, что вам, господин Орлович, будет полезно познакомится с нашей научно-инженерной элитой. Впрочем, я уверен, у вас не будет другого выхода. Кстати, обратите внимание на вон-то высотное здание. Его как раз разбирают… – переводчик пальцем указал направление.

Вдали виднелось движение людей. Тысячи рабов-носильщиков, покрытых каменной пылью, сносили вниз в верхних этажей камни и деревянные элементы.

– А можно глянуть на это поближе?

– Зачем? Как говорят «Wonn de gesach asst tsy na, shjona ond shracka said gleho», то есть, с близкого расстояния не отличишь красоту от уродства.

– Ну да, как говорят у нас среди образованной элиты «Турум-курдым аллар пых-пых»…что значит, сами догадайтесь… – раздраженно ответил Никита.

Глава 10

Совсем осерчал царь Горох. Похищение, а точнее исчезновение ученого отрока Никиты всколыхнуло все царство. Поползли слухи, один невероятнее другого. Все начинания, все верфи и пристани… что было делать, непонятно. А теперь еще и донесение из посольского указа в Эррогане. Нет, нет, сам посол Ариан Николаевич Растолчин человек верный, и врать бы никогда не стал. Но как поверить всем этим депешам. Никита, можно сказать, последняя надежда всего Данилина царства – и разгуливает в форме заморского морского пехотинца, любезничает с чужеземцами… Что произошло? Колдовство? Позарился на посулы и роскоши? Впрочем, что здесь говорить. Никиту и обвинить-то сложно: он из Волшебного Мира. И зачем ему болеть за эту землю?

Окаянные селивановцы, вооруженные и обученные заморцами, терзали юг страны. И не было видно ни единого просвета в этой отчаянной ситуации.

Внезапно царь встал, отряхнулся… Внутри возникла какая-то особая злоба:

– Да что это я! Хватит! Как бы там ни было, но хватит!

Он вышел во двор, подозвал слуг и попросил седлать ему Конька-Горбунка.

– Ваше Величество! Вам же по статусу положено Буцефала огнедышащего!

– Знаете, куда я вас сейчас пошлю с вашим статусом!!! Горбунка мне, и точка. Кстати, саркабский правитель давно мечтал о Буцефале. Разузнайте между делом, не хочет ли он его купить.

От таких слов у слуг рты пораскрывались от удивления. Некоторые осуждающе, некоторые с жалостью покачали головами. Вскочив на Горбунка, царь помчался на Гороховские верфи. Царская мантия волочилась по земле, корону приходилось придерживать рукой. Он остановился возле одного из поворотов и торопливыми движениями расстегнул мантию. Ну улице толпа простого люда несколько опешив от удивления, наблюдала картину царя, скачущего без свиты на Коньке-Горбунке. «Ну вот, – подумал царь, – самое время для исторического поступка. Пусть будет народу хотя бы что вспомнить…». Стянув мантию на песцовом меху, он бросил ее вниз и сказал: « Берите с царского плеча, продайте купцам да между собою поделите!». Но, судя по реакции народа, исторического поступка не получилось: толпа просто тупо глазела на происходящее, как непонимающий бык, жующий сено. «Ну и хрен с вами!» – подумал царь, снял корону, вытер выступивший пот… «Нда, в этой же бандуре килограмма три, не меньше».

На верфи стояло гробовое молчание. Работники, узнавшие об исчезновении Никиты, частью разошлись по домам, частью по кабакам города Горохова. Осталась только горстка мастеров, старец Нестор да кузнец Мокрута. Они сидели в здании правления и угрюмо молчали.

– Что делать будем? – спрашивал старший литейщик.

– Возвращать нужно людей на завод, – твердо произнес Мокрута.

– А что толку? Кто будет теперь всем руководить? Кто все секреты мастерства волшебного знает?

– Ну, мы ведь знаем что-то? Могли бы многое и сами додумать?

– И-эх. Пропала наша держава, – процедил сквозь зубы мастер-корабельщик.

Царь, зайдя на территорию верфи, остолбенел. Погасшие литейные печи, пустующие цеха, брошенные инструменты и заготовки… Словно все люди в одно мгновение испарились. Его охватило горькое, ни с чем не сравнимое чувство, понять которое может лишь тот, кто достигнув цель своего путешествия ради чьего-либо спасения, застает лишь развалины и пожарища. Гнев смешанный с унынием… Долго ходил он по цехам, пока не нашел в одном из уголков приунывших мастеров, которые оставались.

– Что случилось, мастера-умельцы? Где все остальные?

– Ушли, царь батюшка…

– Как ушли?!!!

– Пешком, царь батюшка…

Царь гневно затопал, потом остановился, и несколько раз глубоко вздохнул. Властным голосом призвал к себе он Мокруту, и сказал:

– Веди меня кузнец к тем мастерам, которые более всего надобны. Сам, словом царским своим буду их уговаривать, а слово мое крепкое, мечом подтвержденное да огнем запечатанное…Кто не внемлет слову моему по-хорошему, того и я жалеть не буду…

Выйдя на берег Гороховки, царь окинул глазами спокойные речные просторы, жадно вдохнул воздух, пропитанный водной прохладой. В заводях недвижим стоял рыжеющий тростник. И ничто не нарушало этой первобытной тишины. Царю не хватало воздуха, его душила, словно удавка, глубокая обида за народ. Нет, не во власти было дело… Власть уже порядком ему надоела, и когда бы можно было ее сбросить, словно тяжкую ношу, он бы с удовольствием это сделал. Обидно было именно за народ, что сдавался в чужеземное рабство, отрекаясь от собственного корня, шел медленной поступью на свою погибель. Утратив веру и всякую духовную силу, утратив самое себя. «Поелику же кто чтобы что-то получить, утратит душу, то пользы не будет иметь» – вспоминалось царю вычитанное откуда-то изречение.

Постояв немного, они с Мокрутой двинулись к мастеровому поселку, недавно выросшему на самом берегу реки. Грубо сколоченные хибары, обитые горбылем и обрезками, крытые мхом, – они словно нищие, столпились на песчаном пологом берегу. На улочках поселка не было видно людей; в воздухе чувствовалось что-то грозное, настороженное.

Они подошли к одной из хибар. Раздался хриплый собачий лай.

– Отворяй, ливарник Вакула! Сам царь к тебе, окаянному, пришел! – закричал Мокрута.

За дверью послышалась возня, потом дверь со скрипом приоткрылась и оттуда показалась нечесаный рыжий парень, который бессмысленно хлопал глазами, будто спросонья.

– Ну здравствуй, ливарник… – царь строго посмотрел на растерявшегося парня.– Что же ты, Вакула, оставил верфь… Али я приказ такой давал?

– Сми… луй..луйсь, царь батюшка!!! – оторопел Вакула. В окнах соседских хижин показались любопытные глаза.

– Что же вы, окаянные, об Отечестве своем забыли? – царь медленно обернулся вокруг, на глазах его от внутреннего напряжения выступили слезы, – не лишь мое ведь то наследие, но и ваше… Вам оставлено, да завещано из рода в род передавать, преумножая и украшая. А вы? Разбежались, словно тараканы, а кто же будет защищать дом ваш, землю вашу, кровью отцов и дедов политую? – на этом голос царя сорвался, но затем вновь окреп, зазвенел металлом. Сама его невысокая и худенькая фигура, казалось, начала вырастать. Грозный голос, словно голос небесного ангела, пришедшего испросить у людей за все дела их, разливался над притихшим рабочим селением. – Кто постоит за нее? Отымут у вас то, на чем положено основание ваше, и развеетесь ветрами, будто дым…будто и не было вас вовсе. Как безродная тварь, думаете во всяком доме пристроится, и надеетесь перед врагами вашими низким служением вымолить себе свою жалкую жизнь? Что ж? Явится враг, и будет над вами глумится, и попирать вас будет, ибо того вы и достойны. Да, да, того вы и будете достойны, ибо у кого нет ничего своего, и который ни о чем своем не печется, тот и не живет, а лишь исстрачивает дыхание, да воду, да хлеб, таков хуже последнего паразита…

– Не вели казнить, царь-батюшка. Грешен. – дрожащим голосом произнес Вакула. Отворились двери и других хибар. Разный люд собрался, и многие вышли уже одетые, и лица их были совершенно другими, нежели ранее: не растерянными, не глумливыми, но одухотворенными, словно источающими внутренний свет. Перемена казалась настоящим чудом.

– Ступайте же на верфь… Там ваше место сейчас…Подвигов смертных не требую, но достойно лишь делайте, что вам поручено.

Усталый царь, вот уже второй день бывший на ногах, брел по набережной. На Гороховку спускались сумерки, серой пеленой своей окутывая заводи и быстрины. Было тихо, слышалось пение сверчков в траве. И вот издали услышал царь рев парохода, и лицо его просияло.

– Пошли, пошли родимые! Потянули баржи со снабжением!

Сцепка из парового буксира и трех деревянных барж, груженных провизией, лошадьми и оружием, медленно проплыла на юг, там где шла жестокая драка с селивановскими мятежниками. Суровый кормчий в сером, грубо скроенном зипуне, вглядывался со своего мостика вдаль, в темную водную дорогу. Ревущая струя пара вырывалась позади буксира, словно дыхание неистового змея.

Настало утро. Селивановцы, выставив в авангарде наиболее боеспособные отряды из наемников-заморцев, в пять часов тридцать две минуты по местному времени выдвинулись из занятого ими Красова и вдоль шляха Красов-Горохов развернули крупномасштабное наступление. Хорошо вышколенные наемные полки торжественно, осознавая свою силу, двигались вперед, облаченные в красные (морская пехота) и синие (сухопутные войска) мундиры с золотыми цепочками, скопированные, фактически, с формы заморцев. Да, собственно это и была форма заморцев, и носили ее во многом заморцы, хотя и знаки отличия у них были другими. Вместо золотокрылого орла, нашитого на погоны всех регулярных заморских частей, они носили изображение разъяренного медведя с надписью «Освободительная армия». Вооружение тоже несколько отличалось: дорогие заморские длинные луки, набранные из особого, пропитанного клеем дерева, заменялись в основном дешевыми саркабскими, а протаганы из высококлассной эрроганской стали встречались только у некоторых. Иные же, особенно отряды, составленные из местных, вооружены были только хрупкой пикой и засапожным ножом.

Первое столкновение произошло на заставе Мирная. На этой заставе разместился передовой оборонительный отряд воеводы Веромира. Собственно, никто не ожидал, что селивановцы начнут наступление вдоль узкого шляха, проходящего через болота и леса, пусть он и открывал путь на столицу. Такой замысел казался слишком дерзким, невозможным в осуществлении. Основные силы войск Гороха были сосредоточены в долине Ольховой к востоку от Барановца. Тот, а не Красовский путь казался наиболее вероятным, и туда прибывали для обороны стрельцы, разгружаясь на пристани местечка Ольховки в верховьях Немы…Но получилось иначе, нежели думалось.

Молодой караульный Заграва Никитович с трудом борол коварно подступающий сон. Мягкими, но тяжелыми лапами сон обнимал молодого воина, заставлял его веки опускаться все ниже и ниже… Более всего хотелось упасть прямо на свежерубленное бревенчатое перекрытие заставного поста, раскинуть руки и крепко уснуть… Он зевал и воспаленные усталые глаза слезились все сильнее… Вглядываясь вперед, сквозь утреннюю дымку, он все ниже и ниже опускал голову.

Он увидел волнующееся поле спелой ржи возле дома, над которым раскинулось напоенное солнцем небо без единого облачка. Золотистые лучи весело поигрывали на ресницах, а где-то в высоте пел озорник-жаворонок. Возле самого горизонта курилась дымка, и сквозь эту дымку проглядывались какие-то красные и синие стяги… Внезапно он открыл глаза и проснулся. Прямо перед ним, совсем близко стояла шеренга лучников, ярко-красные мундиры…

– Тре… – хрипло выкрикнул он, словно раненый вороненок. Каленая стрела прошила насквозь его горло, за ней прилетела вторая и попав в лоб, закончила дело.

Защитники заставы едва успели опомнится, как сине-красная, построенная в каре масса начала неумолимо приближаться к бревенчатой стене. Тучи стрел волнами налетали на защитников и не давали им поднять головы: стоило кому-то из молодых стрельцов высунуться, чтобы отправить во враждебную массу свою стрелу, как он падал, сраженный. Используя специальные легкие лестницы, нападающие легко перебрались через невысокий бревенчатый вал Мирной.

Воины Веромира даже не успевали толком оказать сопротивления. Молодые стрельцы, набранные из крестьянских сынов и наскоро обученные, они гибли под ливнем стрел, который прокрывал всякое пространство перед наступающими. Длинные, каленые стрелы, посланные опытными заморскими лучниками с большим возвышением, отвесно падали с неба, словно хищные птицы, и вонзались в живую плоть. Раненых добивали пехотинцы с пиками и протаганами, никого не оставляя в живых.

Видя происходящую катастрофу, Веромир усадил на коня гонца Огнеслава и закричал:

– Скачи, милый, далее по шляху, до самого Горохова скачи!!! Предупреди их всех!!!

В спину Веромира вонзилась стрела. Он осел, но продолжал стоять, оперевшись на меч. Конь Огнеслава понесся вдоль шляха, подымая курево. Сразу же лучники перенесли внимание на убегающего гонца, но конь и его всадник, словно заговоренные, продолжали свой путь. Веромир собрался с силами, охватил древко стрелы и обломил его, глухо вскрикнув от боли. К нему неслись селивановские воины.

– Ajm kella hemu nua! Ajm kella hemu nua! – победно завопил один из наступавших. Он уже замахнулся дорогим эрроганским протаганом, но Веромир резко сблизился с ним и из-под низу наотмашь рубанул по шее. Самонадеянный заморец издал удивленный возглас и его голова покатилась вниз. Быстрый, как молния меч, разрубил еще одного, и воткнулся по самую рукоять в тело морского пехотинца, стоявшего чуть поодаль.

Внезапно Веромир увидел среди приближавшихся врагов Ярополка, старого своего товарища…

– Ярополче?!!!

– Убить его, собаку! Kella hemu! Kella hemu rkwillu! – заорал в ответ Ярополк, и с десяток селивановцев подняли Веромира на протаганы и пики.

Бой закончился, и можно было продолжать движение.

Но вот впереди селивановцев запылал лес, стал стелиться густой дым.

– 

Kho bornad twa foken faret! Kho, foken boschch, bornad twas!!! –

заорал

селивановкий

офицер

–

наемник

…

– 

Twas moke Danilez zoldaer!

Уцелевшие солдаты заставы уходили от преследования и торопливо высекая огнивом искры, поджигали заранее подготовленные кучи сухого хвороста. Ревущее пламя становилось на пути не только наступающих, но и тех, кто спасался бегством, но даже понимая это, воины с заставы все равно выполняли приказ. Пожар постепенно перекинулся на окружающие торфяники, которые начали курится под дорогой.

Вначале селивановцы начали движение по направлению к Горохову, но передний отряд оказался в густом дыму и вынужден был повернуть назад.

Через несколько дней пожар начал утихать, но воины, особенно наемники, отказывались идти вперед.

Тогда Селиван Никифорович вместе со своими советниками вызвал в ставку Ярополка.

– Ну что ж, Ярополче. Ты здешний служилый человек, тебе и вести войско далее по этой дороге. Героем станешь, мы люди щедрые…

– Всегда готов послужить.

Утром отряд облаченных в броню всадников вышел на передний край. Во главе отряда, облаченный в блестящий панцирь с завитушками, гордовито подняв голову, горячил белого саркабского скакуна Ярополк. Весь отряд облился водой из ближайшей речушки, чтобы спастись от остаточного жара пожарища, распростершегося перед ними.

– Tetashmat, bo raadi! Attashen! – зычно скомандовал Ярополк. Всадники подтянули поводья, построились.

– Tetashmat, favaat!

Набирая скорость, отряд двинулся вперед.

Внезапно раздалось взвизгивающее ржание, а затем к этой какофонии присоединились предсмертные вопли всадников. Тлеющие торфяники превратились в непреодолимую преграду: внешне твердая и устойчивая поверхность оказывалась окном в пылающий ад. Всадники проваливались в них, словно в зыбучий песок. Ярополк, вырвавшийся вперед, развернул коня, чтобы вернуться. Но испуганный скакун, встав на дыбы, сбросил его и понесся вглубь пожарища, волоча его за собой. Через несколько десятков метров конь провалился в торфяник, и запутавшись в сбруе, Ярополк начал медленно уходить вместе с ним в тлеющую торфяную массу. Когда торфяник поглотил его по пояс, он завизжал от боли и ужаса.

Немногочисленные пленные воины с заставы, тяжело израненные, связанные веревками, вместе со своими тюремщиками смотрели на происходящее с небольшой возвышенности, единственной в этих местах. На их лицах не было ни ненависти, ни торжества из-за явной неудачи их врагов. Седой воин, уже старый, с грязной окровавленной повязкой вокруг головы, застыл на секунду, видя гибель Ярополка и задумчиво прошептал:

– Не носит родная земля отступников, разверзается под их тяжестью…

Угрюмые взгляды пленных были направлены вниз, а по всему стану селивановцев птицей разлеталась весть о гибели передового отряда. Растянувшаяся на много верст разрозненная колонна зашумела, словно роящиеся шершни, и медленно начала обратное движение.

Глава 11

Никита лежал на шелковой постели, покрытой тонким слоем червленого золота. Самый писк местной моды на роскошь. Мягкость шелка в сочетании с металлической прохладой были великолепны в здешнем довольно жарком климате. Но все ухищрения не спасали от тяжелой ночной духоты.

Многочисленные мысли, которые следовали одна за другой, словно волны морского прибоя, не давали уснуть. То ему вспоминалась школа, мама и бабушка, то перед глазами вставало лицо кузнеца Мокруты и старца Нестора, то чудился рев пароходного сопла.

Кроме того он знал, что сейчас за ним наблюдает не одна пара неусыпных глаз, поставленных заморскими правителями. Спать, когда за тобой смотрят, когда ты просто кожей чувствуешь это наблюдение – необычайно тяжело. Ты лежишь с закрытыми глазами, притворяешься безмятежно спящим – но в это время внутри накапливается такое напряжение, что не сорваться очень сложно. От этого лежания все тело наливалось мучительной тяжестью.

Более всего ему хотелось придумать какой-нибудь ловкий план, чтобы одним махом обрушить Заморское рабовладение, что-нибудь выдумать такое, чтобы «повсюду настал мир и благодать, и лев ел солому, словно вол, и волк возлежал рядом с ягненком». Или как там, в Святом Писании? И при всем при этом хотелось остаться живым и невредимым, и при этом снисходительно принимать восторженные и благодарные возгласы окружающих. Но, ничего такого гениального в голову не приходило, да и не могло прийти. Опрокинуть вековое царство, построенное на слабостях человеческой натуры, ее греховной природе – нестерпимом желании залезть как можно выше, чтобы испражняться на нижестоящих – так же сложно, как изменить форму Галактики. Ни одним махом, ни двумя или тремя этого не сделать.

Никита думал о переводчике, который его сопровождал. Люди готовы продать душу за собственное мнимое благополучие; извечный порок предателей – вместо ремонта и уборки своего дома, они, увидев чистоту и порядок в чужом, готовы сжечь свой, и если это у них не получается, они словно больные щенки, оправляются в каждом углу своего прибежища и громко возмущаются из-за возникающей вони. Чужие суетные сокровища…основанные на костях замученных рабов и регулярно поливаемые их потом, а порой и кровью. Но ему ли осуждать все это? Почему он сейчас лежит на позолоченной постели во дворце заморского правителя? Почему на вешалке возле кровати висит форма заморского морпеха его размера? И что ему делать дальше?

Строго рассуждая, он здесь вообще чужой… В принципе, ему должно быть абсолютно до лампочки то, что Заморское царство поработит еще одну страну, или, как говорят они сами: «включит в цивилизованное пространство». Что с того? Но на самом деле он очень переживал за царство седовласого Гороха. Не надо было быть особенно высокоморальным и тонко чувствующим человеком, чтобы понимать, что в этом мире происходит что-то чудовищно неправильное…

Никита не удержался и открыл глаза. В его комнате царил полумрак, и в этом полумраке как раз присутствовала доля света, достаточная, чтобы было удобно наблюдать за ним, и слишком малая для того, чтобы он мог обнаружить это наблюдение. Но он всей кожей чувствовал чужой пронзительный взгляд, холодный и безразличный, но в то же время верно стоящий на службе своего правителя.

Что именно раздражало его в Заморском царстве? То, что они угнетают своих рабов? Нет, пожалуй не это главное… В конце концов это их мир, и они здесь живут по своим правилам, по своим представлениям о справедливости, добре и зле. Негодование и опасение вызывало совершенно иное, нечто почти невыразимое…впрочем… Главная проблема состояла в том, что Заморское царство заполоняло собой все, яркой дешевкой своей показной культуры (да и не культуры, а лишь ее массовой части) захватывая все вокруг. Ни одно растение не должно занимать собою всю землю; и пусть даже это будет отборная пшеница; горе будет, когда вместо хвойных лесов и тундры, вместо гор с кристально чистыми источниками и белоснежными ледниками, вместо джунглей, оплетенных канатами лиан везде, на каждом клочке, земли будет подниматься пшеница. Но еще большее горе, когда все собой заполонит трава сорная.

Заморская культура буйно расцвела на почве, удобренной навозом пороков; так как вся она, вся ее суть – потакание этим порокам. Вместо того, чтобы делать человека сильнее, она дружески хлопает по плечу и говорит с деланной улыбкой: «Эй, брат, иди – ешь, пей, веселись!». Яркие афиши и вывески, улицы, укрытые мрамором, золото и роскошь даже в уборных… «Глубокоуважаемый господин, ручку пожалуйте…», «Живи по-человечески: все для тебя». И люди млеют от этого обращения, так как впервые их любят не за то, что они хорошие, а за то, что они есть… Их безумно любят за то, что они развратники… Любят за то, что они лентяи… Любят за то, что они жадные… Любят за то, что они подлецы… Любят за то, что они носят дорогой костюм… Любят за то, что у них есть деньги… Конечно, потом выяснится что лишь за последнее качество на них и проливается бесконечная всепроникающая и всеобъемлющая любовь. Все любят деньги, соответственно, того, кого любят сами деньги, тоже любят, – да что там – просто обожают все.

А если у тебя нет денег? В Заморском царстве это означает одно – смерть… Нет денег – нет жизни. Если же денег просто мало, значит ты неудачник… А неудачников никто не любит. Что там, прокаженные в древнем Израиле пользовались большей любовью, чем те, кто не имеет достаточно денег в Заморском царстве и во всех его владениях. От них отрекаются друзья и родственники, их сторонятся, чтобы не дай Бог не подхватить от них эту инфекцию бедности. В Заморском царстве проказа, разъедающая тело – гораздо меньший страх, нежели бедность. Если у человека проказа, но достаточно денег – он всегда найдет добровольцев, которые будут готовы за определенную плату каждодневно целовать его гноящиеся язвы; если же человек подхватил инфекцию бедности, штамм финансового неудачника – никто даже не взглянет на него.

Никита лежал и думал над всем, что он видел здесь. Никогда прежде он об этом так глубоко не задумывался. А теперь, когда бессонная ночь душила его в навязчивых объятиях, он совершенно по другому взглянул на происходящее. Он медленно, шаг за шагом находил обоснование собственной неприязни. Здешняя безмерная государственная гордыня, позволяющая объявлять целые народы изгоями и жестоко наказывать их за несогласия соблюдать чужие порядки и безвозмездно делится богатством; здешнее тщеславие, под потоками которого процветает праздная обывательская глупость, готовая отдать жизнь за миг сомнительной славы на кровавой арене или на ночной сцене «штратуза», на которой перед вожделеющим скоплением разновозрастных людей молодые женщины и мужчины всеми силами старались разжечь пресыщенную и извращенную половую страсть зрителей. И все это прогнившее и развратное здание, обрамленное красивыми и величественными завитушками, стояло на спинах людей по всему миру, издыхающих от голода и жажды.

За дверью послышались робкие шаги.

– Jesti ham zoon schlaahe?

– Naan.

Утром явилась молодая рабыня со свежим бельем, чем очень смутила Никиту. Он не привык к такому обращению. Здешние люди настолько привыкли к рабам, что так же не смущались их присутствия, как не смущаются шкафа, тумбочки или зеркала. Раб, даже если он только вчера был свободным гражданином, переставал восприниматься как человек, и превращался в вещь.

Прежде всех иных вещей заморские правители были заинтересованы в том, чтобы узнать у Никиты секреты паровых судов. В их мечтах океаны и моря всего мира бороздили чудовищные ревущие гиганты, которые бы заменили их наводящие ужас многоярусные гребные галеры с тысячами рабов.

Надо отметить, что среди всех недостатков правителей Заморского царства, не было глупости и консервативного мракобесия. Они были не просто открыты ко многим новшествам, но и отлично осознавали все выгоды, которые они могли принести. Да, Заморское Царство было нагромождением несправедливости и порока, но во главе его стояли отнюдь не дураки, и не предатели, а люди, любившие свою страну и готовые печься об ее будущем.

Паровые корабли, не нуждавшиеся в рабах-гребцах, позволяли бы перевозить на своем борту куда больше воинов, и это бы в разы увеличило их силу. Кроме того, освободившихся рабов можно было бы использовать на других работах.

Делится секретами парового движения Никите, естественно, не очень хотелось. Преумножать своими знаниями могущество царственного монстра?

Царь Эбрахам не стал мелочится: вместе с Сенатом он выделил на постройку сразу трех паровых кораблей гигантскую сумму. И это не были небольшие речные буксиры, или корабли типа «Богатырь». Все делалось с заморским размахом: паровым котлом собирались оснастить громадные галеры длиной более четырехсот локтей, возвышавшиеся над водой на семьдесят локтей.

Никита хотел сказать, что рев от сопел подобных реактивных кораблей будет настолько громким, что экипаж оглохнет, но смолчал. Заморцы хотят получить свои гиганты – они их получат, и если эти гиганты станут сверхдорогими бесполезными декорациями заходящего могущества – то так тому и быть.

Специалисты-судостроители, работавшие с Никитой, воспринимали каждое его слово со льстивым вниманием. Они только начали разработку паровых реактивных котлов, только начали рисовать их эскизы на больших чертежных досках, а на верфях десятки тысяч рабов и тысячи свободных ремесленников, словно муравьи, уже собирали остовы будущих кораблей. Но вся разработка длилась довольно долго. За это время приставленные учителя научили Никиту даже изъясняться на заморском наречии.

Инженер-корабельшик Джей Адам Кэйбэл, которого царь Эбрахам назначил ответственным за паровые установки, пригласил Никиту погостить пару дней в его имении. Отказываться было невежливо. Тем более, что из всего окружения Джей Кэйбэл был человеком, наиболее симпатичным Никите. Во всяком случае, вызывавшим наименьшую антипатию. Разговаривали они на странной смеси вест

В отличии от своих коллег, он не был карьеристом. Высокий для своего мира, приблизительно метр пятьдесят два, и худой, более всего он был похож на человека, одержимого своим делом и живо интересующимся любым новшеством в этой сфере.

Для человека нет ничего более приятного, нежели внимание другого человека (если это конечно не внимание со стороны силовых ведомств). Искренний, не наигранный интерес ко всему, что человек говорит – это самое драгоценное для всякого сердца. Человек так устроен: более всего ему интересен он сам, и более всего он любит, когда еще кто-нибудь искренне внимает ему. Никита не был исключением. И то, как слушал его пояснения Джей Кэйбэл, зрелый и состоявшийся в своем мире, ему очень нравилось. Кэйбэл был лишен несносного свойства многих слушать с вежливой улыбкой, говорящей: «Ну рассказывай, рассказывай, умник. Мы и так знаем все лучше тебя».

Имение Джея Кэйбэла раскинулось в нескольких заморских милях от окраин Эррогана. Это было несколько гектаров, засеянных разными неприхотливыми цветами, огороженные побеленной каменной оградой. Имение не смотрелось слишком уж ухоженным. Посреди всех этих земель стояло небольшое здание с модным в Заморском царстве портиком, к входу в здание вела небольшая аллея из похожих на свечки кипарисов.

Когда они подъехали к воротам, на крик хозяина им открыла пожилая черноволосая рабыня.

– Изабель, у нас сегодня гость. Скажи хозяйке, чтобы она приготовилась нас встретить.

– Слушаюсь, хозяин.

Рабыня неторопливо пошла в дом. А Джей Кэйбэл жестом пригласил Никиту посидеть на садовой скамеечке.

– Да, хотя мое имение и расположено за окраиной, но, тем не менее, дорогой Никита, не могу не похвалится живописностью его месторасположения. На востоке холмы с виноградниками, которые особенно красивы во время ранней осени. Когда золота заходящего солнца окрашивает красно-золотые увядающие листья. Это нужно видеть.

– Да, пожалуй, панорама довольно приятная.

– Внутренним оформлением двора и зданием похвастаться не могу. У меня мало рабов. Всего десять человек обслуги, и в основном это старые рабы, которых я просто не могу отпустить.

– Что, неужели не можете приобрести молодых рабов? – сказал Никита с несколько вызывающей интонацией. Его уже порядком раздражало то, что заморцы обычно всегда хвалились количеством имевшихся у них рабов, а также их редким цветом кожи и какими-то необычными умениями…Почти всегда разговор богатых и не слишком богатых заморцев сводился к рабам. Нечто вроде:

– А ты видел мою плясунью Миранду! Я за неё целых сто гульденов отдал!

– Да ты что? Ах, какая у нее пластика, какие грациозные движения. Меня прямо в жар бросает от ее танца. Но сто гульденов – это пожалуй многовато. А я вот недавно купил на те же сто гульденов сотню отличных саркабских рудокопов. Сдаю их в аренду на Валидские серебряные жилы: приносят мне каждый день почти пять гульденов дохода. Вот так-то.

– Ну ты и ловкач. А не боишься, что арендаторы их покалечат.

– Не покалечат. Я в договоре «купли-продажи» записал неустойку. Если через год останется в живых менее половины, мне должны будут заплатить пятьсот гульденов!

Джей Кэйбэл обернулся и с улыбкой, восклинул:

– А, вот и хозяйка моего имения! Прошу любить и жаловать…Каролина!

Никита тоже обернулся, рассчитывая увидеть солидную женщину, жену Кэйбэла. Но на песчаной дорожке стояла девушка, а точнее девочка лет четырнадцати-пятнадцати с огромными голубыми глазами и каштановыми длинными волосами, рассыпашимися за плечи.

– Моя дочь, – с нежностью произнес Кэйбэл. – Каролина, познакомься, Никита Орлович, наш самый ценный специалист. Из Волшебного Мира.

– Рада приветствовать Вас! – Каролина потупила глаза и зарделась.

Никита кивнул головой, и сказал: – Аналогично!

– Ну что же, Каролина… Приглашай нас в дом. Не знаю как наш уважаемый гость, но я голоден, словно волк, вернувшийся с неудачной охоты.

– Конечно, конечно, папа. Пойдемте…

– Да, так вот насчет рабов,– продолжил прервавшийся разговор Кэйбэл, – я , конечно, могу приобрести их не одну сотню. У меня довольно приличный доход. Но, с тех пор, как я овдовел, я распродал даже многих из тех, которых имел.

– Почему же?

Они прошли в дом и расположились за столом. Небольшой столик, укрытый шелковой скатертью, на салфетки поставлены фарфоровые тарелочки с куриным супом.

– Наверное, это не так просто объяснить. – продолжил Кэйбэл, потянувшись за салфеткой. – Просто они мне не нужны. Знаю, звучит странно. Но меня начала раздражать эта челядь. И я кого распродал, а кого и просто отпустил на свободу, выписав освободительную. Пусть уходят, мне не жалко. А на вырученные деньги я профинансировал самый бездарный свой прожект, который до этого так и не смог пробить через правительство, – сказал он с улыбчивой самокритичностью.

– И что же это был за проект?

– О, это была великая, но одновременно безумная идея, мой друг! – глаза Кэйбэла мечтательно закатились, и он с головой ушел в воспоминания. – Представь, Никита, огромный корабль, который был бы полностью сделан из листовой стали. Сталь, – и плавает. И не просто плавает, но может выйти неповрежденной из самого жуткого шторма.

– Но ведь это вполне нормально. В нашем мире все корабли, которые ходят по морям и рекам, все сделаны из стали.

–Да?!!! Нужели?!!

– Правда, из стали. У нас никто не строит из дерева, разве что какие-нибудь любительские яхты. Меня удивляло, если честно, как вы строите свои громадные суда из дерева. Построить деревянное судно почти двухсотметровой длины – это ведь практически невозможно.

– Ну, Никита, друг мой, ты же теперь знаешь этот секрет… – рассмеялся Кэйбэл.

– Да, конечно, строите не целое судно, а как бы его отдельные герметичные части, которые потом соединяются длинными стальными штырями. Но ведь это в своём роде гениально.

– Польщен комплиментом, мой друг! Не посчитай меня излишне нескромным, но такую конструкцию разработал я со своими однокурсниками по Морской академии. Это был наш дипломный проект. Однако, такая конструкция, несмотря на все преимущества имеет один несомненный недостаток.

– И какой же?

– Вы догадываетесь о нем, мой юный друг! В сильное волнение наши горделивые корабли просто разламываются на отдельные отсеки. Мы потеряли таким образом почти пять галер из двадцати построенных за последние четверть века. И это только погибшие. А ведь очень многие из них возвращались из морских походов с настолько растрепанными соединениями, что не оставалось ничего другого, как пустить их на дрова.

– А сколько всего во флоте сейчас таких галер?

– Насколько мне известно, сейчас в строю находится четыре больших галеры, и еще две стоят на консервации.

– Всего четыре супергалеры?

– Не всего, а целых четыре действующих гиганта наших морей. Ты только представь, мой друг, во сколько обходится содержание каждой из них! Тысяча рабов приводит каждую из них в движение. А скоростные, такие как «Независимость», и вовсе имеет на борту почти две с половиной тысячи рабов, которые работают в две смены. Кроме того, они несут на себе порой целый легион.

– На такой галере, должно быть, тесновато.

– Да, особо не развернешься. Хотя, войскам, конечно, условия куда лучше, чем рабам. Галерные рабы, особенно на таких кораблях, как уже упомянутая мною «Независимость» несмотря на усиленное питание, выходят из строя в среднем за два-три месяца, если речь идет о походе, конечно.. А ведь все они стоят немалых денег. Морское могущество стоит подчас излишне дорого.

Каролина скромно молчала, но по ее глазам было видно желание вклинится в разговор. Наконец, она не выдержала:

– Мне вся наша империя напоминает огромную машину, пожирающую людей бесконечным потоком…

Джей Кэйбл поперхнулся на слова дочери и осуждающе глянул на неё.

– Ты опять предаешься своим мрачным фантазиям?

– Папа, но так ведь и есть! Сколько можно молчать!

– Глупая девчонка! Молчать надо всегда, покуда есть Тайная служба! Или ты хочешь закончить свою жизнь, как твоя безумная мать?

Каролина резко встала, так что зазвенела посуда. Не говоря ни слова, она развернулась и пошла на верх.

Никита видя эту семейную сцену, вжался в мягкую спинку стула. Джей Кэйбэл скорбно покачал головой.

– Глупая девчонка! Она просто не понимает, что я ее люблю!

На несколько секунд в комнате повисло молчание. Затем Кэйбэл встряхнулся, словно проснувшись ото сна и посмотрел на Никиту.

– Прости нас, мой друг! Ты теперь понимаешь, почему гости у нас бывают довольно редко. Бунтующая молодость.

– Простите, что спрашиваю… А что случилось с вашей женой…

– Мне бы не очень хотелось бы об этом особо распространяться, сам понимаешь… Не знаю почему, но тебе я верю. И поэтому, расскажу… Она попала под дурное влияние. А потом…ее нашли на дне канала… Несчастный случай.

– Нда. Это сильно сказалось на вашей карьере?

– Не слабо. Но знание и в нашем мире имеют вес: очень быстро я вернулся к работе. Но мне тяжело об этом говорить. Давай-ка лучше выпьем немного вина.

За столом вновь возникло неловкое молчание. Стараясь его разрушить Кэйбэл с вымученной улыбкой, спросил:

– Никита, ты довольно долго прожил в царстве Гороха. Скажи, а правда ли, что там нет уборных?

– Роскошных туалетов? Да, роскошных туалетов там и правда нет. Есть обычные.

– Надо же, и как они живут.

– Жизнь не сводится к золотому унитазу, не так ли? Кажется, существуют и другие ценности.

– Я понимаю, о чем ты. Я давно заметил, что ты не больно-то восхищен нашей культурой?

– Вы доложите об этом Тайной службе?

– Тайная служба и так все знает. И она ничего не забывает. Она оставляет в живых тебя, да и меня только лишь потому, что наша польза для Империи выше нашего вреда для нее. Стоит балансу покачнуться и…

– Кстати, это неправда, что я враждебно отношусь к вашей культуре…

Кэйбэл саркастически усмехнулся.

– Что, испугался, Никита. Не бойся, я никому ничего не скажу. И никто из тех, кто нас услышит, ничего не передаст в Тайную службу. Ты спрашивал, почему я распродал почти всех рабов? Думаешь, я не люблю роскоши. Думаешь, я аскетично настроен. Нет, мой друг! Я думаю, тебе ясна настоящая причина произошедшего.

– Доносчик на вашу жену был вашим рабом?

– Верный вывод, дружок!

– Но ведь она выступала за освобождение рабов, насколько я понимаю.

– А рабам не нужна свобода, дружочек! Я тоже слушал свою жену. Сумасшедшую. Я любил ее. Но теперь я знаю…рабам не нужна свобода. Рабам нужны деньги, чтобы самим стать рабовладельцами.

– Не согласен.

– А мне плевать, дружочек… – Джей Кэйбэл уже порядочно захмелел от выпитого вина. – Мне глубоко плевать, кто согласен со мной, а кто нет! Даже ты, дружочек. Просто таков мир, в котором мы живем. Пойти что ли, помирится с дочерью?

– Не думаю, что в таком состоянии это будет уместно.

– Знаешь, Никита, ты порой раздражаешь тем, что прав. Нельзя быть всегда правым. Кто всегда прав, похож на шарик, который сложно укусить, с какой стороны к нему не подойди, но который очень просто закатить в грязную канаву одним пинком ноги.

Джей Кэйбэл откупорил еще одну бутылку дорогого марочного вина и начал пить прямо с горла, так, что по его шее ходил выпирающий кадык. Оторвавшись от бутылки, он бросил осовелый взгляд на Никиту.

– Осуждаешь?

– Нет. Кто я такой, чтобы осуждать?

– И то верно. А мне противно. Вот ты так смотришь, и я как бы со стороны себя вижу… В твоих глазах… И мне противно…

– Зачем тогда пьёте?

– А потому, дружочек, что без вина мне еще противнее.

– Просто сегодня не слишком удачный день.

– Нет, дружок! Просто когда Бог создавал наш сказочный мир, у него было чертовски плохое настроение.

– Кто-кто, но Бог виноват во всем происходящем меньше всего.

– Ты опять прав, – Кэйбэд сделал еще один затяжной глоток. – Прав. Все началось с человека. Мы алчные, мы вожделеющие… И чтобы насытить нас, нужны страдания других. А как по-другому?

– Можно и по-другому.

Корабельного инженера, еще недавно подтянутого и сильного, вежливого, развезло. Его бурчание все сложнее и сложнее было разобрать. Наконец, он затих, а его манишка, словно кровью, была облита вином.

Сверху послышались легкие шаги. Никита обернулся. Каролина стояла позади него, ее каштановые волосы были распущены, а глаза были покрасневшми от слез.

– Простите меня, Никита… – она отвела взгляд. – Это я виновата. Когда мы с папой ссоримся, он обычно после этого напивается…

– И часто такое бывает?

– Нет… Я не сказала бы.

– Мне искренне жаль вашу мать, – медленно произнес Никита. – В доме остались рабы?

– Нет, уже очень поздно. Они ушли ночевать к себе.

– Тогда можно не бояться доносов.

– Я никогда их не боялась! – девушка вспыхнула. – Я не боялась и не боюсь доносов. Лучше погибнуть, чем жить, как дрожащая низкая тварь.

– Погибнуть никогда не поздно. Это слишком просто, чтобы действительно быть выходом из создавшегося положения.

Они внимательно, изучающее смотрели друг на друга. Голубые глаза Каролины горели, как у скандинавской Валькирии. Она настороженно смотрела на Никиту, будто пытаясь выяснить, кто перед ней – друг или враг. И не находила ответа.

– Вы похожи в этом на моего папу. Он тоже прячется за трусливыми «мудрыми мыслями». А я так не могу. Жить в постоянном страхе за свою жалкую жизнь, которую подпитывают сотни смертей по всему миру.

– Отец любит вас. Легко быть безрассудно смелым, когда в твоем распоряжении только твоя собственная жизнь, а не жизнь тех, кого любишь.

– Сколько вам лет, Никита?

– Полсемнадцатого. Что, не похоже?

– Вы постарели слишком рано. Постарели сердцем.

– Да. Всего за полтора года здесь.

Каролина опустила глаза и глянула на пьяного отца.

– Поможете мне оттащить его до дивана.

– Конечно.

Тащить инженера Кэйбэла было для Никиты довольно легко. Сказывалось то, что средний житель этого мира не превышал метр пятидесяти, а к этому моменту рост самого Никиты превзошел метр восемьдесят. Он с легкостью уложил Кэйбэла на диван, повернув набок.

– Какой вы сильный, – Каролина проговорила это без тени восхищения, просто констатируя факт.

– Для нашего мира я не так уж силен.

– Когда-то в Эрроган привозили, словно диковинку, самого высокого человека в нашем мире. У него был рост в шесть с половиной локтей. Вы на него похожи.

– Возможно.

Они присели за столик. Каролина взяла недопитую бутылку марочного вина.

– Выпить не хотите? Очень хорошее вино, между прочим. Дорогое.

– Спасибо, но не стоит.

– Тогда, – она порывисто поднялась, – в мусор ее!

Выбросив бутылку, она подошла вновь к столику и собрав залитую вином шелковую скатерть вместе с фарфоровой посудой, недоеденными бутербродами с диковинным паштетом, все кучей отправила вслед за бутылкой.

– Если бы на вас не работали, так или иначе, тысячи невольников, вы бы не могли себе позволить такой жест, Каролина.

– Знаю. Что же. – она села напротив и сложила руки на груди. – Вы к нам больше никогда не придете?

– А вам б этого хотелось?

– Не знаю, – пожала плечами девушка. – К нам никто не приходит. Пока была жива мама, приходили. Все больше к отцу. Теперь от нас шарахаются, словно от чумных. А может отец стал от всех шарахаться. Не знаю.

– Я сделал ошибку, что согласился погостить у вас?

– Смотря что считать ошибкой.

– Может перейдем на «ты»?

– Хочешь?

– Не знаю. Просто я устал от вечного «выканья». Это приятно только до определенной меры. Как и ощущение власти.

– Почему?

– Ничто так не старит, как власть.

– Расскажи мне что-нибудь…

– Что именно?

– Что-нибудь. Сейчас ночь, а спать я не могу.

– Ночь, – Никита оглянулся, будто желая удостоверится в ее словах.

– Ночь. А завтра будет утро, ты соберешься и уйдешь… Служить этой отвратительной машине, под названием Империя. Уйдешь, как это делает каждый день мой папа. Вот только не придешь к нам больше.

– Приду. Мне больше некуда приходить здесь.

– Возьми меня за руку.

– Хочешь?

– Не знаю. Просто я тоже устала.

Никита ощутил в своей руке прохладную легкую ладошку.

Глава 12

Две боевые галеры и несколько вспомогательных заморских кораблей неспешно шли вдоль берега. Раздавался ритмичный плеск тысяч весел и мерные удары барабана. «Тум…Тум…Тум…Тум…». В каждом таком ударе слышалась угрожающая мощь этих судов. «Независимость» и «Устрашающая» шли к Лапотному Порту, неся на своем борту два пеших и один конный легионы – 2-й Экспедиционный корпус, которому нужно было нанести наконец по диктатору Гороху и его войскам сокрушающий удар.

Наступление селивановцев, поддержанное 1-м Экспедиционным корпусом, захлебнулось в торфяниках под Гороховым. Натыкаясь на ожесточенное сопротивление, наступающие завязли в боях местного значения, в которых постпенно исходила их сила. Многие селивановцы дезертировали при первой же возможности, оставляя своих союзников один на один с не знающими пощады Гороховскими полевыми воеводами. Кто не дезертировал, тот спивался или начал «баловаться» упокой-травой.

Местные жители раскупили упокой-траву у саркабов, а потом, к ужасу командования 1-го Экспедиционного корпуса, начали выменивать это зелье у завязших и деморализованных заморских солдат на оружие и снаряжение. Наркомания, изначально направленная на разложение местного населения, словно лесной пожар перекинулась на ряды некогда самых дисциплинированных войск на планете. Элитные морские пехотинцы, хорошо знакомые со свойствами упокой-травы, всеми правдами и не правдами старались ее раздобыть.

В первое время упокой-трава давала прилив сил и одновременно приятное успокоение. Разжимались тиски всех проблем и забот, и на душе становилось легко и беззаботно. Весь мир казался более ясным, прозрачным, будто его кто-то тщательно умыл. Правда потом, когда действие упокой-травы заканчивалось, все тело охватывала невыносимая боль, а в душе возникала такая смертная тоска и безысходность, что многие подумывают о петле. Но стоит вновь пожевать листик упокой-травы – и все возвращается на свои места.

А что еще оставалось в тех нечеловеческих условиях, кроме как жевать упокой-траву? Заморцев окружали пылающие месяцами торфяники, леса, кишащие злобными партизанами, а сопровождал повсюду …голод. Снабжение постоянно прерывалось, и порой самые необходимые продукты шли по несколько недель и бесследно исчезали, захваченные вездесущими и не менее голодными бродячими войсками Гороха. Кроме того, началась осень: постоянно шли дожди, и все покрывалось слоем глубокой липкой грязи, через которую не мог пройти ни пеший, ни тем более конный. Временные дороги, сделанные из лесной гати, разбирались на топливо. И с этим очень сложно было бороться. Со свинцового неба то и дело падал мокрый снег: многие солдаты и офицеры болели, их лихорадило, мучил тяжелый мокрый кашель. Малейшая рана, царапина загнаивалась, многие легкораненые были обречены из-за развивающейся газовой гангрены. Они лежали рядами прямо на земле, их раны издавали ужасное зловоние, а рядом курились костры из влажной древесины, дающие больше дыма, чем тепла.

Если раньше в Заморском царстве не было более почетной и выгодной службы, нежели военная, то постепенно, с началом кампании против царства Гороха, поток тех, кто добровольно шел к вербовщикам, иссякал, словно река, обратившаяся в маленький ручеек, несущий помои. Не помогало ни увеличение платы, ни раздача пленных в качестве рабов и рабынь. Не помогала и раздача захваченных земель. Последняя мера вообще вызвала в среде экспедиционных сил брожение и разочарование.

Захваченные земли в Некотором царстве – это не пышные плантации около Эррогана, где хозяева тысяч рабов прогуливались по живописным аллеям садов. Это не мечта всякого морского пехотинца в виде тихой вестфридской деревушки. Нет. По большей части это дремучие леса и непроходимые болота, семь месяцев в году укрытые метровыми снегами, а в остальное время – непроходимой грязью. И за эту землю приходилось проливать кровь в таких ожесточенных схватках, о которых ни одном другом месте планеты даже не было представления.

Объявленное Заморским командованием вознаграждение воинов захваченными землями вызвало бурю протеста. Раздача земель – это приглашение к пожизненной оккупационной службе. Это цепь, которой привязывали верных собак к тому месту, где им укажет высокий хозяин. И если собаки, привязанные в живописном безопасном саду со множеством закопанных косточек, были вполне довольны своей судьбой, то этого никак нельзя было сказать о собаках, привязанных в лесу, где нечего есть и вокруг бродят свирепые волки.

Две горделивые боевые галеры, две из четырех самых могучих военных кораблей планеты, должны были одним ударом достичь решительных целей. И пусть Некоторое царство не удастся оккупировать, пусть оно навсегда превратится в территорию хаоса, но будет хотя бы решительно продемонстрирована возможность Империи к неотвратимой каре непослушных.

И мрачные гиганты пляли по тихому морю, оглашая все вокруг мерными ударами задающих ритм барабанов и плеском весел. «Тум…Тум..Тум…Тум…Тум…». Вот оно, медленно, но неотвратимо приближающееся возмездие для непокорных варваров.

Внезапно из дымки на горизонте, со стороны открытого моря показались дымки. Послышался ни с чем не сравнимый, дьявольский рев реактивной паровой струи. Поднимая буруны, как из ниоткуда показались приземистые силуэты.

Командиры галер распорядились быстро зарядить катапульты сверхтяжелыми каменными снарядами. Эти снаряды могли в одно попадание сравнять с землей толстые городские стены и башни крепостей. Уверенно и надменно офицеры смотрели на черные точки возле горизонта.

Внезапно над точками поднялись облачка белого дыма, и над притихшим морем упругим колебанием воздуха разнесся звук залпа. Стоящие на командном мостике боевой галеры удивленно и обеспокоенно переглянулись. В это время пылающий шар, прилетевший откуда-то с неба, вонзился прямо в палубу двухсотметрового деревянного гиганта. В небо полетели щепки и дым, а снаряд, расколовшись, разлил вокруг себя густое коптящее пламя. С нижних палуб послышались вначале испуганно-удивленные возгласы, а затем крики. Деревянный остов галеры запылал, словно спичка.

Людей охватила паника. Морские пехотинцы и их офицеры, испуганные кони, неведомо как отвязавшиеся, – все это смешалось в адскую массу, стремящуюся вырваться наружу. Люди давили друг друга, в кровь разрывая тела упавших… Но те, кто вырывался из толпы, спасаясь от пламени, и с разбегу прыгал за борт, тоже был обречен. Некоторое царство стояло не на теплых морях с золотыми пляжами, здесь был выход к Студеному морю, по которому большую часть года плавали дрейфующие льды. И те, кто попадал в воду, температура которой лишь на пару градусов выше точки замерзания, либо сразу же умирал от шока (если ему везло), либо мучительно замерзал, и его уже нельзя было спасти. Холод – это очень страшно. Замерзшего человека очень сложно спасти, даже если он еще жив. Перенеси его в слишком теплое помещение – и он погибнет окончательно.

И хотя боевую галеру от берега отделяло не более километра, это не меняло сути дела. даже если бы от берега отделяло только несколько метров, спастись в ледяной соленой воде было бы невозможно.

Вторым залпом в галеру «Независимость» попало еще два снаряда. Загорелась корма «Устрашающей». Катапульты бессмысленно выкидывали в море тяжелые снаряды, которые называли «убийцами городов», но попасть в далекие и подвижные силуэты было невозможно.

– Zo amposabla too fojta! Barbari! Barbari! – ревел сквозь пламя адмирал соединения.

Суда охранения быстро развернулись, и пользуясь всеобщим замешательством, поспешили отступить.

– Virattes! Viratt-e-es! – раздавались вслед им отчаянные крики обреченных. Силуэты на горизонте после очередного залпа развернулись и ушли в открытое море.

Эрроган бушевал. Страшная новость о гибели «Независимости» и «Неустрашимой» вначале передавалась из уст в уста, и весь четырехсоттысячный город превратился в гудящий взбудораженный улей. На улицы вышли люди с требованием прекращения бессмысленной войны. Но на следующее утро был отдан приказ об отправлении в новый поход еще двух боевых галер: «Непобедимой» и «Возмездие».

Как и стоило ожидать, приказ вызвал бунт экипажей. Тысячи морских пехотинцев, ошеломленные решением командования, захваченные страхом гибели в водах Студеного моря, восстали. Нажевавшись непонятно откуда роздобытой упокой-травы, они ринулись на адмиралтейство и начали штурмовать его.

Эрроган запылал. Восставшие сжигали все, что могли: пылали верфи, казармы, дворцы и трущобы. Рабы, захваченные стихией восстания, освобождались и убивали своих рабовладельцев, разбивали их дворцы. Верные правительству войска отступали и их ряды редели: многие переходили на сторону восставших. Обезумевшие, пьяные толпы, словно чума, переходили с места на место, и без всякой особой цели предавались вакханалии разрушения. Бывшие дисциплинированные солдаты и офицеры, гордо носившие свой мундир и клявшиеся в верности Империи, словно по мановению злого волшебника, обращались в злобных, ощетинившихся зверей, которых невозможно было остановить.

Никита сидел в доме Кэйбэлов. В ночном небе стояло зарево от охвативших Эрроган пожаров. Каролина и ее отец сидели испуганные, вглядывались в огненно-кровавые отблески на оконных стеклах.

– Начались дни гнева, – прошамкал Джей Кэйбэл. Пока он добирался до своего дома, он попался бунтующим солдатам Эрроганского гарнизона. Походя, во время движения, один из бегущих выбил ему зубы рукоятью протагана.

Каролина была бледна, под ее огромными глазами легли глубокие тени.

– Нам стоит погасить свет, и спрятаться где-нибудь в укромном месте, – сказал Никита.

– Я не буду прятаться в собственном доме. Тем более от восставшего быдла, – Кэйбэл нервно дернул головой. Потом, будто одумавшись, произнес: – Да. Но Каролине лучше действительно укрыться.

– Я никуда не пойду! – твердо произнесла Каролина. – Я останусь с тобой, отец!

– Если мы будем сидеть, нас всех просто разорвут на кусочки… не думаю, что это самая лучшая перспектива!

– Но это мой дом! – прорычал Кэйбэл.

– Вам мало выбитых зубов, для того, чтобы понять происходящее? Сейчас нет своих и не своих домов. Лучше всего будет одеться во что-нибудь неприметное, и тихонько, пешком уходить туда, где минимум людей.

– В лес?

– Можно и в лес… Можно в горы… Можно в поля… Неважно. Но подальше от людей, охваченных истерией убийства. – Никита говорил твердо, как только мог.

– Оставить все?

– Да, оставить все, чтобы сохранить жизнь. Ведь если не будет жизни, то к чему все?

– Каролина, он прав. Ты пойдешь с ним.

– Нет, я останусь здесь.

– Нет, я останусь здесь, – отрезал Кэйбэл. – А ты пойдешь с ним. Одевайтесь.

– Мы можем уйти все вместе…

– Нет, я останусь здесь. Мне нечего терять. И я не уступлю восставшей черни того, что заработал всей своей жизнью. – Кэйбэл говорил с дрожью в голосе.

– Папа! Я не уйду!

– Ну что ты, дочка? Ты же, как и твоя безумная мать. всегда мечтала, чтобы рабы были освобождены. Вот настают великие дни твоей мечты.

– Папа, нет!

– Да, мечты нуждаются в жертвах, ничего не поделаешь.

Во дворе послышались яростные крики. Камень, который швырнули из приближающейся толпы, разбил стекло веранды.

– Ну, все! – Никита схватил накидку и поволок Каролину за руку к задней двери.

– Отпусти меня, подлец! – визжала она, пытаясь вырваться. – Я тоже останусь!

– Нет, – твердо сказал Никита.

Толпа приближалась к парадному входу. Приходилось двигаться очень быстро, Выскочив в сад, Никита пригнулся и ушел в растущие неподалеку кусты. Каролина прекратила сопротивление и шла рядом.

Они остановились в роще. Горящий город освещал небо, и было довольно светло. Присев на траву, Никита достал из сумки немного воды и кусочки сухого мяса.

– Будешь?

– Нет, – ответила Каролина и покачала головой.

– Выпей воды.

Взяв фляжку, девушка судорожно отхлебнула пару глотков.

– Что теперь будем делать?

– Уходить. И подальше…

– Уходить от себя.

– Уходить от стихии…

– Надо же. А я верила, что все будет по-другому.

– Что лев будет возлежать с агнцем, и не делать ему вреда? Если такое и будет, то не по воле человеческой.

– А в вашем мире? В твоем мире, Волшебном Мире, разве…

– В моем мире почти та же ерунда. Только антураж другой.

– Но ведь у тебя там достигли таких высот в познании? Неужели…

– Каких высот? Изобрели компьютер и открыли термоядерную реакцию? Ну и что… Это все ничего не значит…

– Как не значит?

– Нет, значит, конечно… Но не так уж много. Вещи, которые куда более важные, так и остаются неизменными…

– Какие вещи?

– Простые вещи… очень простые и очень сложные одновременно. Я не Мессия, чтобы объяснить их.

– Жаль.

– Укрыть тебя, поспишь немного. К утру похолодает.

– Да, пожалуй… Если смогу.

Багровое небо освещало силуэты невысоких пальм с толстыми стволами. Каролина лежала ничком, заснув тревожным и тяжелым сном. Никита укрыл ее накидкой из грубой серой шерсти. По небу бродили темные тени от облаков дыма, валившего от горевших дворцов и местных деревянных «небоскребов».

Сев рядом со спящей, едва касаясь разбросанных по земле каштановых прядей, Никита ощутил их невероятную мягкость и нежность. Каролина открыла глаза.

– Неудобно? – шепотом спросил Никита.

Ничего не ответив, она слегка привстала, положила голову ему на колени и опять заснула, поеживаясь. Рука тихо перебирала пряди ее шелковистых волос. Никита слушал сонное дыхание, и у него у самого начинали слипаться веки. Сон медленно окутывал его, словно легкой, но чрезвычайно прочной паутиной.

В море, колышась на невысокой волне, горело «Возмедие», оставленное собственным экипажем и подожженное. На корме одиноким обгорелым лоскутом свисало Имперское морское знамя. (to be continued…)/

Ветхозаветный детектив. Дело Сусанны

Произведение основано на вольной трактовке событий, описанных в Книге пророка Даниила и апокрифах к ней.

Прекрасны были сады знатного горожанина Иоакима. Выходец из еврейской диаспоры, он сделал в Вавилоне неплохую карьеру, и был в почете и при царском дворе, и на своей основной работе – при громадных городских амбарах. Для того, чтобы достичь в мегаполисе Древней Месопотамии положения, Иоаким тяжело работал, давал взятки судьям и проверяющим, потихоньку стяжал богатства. В отличие от своих предшественников, он старался сильно не наглеть и воровал с совестью, в меру. А потому и среди вельмож, и среди простых людей считался человеком честным и добродетельным..

Современному западному человеку тяжело понять сущность азиатских моральных полутонов. Как можно воровать по совести? Для европейца вор – это вор, и никаких мер здесь не может существовать. В Азии, особенно в древней, все несколько иначе. В той же России, культура которой родилась на перекрестке азиатских и европейских представлений о мире, четко отличают «честных воров» от «нечестных».

Да, да. А вы думаете, почему в России испокон веков такая маленькая зарплата, что любой европеец протянет ножки? Очень просто: рассчитывая размер жалования, сразу прикидывается, сколько человек сможет без особого ущерба для дела «позаимствовать». При этом в той же России для обозначения процесса умеренного хищения, не выходящего за границы обычного уклада жизни, чаще употребляют глагол, этимология которого восходит к первичным женским половым признакам.

Но это уже отход от темы. Но археологические раскопки и устные предания позволяют предположить, что в Древнем Вавилоне дела обстояли примерно таким же образом, как и в современной Москве.

Еврейская национальная диаспора, появившаяся в Вавилоне в результате аннексии израильских земель древними вавилонскими царями-завоевателями, довольно неплохо прижилась в городе контрастов. Приведенные в качестве пленных и рабов, евреи не растерялись и показали сильные стороны своего национального характера: предприимчивость и умение быстро приспосабливаться.

Прошло всего около сорока лет с момента их пленения, а «свои люди» уже имели довольно большое влияние при дворе и ворочали государственными делами. Объяснялось это довольно просто: как и всякие притесненные эмигранты, жили они довольно дружно; и не гнушались помочь своему собрату, попавшемуся на недостаче или на небольших нестыковках в клинописной бухгалтерии.

По мере обретения власти и влияния, еврейская диаспора безбожно развращались. Конечно, сами они отрицали этот процесс, и практиковали ханжеское благочестие, до сих пор именуемое (по названию еврейских первосвященников) фарисейством. Как и все люди.

На определенном этапе еврейский вопрос стоял очень остро в Древнем Вавилоне. Как и в большинстве государств, где имеются более-менее значительная семитская прослойка. Почему так?

Объяснение стоит искать в том, что евреев ценят и ненавидят.

Почему их ненавидят? Потому, что имея колоссальную предприимчивость, определенный врожденный талант к управлению, евреи развращаются властью так же, как и все остальные. А, на мой скромный взгляд, даже сильнее.

Кроме того, на протяжении всей своей истории, они были пропитаны чувством своей национальной исключительности, при этом оставаясь «народом жестоковыйным». Сам Бог, связавшись с этим народом, пару раз в пустыне со злобы и разочарования чуть не уничтожил их всех. И только молитвами Моисея кое-как это дело таки удалось утрясти без особого «шума и пыли».

Вечным наказанием еврейскому народу за гордыню и «жестоковыйность» во все времена были их полукровки. Да, именно полукровки. Трясясь над чистотой своей крови, еврейская община отвергала тех, кто родился от смешения с другими народами. И именно полукровкам Бог давал невероятную харизму и интеллектуальное превосходство над народами, к которыми происходило смешение, и уж тем более над самими «настоящими» евреями. Спесивые фарисеи были приводимы на покаяние много раз, но никогда не каялись, находя умелое оправдание своим преступлениям; и даже обольщая другие народы.

Отпрыски, рожденные от смешения евреев с презираемыми ими гоями, отвергаемые и поношаемые только за свое происхождение, – творили историю мира. И ненавидели тех, кто их отверг. Чему же удивляться, что судьба еврейского народа столь трагична…

Но вернемся в сад Иоакима. По саду гуляли павлины, на ветвях пели певчие птички, росли масличные и иные деревья, весьма редкие в засушливом месопотамском климате. Даже был один великолепный фонтан, питаемый чистой родниковой водой. В общем, было довольно красиво.

Не удивительно, что в гости к Иоакиму любили захаживать влиятельные гости.

– Красивый у тебя сад, Иоаким. Вроде бы и поменьше роскоши, чем у других придворных, а поди ж ты, как уютно.

– Да, – ответствовал хозяин, – жаль все не хватает времени заняться дренажем для виноградника. Все на работе, да на работе.

– А чего же ты, Иоаким, все один да один. Женился бы, что ли.

– Жаль, все не хватает времени заняться поиском достойной девушки. Все на работе да на работе.

– А чего же ты все на работе, да на работе?

– А чтобы никто не пришел проверять состояние дел в мое отсутствие. Оно ж как: стоит оставить свое рабочее место, – таких собак повесят на тебя, что мама не горюй!

– Твоя правда…

Но в какой-то из дней все же упал взгляд Иоакима на хорошую девушку. И красивую и ладную, и добрую. И сыграл он свадьбу, и гуляла на этой свадьбе почти вся еврейская община Вавилона. Гости сидели, смотрели на молодых и между собой шептались.

– А хороша невестка, ладна и красива. Но слышала я про нее такого!!!

– Чего же ты слышала, соседушка?

– Ой, ну вы представьте. У нее мама-то вовсе не честная еврейская женщина, а, стыдно сказать, моавитянка.

– Да ну? Что, дочка проститутки?

– Ну да, представляешь. И добро бы нашей… а так, моавитянка.

– Вот, досталось же потаскушке богатство. Сразу видно, как она умеет работать – и верхом, и низом. Мамаша, небось, просветила…

– Нет, и куда таки смотрит Бог, скажи мне, Сара! Этой потаскушке и фигура, и лицо, и муженек богатый. А моей честной девочке ничего!

– Сара, не завидуй. Сама посуди, ну кто такой Иоаким? Сегодня он есть, и про него честь – а как подставят подлеца на краже зерна, то бросят обоих в ров со львами. Вот тогда посмотрим, как эта шлюшка будет кувыркаться. Прости Господи!

Гости пили кровавое вино и буйную сикеру, в голос славили молодых и злословили их, разойдясь по уголкам и шепча друг другу на ухо выдуманные непристойности. Веселое было празднество.

И стала Сусанна, как звали молодую жену, радостью в доме Иоакима. И если раньше Иоаким проводил на своей работе весь день, и нередко оставался на ней ночевать, то теперь он пользовался любым предлогом, чтобы поскорее оказаться в своем чудном доме. И записывая клинописью на ровных глиняных табличках, сколько пришло зерна с очередной баржей, он временами погружался в сладостные мечты. Ему казалось, что он вновь ощущает в своих объятиях горячее и нежное женское тело, чувствовал на губах солоноватый вкус ее кожи, чувствовал сладость ее объятий и поцелуев…и стряхнув с себя пленяющее видение, старался быстро закончить с делами, чтобы воплотить свои мечтания. Если было бы возможно, он бы не расставался с ней никогда, и никогда бы не разжимал своих объятий.

В гости к Иоакиму все так же приходили знатные и высокопоставленные люди, они все так же пили его вино, любовались его садом, ели жареных ягнят от его стада и …завидовали его безмятежному счастью.

Сусанна была красива той особенной красотой, которую особенно ценят мужчины. Это не была холодная отрешенная красота недоступной мраморной богини с правильными чертами лица, но пленительная и зовущая, теплая красота земной женщины, все молодое тело которой наполнено сладостной силой жизни.

И что самое главное: она была влюблена. Она любила своего мужа, и это было видно в ее глазах. Ничто так не украшает женщину, как этот мягкий огонек в глазах, когда она влюблена и влюблена счастливо. Все красоты тела, приоткрытые в неге губы, жаждущие ласки, – все ничто без этого таинственного огонька. Любящие глаза, светящиеся счастьем, горящие благодарным огнем… Часто об этом забывают. Забывают мужчины и женщины.

И здесь мы позволим себе легкий off-topic.

Самовлюбленные и глупые женщины считают, что все, что нужно мужчине – это их тело.

Скажем честно: исключительно тело, без души, нужно только одной категории мужчин – некрофилам. Глупый же миф, питаемый женским самолюбием и оправданиями развратных кобельков в человеческом обличии, миф о том, что настоящий мужчина сходит с ума от одного вида соблазняющего его женского тела, и не способен удержаться от искушения, – это то, что внедряясь во всеобщее мировоззрение, плодит фригидных стерв и спивающихся импотентов. Такие заблуждения существовали издавна и всегда находят поклонников, как и все остальные удобные заблуждения.

Наверное, можно открыть один маленький секрет обольщения, который будет полезен молодым девушкам. Как мало женщин знает его, и еще меньше умеют им пользоваться. Но если уж умеют, то таких женщин мужчины действительно боготворят.

Перед чем действительно не может устоять ни один мужчина: это перед умелым ласканием женщиной его самолюбия и гордыни. Умные женщины умеют поддразнить этот порок, давая потом мужчине возможность доказать, как он «крут», какой он «настоящий мужчина. И при этом сфера приложения вовсе неважна: это может быть не только постель, но даже банальная уборка. Когда поддерживать то состояние, что мужчину пучит от собственной значимости, его можно, словно неразумного жеребца, вести под уздцы хоть на бойню.

И здесь, мужчины, будьте внимательны – если вас умело хвалят ваши женщины, значит, ждите от них сложного и неприятного задания…

Хотя большинство дочерей Евы надеются изменить мужчину к лучшему путем постоянных ударов по его самолюбию, придирок и вечного недовольства. С таким же успехом можно регулярно бить ногой в пах, надеясь на улучшение потенции.

При этом, возвращаясь к теме, можно сказать, что самым сладостным комплиментом мужскому самолюбию является, безусловно, искренняя нежность, которая исходит от любящей его женщины.

Несчастная и холодная женщина не может быть так красива, как та, которая обласкана и счастлива, пусть и внешне она будет дурнушка. Женщина, словно очаг: если в нем горит огонь, то он разливает мягкое живое тепло вокруг, даря радость и счастье, не давая душе умереть от мирского холода. Если же этого огня нет, то каким бы изысканным не было украшение холодной печи; сколько бы мы не ломали сучьев, имитируя потрескивание горящего огня – все это ничто. Любящая и любимая женщина источает вокруг себя совершенно другой аромат, запах, который действительно способен сводить с ума. Сладостный аромат любимой женщины, – он словно запах диковинного медового плода.

Сусанна была любима и любила. Следовательно, от нее исходил вышеуказанный нами пленительный запах, всякие энергетические эманации из глаз, и все это усугублялось тем, что тело у нее тоже было чрезвычайно красивым.

Естественно, у высокопоставленных гостей, в основном не брезгующих многочисленными вавилонскими публичными домами, при виде Сусанны начинала чесаться похотливая зависть. К тому же гнусные и одновременно сладостные слухи об особом умении моавитянок в искусстве ублажения мужчин, еще более разогревали нездоровый интерес.

Когда человека охватывает похоть, он может себя обуздать. Похоть охватывает все более молодых и открытых сердцем, в которых еще горит юношеский запал. Похотливую же зависть обуздать гораздо сложнее, тем более что ее липким объятиям покорны все возрасты. Именно этот спрут ведет к прелюбодеянию, заставляя делать мерзости и подлости.

Дом Иоакима всегда посещали два очень влиятельных судьи. Как и во все времена, тогда представители юстиции делились на два подвида – служителей правосудия и пользователей правосудия. Эти двое принадлежали к последним. То есть, пользовались правосудием как хотели, чем и приобрели невероятную власть. А как иначе: чуть не по их, они тебя сразу на скамью подсудимых упекут. А закон тогда был не то, что ныне: пятком годов в колонии не отделаешься – то камнями побьют, то львам на съедение отдадут, то на медленном огне поджарят. Хочешь, не хочешь, а с ними приходилось поддерживать хорошие отношения. Это и есть власть. Дьявольская. И дьявольски приятная. Когда человеку хочется плюнуть тебе в лицо, а он вынужден со скромной улыбкой вылизывать твои туфли.

Скажем прямо, судьи были те еще подонки.

Но, пока не было в доме Иоакима Сусанны, все шло довольно благоприятно. Придут судьи, выпьют, закусят, мимоходом утвердив пару смертных приговоров, и уберутся восвояси.

И тут явилась она: «Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты». Судьи, конечно, сразу же заинтересовались.

Их сжигала злоба на то, что Иоаким счастлив с молодой женой, а их собственные корешки все больше сохли за ненадобностью. Кроме того, что было и вовсе возмутительно для них, Сусанна не обращала на них никакого внимания, и с ее стороны все ограничивалось почтенным приветствием при встрече.

Судьи не могли уснуть ночами от рисующихся в их убеленных сединами головах развратных сцен, в которых они вкушали самые извращенные ласки от Сусанны. Ни в чем себе они отказывать не привыкли, и потому долго бороться с искушением им не пришлось.

Однажды, пока Иоаким был на работе, занятый зерновой логистикой, судьи тихонько пробрались в его сад и устроили засаду в кустах. Место для засады было выбрано очень удачно с точки зрения развратных целей: кусты располагались как раз у бассейна для омовений.

Ждут – пождут: ничего не происходит. Сидеть уже им надоело, солнышко в лысину припекает, муравьи покусывают за ягодицы. Но не уходят судьи, терпят.

Явились слуги, приготовили полотенца, золу для мытья волос, благовония; за ними пришла и Сусанна для принятия ванны.

– Ну что ж, ступайте, – сказала Сусанна слугам, – я сейчас сполоснусь, и приду к столу. Вы пока разогрейте мяска, и вообще, что у нас там есть.

– Будете молоко, госпожа, – спросила старая служанка.

– Нет, спасибо.

– Не задерживайтесь, а то еще простудитесь.

– Хорошо, хорошо. Ступайте.

Слуги ушли, а Сусанна сбросила платье и подставив солнцу аппетитные округлости, принялась расплетать косу. Она мягко щурилась на ласковые лучики солнца, и все ее янтарное тело, казалось, нежилось и отдыхало от сброшенных одежд.

Тут из-за кустов показались судьи, лица которых перекосило от похоти и злобы одновременно. Злоба их была объяснима: никогда еще столь почтенным людям не приходилось терпеть ради женщины столько лишений и мучений. Обычно все решалось для них куда проще.

Сусанна, увидев судей, вскрикнула и попыталась прикрыть рукой грудь.

– Ну что ты, дитя мое, – медоточивым голосом сказал старший из судей. Его глаза горели нездоровым горячечным огнем. – Дай полюбоваться на тебя!

Второй судья был более бесцеремонным. Подойдя к Сусанне, он положил руку ей на грудь, и сказал:

– Так, моавитская шлюшка. Сейчас ты покажешь нам свое искусство ублажать мужчин. И не вздумай кочевряжится, мы этого не потерпим.

– Давай, милая! – второй судья приблизился к ней сзади и чуть приобнял. – Сделай дедушкам хорошо, ты же умеешь!

Но подошедший сзади судья, сотрясаемый стариковской похотью, тут же получил ощутимый удар острым локтем под дых. Крякнув от боли и неожиданности, он осел на землю.

– Ах ты моавитская сука! – замахнулся на нее второй судья, и отвесил гулкую пощечину. – Ты думаешь мы не обломаем твою строптивость… Я… буду тебя…всюду…во всё – говорил он, задыхаясь и пытаясь повалить Сусанну на землю.

Сусанна закричала. Судья попытался зажать ей рот руками, но отдернул ее, будучи укушенным.

– Что ж, не хочешь обласкать нас – мы обласкаем тебя камнями! – прошипел судья, – И я буду с наслаждением смотреть на твое извивающееся умирающее тело. Ну! Сейчас твой последний шанс!

– Сморчки старые… – захрипела Сусанна и плюнула судье в лицо.

– А вот теперь уже все!!! Моавитская шлюха!!!

Злобные старцы, содрогаясь от пережитого напряжения, схватили упирающуюся Сусанну, и открыв ворота, ведущие из сада на улицу, выбросили ее на дорогу. Едущая торговая телега едва не переехала обнаженную рыдающую женщину.

– Смотрите, народ Израильский, – привычным голосом заголосил один из судей… – Поймана прелюбодейка Сусанна, на месте совершения мерзостей своих уличили мы ее.

– Мы, два истинных судьи, поставленных над народом, дабы блюсти закон и пресекать всякую мерзость и нечистоту ныне свидетельствуем – сия женщина повинна в прелюбодеянии и кровь ее на ней. Мы – два свидетеля тому… Как завещано нам по Закону Моисея, дабы не множилась мерзость среди народа избранного, велено нам побивать таких камнями. И сие будет осуществлено завтра, при всем собрании, и истребится мерзость из среды нашей…

– Призываю гнев людей, дабы не призвать нам гнев Господень! Да не пожалеет рука ваша прелюбодейки!

Говорили они хорошо поставленными, обличающими голосами, и людям вокруг казалось, что говорят небесные серафимы, охваченные праведным гневом. Одной своей энергией, которую странно было подозревать в ветхих старческих телах, они заражали гневной истерией всех вокруг. И самый добрый человек, послушав их, готов был бы первым схватится за камень, чтобы излить гнев на прелюбодейку.

Собралась небольшая толпа, которая гневно гудела, окружив обличающих старцев и девушку.. Сусанна сидела на дороге, голая, истерзанная, поверженная в прах и горько рыдала. В толпе гнев смешивался с вожделением, кто-то громко бранился. Многие начали потрясать кулаками, топать ногами, улюлюкать. Расталкивая народ, подошли двое стражников, накинули на лежащую Сусанну вретище и увели в темницу.

Когда Иоаким вернулся домой, он с блаженной улыбкой открыл ворота дома. Но его не встретила у порога молодая жена, как это бывало обычно. Он удивленно оглянулся и крикнул:

– Сусанна, зайчик мой! Ты где, милая?

В ответ не было ни малейшего движения, ни малейшего шороха. Тишина звенела в ушах. Он растерянно открыл ворота в сад, но и там никого не было. Он кинулся в дом, и его охватило чувство случившейся беды. Вся прислуга собралась в доме, тревожно молчала, не как не решаясь сказать хозяину о произошедшем.

– Что случилось? – ошеломленный Иоаким смотрел на своего старого слугу. Тот молчал и сопел, и по его глазам стекали слезы.

– Что случилось?!!! – заорал Иоаким, так что в комнатах прокатилось гулкое эхо: «-ось», «-ось». – Где она?! Где она-а-а?!!!

Слуги молчали. Лицо Иоакима исказила гримаса боли, из покрасневших, словно у быка глаз, потекли мутные слезы. Он упал на колени и его тело начало безобразно содрогаться в мучительном рыдании.

– Где ее труп? – едва прохрипел Иоаким, немного опомнившись.

– Она жива, хозяин… Но завтра ее побьют камнями…

– Как камнями?!!! Почему?

Иоаким удивленно распахнул глаза. По его лицу пробежала судорога.

– Два судьи застали ее в прелюбодеянии…

– Этого не может быть… Этого не может быть! Этого не может быть!!! Два судьи!!! Два судьи!!! Я знаю этих судей! Я убью их, лживых собак!!!! Я убью их!!! – Иоаким вскочил на ноги и побежал в свою комнату. Обезумевшими глазами он искал оружие, опрокидывая все вещи. Наконец найдя в сундуке еще отцовский короткий меч, он выхватил его и бросился прочь.

– У-уу-бью!!! У-уу-бью!!! – нечеловеческим голосом ревел он, а слуги пытались его удержать.

– Хозяин, успокойся! Ничего не поделать!

– У-уу-бью! –совсем по детски завизжал он, и перестал вырываться. Он плакал, как обиженный ребенок, пуская слюни. Из его ноздрей лились сопли. Он задыхался от душивших его рыданий.

Иоаким успокоился только через час.

Умывшись, он обрел совершенно другое лицо. Таким его никто никогда не видел. Детские, постыдные рыдания сменились зловещей мрачностью, означавшей лишь одно – отчаяние. Такое отчаяние, когда человек становится внешне смирным и спокойным, но внутренне готов к тому, чтобы убить всех вокруг и себя.

Со смертным спокойствием он взнуздал коня, ловко оседлал его и ускакал в ночную тьму. Он несся по ночным улицам, словно призрак, с ходу перемахивая через канавы и небольшие ограды городских цветников. Его светло-пегий жеребец, разгоряченный хозяином, то и дело переходил с рыси на галоп, и прижимая уши, дико ржал.

Возле большого роскошного дома своего друга Элохима он властным движением осадил коня и ловко спрыгнул. С остервенением забарабанил в роскошные ворота.

– Кто там? – сонным голосом спросил привратник.

– Передай хозяину, что его хочет видеть начальник городского зернохранилища Иоаким, по очень важному делу!

– Слушаюсь, мой господин, – прозвучал из-за ворот голос привратника и калитка со скрежетом отворилась. – Проходите, я сейчас позову хозяина!

– Быстрее! – шикнул на семенящего слугу Иоаким.

Через несколько минут из роскошного дома вышел заспанный человек, одетый в шелковый халат.

– Здравствуй, Иоаким. Что произошло, друг мой.

– Элохим, мне нужна твоя помощь. У меня беда…

Элохим захлопал глазами:

– Конечно, проходи… Рассказывай.

– Мою жену хотят побить камнями. Она вообще не виновата… Она в темнице… – сбивчиво начал свое объяснение полуночный гость. Тусклый свет лампадки освещал его лицо, искажая тени.

Элохим прислонился спиной к стене. Его лицо приобрело озабоченное выражение, он нахмурил брови, начал пощипывать кончик бороды.

– Как это произошло?

– Я был на работе. Пришли ко мне судьи…а что дальше произошло…Они схватили ее в саду, купающуюся, и так, в чем мать родила, выбросили на улицу. Будто бы она прелюбодеяла…

– А если она и правда прелюбодеяла… Если у нее действительно…было…

– Нет, я не верю этому. Нет.

– А все же.

– Даже если и так, я ее все равно люблю. Чтобы там ни было…

– А что за судьи?

– Верховный судья Ездра и его помощник Барух.

Элохим расширил глаза, словно кот, увидавший свору собак и готовый забраться на дерево, и открыл рот от удивления. Потом он даже присвистнул:

– Ездра и Барух? Ты понимаешь, что против них никто не пойдет. Я хотя и законник, вхож во дворец, но против них – я блоха. Никто из законников не скажет и слова против них. Если бы ты пришел ко мне и принес сосуд с цикутой, и сказал: «Элохим, выпей. Может, это поможет моей жене», то и такое предложение было бы менее жестоким с твоей стороны. Против верховной судьи никто тебе не поможет!

– Элохим, у всех нас один Верховный Судья – Господь Бог. Все же земные судьи суть прах…

– Вот и обратись к Богу, Иоаким. Нет таких людей во всем народе Израилевом, что выступил бы против Ездры. Это аналогично тому, что подписать себе смертный приговор. Один к одному. Завтра они вынесут приговор, и все закончится. Друг, никто тебе не поможет!

Лицо Иоакима наполнилось страданием. Он закашлялся, и отвернулся. Потом заскрежетал зубами:

– Я убью их. Завтра, на казни, подберусь сзади и воткну нож Ездре прямо в глаз по самую рукоять. Да, я так и сделаю. Чтобы клинок пробил его глазницы, и он корчился в песке, и злобные мысли из его мерзкой головы стекали бы …

– Прекрати…

– Элохим, мне больно. Элохим, мне очень больно…вот тут, – он ткнул себя в грудь. По его лицу текли слезы. – Мне хочется сейчас вскрыть ножом свою грудь, чтоб эта боль вышла наружу и не сжигала бы мою душу. Чем утолить эту боль? Возмездием? Возмездием!

– Тебя побьют камнями только за твои слова, – Элохим настороженно оглянулся.

– И хорошо. А я даже хочу, чтобы меня побили камнями. Что же вы, богоизбранный народ!!! Бейте меня! Целуйте своих подонков-судей в обгаженные задницы!!! – у Иоакима началась истерика. Он кружился на месте, расставив руки, и то рыдал, то смеялся неестественным смехом и орал дурным голосом. – Богоизбранный народ, знай, что ты был создан Богом не из праха, а из …дерьма!!! Вы все дерьмо!!! Бейте меня, храбрецы! Бейте мою моавитскую жену!!! Дерьмо!!! Что вы мне сделаете?!!! Дерьмо!!!

Элохим с размаху ударил бьющегося в истерике под дых, в солнечное сплетение. Рука заныла. Иоаким перегнулся пополам и затих. Взвалив на себя друга, Элохим занес его в дом, приговаривая:

– Тише… Тише, браток… Не шуми… Погубишь и себя, и меня…

Уложив его на лежанку, он потормошил лежащего. Тот начал потихоньку отходить от удара, и приоткрыв глаза, скорбно смотрел на невысокий потолок.

– Есть только одна надежда…э…да и не надежда… а так. Никто из законников не будет держать слово против Ездра. Но есть …

– Что есть…

– Знаешь, царь вавилонский организовал школу для наиболее способных детей покоренных народов… Учит их законам, пониманию всякого слова…

– И что с этого?

– У него учатся наши, еврейские мальчишки… Они проходят в том числе Моисеев закон, и в принципе, могут выступить против Ездры… Никто этого не запретит.

– Ты смеешься надо мною?

– Не более, чем ты, когда пришел ко мне с просьбой пойти против Ездры… Вавилонский царь любит этих мальчишек, как своих щенков. Он не даст их в обиду. Поэтому они вполне могут потявкать на Ездру. Может так тебе будет легче. Вавилонский царь даст тебе ученого отрока, если ты его попросишь.

– Тогда поехали…

Иоаким привстал и с болезненной гримасой начал потирать ударенное место.

– Извини, пришлось… – в ответ на это бросил Элохим. – Не хватало еще истерик в этом месте, где соседи могут запросто доложить обо всем лично Ездре.

Элохим сохранил еще воинские привычки, и поэтому недолго думая, запахнул халат и вывел из конюшни своего великолепного вороного скакуна с лоснящейся шерстью. Погладив его гриву, он прижал голову к лошадиному крупу.

– Вперед, друг… Во дворец царя… Что, – улыбнулся Элохим, – объявляем войну.

– Ты боишься?

– Нет, друг, не боюсь. Мы с тобой были на одной стороне не в таких битвах. Что ж, выставим мальчишку против всего коварства судей Израиля. Хороши ставки?

Во дворце, несмотря на поздний час, полным ходом шло очередное пиршество. Царь милостиво взирал на своих пьяных, веселых гостей, сам потихоньку отхлебывая из золотого кубка разбавленное красное вино. Блудницы развлекали участвующих в оргии непристойными танцами, где-то в углу валялись переплетенные тела тех, кто под воздействием избытка вина уже окончательно потерял человеческий облик.

– Здравствуй, царь…

– Привет Элохим! – царь улыбнулся. – Пришел с начальником зернохранилища разделить мое пиршество? Нет?

– Это великая честь, царь… Но…

– Да ладно, знаю… Пойдем от этого пьяного сборища… Вижу, вы по делу: пойдем, обсудим все с глазу на глаз.

Царь привстал, вылил остатки вина из кубка на танцующую голую блудницу, которая засмеялась пьяным смехом, и начала вращать бедрами. Царь поморщился, встал окончательно и сказал остальным:

– Ну ладно, ребята, развлекайтесь! Не скучайте!

Никто особо исчезновение царя не заметил.

Они прошли в отдельную комнату.

– Ну что, ребята, какое у вас ко мне, старому развратнику, дело? Опять эти еврейские штучки?

– Слышали мы царь, что есть у тебя отроки, обученные всяким законам земным и небесным, знающие мудрости твоей земли…

– А, щенки… Да, есть такие… Забавные… Зачем они вам надо…

Элохим торжественно и витиевато рассказал царю о сути дела, о всесильном верховном судье и прочих подробностях.

– Ездре значит утереть нос хотите. Хэх… Не знаю. Хотя было бы неплохо, совсем достал, гаденыш. Дам я вам, ребята, Даньку-жиденка. Умный малец. Полномочия ему выпишу, если хотите.

– О, царь, величие твое безмерно. Вовек восславится имя твое.

– Ой, не надо. Забудете меня, как только загнусь от цирроза печенки. Вы только все этого и ждете… Ладно, ступайте… Подождите, сейчас будет вам Данька.

Даниил спал на своем жестком ложе, устеленном горбылем. В школе законников царя вавилонского во всем была очень строгая, даже жестокая дисциплина.

Отлично осознавая то, что разврат, царящий во дворце, погубит всякое доброе начинание, царь приказал держать специально отобранных для государственной службы детей в невероятной строгости.

Изнуряющая круглосуточная учеба, способная свести с ума; физическая работа и смирение для того, чтобы укрепить тело и дух. Совершенно иной мир, никак не похожий на то, что можно наблюдать в дворце. Там были неразумные и пустословные гости, что предаются оргиям под надзором царя, лишь пригубляющего вино. Там отовсюду сквозила демонстративная гнилость и развязность… Заходишь во дворец с его бесконечными застольями и совокупляющимися толпами, вовсе потерявшими всякий стыд, и не веришь, что такое царство вообще может существовать. Оно и не могло бы.

Но сила вавилонского царства не там. Иначе бы никогда не состоялась великая держава, покорившая все народы и создавшая поразительную культуру. Нет, вавилонский царь хитер и коварен, словно сказочный Кощей. Он спрятал силу царства своего совсем не в развращенном дворце, не среди бесчинствующих церемониймейстеров и жрецов.

Вот, скромное глинобитное здание с жесткими нарами внутри, со множеством свитков и книг, с песчаной площадкой для тренировки в беге и борьбе. Здесь сила царства. Это школа подлинных государственных служащих, выращенных закаленными, скромными и знающими. Здесь рождаются истинные советники. Опора царства, позволяющая ему не только выстоять, но и наращивать свое могущество.

Все эти жрицы любви, блудницы, оргии, бесконечные пьянки, госмосексуальные обряды и прочее – лишь внешняя, видимая сторона, предназначенная для духовной черни. Хитер вавилонский царь. Не так он прост, как кажется. К каждому княжескому сынку приставил он человека из своих школ, и пусть княжеский сынок предается непотребствам – тем лучше, меньше будет претендентов на власть. Истинное правление будут осуществлять совсем другие люди. Отобранные из самых способных детей каждого из покоренных народов, вскормленные и воспитанные в государственной добродетели, строгости и сдержанности, закаленные и обученные так, как никто иной ни в одном из царств. Подлинная элита. Остро отточенное оружие, которое будет вершить великие дела по царской воле.

– Даниил, подъем! – властный голос учителя разбудил спящего юношу.

Открыв глаза, рыжеволосый кучерявый юноша с трудом привстал, сдержав тяжелый вздох. Ему невыносимо хотелось спать.

– Я проснулся, учитель!

– Собирайся… Тебе предстоит важное дело…Выйди во двор и облейся холодной водой, чтобы окончательно проснуться. Понадобится ясный разум…

– Слушаюсь, учитель.

Выйдя во двор, тускло освещенный луной, Даниил взял тяжелое дубовое ведро и опустил его в колодец. Набрав студеной воды, он разделся по пояс и вылил ведро на себя. Холод обжег его, словно пламя: все тело охватила дрожь. Вытершись грубой тканью, заменяющей полотенце, юноша пошел в комнату учителя.

Зайдя в скромную комнатушку, Даниил заметил, что кроме учителя здесь находятся еще двое мужчин.

– Доброй ночи! – сдержанно поздоровался он.

– И тебе, отрок, – сказал один из гостей. – Верно ли говорят, что вы здесь обучены всякой премудрости земной и небесной.

– Мы имеем скромное познание, и только усилиями наших учителей.

– Даниил… Можно, я буду называть тебя просто Даней?

– Если удобно…

– Так вот, Даня, – продолжил Элохим, – тебе предстоит сложное дело, на которое мало кто может решится. Надо дознаться правду в одном судебном деле… Жену этого почтенного человека, – рука Элохима указала на сидящего рядом Иоакима, – обвинили в прелюбодеянии… Скорее всего огульно… Понимаешь?

– Да. По закону Моисея ее побьют камнями при всем собрании на второй день… Вы желаете ее спасти…

– Совершенно верно, дружок… Совершенно верно…Дань, есть одна закавыка. Ее обвиняют в прелюбодеянии судьи. И не просто судьи, а верховный судья Ездра и его помощник Барух.

– Судьи? Ну что же…правда не зависит от судей… Учитель, разреши пойти мне с этими людьми…

– Иди, сынок, с Богом… – учитель положил руку ему на плечо. – Помни только: не бойся и не искушайся, кто бы не был противник твой. Если за тобой правда, то тебе не страшна смерть. И вот еще: возьми грамоту царскую, она всюду будет тебе пропуском

– Слушаюсь, учитель.

Они медленно вышли за ворота школы.

Элохим отвязал своего коня.

– Даня, куда будем ехать?

– Сначала, пока не рассвело, к темнице. Затем к месту, где была будто бы уличена обвиняемая…

Они вдвоем запрыгнули на коня, за ними оседлал своего коня Иоаким и они медленно двинулись к зданию городской тюрьмы.

Городская тюрьма мрачной тенью стояла на окраине города.

Высокое и безобразное серое здание, отделенное рвом. Вход и периметр охраняли стражники с холодными, каменными лицами. Одетые в пожухлые металлические доспехи и старую кожу, в высоких шлемах, они были похожи не на людей, а на каких-то злобных духов, не находящих покоя. Подъехав ко входу в темницу, Даниил первым слез с коня и осторожно вынул из рукава аккуратный, намотанный на валик их полированного эбенового дерева, свиток царской грамоты.

– Кто такие? – рявкнул часовой.

– С царским делом, – твердо и спокойно ответил Даниил и протянул свиток. – Тюремщик недоверчиво пробежал по строкам свитка, и удовлетворенно кивнул. – Отрок может проходить…

– А мы? – Иоаким вздрогнул.

– Про вас в грамоте ничего не сказано, – отрезал тюремщик голосом, не оставляющим места ни для препирательств, ни для упрашиваний. – Проведете его к той еврейке, что привели вчера! – приказал он своим подчиненным.

Сопровождаемый двумя молчаливыми стражами, Даниил вошел за тюремные стены. Он шел через бараки, заполненные людьми: буйными и тихими, скорбящими и отчаянно-веселыми… Кто-то бросался к решетке, чтобы посмотреть на проходящего, кто –то продолжал заниматься своими делами, кто-то просто безучастно сидел и смотрел в тюремный полумрак.

– Женский барак для евреек предпоследний налево, – прокомментировал стражник, несущий ключи.

Решетка скрипнула и отворилась.

– Прелюбодейка Сусанна… без вещей на выход.

Сидящие женщины тихо загалдели. На лице Сусанны отобразился страх и волнение: она уже ожидала, что ее выведут на жестокую казнь через побивание камнями. Хотя была еще ночь, но кто знает…

– Вот отрок, который в суде будет за тебя молвить слово… Рассказывай ему все, как есть…

Сусанна совершенно растерялась. Перед ней стоял юноша лет шестнадцати с голубыми глазами, с рыжими забавными кучеряшками и серьезно смотрел на нее. Ей даже показалось, что это все нелепый сон, и возможно последний сон, который она видит. Но и стражники, и юноша были самыми настоящими.

– Вы можете нас оставить? – кротко спросил Даниил стражников. – Мне нужно выслушать ее?

Стражник сально улыбнулся, но в знак согласия кивнул головой.

– Если начнет приставать, зови нас… – сказал он Даниилу, после чего они ушли. В полумраке тюремного коридора перед ним стояла женщина, истерзанная и разуверившаяся во всем. Лишь взгляд хранил в себе огонек какой-то внутренней силы, который не давал окончательно сломаться.

– Ну что же, я слушаю вас. Как все произошло…

– Мне все равно никто не поверит…

– Потому, что против вас свидетельствуют судьи?

Сусанна горько усмехнулась, и на глазах ее выступили слезы.

– Да. Против меня свидетельствуют судьи.

– Вы совершили то, в чем вас обвиняют?

– Нет…

– Я вам верю…

– Но мне это не поможет…

– «Не бойся ни судьи неправедного, ни врага лютого. Пусть он злобствует, но вся злоба будет на нем… Они могут причинить страдания и даже убить – но мудрый понимает, что смерть – ничто». Так говорил нам наш учитель.

– Хороший у вас учитель…

– Расскажите, как было дело…

– Я вышла в сад, искупаться в бассейне. Но стоило мне раздеться, как откуда не возьмись, появились судьи, и схватив меня, обвинили в прелюбодеянии.

– Это все? Я не верю…

– Они домогались меня… Они сказали, что если я…тогда они отпустят меня с миром.

– Были ли рядом слуги?

– Нет, я отослала их. Я ведь собиралась мыться, а я не привыкла, чтобы слуги наблюдали за мной.

– Мог ли кто-нибудь слышать происходивший разговор?

– Нет, я не думаю. И кроме того, кто посмеет свидетельствовать против судей? Даже если служанки и слышали, они промолчат.

– Что же. Если нет других свидетелей, мы разоблачим лжесвидетельство на основе их же слов. В Законе Моисея сказано: «Никого нельзя осудить по свидетельству одного человека, но лишь о двух или трех свершится дело»… Их двое, и они уверены, ибо судьи… Они уверенны, ибо судьи, и в том гордыня их, и я уверен, что они заботятся ныне о деле этом, и только предвкушают кровавое удовольствие… Гордыня сгубит их, ибо Господь не любит преступающих.

– Что будет?

– Они судьи, и всегда ратовали за должное воздаяние. Они получат его. Наши учителя и мы уже давно следим за этими развращенными судьями народа Израилева. Они купаются в лучах кровавой славой и упиваются властью…

– Вы следите за ними? Но ведь это же смешно: вы же еще почти дети.

– Имеет ли это значение? Посмотрим… Что же, попытайтесь пока уснуть…

Он позвал стражников и вышел.

Приехав в усадьбу Иоакима, он начал опрашивать слуг о том, где каждый из них находился в момент, когда судьи схватили Сусанну, и кого из прохожих видели. Они стучали в двери сонным соседям, и опрашивали их, и в самом Данииле чувствовалась какая-то вежливая, но непреодолимая сила. Такая, что никто из людей не выказал даже тени недовольства поздними визитами. Постепенно люди начали внутренне болеть за невинно обвиненную Сусанну, и страх перед судьями уходил, словно тьма от первых лучей восходящего солнца.

Казалось, за спиной дивного юноши стоит нечто большее, чем вся мирская власть. И эта сила не бесчинствовала, не торопила, не кричала, потому как была много выше этого. Люди верили уже не судье, но скромному еврейскому мальчишке в простой одежде, со смешными рыжими кудряшками на голове.

– Я не слышал и не видел ничего, – говорили испуганные люди, открывая двери.

– Это и будет вашим свидетельством. Так и скажете: я стоял на том месте, и ничего не видел. Более ничего и не надо.

Начало светать. Судилище и место казни было назначено верховным судьей на особом месте, за еврейским поселением в Вавилоне. Здесь уже специально были приготовлены камни для побиения: не большие, не малые, – как и прописано было в Законе Моисея. К полудню, на звук кимвала звенящего начала собираться вся община, чтобы вершить суд. Стражники привели Сусанну…

Надменный верховный судья Ездра и его помошник Барух стояли на возвышении со строгими лицами и внутренне торжествовали.

Когда народ уже собрался, Ездра обвел всех самодовольным взглядом, и начал свою речь.

– Народ Израилев, народ, избранный Богом. Сегодня пришел час гнева и очищения, и как заповедано, должно нам очистить среду свою от скверны. Пред вами прелюбодейка Сусанна, преступвшая всякий срам и закон и предававшаяся разврату в доме мужа своего! Но не дано торжествовать грешным, и мы, верховные судьи, сами уличили ее и ныне привели на суд. Мы, верховные судьи, держим против нее свидетельство своё! Есть ли кто из вас, народ Израилев, кто будет держать слово на суде этом?! – в последних словах верховного судьи слышался самодовольный вызов.

– Есть, кто будет держать слово против вас на суде этом! – твердым, спокойным шагом из толпы вышел юноша в простой одежде. Все вокруг застыли, видя происходящее. Ездра удивился, но затем криво улыбнулся.

– Кто же ты, дерзкий юноша? Будь добр, представься пред почтенным собранием.

– Я Даниил, сын народа Израилева, избранного Богом. И нет во мне страха пред тем, чтобы за правду держать слово против вас, будь вы и провозглашены человеческой волей верховными судьями. Но истинно, есть один верховный судья у народа Израилева, и имя его – Господь Авраама и Иакова, открывший Моисею на горе Синай Законы Свои. И нет иного судьи выше Его!

Ездра наклонился к Баруху и спросил:

– Откуда этот ублюдок?

– Не знаю. Но кажется, это из царских отроков.

Ездра сошел со своего каменного пьедестала, приблизился к Даниилу и слегка наклонился, так, что со стороны казалось, он выражает свое почтение. В этот самый момент он шепотом произнес на ухо юноше:

– Считай себя мертвецом…

Даниил твердо посмотрел ему в темные лукавые глаза, и Ездра первым отвел взгляд и нервно улыбнулся.

Даниил выпрямился и возвысив голос, продолжил:

– Народ Израилев, народ справедливый. Должно ли так быть среди вас, что и свидетель, и судья один человек? Достойно ли это добродетели вашей?

Народ заволновался.

– Видится мне, что сие недостойно народа богоизбранного. Не будет судья беспристрастен, когда сам обвиняет; и что же это за судья, что сам от себя имеет пристрастие.

– Верно говорит отрок! – закричали в толпе. – Не бывать судье свидетелем, а свидетелю – судьёй.

– Что же, вижу добродетель вашу, и Господь благословит вас за правду, идущую от уст ваших. Посему, – обратился Даниил к судьям – когда быть вам свидетелями, тогда не бывать судьями. А когда бывать судьями, то не должно быть вашего свидетельства. Так постановлено от праведности народа нашего!

– Мы останемся судьями, – сказал Барух, настороженно взглянув на толпу.

– Кто же тогда свидетельствует против этой женщины? – спросил Даниил, повысив голос. – По закону Моисея можно судить по свидетельству двух свидетелей, вы же судьи. Тогда у нас нет свидетелей, что обвинили бы…

– Вот ублюдок… – тихо прошипел Ездра и напряженно улыбнулся. – Ладно, будь по-твоему. Мы будем свидетельствовать, а ты, отрок суди.

– Мне ли, неопытному дерзкому юноше быть судьей? Нет, но я вопрошу народ сей, народ богоизбранный, собравшийся возле нас – и пусть он будет нам судьей от человеков. И обращу взор свой к небесам, и попрошу: Господи Наш, Вот народ Твой! Вразуми Его, дабы не деял он мерзости. Ты избрал народ сей и вывел его из Египта, и даровал Ему Закон свой! Не отступай же, Господи, от народа своего, и содей его мудрым и справедливым пред Лицом Твоим!

Все замерли. Лица людей просветлели, злоба, страх развеялись, словно дым. И толпа смотрела с благоговением на дивного смелого юношу, никогда прежде не виданного.

– Вот, народ Израилев! Ныне ты поставлен судить сию женщину, дочь твою, и Отец наш Небесный взирает на суд твой. Вот твое испытание! Но прежде же раздели свидетелей, дабы один не слушал другого, и не мог повторить, и не случилось с ними сговора.

Из толпы вышло несколько мужчин, и каждый из них взял по одному свидетелю, и отвел его прочь от собрания, так, чтобы он не мог слышать то, что говорилось. Ездра, когда его уводили, злобно зыркнул на Даниила, но подчинился. Баруха отвели на четыреста шагов на восток, Ездру на четыреста шагов на запад, остальных же свидетелей так же развели по разным местам в удалении.

– Народ праведный, я, дерзкий отрок, представлю тебе вначале первого свидетеля, дабы ты внял словам его. Савл, торговец водою.

Позвали за первым свидетелем, и он вошел в круг собрания. Это был простоватого вида мужчина, одетый в полотняную рубашку и штаны.

– Где был ты, Савл, когда произошло преступление?

– Я торговал водою на углу улицы.

– Что видел ты, Савл? Видел ли ты кого-либо, кто бы заходил или выходил из сада, или кто оставлял бы сад в поспешности?

– Нет, я ничего не видел.

– Слышал ли ты, Савл, подозрительный шорох, или крики любострастия, или же иное?

– Нет, я ничего не слышал.

Загудел народ. Даниил возвысил голос свой и сказал твердо:

– Когда было бы совершено женщиной прелюбодеяние, то не могло это быть без прелюбодея. А когда не было прелюбодея, то не могло быть и прелюбодеяния. Прелюбодей не был пойман, но не мог он ни прийти ниоткуда, ни уйти никуда. Каким то путем должен был он придти, и каким-то путем убежать, чтоб скрыться. Народ Израилев, представляя я, отрок дерзкий, и иного вам свидетеля, Ревеку, женщину, что убирала улицу.

Позвали за вторым свидетелем, и она вошла в круг собрания. Живые черные глаза, улыбчивая молодая женщина, миловидная, но не слишком красивая.

– Где была ты, Ревека, когда произошло преступление?

– Я была возле стены усадьбы Иоакима…

– Что видела ты, Ревека? Видела ли ты кого-либо, кто бы заходил или выходил из сада, или кто оставлял бы сад в поспешности?

– Нет, не помню такого.

– Слышала ли ты, Ревека, подозрительный шорох, или крики любострастия, или же иное?

– Нет, слышала только, как закричала сначала женщина, а затем судьи…

И вновь прошли по толпе возгласы.

И вызвал Даниил еще пятерых человек, и в точности повторял свои вопросы, и всякий из них отвечал так же.

– А теперь призываю в свидетели пред лицо твое, народ Израилев, народ богоизбранный, верховного судью Ездру.

Ездра вышел, и глаза его сверкали злобой. Он принял позу показного смирения, и глянул на народ.

– С нетерпением жду вопросов твоих, отрок! – сказал он медоточивым голосом. – Истинно, Именем Господним клянусь говорить лишь правду.

– Хорошо, Ездра, судья от человеков. Когда клянешься Именем Господним, и нарушишь, то да будет кровь твоя на тебе.

От последних слов судья заметно занервничал. Формулировка, так часто звучащая в Моисеевом Второзаконии «кровь его на нем», явно сулила ему скверный оборот.

– Ответь, Ездра, каким из себя был прелюбодей?

– Это был юноша с курчавыми волосами, такими же рыжими, как у тебя, Даниил. И глаза его были голубыми, такие же, как у тебя, Даниил. Роста он был среднего, такого же как у тебя, Даниил…

– Добро. А как он повел себя, когда вы его обнаружили?

– Он начал грозить нам, но потом испугался, и убежал, перепрыгнув через ограду на улицу. И выглянув, увидел я, как направил он стопы свои ко дворцу царя Вавилонского.

– Добро же. А под каким деревом устроились прелюбодеи?

– Под масличным деревом предавались они бесстыдно мерзостям своим.

– Добро. Ступай же.

Отвели вновь Ездру.

– Ныне же, народ Израилев, призываю я в свидетеля помощника верховного судьи твоего, Баруха.

Барух, войдя в собрание, сразу почувствовал к себе неприязнь со стороны толпы. Но он старался напустить на себя как можно более уверенный вид.

– Ответь, – грозно сказал Даниил, – Барух, судья от человеков, каким был из себя прелюбодей, которого ты видел.

– Это был такой …зрелый мужчина, черноволосый, со шрамом на щеке. Он был такой сильный и мускулистый, но трус…

Рокот покатился по толпе, словно шквал по морским волнам. Барух весь ощетинился, но старался стоять твердо.

– Что же, добро. – Даниил стиснул зубы. – А как он повел себя, когда вы его обнаружили.

– Он начал просится не выдавать его, предлагал нам несметные сокровища, но мы отказали ему. Мы пытались схватить его, но не удержали. Он рванул ворота сада, ведущие во двор, и ушел через хлева.

Разъярилась толпа, послышались злобные возгласы. Барух весь затрясся от страха, понимая, что говорит совсем не то, что говорил Ездра. Он задрожал всем своим телом, словно кусок студня.

– Добро же, – еще сильнее стиснул зубы Даниил, и глаза его запылали недобрым огоньком. – А под каким же деревом творилось прелюбодеяние?

Барух забегал глазами, начиная лихорадочно вспоминать все деревья, которые он видел в саду Иоакима.

Дрожащим, срывающимся голосом он пропищал:

– Там был дуб!!! Такой дуб!!! Ветки вот так, – он судорожно раскинул дрожащие руки, показывая, каким было, по его мнению дерево.

– Сме-е-ерть им! – заорали из толпы. Собрание колыхнулось, и только стоявшие впереди мужчины сдерживали напор. Барух упал на колени и горько зарыдал.

Даниил поднял руки и вновь возвысил голос:

– Народ Израилев, ты судья ныне! Когда были бы Ездра и Барух простыми людьми, то я просил бы у вас милосердия для них. Но они провозглашены были судьями, опорою твоею, и как прогнившая опора должна быть убрана и заменена, так и от неправедных судей да очиститесь вы, народ избранный. Кровь их на них. И ныне же я, расскажу тебе, народ Израилев, как истинно было дело. Когда спорят две стороны, и одного уличаем мы во лжи и клевете, то с тем полагаем истину за иной стороной. И вот что поведала мне Сусанна, невинно обвиненная, и я поверил ей… Двое судей этих, не знавших ни в чем отказа, и властью своею попирающие слабого и сирого, честного и правдивого, возжелали ее, ибо она хороша. И склоняли ее к прелюбодеянию, но она не поддалась, и тогда они озлобились, и оклеветали ее. Так было дело. Судьи такие – гниль в костях Израиля. И не одно преступление на них.

Стражники с лицами, полными презрения, бросили судей в круг, на котором забрасывали камнями, и каждый из собрания взял свой камень. От дальнейшего зрелища Даниила, непривычного к такому, стошнило.

На этом заканчивается эта короткая история, но это лишь начало истории Даниила.

Пророка Даниила…

Записки Хоббита: Ливия 2011, Туда и Обратно

Туда

Внимание! Как бы произведение основано как бы на художественном вымысле. Любые как бы совпадения с реальными событиями, местами и людьми считать как бы случайными!

Как известно из произведений Толкиена, хоббиты живут в норе. И не в какой-нибудь норе, а в благоустроенной. И более всего любят основательность домашнего комфорта.

Все это относится и ко мне: я тоже более всего люблю домашний комфорт. Люблю посидеть у горящего камина с чашечкой кофе (или английского чая с молоком), укрывшись шерстяным клетчатым пледом, с хорошей книгой в руке…

Правда моя нора сейчас не слишком благоустроенная: в ней идет ремонт…вот уже 10 лет… Впрочем, все объяснимо: благоустроенности хочется – а денег, как всегда, что кот наплакал. При этом кот, который наплакивает мои деньги, наверное, такой маленький-маленький, и при этом до безобразия веселый.

Однажды утром, встав с матраца, лежащего на листах гипсокартона, я уютно устроился на скате «Росава» среди мешков с цементом, упаковок пенопласта и прочих вещей, которыми забита моя спальня.

Обычно я присаживаюсь на свой любимый скат, чтобы выпить утренний кофе и после, приняв душ, (единственное, кстати, кошерное место во всем доме на тот момент) отправится на работу. Со вчерашнего дня у меня отпуск, но привычки пока остались те же. Даже побрился с утра.

На улице раздался дикий собачий лай, после чего последовали три гулких удара в ворота. Естественно, что от неожиданности я поперхнулся своим кофе и половину вылил на штаны.

Хвала Всевышнему, кофе уже успел остыть.

Часто когда мне стучат в ворота или звонят в хриплый дверной звоночек, а я никого при этом не жду, я просто затаиваюсь тихонько и наблюдаю за дальнейшим развитием событий. Мало ли кто шастает по поселку: пьяни и наркоманов в округе хватает! А поелику же кто начнет лезть, то, во-первых, рядом с моим матрацем валяется остро отточенная лопата, а во-вторых, за шкафом – «Макаров», правда давным-давно без патронов…

На цыпочках выхожу из дома с лопатой в руке, выглядываю из-за забора… Возле ворот стоит Гэндальф по имени Жека, мой старый знакомый Евгений Дмитриевич Касаткин, на три года старше меня.

Меня с ним объединяет вот уже более полутора десятков лет эпизодического общения. Как и положено Гэндальфу, он обычно приносит в мой размеренный и уютный мирок хоббичьей норы разные приключения и неприятности. Тем не менее часто я рад его редким визитам. То есть, с одной стороны рад визитам. А с другой стороны рад, что они редкие…

– Жека?

– Леха, здоров! Откроешь?

Скользнул металл одного засова, потом скрипнул второй, наконец провернулся ключ в замке, и калитка открылась со скрипуче-ворчливым звуком, словно потревоженная старушка-вахтерша. Если бы мне пришлось снимать фильм, то в качестве музыкального сопровождения всего, что произошло в следующие минуты, я бы безусловно выбрал старую-добрую «Белую реку» Шевчука и его ДДТ.

«Сегодня друга встретил я,

Он мне родня по юности,

Смотрели – улыбалися,

Ухлопали две рюмочки;

Ну как живешь? – Не спрашивай,

Всем миром правит добрая,

Красивая и ля-ля-ля,

Но мне уже не страшная,

Белая река…»

Хотя, надо честно признать – водку, а точнее очень хороший самогон двойной выгонки, сделанный из винных отходов, я наливал, но сам не пил. У меня перед крепкими напитками настоящая фобия, если что и пью – то не крепче сухого красного вина. Жека не обиделся – и на том ему спасибо.

Между прочим, и самогон, который я выгнал, изначально предназначен не для прямого употребления – это всего лишь технологический продукт для того, чтобы делать не очень сладкое вино. Дело в том, что без добавки спирта в бродящую мезгу сложно добиться того, чтобы в брожении участвовали лишь винные дрожжи (которые стойче иных к градусам), а если брожение пойдет неверно, то и вино не получится. И чем менее сладкое вино – тем сложнее его сделать.

В общем, запасам технологического продукта постепенно был нанесен определенный урон, так же из холодильника была ликвидирована кровяная колбаса с салом, половина батона и еще кое-что по мелочи.

В неспешном разговоре «за жизнь» Жека спросил, лукаво поглядывая на дно опустевшей рюмочки:

– А ты подзаработать не хочешь?

И тут мне сразу вспомнился очень неплохой российский мультик «Добрыня Никитич и Змей Горыныч» студии «Мельница». Как и трехголовый герой этого произведения, я глубоко вздохнул, жалобно глянул и произнес:

– А кто ж не хочет!

Конечно, связываться с Жекой – себе дороже. Но, с другой стороны, оглянувшись вокруг: на засыпанный цементом пол, на обветшалую мебель, заваленную стройматериалами, так захотелось каких-нибудь приключений на свою …голову. У меня вообще такое бывает временами: сижу себе тихо-спокойно, а потом как ввяжусь во что-нибудь – мама не горюй. Как говорится: «Родители, будьте осторожны, вы даже представить себе не можете, что делают ваши прилежные детки!».

– В Ливию поедем? – рубанул с плеча Жека.

– Куда? – мне показалось, что я плохо расслышал.

–В Ливию, спрашиваю, поедем, а?

– Да ты шо!!! Там же война!!!

– Ну и шо, мы ж не на фронт с автоматом. Есть вариант: поедем на две недельки – платят три тысячи евро, все законно – никаких приколов. И от войны подальше, а три штуки евриков за две недели ты нигде здесь не заработаешь.

– Жека, че за бред? Какие две недели? Да визу только открыть – это же не раз-два.

– Это уже не твои проблемы: фирма все сделает. Паспорт, одежка – и поехали.

– А че я родным скажу???

– Да что хочешь говори. Хочешь – в пионерлагерь отправляйся, ну, не знаю – опээр какой-нибудь…

– Жека, ну какой опээр на две недели…

– Ну ты шо, ничё придумать не можешь?

Долго ли, коротко ли – как говорят в сказках, но вот я с огромным баулом ненужных вещей уже качу с Жекой в зеленой гусенице скорой двадцатки «Луганск-Киев».

Меня когда-то удивляло, что если ехать по Украине на поезде, то может создаться впечатление, что леса – это самый распространенный ландшафт. Я, когда был маленьким, так и думал.

И лишь потом узнал, что бесконечный дремучий лес, изредка прерываемый полями – всего лишь узкая рукотворная лесополоса, высаженная вдоль железнодорожного полотна. Серая пелена сумерек опускалась на землю, и я задумчиво смотрел в окно на бесконечный конвеер из столбов, кустиков, подстанций, деревьев; спать не хотелось, и как всегда в такие моменты, меня потянуло на философские размышления.

«Как вся наша жизнь похожа на лесополосу, – думал я, – которая тянется бесконечным потоком по обе стороны нашей дороги. Мы мчимся на своем поезде судьбы, смотрим по сторонам, и видя все эти деревья, деревья, деревья, – думаем, что весь мир вокруг – это лес. Такой же, как то, что мы видим. Но стоит пройти полусотню метров в сторону от рельсового пути – и станет понятно, что леса в общем-то никакого и нет: вокруг холмы, строения, громадные золотые поля ячменя и пшеницы…Все, что угодно, но не лес».

Когда окончательно стемнело, и за окном мелькали лишь огни переездов, сменяющиеся однообразными темными силуэтами, я закрыл глаза и слушал стук колес. Время от времени, когда моя мысль возвращалась к цели нашей поездке, с моих губ слетала сакраментальная фраза из монолога Юрия Гальцева: «Абалдеть!».

Диву даюсь, как Жеке удалось втянуть меня в такую авантюру. Впрочем, он обладает несомненным талантом в этой сфере. Два года назад мы с ним точно так же ехали в киевском поезде поступать в магистратуру Института интеллектуальной собственности при Антимонопольном комитете Украины, и я, кстати, сумел туда поступить. Правда учеба вылилась в месяц заоблачных трат родительских денег, после чего я, финансово и морально истощенный, вернулся домой с видом Наполеона, отступившего из Москвы. Жека поступить не смог, но он как-то быстро устроился в стольном граде, вошел в тусовку и прожил там почти до момента нашей нынешней встречи. Вопреки, а возможно даже и благодаря своему крайнему авантюризму и живому нраву, он всегда обладал особым чутьем на случайные, но довольно приличные подработки. Я не помню, чтобы он задерживался на какой-нибудь работе более двух месяцев, но зато за те один-два месяца он зарабатывал более, чем я за пару лет.

Но, что мне при этом нравится – деньги не меняют его. Если он и хвастается своими победами на этом фронте, то без высокомерия, без насмешливого назидания, свойственного другим.

Невысокого роста, с коротко подстриженными темными волосами, умным взглядом, отлично владея английским (учился в Харьковском национальном на переводчика), на всех своих работодателей, особенно иностранных, он производит безукоризненное впечатление. Многие предлагали ему престижную постоянную работу, но мятежный дух, обитающий в его некрупном теле всячески противится такому, как он любит говорить, «ярму». Особо помогает ему по жизни особый талант вызывать к своей персоне безграничное доверие, какая-то сквозящая изнутри тихая уверенность, которая не дает и секунды заподозрить, что он такой прохвост, каких мало сыщешь на свете.

Даже я, зная его, раз за разом попадал, и не факт, что снова не попаду на его удочку. Кстати, вопрос с моими родными, которые, конечно, категорически были против любых моих сомнительных поездок, во многом решился просто с его появлением. Он рассказал моей матери о том, что мы едем фотографами на какой-то конкурс, и что на этом конкурсе он непременно меня познакомит с хорошей, милой девушкой, и вообще, приложит все усилия, чтобы я вернулся за рулем золотого «мерседеса» с покладистой и милой невесткой на пассажирском сиденье. И мама, дай Бог ей здоровья, поверила во все это словоблудие, не только отпустив меня, а просто таки погнав в эту авантюру. Что и говорить, настоящий Гэндальф.

К портрету Жеки нужно, несомненно, добавить еще одну пикантную подробность – невероятную любовь к нему прекрасного пола. Нельзя сказать, что он очень уж красив, но порой ему достаточно войти и улыбнуться, как девичьи сердца начинают трепетать, словно раненные птицы. У любой женской компании, к которой он ненавязчиво присоединяется, глаза начинают светиться такой исступленной нежностью, будто он – их светозарное светило, сам древнегреческий Эрот, сошедший на землю и терзающий одним своим присутствием их души томительно-сладкой мукой.

Сам Жека, правду сказать, к своим многочисленным поклонницам относиться более чем цинично, в разговоре за «чашечкой пива» находя для них очень едкие и насмешливые определения; и если опустить все эвфемизмы и намеки, то в этом вопросе он – та еще сволочь. Особое удовольствие он получает от жгучей ревности, которая буквально сводит с ума несчастных соперниц в борьбе за его сердце, и, будучи в соответственном настроении, он может часами живописать подробности этих схваток, настолько остроумно все высмеивая, что с одной стороны не можешь сдержать улыбку, а с другой ужасаешься происходившим.

Сидя на своем месте, с каким-то странным любопытством наблюдаю, как Жека уже искусно заигрывает с молоденькой проводницей в нашем вагоне, и она, зардевшись от удовольствия, смущенно улыбается его вниманию.

«Ну и сволочь же ты, Жека!» – думаю я. При этом в этой мысли причудливо смешивается восхищение, какая-то белая зависть и одновременно привязанность к нему. На него просто не получается злиться, не получается его осуждать, что бы он не делал.

Хотя внутренне хоббитом Бильбо в нашей истории являюсь я, а Гэндальфом – Жека, внешне, наверное, все выглядит совершенно противоположным образом. В Киеве на перрон первым выхожу я, навьюченный баулами, причем, не только своими. Эх, не зря, наверное, в студенческие годы в постановке «Бременских музыкантов» мне досталась роль ослика… Сзади происходит сцена прощания: проводница, чуть ли не судорожно вцепившись в полы пиджака Жеки, слушает его, и в ее огромных, словно горные озера, глазах стоят слезы.. Робкий, порывистый поцелуй и девочка в железнодорожной форме (назвать ее проводницей в тот момент было просто кощунственно), плача убегает к себе в вагон. Как говорил уже упомянутый мной Юрий Гальцев: «Абалдеть!»

На вокзале берем такси и едем в офис наших работодателей. Честно признать, тут меня пробрало волнение. Перед самым входом туда мне стало не по себе. А когда мне становится не по себе, обычно у меня начинает болеть живот, и мне приходится искать домик неизвестного архитектора: увы, есть такой порок. Понятно, что зайдя в офис, я перво-наперво пошел вовсе не туда, где нас ждали. До домика неизвестного архитектора я добрался, руководимый внутренним чутьем, но вот обратно к условленному месту довольно долго блуждал по коридорам здания. Всюду куда-то торопились люди, одетые в аккуратные, но дешевые деловые костюмчики. В кабинете, в который мы прошли, нас ждало три человека с внешностью агента Смита из «Матрицы». Образ дополняли дымчатые очки, которые они не снимали даже в помещении.

– Good morning, gays! – растянул свой рот в дежурной улыбке самый зловещий из них. – How are you?

Я в ответ сдержанно кивнул, а Жека сразу же уверенно залопотал, оставив мне роль собаки, которая все понимает, но ничего сказать не может. Я с усилием строил умную мину, кивал головой на более-менее знакомые слова, но в остальном это был кошмар.

Однако, как оказалось в дальнейшем, мои комплексы по поводу владения наречием потомков древних саксов и ютов постепенно прошли: те, с кем нам приходилось общаться на месте, вроде проводника Халида, владели английским еще хуже моего… Но об этом позже. Как и о том, как нас выручило из сложной ситуации мое умение копировать Тиля Линдемана из шоу-группы «Rammstein».

Беседа была долгой и обстоятельной. В общих чертах она сводилась к инструктажу и отчему благословению в одном флаконе. Офис, в котором мы оказались, принадлежал какой-то религиозной организации евангелистического толка. Сказать точное название я сейчас не берусь, но нечто вроде «Церкви всех святых» или «Святая Церковь для всех». Так как потока добровольцев для выполнения братолюбивых акций на Ближнем Востоке не хватало, они решили прибегнуть к наемной помощи… Слов было часа на два с половиной, не меньше. Понимал я процентов двадцать из всего сказанного, и это по самым оптимистическим подсчетам, оставалось только кивать и косится на Жеку. Мне очень хотелось верить, что Жека, в отличии от меня, не просто делает умное лицо, но и правда «сечет» о чем идет речь. Пару раз я вставил пару ничего не значащих фраз, так сказать «социальных звуков», чтобы уж совсем не выглядеть, как говаривал Норбеков «шашлыком в докулинарной стадии развития».

Нам торжественно вручили документы и билеты…в Тунис. Мы распрощались, и уже по выходу, увидев, что мы летим в Тунис, я спросил:

– А почему Тунис?

– А ты что, не слушал?

– Почему, слушал. Этот… все время говорил про какую-то историю: Карфаген упоминал. Полетите, говорит, через Карфаген…, еще так смакуя… Ну, я, честно говоря подумал, что человек явно увлечен археологией… Или может как-то религиозные их взгляды с Карфагеном связаны.

Жека посмотрел на меня с каким-то внутренним сожалением, как смотрят на безнадежного во всех отношениях человека.

– Леха, какая на (использовано экспрессивное выражение) археология с историей!!! Ты шо! Карфаген – это аэропорт в Тунисе.

– И в каком городе он находится? – задал я естественный, как мне казалось, вопрос.

– Ты издеваешься? В Тунисе…

– Да я понял, что в Тунисе. А в городе-то каком? – и только когда я произнес свой вопрос, до меня начало доходить, что Тунис – это не только страна, но и ее столица. Когда до меня дошло, с моих губ сорвалось старинное русское название жриц любви, произнесенное несколько нараспев. Но окончательно я добил Жеку своим последним вопросом:

– Слушай, а почему Тунис? Ты, да и этот… агент Смит… вроде про Ливию говорили?

– Леха, ну как ты в Ливию лететь-то собрался? Америкосы там же перекрыли воздушное пространство – ничего не взлетает, ничего не садится. Да и вообще, ты в своем уме: там же все аэропорты либо под прицелом ЗРК, либо давно натовцами разутюжены в винегрет.

– А кто говорил…от войны подальше…

– Ну, так в меру же. Кроме того, вот первые билеты, в Тунис мы летим через Стамбул. И не удивляйся… Короче, пошли! – Жекино лицо отобразило гримасу усталости от потока глупости, которую я изверг перед этим.

Самолет в Стамбул вылетал из Борисполя поздно вечером, что-то около десяти часов, поэтому до вылета мы решили немного побродить по Киеву и слегка перекусить. От офиса на маршрутке вернулись к железнодорожному вокзалу, где в камере хранения оставляли свои баулы. Там же, возле вокзала мы зашли в ресторан со звучным и аппетитным названием «Дрова». Несмотря на название, там, судя по нашему опыту, было довольно уютно, хотя внутренний дизайн был слегка шизоидным. Заказав по большой картошине и какого-то творожка с зеленью, мы расположились в уголке.

– Во сколько нам надо быть в Борисполе?

– Сейчас, – Жека достал мобильный и посмотрел время. – У нас в распоряжении еще семь часов времени… Можно даже по-бабам прошвырнуться, выпить и закусить…

– Но-но, – насторожился я. – Лучше не надо.

– Да ладно, я пошутил…Что, пойдем тогда в библиотеку, почитаем об инклинальных смещениях земной коры под воздействием принятия исследователями продуктов сгорания каннабиса…– в голосе Жеки послышалось разочарование, маскируемое за издевкой.

– Жека, уймись. Поехали уже на место…Там подождем…

– Да еще целых семь часов до вылета! Семь часов! За это время можно в аэропорту сдохнуть со скуки.

– Со скуки за семь часов еще никто не сдох.

Мы взяли такси, погрузили в него свои пожитки и отправились на «летовище». Наше «Шевроле Авео» сразу же возле вокзала попало в тянучку. Я торжествующе глянул на Жеку: «Ну, и кто прав?». Потом, правда, дело пошло веселее, и, наверное, где-то через час с лишним мы были уже в Борисполе. Прошел еще час, и еще час и тут я понял, насколько Жека был прав. Я обошел все три терминала, заглянув во все места, куда пускали; я пересмотрел по десять раз все табло с рейсами, все объявления, зашел в буфет три или четыре раза и выпил кофе черный и со сливками… а до вылета или хотя бы начала регистрации оставалось еще почти четыре часа. Как говаривал мой хороший знакомый Дима Соколов – «убейся веником». Конечно, можно было зайти в ближайшие харчевни вроде «Хуторка» на самом въезде в аэропорт, но было одно «но». Честно признать, денег у меня было с собой не густо, особенно учитывая дальность путешествия, и большую часть из них я заблаговременно поменял на североамериканских зеленых президентов.

Жека успел где-то раздобыть дорогие сигары, время от времени доставал их, нюхал и клал обратно на место:

– Чего не куришь? – спросил у него я.

– Ну не, это если и курить, то для выпендрежа… Вот вернусь, костюм пошью дорогой, возьму золотую гильотинку для сигар, знаешь, есть такие специальные… Перстень мужской, с бриллиантом… Зажигалка с гравировкой и в каком-нибудь ресторане…вот это оно. А так, в аэропорту смолить, еще и от простой китайской зажигалки такие дорогие сигары – это что? Кроме того, скажу честно – терпеть сигары не могу. Вонь редкостная. Хорошие сигареты на порядок лучше и намного дешевле.

Время тянулось так мучительно медленно, что хотелось стать на четвереньки и завыть. Казалось, что ожидание длится не четыре часа, а все двадцать четыре. В общем как у Кипелова:

«Штиль, сходим с ума,

Жара пахнет черной смолой…».

Черной смолой, правда, не пахло, да и не сказать, что было очень уж жарко, но с ума мы действительно сходили. Наконец раздался долгожданный женский голос: «Шановні пасажири, розпочинається регістрація на рейс авіакомпанії Turkish Airlines номер 460 «Київ-Стамбул»…и так далее. «И в последний миг поднялась волна, и раздался крик – впереди земля!».

В общем, в конце наших скитаний улыбающаяся смуглая стюардесса усадила нас на наши места и мы, попросив минералки, затихли. Разговаривать не хотелось – за семь часов ожидания, мы, казалось, выговорили уже все возможные темы. Загудели турбины, самолет вырулил на взлетную полосу, взял разбег и мы полетели.

В принципе, в этот момент я должен был почувствовать какую-то романтику предстоящих дальних странствий по загадочным восточным странам, но ничего этого не было. Просто чувствовалась невероятная усталость и предчувствие чего-то не слишком приятного. И предчувствие меня не обмануло, как оказалось впоследствии.

Еще не было полуночи, как мы были в Стамбуле. Здесь нам предстояло пробыть почти до полудня, пока мы не вылетим в Тунис. По прибытию сюда у нас был выбор – либо пройти в зону для транзитных пассажиров и ждать там, или заплатить тридцатку баксов и получить краткосрочную визу, что позволила бы побродить по городу. Жекой первый вариант даже не рассматривался, а я не был склонен оказывать сопротивление.

Наконец сонный турецкий таможенник проклеил нам в паспорта какие-то марки, и отпустил восвояси. На этом формальности закончились: то ли турецкие таможенники такие ленивые, то ли турецкое законодательство такое либеральное.

– Жаль, -сказал Жека, – что назад мы летим из Эйфидхи. Виза на шестьдесят дней, можно было бы на обратном пути еще погулять. Будучи по природе своей домоседом, не могу сказать, что разделял его сожаление.

Нас ждал ночной Стамбул. Первое, на что я обратил внимание, прилетев сюда – это совершенно другой воздух, не такой, как в Киеве или Донецке. Естественно, каждая местность, каждое место имеет свой запах– но здесь он был особенным. Дул легкий ночной ветерок, и он нес с собой запах теплого моря: непонятно уж точно какого – Черного или Мраморного, смешанный с запахами спящего города. Определить, в каком именно краю какое море находится для нас, прилетевших в окутанный тьмой Стамбул, было непросто. Я даже терялся в догадках, нахожусь ли сейчас в Европе или уже в Азии, ведь по какую сторону от Босфора в Стамбуле аэропорт – этого я тогда не знал. В черноте неба над нами висели громадные, словно светильники, звезды, а между ними то и дело мелькали тремя красными глазками бороздящие воздушное пространство самолеты.

Вокруг было полно наших соотечественников. Но в отличии от тех мест, где плотность наших соотечественников меньше, вели себя все довольно отчужденно. Как потом оказалось, в той же Ливии все чувствовалось совершенно иначе, и всякий, кто хоть каким-нибудь концом соприкасался с просторами «великого и могучего» бывшего СССР воспринимался моментально если не как родственник, то, во всяком случае, далеко не посторонний человек.

– А, земеля! – улыбался нам случайно встреченный в предместьях Налута казах средних лет, и горячо пожимал руки. Это, конечно, довольно сложно забыть. Особенно учитывая то, что такое сложно было вообразить, будучи в Украине или в той же Турции. Здесь, в Стамбуле, даже явные выходцы из Донбасса, действительно «зёмы», отворачивали друг от друга глаза, и это даже приносило определенное облегчение. Мы вместе с толпами русских, украинских, немецких, польских и прочих туристов влились в громадную толпу на выходе из «Ататюрка», одного из двух, как оказалось, аэропортов Стамбула. Европейского. Ощущение напоминало те, которые я испытал на Одесском привозе, когда попал туда, будучи еще подростком. Медленно перетаптывающийся «крауд» с сумками, в разноцветных футболках, с детьми, продвигался к освещенной темной бездне турецкой ночи.

Когда мы вышли из центрального здания аэропорта, то сначала увидели спуск в метро. Если бы не поздний час, то, пожалуй, мы бы им воспользовались. Собственно я даже и не знаю, может оно и работало: но посмотрев на часы, которые показывали полчаса после полуночи, мы прошли мимо. Мы начали просто бродить в поисках приключений.

Человеческая память весьма избирательна. Если бы меня сейчас спросили обо всех подробностях нашей ночной, незаметно перешедшей в утреннюю, прогулки, попросили полностью повторить этот путь, то не факт, что я бы это смог сделать. В памяти яркими пятнами запечатлелись какие-то обрывочные картинки. Запомнились здания, напоминающие сложенный и застегнутый аккордеон: сначала с коричневыми боками, а чуть далее – с красными. Дальше мы набрели на какую-то большую мечеть, потом на красное здание с надписью «Wedding world», похожее на торт, повернувшись, увидели какую-то запутанную автоэстакаду, потом снова вернулись к зданиям-баянам, прошли мимо громадных окрашенных в белое танков нефтехранилища возле аэропорта и спустились постепенно к морю, как позже оказалось, Мраморному. Двигаясь налево, вновь набрели на какое-то мечетеподобное здание, серое и довольно большое, правда, без особых изысков. А может оно и не было слишком серым, просто в такой цвет его окрасили короткие утренние сумерки.

И только сейчас, гуляя по ярко освещенным улицам и любуясь казавшимися призрачными (из-за подсветки снизу) зданиями мечетей с высокими свечами минаретов, мы начали задумывать, куда и зачем мы едем. До этого все происходило в какой-то дьявольской горячке, в круговороте событий. И даже когда мы умирали со скуки в Борисполе, такие простые и естественные мысли не посещали наши головы. Начало светать, раздался пронзительный призыв муэдзинов к утреннему намазу.

Какая работа нам предстояла в Ливии? Из длинной тирады нашего порожденного «Матрицей» нанимателя было понятно, что в основном нам придется работать «драйверами». Исходя из того, что закачаться в компьютерное пространство для обеспечения работы оборудования нам не удастся, а шкафы с высовывавшимися полками из нас тоже будет не так просто сделать, оставалось предположить, что нам придется водить автомобили. Какие, куда и зачем – покрыто мраком. И хотя у меня действительно есть международные права на три категории, добытые прямыми и обходными путями, мне нужен был изрядный заряд авантюризма, чтобы согласится с таким предложением. У Жеки же, насколько мне известно, прав не было вовсе, и как ему удалось уболтать их отправить нас с каким-то там заданием – ума не приложу. В офисе тогда на меня вообще напал какой-то ступор: и когда Жека соловьем заливался о том, какой я опытный автомобилист и механик, при этом потрясая моими же скромными документами, я почему-то смолчал.

Он даже мою скромную грамотку за фигурное вождение грузовых (случайно мной полученную в бывшем ДОСААФе, когда я с выпученными глазами проехал на военном «ЗиЛе» между рядами шин, по невероятному стечению, не задев ни одной) выдал доверчивым американцам за что-то уж вовсе невероятное. Ну не меньше чем за сертификат гран-при в ралли Париж-Дакар, это точно.

При всем при этом я сидел, краснел до кончика ушей и молчал.

Сразу признаюсь словами Змея-Горыныча из уже упомянутого выше мультфильма: «Ну, вообще-то я, как летун – не очень». То есть не то, чтобы не умею, конечно, езжу себе на своей тихо и скромно, да и грузовик поведу кое-как…но картина так же далека от той, что описывал Жека, как карикатура в районной газете от подлинника Моны-Лизы.

И только в Стамбуле я с ужасом представил, что меня посадят за руль какой-нибудь сорокатонной громадины с полуприцепом, и при этом еще и придется выжимать из нее все до капли, чтобы не угодить под обстрел. Я аж взмок от этой картинки.

Но отступать было поздно. На месте, правда, оказалось, что мой страх явно преувеличен; в наше распоряжение попала красная, изрядно побитая и «покоцаная» фиатовская трехтонка местной сборки. Внутренности у нее были для шика обтянуты невероятно пропыленным искусственным мехом, поистертым и порванным во многих местах. Мех там был не просто для шика, как оказалось, он был там очень даже «по-делу». Под местным солнцем кабина грузовика моментально раскалялась до такой степени, что любая металлическая часть внутри была так же приятна при прикосновении, как разогретый до максимума утюг. А то, что пыль – ничего не поделаешь: окна всегда открыты. Иначе это будет духовка с функцией «аэрогриль». Ну да ладно, что-то я слишком уж забежал вперед. Вернемся в утренний Стамбул.

Итак, солнце начало потихоньку подниматься из-за азиатской части города, заливая поверхность обоих морей и пролива нежно-золотым румянцем. Да, вот так будет очень правдиво, если не считать того, что одновременно все это увидеть невозможно, так как Черное море довольно далеко от той части Стамбула, где мы были. То, что я поначалу воспринимал как Черное море – всего лишь одно из расширений Босфора. И хотя сам Босфор не слишком широк, но выглядит довольно внушительно, не сказать, что речка-вонючка. Там, где я его видел, противоположный, азиатский берег – узкая полоска земли, теряющаяся в утренней дымке.

Рассвет прошел как-то необычно быстро, словно солнце ходит по небосклону здесь быстрее, и сразу воздух стал знойным и тяжелым, наполненным восточными благовониями.

В Ливии, кстати, рассвет и закат тоже были в какой-то ускоренной версии, то ли мне так казалось. Вроде бы только-только начало восходить солнце, своими первыми лучиками обнимая горизонт – и вдруг бах, вроде кто лампочку включил.

На улицах людей стало еще больше, а так как турки очень внешне похожи на наших азербайджанцев, то Стамбул по ощущению более всего мне напоминал наш Горловский оптовый рынок в воскресный день. Одеты люди были, конечно, почище, но манера громко разговаривать и выкрикивать, отчаянно жестикулируя во время споров, да и вообще общий облик был очень схож.

Честно признать, я очень жалел, что мы не воспользовались предлагаемым местной фирмой туром по Стамбулу с экскурсоводом, а решили все пройти сами. Я не очень люблю экскурсий, мне кажется, что голос гида, который говорит – «Посмотрите направо – Посмотрите налево» разрушает всю прелесть живого познания во время любого путешествия. Но… , мы с Жекой прошлялись по Стамбулу, не так уж много и повидав.

То есть какие-то достопримечательности мы конечно видели, но были ли это достопримечательности или откровенный новодел, сказать затруднительно. Запомнились готические ворота с часами, больше бы подошедшие Германии, нежели Турции. И возле этих ворот группа явно русскоязычных туристов, напившихся до состояния неустойчивого, даже в обнимку, стояния.

И здесь, вдали от России и Украины, вся эта картина выглядела яркой иллюстрацией к водочной трагедии некогда великого народа, которая особенно наглядно проступала в насмешливо-презрительных лицах турок, которые смотрели за происходящим, словно в зоопарке.

Наблюдать было и горько, и унизительно. У нас привыкли хорохорится своей способностью пить спирт литрами, и мы словно не замечаем, как этот пьяный угар, соединившись с нашей культурой, превращает нас в разложившийся, безвольный сброд. «Кто находит удовольствие в трате времени за вином, тот в своем доме оставит бесславие…Дайте сикеру погибающему, а вино – огорченному душой…» – завещал в своих притчах мудрый царь Соломон. Увиденная сцена как-то сразу испортила все очарование от стамбульской архитектуры. «Тот о своем доме оставит бесславие…». Правду говаривал старый еврей, ничего не скажешь: мудр был.

Походили туда-сюда, посмотрели еще на какие-то здания, на поверхность пролива со множеством проходящих судов – и нам уже нужно было возвращаться назад в «Ататюрк».

Не спорю, может быть у нас получилось бы рассказать куда больше интересного, но к моменту завершения наших гуляний по древнему Царьграду мы не спали толком уже вторые сутки. И по мере того, как ласковое турецкое солнышко начало нас немилосердно жарить по темечкам, нас все меньше и меньше интересовали туристические впечатления. Интересно, что от такого дефицита сна наступает не сонливость, когда хочется просто прилечь, укрыться одеялом и сладко задремать, а какое-то внутреннее оцепенение, отупение. Ты как бы смотришь, но не видишь, слушаешь, но не слышишь.

Оказавшись на борту А-320 рейса ТК 661 Стамбул – Тунис, едва моя пятая точка коснулась удобного сиденья, я почти сразу вырубился. Именно вырубился, а не уснул, задремал или пожаловал в гости к Морфею. Закрыл глаза – и открыл их уже не в Европе или Азии, а в Африке. Выглянув в иллюминатор, увидел бесконечное летное поле, над которым воздух был настолько раскален, что казалось самолет стоит на поверхности водной глади. Увидев это, я даже внутренне содрогнулся. Спросонья мне показалось Бог знает что. Недалеко стояли какие-то окрашенные в светлое технические здания с необычной крышей. При этом здания не были белыми, это был просто очень-очень светлый бежевый цвет. А крыши были близки к плоским, но все же в них присутствовала некая причудливая изогнутость, словно у китайских пагод.

Когда мы выходили по трапу самолета, солнце светило настолько нестерпимо ярко, что я просто почувствовал резь в глазах. Пришлось одеть солнцезащитные очки, хотя я их ношу очень редко, и то, в основном, если кого-нибудь изображаю. Самолет остановился недалеко от центрального здания Карфагена, которое, правда, ничем особо не впечатлило. Обычное красивое здание с далеко выдающимся навесом-парапетом над входом, с обычной для такого случая вывеской Садясь в автобус, который отвозит пассажиров от самолета к зданию аэропорта, я с любопытством осматривал все вокруг. Еще бы, представить только – я в Африке! «А-а, в Африке горы вот такой высоты, а-а, в Африке реки вот такой глубины…» – как пела Красная Шапочка в фильме из моего далекого детства. Правда родом из того же детства была и другая песенка: «Будут вас кусать, бить и обижать, не ходите дети в Африку гулять». Как потом оказалось, вторая песенка куда более реалистичная – ни каких-то особо крутых гор, ни тем более внушительных рек я так и не встретил. Перефразируя покойного Яна Арлазорова, о наиболее общем впечатлении могу сказать: «Пыли, будет много пыли»… То ли мне так попадалось, но пыли было действительно вдоволь. В некоторых местах Ливии она особенно противная, такая мелкая, красноватая. С ощущением скрепящего на зубах песка, которое появляется после каждой поездки, практически не расстаешься. .

На выходе из здания, по левую сторону, стояли какие-то невысокие, обрезанные колонны, по центру – громадный фонтан. Но в целом ничего не было удивительного.

Несколько интересней был первый терминал, мимо которого мы до этого проезжали. Своими очертаниями напоминало какую-то гигантскую ромашку в стиле техно или паучка-инопланетянина, с лапками из выезжающих коридорчиков. Когда мы улетали домой из другого тунисского аэропорта, Эйфидхи, который действительно напоминает марсианскую базу инопланетян, то впечатления от Карфагена как-то сгладились, и вспоминая, я порой начинаю уже путать картинки. Тем более, что чего-чего, а аэропортов я за время своей поездки повидал достаточно.

Погулять по Тунису, так как по Стамбулу, к сожалению, не получилось. В аэропорту нас уже встречали два одетых в пыльные футболки араба, которые дружелюбно улыбались. Вместе с нами, правда, разными рейсами, прибыло еще человек десять-двенадцать от той же религиозной организации. Нас отвели к новенькому микроавтобусу, белому мерседесовскому «Спринтеру», в салоне которого довольно ощутимо воняло дешевой соляркой. Минут сорок мы жарились около него, пока должен был прибыть еще один «наемник». Отходить было почему-то жутковато – еще не хватало самому остаться в чужой стране. Наконец улыбающиеся арабы привели то ли серба, то ли боснийца, но явно парня с Балкан, и мы забрались в наполненный духотой салон. Когда завелся двигатель, включился и кондиционер – стало немного веселее.

Вначале медленно мы выехали со стоянки около аэропорта, затем повернули и поехали вдоль залива, похожего на водохранилище. Под колесами была широкая, идеальная автострада, где «Спринтер» быстро набрал скорость. Мы промчались под мостом, и в окно я увидел автосалон «Мерседес-Бенц». Он, поблескивая стеклами своих витрин, словно посылал привет своему родственнику, несшему нас по зеркальной глади асфальта.

Далее была дорожная развязка, на которой мы повернули налево, в сторону зеленого парка с округлыми дорожками, потом было что-то, похожее на старинное кладбище, причем виднелись даже кресты. «Странно,– подумал я тогда,– какие могут быть кресты в исламской стране?».

И снова были застроенные участки, какие-то старинные здания, и опять современный город.

Мы, грешным делом подумали, что нас сначала отвезут в Тунисе в какую-нибудь гостиницу, мы отдохнем и только тогда продолжим путь. Но «Спринтер» все мчался и мчался по широченной автостраде, даже и не думая останавливаться.

Наш водитель, как и многие арабы, безобразно лихачил, перестраиваясь на всей скорости с полосы на полосу. Затем мы и вовсе въехали в центр города, проезжали мимо какой-то больницы… а дальше. Ну, не буду утомлять вас географическими подробностями. В конце концов, я же не дорогу вам объясняю.

Наше путешествие продлилось часов девять, во время которых мы все ехали и ехали по каким-то неприветливым пустынным ландшафтам, и только один раз остановились прямо в пустыне недалеко от города Фум-Татавин (судя по словам нашего сопровождающего, Омара), чтобы слегка размять ноги. Конечным пунктом нашего долгого переезда было местечко Дахиба, почти на самой границе с воюющей Ливией.

Дахиба – настоящий медвежий угол. Точнее сказать, верблюжий. Самая, что ни на есть, тунисская глухомань. Приехали мы туда уже затемно, и нас поселили в большом местном одноэтажном доме, квадратном, с плоской крышей, с огромным двором.

В целом это напоминало провинциальную автостоянку, очень похожую на ту, что возле рынка «Александрия» в Горловке. Этот дом на крайнем западе поселка (дальше – только пустыня) был снят нашей религиозной организацией, и в его обширном дворе был создан импровизированный склад. За забором, укрытые брезентом, лежали ящики с консервами, лекарствами, тюки с одеждой. В самом дворе в ряд стояло семь грузовиков: четыре «фиата-трехтонки», один старый-престарый «Берлиет» и два новеньких «МАНа».

Условия были терпимыми. Но воды постоянно не хватало. Машины обросли многометровым слоем пыли как внутри, так и снаружи, но их никто не мыл, так как на это не хватало ни сил, ни, что самое главное, воды. Местная вода была почти непригодна для питья. Горько-солоноватая, она даже раздражала кожу, если нужно было помыться.

Недалеко, километрах в пятидесяти от пограничного пункта Уазан, находился палаточный лагерь для беженцев из Ливии Ремада. Там в больших количествах слонялись штатные миссионеры из нашей «Церкви всех святых», которые, привозя гуманитарную помощь, не упускали возможности вручить свою литературу, которую беженцы с удовольствием пускали на растопку бедуинских костров.

Рассказывали, что в апреле сюда доходили отголоски полыхающей в Ливии войны: в виде забредших сюда войск Каддафи, а затем и повстанцев. Здесь тоже были стычки, выстрелы, и будто бы еще немного – Тунис бы тоже ввязался в драку. Не знаю, насколько это правда. Сбежавшие сюда ливийцы, да еще плохо говорящие по-английски, склонны преувеличивать масштабы всего происходящего.

Впрочем, отголоски войны здесь действительно были хорошо видны. Толпы оборванных, грязных людей, преимущественно женщин с многочисленными детьми; люди, с лицами беженцев. .

Надо сказать, что у беженцев особые лица и особые глаза. Это очень сложно описать. В их лицах присутствует не просто внутренняя усталость, отчаяние, а какой-то душевный надрыв. Даже когда они смеются и улыбаются, все равно чувствуется эта душевная рана. И там, в Ремаде, таких людей – многие тысячи.

В первый день нам было дано задание: отвезти в Ремаду ящики с гуманитаркой. С нами поехал наш в дальнейшем бессменный проводник, он же грузчик, он же экспедитор Халид аль Мисмари. Между собой мы его, за созвучие фамилии, и за любовь к использованию солнцезащитного крема, прозвали «Мисс Мари», и очень хорошо, что он об этом не догадывался. Был он, для араба конечно, довольно светлокожий, чем очень гордился и всеми силами старался сберечь эту свою особенность. Когда говорили, что он араб, он с гордостью отвергал это: «No, no. I am inoschagi». Кто такие иношаги, я не знаю, но для наших ушей «иношаг» звучало похоже на «иноходец», то есть конь. Каюсь, грешен, но между нами с Жекой случались диалоги вроде следующего:

– Ну и где наша «Мисс Мари»?

– А, поскакал наш иноходец на кухню…

И мы лукаво улыбались друг другу.

У Халида были живые черные глаза, постоянно лукаво бегающие, и широченная улыбка, обнажающая отличные, крепкие зубы… Говорил он с какой-то слегка скулящей интонацией, и вообще, поначалу было очень тяжело нам понять его, а ему – понять нас. Но вскоре эта проблема сгладилась, и даже когда он срывался на арабский, мы кое-что могли разобрать.

В первую же поездку нам пришлось встать очень рано, практически ночью. Мы сразу пошли смотреть автомобиль, который нам достанется. Увы, мы были крайне разочарованы. Я втайне надеялся, что под номером, который нам дали при распределении будет очень красивый, новехонький одиночный «МАН ТэЖэА» с кабиной цвета « белый металлик». Его я заприметил накануне. Мне стыдно в этом сознаться, но тогда я еще подумал: «Господи, ну пожалуйста, лишь бы это была та классная тачка, а! Ну что Тебе стоит?!».Мне как-то по-детски захотелось покататься на грузовике, который среди остальных машин выделялся особой «статью». Тем более, что были все основания подозревать, что только на «МАНах» установлены кондиционеры.

Но подойдя к машине, я сразу понял, что у меня совсем не тот номер. Значит… Да-да, именно то, чего бы мне тогда хотелось меньше всего: – наш номер – это старый, «покоцаный», пыльный «Фиат» с красной кабиной. И среди всех остальных выглядел он самым ущербным, словно старый, грязный и при этом постоянно линяющий дворовой пес. Кондиционером тут служило отсутствие боковых стекол, а мыли эту машину последний раз минимум лет двадцать назад. В общем – полная «жесть», «дрова». Господи, ну почему?

Жека мне передал ключи от машины. Собственно, замок на водительской двери не работал, и чтобы сесть за руль, ключи были не нужны. Внутри машинка напоминала советский колхозный трактор: все было покрыто пылью и грязью, из-под сиденья выкатывались какие-то измазанные в гидрол гаечные ключи и запчасти. Сиденья в кабине были на двоих, при этом они оба разлезлись и чтобы хоть как-то прикрыть творящееся безобразие, на них была брошена лохматая, подозрительного вида тряпка. Между сидениями, по-видимому, чтобы можно было впихнуть в кабину и третьего, лежала какая-то подушка. Вокруг все было оклеено искусственным мехом, который вобрал в себя пыли гораздо больше, чем это можно вообразить. Мех был даже на ободе рулевого колеса, и был старательно прикручен к нему толстой леской.

Утро было довольно холодное, несмотря на то, что днем в тени температура забиралась куда выше сорока. Пока как мы пытались разобраться с доставшимся нам чудом техники, сонный Халид поеживался в стороне. Внемля моим истерикам, кабина подалась и я смог взглянуть на сердце нашего мустанга Сахары. Под кабиной был какой-то древний карбюраторный агрегат, масляный щуп которого показывал в картере наличие черной-пречерной субстанции, и её сложно было уже назвать моторным маслом. В радиаторе воды было маловато. Захватив пластиковую канистру, я поплелся за водой, с точно такой же канистрой сзади меня шел Жека, все еще продолжая спать на ходу. Халид смотрел на все наши манипуляции, как на непонятные действия сумасшедших.

С водой дело было неважно. Никакой специальной воды, хотя бы кипяченной, почему-то не было. Скрепя сердце, я долил в горловину радиатора мутной соленой жидкости из цистерны для хозяйственных нужд. Делал это я с полным сознанием, что прямо здесь и прямо сейчас я добиваю старичок-грузовичок своим угощением.

Вытянув до предела подсос, крутанул стартер. Движок зачихал, и сразу заревел, словно раненый медведь. Убавив обороты, я начал прогревать двигатель. Мои спутники во время всех этих процедур стояли и меланхолично взирали на происходящее. Наконец Жека не выдержал, и, открыв дверь, прыгнул в кабину. За ним нехотя последовал и Халид, который, несмотря на то, что не отличался особенно крупным телосложением, тем не менее, отжал Жеку так, что тому пришлось фактически оседлать рычаг переключения передач. Я тоже сидел скособочишись, и это было кошмарно неудобно. Так мы проехали до стоявших ящиков с гуманитаркой, которые нам же предстояло погрузить… ну может быть метров пятнадцать, не более.

Грузить ящики было непросто. Жека сразу же забрался в будку, и заверил, что никто лучше него не справится с тем, чтобы распихать груз по кузову. «Та не так сталося, як гадалося». Одному распихать груз в будке было довольно тяжело, особенно учитывая, что Жека хотя и спортивный, но весит всего килограммов шестьдесят, не больше. В результате получилось, что груз принимали они с Халидом, а подавал один я. Пока мы загрузились, у меня уже с непривычки гудели ноги и подрагивали руки. И после этого всего – за руль. А в «МАНы», и я это увидел позже, ящики грузил такой маленький, верткий погрузчик, закатывающийся по рампе!!! Я тогда чуть не лопнул от зависти.

Ну что же: потихоньку мы поехали в Ремаду. Плеваться мне пришлось не раз: передачи втыкались только после двойного-тройного выжима и матерного слова, произносимого хором всем нашим доблестным экипажем (естественно, что более всех матерился сидящий посередине Жека, которому я с остервенением лупил набалдашником рычага по коленкам, при этом, то и дело угрожая заехать в нечто куда более ценное). Но надо сказать, что в целом машинка бежала довольно резво, и более всего эта поездка ассоциировалась с верховой ездой блох на муравье. Блохами, естественно, были мы.

Лагерь Ремада, с ее бесконечными рядами стандартных палаток, населенных беженцами, представляла, конечно, не слишком веселое зрелище. На въезде сюда Халид высунулся из окна и издав гортанный крик, отправил кому-то горячее приветствие. Повсюду были лица людей, потерявших свой кров: растерянные, уставшие, апатичные. Мы медленно ползли вдоль палаточных рядов, так как в любую минуту под колеса мог броситься кто-то из игравшихся неподалеку детей. Никто из взрослых не обращал на нас внимания, и только некоторые дети, оторвавшись от своих игр, провожали наш грузовик каким-то безразличным взглядом. И от этого было почему-то жутковато. Не знаю, откуда я такое взял, но когда ехал сюда, мне казалось, что в лагере нас будет встречать восторженная толпа. Во всяком случае, уж точно сзади будет бежать стайка мальчишек, радостная от привезенных нами подарков. Но ничего подобного не было.

Мы подъехали к одной из палаток, около которой Халид нам сказал остановиться.

Тут же началась разгрузка: только теперь я забрался в кузов-будку, а Жека с «Мисс Мари» принимали ящики. Легче от перемены мест слагаемых не стало: будка была довольно маленькая, мне было там тяжело развернуться, особенно вначале, когда все было заставлено картонными ящиками.

За тот день мы сделали еще около трех рейсов, и в принципе меня это устраивало. Утомительно, не комфортно, множество всяческих бытовых и прочих лишений – но обычная работа. Во всяком случае, не стреляли и не бомбили. Как и обещал Жека – подальше от войны. Да и вообще, даже не Ливия, а Тунис.

«МАНы», правда, ездили в Ливию через КПП «Уазан». Им давали специальные гуманитарные пропуска и они, нагрузившись всякими лекарствами, одеждой и прочей всячиной, переправлялись через охраняемую повстанцами границу. Честно говоря, мне было завидно видеть, как они, пуская черные соляровые облачка, каждые два дня уходят к границе, а потом их водители два дня отдыхают, играя в преферанс. Водили «МАНы» два поляка, немец и еще какой-то человек невыясненной национальности: то ли бельгиец, то ли голландец.

Держались они отдельно от нас. Картина была такой. Чисто одетые, уверенные в себе, они попивают кофе, в то время как мы, наоборот, грязные, в пыли, словно побитые собаки, поздно вечером каждый раз бредем мимо них в душ.

Так прошло около четырех дней. Вечером четвертого дня мы, как обычно, вернулись из последнего рейса. Проехав через ворота, я выгрузил Жеку с Халидом, а сам поехал ставить машину. Потушив фары и кинув ключи в карман шорт, поплелся по пыльному асфальту к жилому блоку.

Но что-то на нашей базе было не так. Не было слышно обычных вечерних разговоров, не играла музыка, все вокруг ходили нервные, взъерошенные. Зайдя в комнату и вытащив из баула белье и полотенце, я отправился в душ. По дороге встретил Халида.

– 

Why are all people so nervous today? –

спросил

я

;

– 

Two of our lorries are killed…

– 

What? How a lorry could be killed? Are they cracked up?

– 

They were burnt by grenade-gun. I don’t know better…

В тот момент я толком ничего не понял, кроме того, что произошла какая-то катавасия с двумя нашими машинами.

Примерно часа через два началась непонятная суета. Со стороны Уазана приехал микроавтобус, «Тойота», и из него начали выгружать какие-то свертки в черном полиэтилене. Атмосфера стала чрезвычайно гнетущей, все повыходили из своих комнат и с мрачным любопытством начали взирать на происходящее. Когда свертки положили на землю, то стало совершенно очевидным их содержимое. Это были тела поляков и бельгийца (или голландца), куда исчез немец, поехавший вместе с ними, было неизвестно. Поляки сильно обгорели, их лица были иссечены и их трудно было узнать. Все замерли в каком-то жутком оцепенении. Ветер пошатывал светящий сине-белым светом фонарь, отчего тени подрагивали, и казалось, что лежащие в полиэтилене шевелятся.

Сказать, что было страшно, нельзя. Страшно нам стало несколько позже. Было просто крайне гнетущее чувство, холодное и мерзкое. Едва ощутимый запах тления доносился до наших ноздрей, и внутренне все протестовало против того, что живое существо, живой человек, еще вчера весело болтающий и открывающий банки с пивом с криками «Сче не зогнила Польща», вдруг превращался в кусок мертвой плоти; в какое-то подобие куриной тушки, завернутой в полиэтилен.

Когда кто-то, бравируя, начинает шутить на тему смерти; или наоборот, словно гот, пускается в романтизированную философию, теперь я его не понимаю. Раньше, будучи моложе и глупее, понимал. И даже сам мог отпустить парочку черных шуточек. Но с какого-то момента все поменялось.

Мы невежды, мы почти ничего не знаем, и во всей жизненной суете нам остается уповать только на высшие силы, в воле которых нас защитить. Мы привыкли видеть случайность в смерти, хотя с куда большей вероятностью абсолютной случайностью является каждое мгновение нашей жизни. Просто удивительно, в свете существующих опасностей, что мы продолжаем жить мгновение за мгновением. И очевидно, что если бы не благосклонность к нам чего-то или кого-то куда более могущественного, нежели хаотическая случайность, то все бы мы не просуществовали и сотой доли секунды. Мы не привыкли видеть все в таком разрезе. И здесь действует «закон леса вдоль железной дороги», привычности окружающих нас впечатлений и суждений.

В ту ночь никто из нас не мог уснуть. Мы втроем,– я, Жека и Халид, – пили крепкий, ароматный кофе, дымящийся в холодном ночном воздухе. Мы сидели близко друг к другу, и нам хотелось ощущать рядом плечо напарника, потому, что так было легче. Если до этого нас безумно раздражало вынужденное сближение в тесноте кабины, то сейчас наоборот, ощущение, что твой напарник сидит рядом с тобой, так же, как и ты, прихлебывает кофе, устремив взгляд в серую бесконечность ночной пустыни, – успокаивало. Накануне мы слегка поцапались вокруг «распределения обязанностей», и даже наговорили друг другу немалую кучу русскоязычных и англоязычных гадостей, но сейчас, напомни нам кто-нибудь о дневной ссоре, мы бы не поверили ему. Мы сидели под хрустальным небом Северной Сахары, на нас сверху смотрели невероятно крупные и яркие звезды, а мы сидели и молчали. Нам не было ни хорошо, ни плохо. Но нам не было страшно в тот момент.

Утром все началось как обычно. Сначала прибыли фуры из порта Габэс с гуманитарной помощью; особенно много привезли питьевой воды в двухлитровых пластиковых баклажках. Мы помогали их разгружать, хотя основную работу взял на себя автопогрузчик. Затем мы загрузились сами и поехали в лагеря беженцев.

Возвращаясь к обеду, мы вдруг увидели, как огромный «Рено»-капотник (таких здесь немало) привез то, что оставалось от одного из «МАНов» на длинномерном трейлере, таком, на котором возят разную тяжелую строительную технику. Зацепив лебедкой, обгоревший остов машины сгрузили по внешнюю сторону ограды. К вечеру привезли и второй «МАН», с крошевом лобового стекла и четко различимыми отверстиями от крупнокалиберного пулемета, идущими чуть повыше радиаторной решетки. Прояснились и определенные подробности произошедшего.

Везя груз в общину на юге от Мисурата, (это километрах в пятистах от туниской Дахибы), машины попали в бой между племенными отрядами. Это случилось чуть далее Налута, то есть довольно близко от границы. Головной шла машина поляков, и в нее какие-то ретивые повстанцы в горячке боя влепили гранату из РПГ-7, второй «МАН» начал сдавать назад, но тут же получил очередь еще советского ПКВТ c одной из вездесущих «Тойот-Гилусов». Произошло это в считанные секунды.

Обнаружили в тот день и тело без вести пропавшего немца. Будучи раненым, он выполз из кабины и оказался в стороне от дороги, метрах в пятистах вглубь пустыни.

Я смотрел на то, что было недавно могучими и красивыми машинами, и мое сердце учащенно билось. «Боже мой! – думал я. – Как же я был расстроен, что при распределении эти машины достались не мне. Как же мне тогда хотелось ездить за рулем одного из них. Как я завидовал, глотая пыль и вручную загружая ящики, когда смотрел на ваших водителей. И вот я стою, смотрю на эти груды металла, и лишь сейчас понимаю, насколько глуп. Насколько я, словно избалованное неразумное дитё, падок на яркие игрушки, и насколько я ничего не смыслю. Корчил из себя взрослого, надевал маски всезнающего идиота – и вот, посмотри…Посмотри на это…».

Все казалось настолько банальным и простым, но одновременно, наполненным таким глубоким смыслом; что я действительно почувствовал себя маленьким, глупым, растерянным ребенком, который сунулся в слишком взрослые игры. Может быть, сказывалось долгое нервное напряжение, но хотелось расплакаться. Расплакаться так, как в детстве: искренне, легко, чтобы обильные слезы умыли душу и уже через минуту я был готов вновь играть и смеяться. Но так не получалось.

А вот тем же вечером нас ожидала новость, которая нас действительно напугала. Нас собрали всех вместе и объявили, что теперь для нас задание меняется, и так как было потеряно две машины, то нет другого выхода, как заменить выбывших за счет существующего парка. Говорили по большей части довольно пространно, но суть была ясна – нам теперь предстояло по очереди на наших жалких «фиатах» ехать в полыхавшую Ливию и попытаться выполнить работу, которую выполняли восьмитонные «МАНы». Или хотя бы часть ее.

Конечно, я догадывался о том, что такое может произойти. Еще в Киеве я понимал, что нам придется работать на территории воюющей Ливии. Но оказавшись здесь, в Дахибе, я начал надеяться, что наша работа так и ограничится вилайетом Татавин, южной пустынной оконечностью мирного Туниса. Когда я только ехал, где-то в глубине души мне даже хотелось побывать в Ливии. Во мне все так же жил неразумный мальчишка, тот самый, который завидовал красивым машинкам, доставшимся другим, и который был бы не прочь поиграть в войнушку.

Но после всего произошедшего новость о том, что нам придется пересечь КПП Уазан прозвучала для меня совсем иначе. Меня пронял просто-таки животный страх. Уазан в моем сознании стал каким-то мистическим пунктом, окном, за которым живет война, безжалостная хищница рода человеческого. А там где живет война, там живет и ее старшая сестра – смерть.

Все мы скептически настроенные атеисты, когда идем с бутылочкой спиртного по девочкам. Преисполненные самоуверенности, мы говорим: «А, жизнь одна, и никакого Бога нет…».

Напротив, под минометным обстрелом почти все мы, -русские, украинцы, белорусы, – вспоминаем о том, что мы – православные: и слова искренней молитвы, которые мы возносим в такие моменты к небесам, безбожно переплетаются с четырехэтажными матами, срывающимися с дрожащих губ. Я не исключение. «Веселись, юноша, во дни юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей, и ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих – только знай, что за все это Бог приведет тебя на Суд!». Так, кажется, писал пророк Экклизиаст. Ешь, пей, веселись, – но вот приближаются к тебе с чем-то, похожим на счет, и ты, охлопывая себя по карманам, понимаешь, что в них лишь пустые бумажки и сиротливые тертые медяки… И более всего ты молишь, чтобы в этот раз хозяин ресторана прошел мимо.

Утром мы должны были ехать через Налут на восток, к Гарьяну. Весь этот район на тот момент – настоящая чресполосица: районы, контролируемые повстанцами из Переходного совета чередуются с районами каддафистов. Еще больше районов, где условный контроль принадлежит разным племенным отрядам самообороны, политические предпочтения которых почти невозможно сразу определить. Нас тщательно инструктировали о том, как себя вести, и о том, какие опасности нас могут подстерегать. И от этого инструктажа, честное слово, на меня нападала тихая паника. Перед нашими глазами рисовались бесчисленные орды свирепых воинов джихада, подстерегающих нас за каждым барханом; бесконечные кровопролитные бои с применением тяжелого вооружения, по сравнению с которым Сталинград – так, мелкая разборка местной братвы. Далее следовали такие живописные подробности, как усеянные минами дороги; ядовитые насекомые, живущие в пустыне; мародеры и грабители, устраивающие повсеместно засады. В общем, такой коктейль, от которого впору раздобыть колючей проволоки и повесится на ней перед поездкой.

Мало того, после произошедшего с «МАНами» все страшные предупреждения казались совершенной истиной. « Я посылаю вас как овец среди волков…» – сказано в Новом Завете. Тон инструктажа был выдержан в том же духе. Все мы сидели бледные и с наших лиц капельками стекал холодный пот.

Сейчас я буду писать о вере в Бога.

Дело это неблагодарное. Как написано в Коране: «Поистине, те, кто не уверовали,– все равно им, увещевал ты их или не увещевал, – они не веруют. Наложил печать Аллах на сердца их и на слух, а на взорах их – завеса».

Кроме того, слишком уж часто насущный вопрос веры связан в сознании людей с навязчивыми полубезумными миссионерами, которые суют в руки свои красочные агитационные журнальчики и зазывают в молильные дома петь под гитару «Алиллуя, Джесус Крайст!». Хотя я не осуждаю таких людей: во мне рядом с естественным раздражением живет уважение к тому, что они имели мужество поехать в чужую страну рассказывать о своей вере. Что же, дорогие коммивояжеры с красочными каталогами божественных услуг, это ваш путь: стучите в дома и предлагайте Божью Благодать, как представители компаний мобильной связи предлагают акционные сим-карты… Я не буду этого делать, ибо Бог не пришел ко мне с ящиком благодати, и не рассказал мне о ее цене.

Но оказалось, там, в песках Сахары, вера была не вопросом праздного обсуждения, как мы к этому привыкли здесь, в мирной и безопасной обстановке. Это совсем не то же, что сидя в уютной обстановке за чашечкой чая с шоколадным бисквитом сказать: «А поговорим о Боге…». Здесь, в обычной жизни, можно говорить все, что угодно: смеяться, жеманится, строить из себя оригинала, манерно оттопыривая пальцы. Там же действительно все по-другому. Я никому не собираюсь ничего навязывать, просто расскажу то, что было и наверное навсегда останется для нас важным.

Проснувшись от беспокойного сна, среди ночи, я тайком вышел во двор к машине и перво-наперво прочитал заговор. Странно от меня такое слышать? Но это правда.

Мой дед, Царство ему теперь Небесное, еще когда я был маленький, рассказывал, как однажды старослужащий-фронтовик научил его заговору для воина, идущего в бой. Все время для меня это было сказкой, просто любопытным дедушкиным рассказом. Как и все пожилые люди, свой рассказ дед повторял не раз, и даже не два. И я, ради прикола, даже заучивал этот заговор-молитву. Но никогда не относился к этому серьёзно. Потом постепенно это все забылось, вылетело из головы.

Но, поет «Любэ»: «когда минуты роковые настают, и волны черные до неба достают, в недобрый час, в недобрый час. Мы повторяем как все люди на Руси, помилуй Господи нас грешных и спаси…».

Беспокойной ночью перед первой поездкой в Ливию, ночью, когда в наше открытое окно светила громадная серебристая луна, я вдруг вспомнил о дедушкиных рассказах. Ворочаться в душной постели не было сил. Достав из кармана ручку и какой-то обрезок бумаги (кажется рекламный буклетик «Окна-Двери», который нам вручили еще в Киеве), я на обратной стороне стал записывать все, что мог вспомнить. При этом вспоминалось все мучительно, меня просто охватывало временами отчаяние. Нашкрябав что-то более-менее похожее, я три раза обошел наш грузовик, каждый раз читая:

«Благослови Господи мою молитву, что вверяю я Святому Георгию Победоносцу, Змия повергшего. Правый, славный и всехвальный Святой Георгий, прими милостиво ходатайство мое. Благосердие твое будет мне верною порукой, ибо Сам Создатель дал тебе опекать и сохранять воинов на поле брани. Сам ты сохрани и укрой своей святой пеленой воинов, рабов Божьих Алексея, Евгения и Халида. Утешь скорби их и укроти страхи дневные и ночные. Не допусти к телам их раны лихие. Пуля их пусть не возьмет, острое копье не пробъёт, враг не увидит и мимо пройдет. Ярый огонь их тела обойдет, и сами с поля брани живые и здравые придут. Господи помоги! Господи благослови! Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно во веки веков. Аминь.».

Может быть, конечно, кто-то из знающих и богомольных скажет, что грех было просить за мусульманина, но я об этом даже не подумал, да и сейчас не сильно в этом раскаиваюсь. Если ехать в одной машине по одной дороге, то мне ли делить: «за этого прошу, а за этого – не прошу». Пусть делят те, кто профессионально торгует Именем Божьим – они с этого живут; а я человек несведущий и поступаю, как умею. И мне, невежде, неизвестно, как пролегают в раю границы. Кроме того, в тех же сурах Корана сказано: «Скажи: «Если будущее жилище у Аллаха для вас исключительно, помимо иных людей, то пожелайте смерти, если вы правдивы! Но никогда они не пожелают ее из-за того, что готовили их руки. Поистине, Аллах знает про неправедных… Поистине те, которые уверовали, и те, которые обратились в иудейство, христиане и сабии, которые веруют в Господа и в последний день, и творили благое – им их награда у Аллаха, нет над ними страха и не будут они печальны».

Халид, до того довольно наплевательски относившийся к своим обязанностям правоверного мусульманина в аспекте пятикратного намаза, теперь, расстелив молильный коврик, подолгу припадал к земле, твердя «А-а-лля Акбар, А-а-лля Акбар». Мы тоже, в частности я, внезапно вспомнили о своем вероисповедании, и украдкой крестились, произнося «Отче наш», и «Да воскреснет Бог…». И откуда только все вспомнилось? Жека поначалу во всему происходящему относился критично, так, будто ему было неудобно и стыдно примкнуть у нашим обращением. Впрочем, мне самому поначалу было как-то «ніяково». Но ни насмешки, ни даже легкой скептической ухмылки, обычной для Жеки при подобных обстоятельствах, не было. Он молча стоял и «внимал», и когда ему казалось, что его никто не видит, поспешно, будто делая что-то постыдное и боясь себя обнаружить, крестился. Нам совсем не мешало, что Халид мусульманин, а мы – православные: почему-то в тот момент мы совсем не чувствовали никакого диссонанса, никаких разногласий, – даже ничего похожего на то странное неприятное чувство, который порой охватывает, когда видишь, как по нашим улицам идут славянские девушки в хиджабах. Ничего этого не было.

Ни я, ни Жека, ни Халид не были религиозными фанатиками, мы просто были людьми, которым очень страшно. Может потому, что все мы не слишком глубоко верующие, мы не чувствовали к друг другу даже тени отчужденности. Нам не жалко было, если бы был прав только один из нас и только одного из нас услышал бы Всевышний: все равно мы молились за всех нас вместе. Нас не смущало может быть и кощунственное, странное звучание, когда в коротких утренних сумерках мы выходили за забор в пустыню и после протяжного пения Халида и его многократного «А-а-лля Акбар» следовало, словно эпилог, наше «Отче наш, иже еси на небесах…».

И на какое-то мгновение над серой пеленой бесконечной пустыни воцарялась звенящая тишина, и в это мгновение далекий-далекий горизонт прорезал лучик восходящего солнца. Мы вставали с песка, отряхивались, и нам как-то становилось легче и светлее. И мы шли к нашей обшарпанной машине, чтобы отправится в ад и вернуться из него.

Правда, как позже оказалось, мое представление об «аде» за КПП Уазан было несколько утрированным. Когда мы въезжали через границу, с ливийской стороны пограничники выглядели довольно своеобразно. Это были по большей части суровые бородатые мужики, одетые в разномастную одежду а-ля милитари, в черных очках на половину лица. В руках у них были вездесущие автоматы Калашникова, а за их спинами стояло три или четыре грязных, пыльных «Тойоты» с установленными на них крупнокалиберными пулеметами. По мере нашего приближения пулеметы с сидящими в их люльках бородачами медленно поворачивались в нашу сторону, и мне казалось, что их дула направлены прямо на меня. Словами Петросяна можно сказать: «Незабываемые очучения!!!».

Один из «пограничников» вышел чуть вперед и требовательно поднял руку ладонью вперед. Я выключил передачу и плавно, накатом подкатил к нему. От направленных на нас пулеметов по спине бегали противные мурашки. «Пограничник» повернул ладонь левой руки к себе и начал двигать пальцем так, будто перелистывает расположенную на ладони книгу. При этом он не спускал с нас глаз, которые пронзительно смотрели на нас сквозь желтовато-коричневые стекла солнцезащитных очков. Мы подали документы, которые нам приготовили. Через мгновение он издал какой-то короткий гортанный звук, отдал обратно документы и махнул рукой. После его окрика пулеметы, установленные на «Тойотах» все с той же грозной неторопливостью отвернули в разные стороны, и от этого даже дышать стало легче.

На передке нашей машины, а также на дверях была наклеена голубая эмблема какой-то европейской благотворительно-правозащитной организации, с которой сотрудничала пославшая нас сюда «Церковь всех святых…». Мы с Жекой были европейцами, а не местными и не темнокожими… Все это вместе несколько облегчало наше положение. Дело в том, что ни повстанцы, ни каддафисты особо не желали портить свой внешнеполитический реноме на тот момент, и поэтому к людям с европейскими документами и эмблемой европейской международной организации на кабине они относились довольно сносно, можно даже сказать, с почтением. Правда, это вовсе не исключало того, что в любой момент какой-либо из бесчисленных «шоссейных патрулей» мог превратить нас в консервированные котлетки. Тут уж как везение, и насколько будут крепким нервы у наших визави.

Такие мобильные «блок-посты», как тот, что был у границы, встречались буквально через каждые несколько километров: они то появлялись на своих неизменных пыльных «Тойотах», то вновь куда-то исчезали. Некоторые из шальных махновцев пустыни без зазрения совести (да и без особого сопротивления с нашей стороны) заимствовали у нас ящики с чем-нибудь вкусненьким (например, с халяльной тушенкой или консервированными ананасами), так, что к нашей цели мы в первой же поездке недовезли ящиков десять провианта. Но в целом ситуация была куда более терпимой, чем можно было представить.

Попотеть от реального страха за все наши поездки по ливийской земле нам пришлось четыре раза. То есть, фактически, в каждой нашей поездке, потому как за все время нашего чуть более чем двухнедельного пребывания на чужбине мы пересекли КПП Уазан туда и обратно ровно десять раз: пять раз туда, и, еще раз возблагодарим Бога, пять раз назад.

Что же, остановлюсь поподробнее на каждом случае.

Первый случай с нами произошел во второй поездке. Километров десять за Налутом нас остановили местные «комманданте» от Переходного Совета. Попросили провезти двух своих бойцов за Гарьян, где их должны были встретить. Ну, то есть как, попросили… мы конечно могли отказаться, но очень не факт, что этот отказ не закончился бы для нас бездыханным лежанием за ближайшим барханом. Везти двух вооруженных до зубов мятежников через мобильные кордоны каддафистов? Удовольствие в высшей степени сомнительное: если их найдут, то никто уже не посмотрит на наши эмблемы и документы, и нас просто разделают на месте по законам военного времени.

Делать нечего, ребятушки-бородатушки борзенько выгрузили часть ящиков, запихнули своих товарищей в будку и заложили все обратно. Мы помолились и поматерились про себя, поехали. Дорога пустынная, гладкий, как зеркало асфальт: я жму на всю гашетку, за нами стелется пыльное курево. Даже успокоились немного. «Вот, было бы хорошо, если бы никого нам до самого Гарьяна не повстречалось!» – думал я. Только успел я так подумать: смотрю, из-за пригорка выруливает две «Тойоты», и на них, конечно – пара арабов и человек пять негров в зеленых, как знамя ислама, косынках. Здравствуйте, пожалуйста! Привет от полковника Каддафи…

Остановили они нас, придирчиво посмотрели документы, приказали открывать машину для досмотра. Мы стали зеленее, чем их косынки: сердце буквально выскакивает из груди. Даже когда в юности был безумно влюблен и шел на первое свидание, мое сердце было куда спокойнее, чем в тот драматический момент. Задние двери будки окрылись с громким скрипом, который показался мне оглушительным. Крепкий негр влез на подножку, начал внимательно все разглядывать. Потом указал на два ящика сверху, и два других чернокожих в мгновение ока их достали. Он еще секунд десять всматривался, принюхивался, но потом спрыгнул и показал, что можно закрывать. Ящики они забрали себе. Вполне нормальная ситуация. Когда я вновь влез в кабину и поставил ноги на педали, то мне показалось, что педалей не было. Ноги просто одеревенели.

Машина дернулась и заглохла. Я поворачиваю ключ – загорается лампочка – но стартер не желает крутить. Просто ни в какую. Оп-па, приехали! Видя эту картину, один из арабов начал суетится возле своей «Тойоты». Достали трос и подзывают меня к себе из кабины, улыбаются так, предлагая «сдернуть». Спасибо, конечно, ребята вы неплохие, но блин… как же я вас боюсь, учитывая то, что у меня в машине. Чувствую себя, словно деревянная кукла. Кое-как подцепили трос, поставил «Фиат» на нейтраль… «Тойота», шлифуя асфальт всеми четырьмя колесами, страгивает нас с места… Чуть разогнались, передача – толчок, и движок, зачихав, начинает дышать. Вылез из кабины, отсоединил трос, пролепетал местное: «Шэкэра, соллэ алля». Меня принялись хлопать по плечу, еще бы чуток, и бросились бы обниматься. А в это время в будке нашего «Фиата» нервничали двое мятежников, и более всего я боялся, что они воспримут крики каддафистов как то, что мы их выдали, и отколят какой-нибудь фортель в стиле «мучеников за веру». Вариантов у сидящих среди ящиков было масса: от безумной атаки до самоубийства с помощью гранат. А, откровенно говоря, меньше всего мне хотелось становится мучеником за их революцию.

Но, мы выбрались оттуда! Йес! Тихим сапом выехали наконец и сгрузили наших смуглокожих «тарасов бульб» возле Гарьяна. Тогда на этом наши приключения не закончились, но об этом чуть позже.

В четвертой поездке ситуация была целиком противоположная. Теперь нам пришлось тем же способом провозить чернокожего каддафиста через мигрирующие посты Переходного Совета. Каддафист был ранен в ногу, и сквозь запыленную повязку проступала кровь.

Правда, здесь ситуация была поспокойнее, так как в кузов ни при одной проверке никто не лазил: просто проверили документы, а один из революционеров уговаривал нас (наверное, минут тридцать, не меньше) купить у него автомат «всего за 200 долларов», и предлагал целых четыре запасных рожка к нему. Двести долларов за китайский юзаный «Калаш» – может это и не слишком много, не знаю. Просто в нашем случае, – вопреки бессмертным словам Абдуллы из «Белого солнца пустыни»: «Кинжал хорош для того, у кого он есть»,– обладание оружием сослужило бы нам плохую службу. С автоматом в кабине мы выглядели бы в высшей степени подозрительно, а против отряда, вооруженного несколькими ДШК – это «пукалка», которой мы бы даже не успели воспользоваться.

Третий случай произошел с нами, прошу прощение за каламбур, в третьей поездке. Вся поездка происходила в высшей степени спокойно, мы отвезли груз в Аль-Зинтан, быстро разгрузились около местного футбольного стадиона с довольно ухоженным газоном (не часто, кстати, увидишь такое в городках посреди Сахары), и, любуясь бесчисленными руинами бывшей крепости, поехали назад. Но не успели мы толком выехать за пределы Аль-Зинтана, как нас остановил патруль революционеров. Ну, ничего, дело то обычное. Мы вышли из кабины, Жека что-то сказал Халиду. Смотрю, как то один из революционеров насторожился, а потом что-то принялся горячо доказывать своим товарищам, они все подняли гвалт, словно стая разъяренных гусей. Ничего не понимая, поворачиваюсь к Халиду и вижу, что он весь подбледнел и как-то сник. Глянув на меня затравленным взглядом, Халид произнес: «They say, that you are Russian mercenaries of Kaddafi. It seems for them, that you speak with Russian accent! They propose to kill us immediately…» Говорил он это сначала возбужденно, а затем все мрачнее и мрачнее, казалось, что у него просто батарейки садятся.

В моем мозге сразу возникло нехорошее русское слово, созвучное названию полярной лисы. Сам не ожидая от себя такого, я заорал:

– Scheiße! Ich und mein Freund sind aus Deutschland! Aus Deutschland, verstehen Sie mich? Wenn Sie jetzt schießen, haben Sie viele ernste Problemen mit Bundesregierung!

Вышло у меня все спонтанно, но довольно внушительно. Мне прямо самому понравилось. Произношение и голос были точь в точь как у Тила Линдемана, солиста «Rammstein». Повезло, и похоже «Rammstein» слышали даже в Ливии. Спасибо вам, ребята-рокеры из Германии – вы сделали большое дело!

Галдящие революционеры несколько растерялись. Халид, как он мне потом сам в этом признался, на арабском подтвердил, что мы никакие не русские, а самые настоящие немцы… Революционеры недоверчиво отшатнулись, а потом протянули назад документы. Еще более нам повезло, что никому из них не пришло в голову посмотреть наши паспорта или водительские права. Вот тогда всплыла бы наша «файна юкрайна» и как минимум, пришлось бы сидеть в ливийской тюрьме (и это по очень оптимистическим расчетам). Увы, особых надежд на нашу родную дипломатию, не подкрепленную, в отличие от той же американской, барражирующими авианосцами, не было.

Надо сказать, что нас, русских и украинцев, в Ливии недолюбливают. Точнее, не слишком уважают, особенно после революции. Революционеры-повстанцы не любят за то, что мы вроде бы оказывали поддержку режиму Каддафи; каддафисты недолюбливают за то, что мы не оказывали им должную поддержку. Но на самом деле ситуация объясняется довольно просто.

Исламская ментальность такова, что уважения заслуживает лишь сильный: по крайней мере такой, что не спускает обид и не смиряется с выливаемыми на него ушатами грязи. В отличие от нашей культуры, выросшей из христианского смирения и изрядно «облагороженной» западными ценностями, в исламском мире не принято спускать обид. И при этом, если у нас придерживаются принципа «хоть горшком назови, только в печку не ставь» ( в другом, не менее популярном варианте фигурирует представитель нетрадиционной сексуальной ориентации и специфическая поза), то для мусульманина это абсолютно неприемлемо. Тот, кто смиряется с собственным унижением – хуже собаки.

Есть у нас, у славян еще одна дурная привычка, которая кощунственна для мусульман: это привычка за границей восхищаться всем увиденным и хаять собственную Родину. Для мусульманина его дом, каким бы он ни был – святыня; лить грязь на свою Родину, на свой «большой дом» – это святотатство. Тот, кто так делает, презираем… Наших же хлебом не корми, дай позлословить и обгадить «рідну неньку».

Четвертый случай связан с тем, как мы попали под минометный обстрел. В той же самой, злополучной, второй поездке, мы, выгрузив наших тайных пассажиров возле Гарьяна, решили слегка отдохнуть от пережитого стресса на обратном пути. Мы остановили машину на обочине возле развилки Гарьянской дороги (а это широкое такое шоссе на четыре полосы), где со стороны Гарьяна левый поворот на Мизду, а по правую сторону какой-то местный супермаркет вроде нашего «Аверса» с местами для парковки. Супермаркет, как нам показалось, даже работал. Мы спокойно оставили возле него наш грузовичок и пошли к двери. Подойдя, мы к своему неудовольствию убедились, что он закрыт. Но стоило нам повернуться назад и что тут началось! Словами не описать… Но все же попробую.

Сначала раздалось два характерных хлопка, такое далекое-далекое «пух-пух», а затем… как рванет чуть позади стоянки… мы аж присели. Да что там присели, просто упали на задницы там, где стояли. Снова «пух-пух» – и снова короткий рёв, потом «большой бумсик»: тучи пыли, дым, пламя. И два спутника Марса в придачу: Фобос и Деймос, Страх и Ужас. В общем, не так уж ошибались римляне, называя своих богов и размещая их по небосклону.

Сказать, что было страшно – не скажу. Страшно было, когда мы провозили повстанцев через кордоны каддафистов и наоборот. Здесь же было нечто не страшное, а шокирующее. Другого слова я не подберу. Именно шокирующее, только не в том смысле, в котором сейчас употребляется это слово в прессе и Интернете, вроде: «Шокирующие подробности! Голая Наташа Королева оказалась одетой!». Нет, шокирующее именно в том значении, что вызывает шок, как особое состояние человеческой психики.

В ушах стоял такой звон и грохот, что казалось, будто взрываются не мины в паре десятков метров от нас, а сам мир изнутри. Уши заслоняло, и меня чуть не вырвало от этого тяжелого ощущения. Казалось, что через уши с каждым новым взрывом в мозг проталкивается порция тяжелой ртути, а голова готова разорваться, словно переспелый арбуз. Мы забились за угол здания супермаркета, и лежали ничком, пока обстрел не затих. Примерно еще минут пятнадцать после того, как обстрел прекратился, мы просто лежали и дрожали, словно испуганные щенки. Потом медленно поднялись и пошли к машине, готовясь увидеть пылающий металлолом. Но, как не парадоксально, наш «Фиат» был практически абсолютно цел, – если не считать небольшой трещины на лобовом стекле и пары отверстий от осколков на задних дверях будки. Мы завелись и кое-как поехали… немножко рывками и рыская, потому как ноги, так и руки дрожали, словно козий хвостик. Успокоится, более или менее, удалось только уже подъезжая к границе.

Вторая наша поездка была такой, что после нее загнать нас в Ливию мог только один фактор: если мы нарушим контракт, то нам бы аннулировали наши билеты домой. Вот так-то. Мягко и улыбчиво наши наниматели поставили нас в такое положение, что нам некуда было от них деваться. Домой же хотелось жутко.

Дом в подобных условиях вообще романтизируется. О нем вспоминаешь каждую секунду, как о недоступном рае на земле. Полностью согласен с Евгением Гришковцом, который в своей репризе «Как я съел собаку» говорил: «Жили с постоянно звучащим в голове «хочу домой», «хочу домой». Вот как поезд стучит колесами. «Хочу домой, хочу домой, хочу домой…».

Помимо поездок в Ливию нашему «фиату» все так же приходилось работать и по вилайету Татавин. Распорядок был такой: поезка через границу – два дня работы по месту – снова поездка через границу. Выходных нам никто не давал. То есть, их можно было взять, но по контракту все равно нужно было отработать определенное количество дней. Хочешь – хоть неделями отдыхай за свои деньги – никто не запрещает. Мало кто из наших коллег брал выходные – всем хотелось побыстрее уехать оттуда. Да и вообще, что за радость в том выходном – сидеть на базе и бездельничать? А бездельничание в нашем случае – это гораздо хуже, чем работа.

Когда занят работой, катаешь по пыльным дорогам – намного легче. Но стоит остаться в «томной неге безделия», и начинают лезть разные дурные мысли, сводящие с ума. И кажется, что из внутренней «тюрьмы собственного разума» вырваться невозможно. То нападают приступы непонятной паники, то наоборот, как-то все становится безразличным, и чувствуешь, что теряешь всякую осторожность.

Дурные мысли прилипают к праздному человеку, словно пыль к колесам машины. Навязчивыми жирными мухами они кружат над вами, не давая отдохнуть. Каждая мелочь, каждая незначительная деталь раздувается в размерах до неузнаваемости, искажая представления о действительности.

О губительности праздности и безделия в тяжелой обстановке я знаю с тех пор, как в юношестве пережил «любви ужасное крушенье». Такое переживают миллионы людей разного возраста, а уж молодые да влюбленные – им это вообще свойственно. И не будем лицемерить – это очень больно и тяжело.

Знаете что… «А не спеть ли нам песню, о любви?»

И да простит меня всякий читающий эти кропания, но я вновь уйду от описания своих ливийских приключений, чтобы теперь поговорить о любви. Да –да, именно о ней. Почему? Не знаю, просто там, в пустыне около Дахибы нередко думалось об этом, точно так же, как о Боге, о жизни и смерти, о вере и от многих других простых и одновременно бесконечно сложных вещах. Когда возвращаешься после рейса на базу, смываешь с себя горьковато-соленой водой пыль и после душа выходишь в ночную пустыню с небесами из черного хрусталя; когда напряжение разжимает постепенно свои острые когти, именно тогда всплывают откуда-то из глубин бесконечности подобные мысли.

Что есть любовь? Каковы ее обличия? «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, но не имею любви – то я медь звенящая и кимвал звучащий. Если я имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так, что могу и горы переставлять, но не имею любви – то я ничто…Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится». – так говорил апостол Павел. «Вроде того быть или не быть, я хотел бы знать как – вот в чем вопрос, как бы мне бы тебя не убить, не любить, как – вот где ответ, вот как битва покажет где боль, на рану как соль, сука-любовь…» – пели Михей и Джуманджи.

В тысячах произведений искусства, от подлинных откровений до песен-однодневок воспевают страдания неразделенной любви, жгучую боль тупой ревности, колючий холод одиночества, особо ощущаемый на пепелище от горевшего костра.

Когда-то в одном из своих недописанных и неотправленных писем я написал: «Мне кажется, что из всего, что знает человек, более всего трепетная любовь напоминает ядерный реактор. Подобно ядерной реакции, сила любви происходит из внутренней сущности вещей, из законов, стоящих в самой основе мироздания. И мы так же мало знаем о природе полей слабого и сильного взаимодействия, игра которых разогревает ТВЭЛы наших реакторов, как мало мы знаем о любви. Мы просто знаем, что они есть, и немного знакомы с их свойствами.

Ядерный реактор, умело управляемый и стабильный, приправленный изрядной долей везения, дает огромное, просто фантастическое количество тепла и света; любовь, в которой все складывается благополучно, совершает то же самое, заставляя обретать крылья. Но если что-то пойдет не так, если его перегреть или неумело заглушить, реактор превращается в безжалостного убийцу, превращающего все вокруг себя в зараженную радиоактивностью пустыню. И обожженная, искалеченная душа бродит по этой фонящей пустыне, страдая от все нарастающей дозы облучения от угасающих осколков былой страсти. Все фонит: фотографии, былые подарки, воспоминания… Невидимо эта радиация проникает в самое сердце, и приносит столько боли, что невольно все сознание начинают населять безобразные мысли-мутанты, которых все сложнее и сложнее победить…». Тогда я так и не дописал это письмо и естественно, не отправил, хотя садился писать и переписывать его много, много раз. Да и глупо было отправлять его… Что я хотел сказать своими научно-техническими метафорами девушке, которая меня больше не любит? Что мне без нее плохо? И что? Банальность.

Теперь я бы уже не писал бы такого письма вовсе. Во всяком случае заменил бы слово «любовь» на «страсть». Сейчас я глубоко убежден, что несчастной любви не бывает – бывает губительная страсть, тем не менее, в эмоциональном плане это тектоническая сила, способная возрождать и уничтожать человека и его душу. И моя настоящая любовь началась не до, а куда позже разрыва романтической, страстной нити в отношениях.

Как обычно происходит? Мужчина и женщина, влекомые друг к другу страстью, клянутся в вечной любви. Они готовы целовать следы в пыли от ног любимого, с нетерпением ждут каждой мимолетной или наоборот, страстной и сводящей с ума ласки или объятия. И горделиво, с наслаждением говорят: «Ты – моё!».

А потом все резко меняется, и между ними ложится грязная, низкая, полная дрязг и мелких разборок вражда. И они с презрением говорят: «Моя бывшая (бывший)». Люди, недавно делившие одно ложе и целовавшие друг друга куда ни попадя, становятся смертными врагами, ненавидящими друг друга, готовыми вцепиться друг другу в глотки за оспариваемое общее имущество в виде китайской пластиковой посуды. Они делят детей, которым их страсть дала жизнь, и истерично кричат своим чадам: «Люби только меня, потому, что твой папа (твоя мама) – завалящий кусок дерьма! Называй папой (мамой) вот этого чужого дядю (тётю), потому, что я знаю, что для тебя лучше…». И ребенок смотрит огромными наивными глазами, и как бы спрашивает: «Папа (мама), но если моя мама (папа) – тупая стерва (дерьмовый козел), то почему ты тогда признавался ей (ему) в любви, почему ты целовал и обнимал её (его)? Почему я родился от этого зловонного зоопарка, как ты говоришь? Как ты это допустил (допустила)? И если ты говоришь, что любишь меня, то может и я тоже тупая стерва или дерьмовый козел? Ведь судя по твоим рассказам, ты у меня извращенец (извращенка) и имеешь слабость к тупым стервам и дерьмовым козлам…».

И тогда я спрашиваю себя: а была ли любовь, о которой столько кричали? Бог смотрит на все происходящее глазами отца и глазами ребенка: и какую любовь Он видит между людьми? Видит весь этот поток мерзости.

Вся наша культура буквально напитана страстью, несчастную любовь воспели и воспевают (и будут воспевать) как авторы шедевров, так и производители песен-однодневок. Её подают в красивой коробочке с золотистыми ленточками, и многие, отведав ее ядовитой сладости, погибают, выбирая способ самоубийства в зависимости от личных предпочтений: от бросания под идущий поезд до медленной смерти от избыточного количества калорий. Как красиво!

Но что это за любовь? И любовь ли это?

Я сижу на остывающем мелком песке, сквозь полуопущенные веки проникает холодный лунный свет (кстати, Луна здесь действительно необычная, громадная, яркая и какая-то «металлическая»). Я всего час назад вернулся с войны (как глупо звучит), и через два дня опять поеду по ее дорогам. И сейчас зачем-то пытаюсь понять, что же такое любовь… Странно… Даже немного смешно. Зачем я сейчас думаю об этом?

В каждом из нас живет дух мятежного ангела, который искусил наших прародителей.

Ведь вкратце, что написано в Торе, Библии и Коране об истоках происходящего?

Когда Всевышний сотворил человека по образу своему и подобию, то человек имел душу ангела и бессмертную, постоянно возрождающуюся плоть. Был у Всевышнего так же любимый светоносный ангел, даже именовался он – «Светоносный». Кто помнит греческий? Как на этом языке будет звучать «Светоносный»? То-то же. Звучать оно будет довольно необычно для нас, потому как это имя, Люцифер, со светом мы никак уже не связываем, можно сказать, вовсе даже наоборот. В Коране его называют Иблисом. Мы привыкли звать Сатаной, лукавым.

Когда этот ангел увидел, что новому и любимому детищу Бога дано и от Духа, и от плоти, то он внутренне соблазнился и поднял мятеж. Это была гордыня и ревность. Та самая гордыня и ревность, то же самое исступленное стремление единолично обладать чье-то благостью, которую мы вкладываем в наше понимание земной любви, земной страсти. Гордыня и ревность, смешанные с чувством собственничества, всепоглощающая страсть, готовая убивать, а не созидать. Это была страсть, перерождающаяся в мерзость вражды точно так же, как то, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они порывают друг с другом и становятся врагами. Или ревность любимого ребенка, с которого родители переключили внимание на младших братьев, и готового в своей исступленной жажде былой любви уничтожить и младших братьев, и отомстить со всей злобой неудовлетворенного сердца некогда любимым родителям.

И так Свет обратился во Тьму. И началось то, что мы знаем.

Что же сделал человек, Адам? Он не просто съел яблоко посреди сада. Это всего лишь символ искушения, не более. И вовсе не просто вступил в половые сношения с Евой, как думают некоторые эротоманы. Если внимательно почитать, последнее никто не запрещал.

Вопрос был куда проще, и куда серьезнее. Это был вопрос стороны, на которой он будет после мятежа, это был вопрос власти. И человек выбрал сторону Сатаны. Выбрал ревнующую, исступленную, порождающую вражду и реки крови страсть, а не настоящую, полноценную любовь, и разрывая себя в невозможности утолить истинную жажду, идет все на новые и новые преступления ради эфемерных попыток построения рая на землях изгнания своего.

Развратить же человека, показать его во всей его мерзости и потом уничтожить – для Иблиса нет ничего желаннее. Ведь так он как бы бесконечно и бесплодно доказывает Богу: «Ну посмотри на это! Посмотри, на кого ты меня променял!».

Я не знаю, откуда передо мной тогда возникали эти диковинные картины. Безмолвие ночной пустыни, пережитый страх, постепенно отпускавший меня – кто знает, что это порождало.

Люблю ли я до сих пор ту девушку, с которой мы расстались? Да. И там, в пустыне, я мог сказать это уверенно еще раз. После разрыва романтических отношений во мне тоже бушевал мятежный ангел. Он так же, как и с миллионами других, разжигал во мне вражду к предмету моей страсти, разжигал ревнующую злобу, и говорил: «Ты ненавидишь ее… Посмотри, как она тебя обидела, как она тебя унизила… Мужик ты или не мужик… Ну хоть скажи, какая она конченая тварь. Ну не другим, так хотя бы себе скажи…никто ведь не узнает». Но было и нечто другое, что жило во мне и сопротивлялось этому. И это другое как бы говорило: «Если я любил ее, если моим счастьем было вдыхать неповторимый нежный запах ее волос, пусть и столь недолго, если я готов был ради нее пожертвовать всем – как же я буду хулить и хаять, злобствовать и ненавидеть? Если я клялся в любви, то как буду вставать на путь вражды? И что же эта за любовь, если она не прощает обид? Что изменилось, кроме того, что она теперь не принадлежит мне? Да и может ли кто-либо кому-либо принадлежать? Разве она – вещь? Разве чудо ее существа, которым я восторгался – безделушка, которую можно спрятать в кармане?».

В то время более всего я боялся напиться, и в пьяному угаре дать мятежному ангелу вырваться на свободу. Кто бы остановил его? И кто бы рыдал над кровавыми следами его безумия? Мало-помалу, шаг за шагом я учился любить. И не так уж многого достиг на этом пути. «Я же слаб душою, телом тоже слаб, и страстей греховных я несчастный раб».

Пустыня, пустыня… Как порой интересно беседовать с тобой с глазу на глаз. Ты молчишь, и слушаешь… И вот я два часа назад вернулся к тебе с войны (как глупо звучит), и теперь иду спать. Утром я проснусь, и послушав намаз Халида, помолюсь и встречу рассвет. И начнется новый день. А потом еще. И мне хочется верить, что я улечу отсюда домой и больше никогда не приду к тебе, пустыня. А у меня дома, там, где золотые поля, голубые леса и красные терриконы, будет, дай Господи, еще много, очень много дней. Но ты, пустыня, будешь жить где-то в глубине моих воспоминаний, и спасибо тебе за это. Может быть, я захочу забыть обо всем, что со мной случилось. Захочу напиться водки и предать забвению всё: и страх, и гнев, и ненависть, и любовь, и все свои ошибки и разочарования. Но ты, пустыня, встанешь своими бесконечными просторами перед моими глазами, и напомнишь, что нельзя убежать от себя. Напомнишь, что нет короткой и удобной дороги в рай, и лишь в ад можно войти легко и быстро. Спасибо тебе, пустыня; хотя я не хочу тебя больше видеть.

Обратно

Наш контракт закончился, и тем утром мы уезжали из Дахибы домой. Все это время я мечтал об этом, как о манне небесной. Каждую секунду своего здесь пребывания: когда ложился спать, когда умывался и чистил зубы, когда колупался в капризничающем двигателе «Фиата» (ничего толком в этом не соображая), когда ехал по здешним гладким, хоть и пыльным, дорогам, каждое мгновение я мечтал оказаться в Горловке, вдохнуть ее пахнущий аммиаком и полынью воздух. Тем из моих знакомых, которые в Германии, Франции, США, этого, наверное, не понять. Они приезжают после чистых улиц и вежливых людей в наш родной город с серыми домами и разбитыми дорогами, и у них не возникает никакого чувства, кроме отвращения и расстройства. Это все равно, что вернуться в родной дом, который на время вашего отсутствия сдавали квартирантам-алкоголикам.

Но для меня все было иначе. После бесконечного напряжения, после страхов я возвращался в место, где нет исламских революционеров и темнокожих каддафистов, где по улицам не разъезжают пыльные «Тойоты» с установленными на них пулеметами, и где с неба не летит на тебя смертоносный град из мин. В своих мечтах родная Горловка рисовалась мне какой-то далекой-далекой, но в чем-то даже прекрасной. Я вспоминал наше небо, такое нежно-голубое, с легкими облачками, вовсе не такое, как в Дахибе; вспоминал запах полыни, золотистой пижмы, растущей над железной дорогой. И не было большего желания, нежели забыть все эти ливийские приключения, как страшный сон, и открыв глаза, проснутся дома.

Но когда настало утро нашего отъезда, я почему-то почувствовал грусть. Причем такую грусть, что хотелось крикнуть: «Все, я остаюсь…». Конечно, такое состояние было минутной слабостью, и если бы я так сделал, то уж точно себе бы не простил и горько бы каялся уже через пару минут.

Мы стояли с собранными сумками у приехавшего накануне белого «Спринтера», вместе с нами уезжало еще человек десять. По двору растерянно бродили те, кто прибыл вчера нам на смену. С нами рядом стоял Халид и его брат, который приехал его проведать. Мы молча стояли и смотрели себе под ноги. И лишь когда нас пригласили в микроавтобус, мы встретились взглядами и сдержанно кивнули друг другу на прощанье. Заурчал двигатель и мы выехали из двора. Мы ехали почти по той же дороге, что и каждый день проезжали на своем «Фиате», но теперь, с пассажирского сиденья «Спринтера», эта дорога казалась какой-то незнакомой. Вроде бы и здания те же, и каждая мелочь – но что-то по-другому. Даже пустыня казалась теперь другой.

Мы катили по блестящему на солнце шоссе, и казалось, что все, оставленное нами позади – никогда не существовало на самом деле. Будто мы сейчас едем из кинотеатра и все наши воспоминания, все наши ощущения – всего лишь впечатления от какого-то серьезного, но все же игрового фильма. Было радостно и грустно одновременно.

За окном тянулся однообразный пейзаж: какие-то далекие возвышенности, оранжевая пелена песков, и мерно гудел дизель «Мерседеса». Все молчали. Просто даже нечего было сказать… Или же наоборот, можно было бы сказать так много, что не стоило начинать, так как на это не хватило бы и вечности.

Мерно покачиваясь, микроавтобус несся к теряющейся в дали линии горизонта, а она все с тем же упорством убегала от него. Солнце блестело в мельчайших царапинках на тонированном стекле, словно отражаясь от старой виниловой грампластинки. В салоне Омар, водитель «Спринтера», включил тихо-тихо арабскую музыку.

О чем я думал в тот момент? Не знаю. Какие-то разрозненные картинки проносились в моем сознании. Чем дальше я отъезжал от Дахибы, тем менее реальным мне казалось все, что происходило в течении последних двух с половиной недель. Этого просто не могло быть, это противоречило всему тому, к чему я привык.

Мы ехали очень долго, делая лишь короткие остановки, чтобы размять затекающие ноги (ну и не только, понятно). Вокруг все так же была бесконечная пустыня. Но по мере приближения к побережью она постепенно сменялась сначала редкими и чахлыми, а потом все более и более выраженными участками растительности.

Все путешествие проходило в каком-то полудремотном состоянии. Длилось оно часов двенадцать, не меньше, и когда мы подъезжали к похожим на инопланетную станцию зданиям аэропорта Эйфидха, мы были настолько уставшими, что все виделось словно в дымке.

Из Эйфидхи в Борисполь мы летели прямым рейсом. Как странно все же устроен человек, то, к чему он привыкает, уже четко не откладывается в его памяти. Если полет до Карфагена через Стамбул запомнился мне в мельчайших подробностях, как и весь путь «туда», то путь обратно, хотя он и был позже, как-то смазался в моей памяти, словно фотоснимок, сделанный дрожащей рукой. Запомнилось только странное, острое ощущение того, что я будто-бы просыпаюсь ото сна. Все, что было – абсолютно нереально, и то, что я помню – не более чем парадокс сознания.

Из Киева в Горловку я уже ехал один. Жека остался в столице, как он и планировал. Перед отъездом я снял полученные деньги в отделении «Вестерн Юнион». На счету было полторы тысячи евро. Хотя обещано было три, но то ли это на двоих, то ли за полный месяц работы . В принципе, меня вполне устраивало и полторы – все таки это почти шестнадцать тысяч гривен. Потом эти деньги как-то быстро разошлись по мелочам.

В поезде пахло стиранным бельем, и мы медленно катились сквозь ночь… «Родина… Еду я на родину… Пусть кричат уродина, а она нам нравится…Спящая красавица… К сволочи доверчива… Но а к нам тра-ля-ля ля ля Эй, начальник!». И поезд все стучал и стучал своими колесами, проходя знакомые названия станций.

Горловка встретила меня пасмурным небом, с которого то и дело срывался дождик. Пахло мокрым асфальтом и влажным железом рельсов, с карнизов стекала небесная вода. Когда я вышел из поезда, то первое, что увидел: громадный состав из блестящих желтых цистерн с аммиаком, влажных от дождя и поэтому тускло поблескивающих, словно связка гигантских сарделек. Он медленно катил, преграждая нам путь к зданию станции. Я не открывал зонт, и мне за шиворот попало несколько холодных дождевых капель. Нахохлившись, я медленно пошел на автобусную остановку, после чего впрыгнул в«единицу», заполненную старушками с огромными сумками.

Мне казалось, что я как-то потерялся между двух различных, совершенно отдельных миров. Мир, из которого я приехал – чужой и далекий. И мир, в который я вернулся, и который теперь тоже мне казался каким-то незнакомым, совсем не таким, как тот, из которого я уезжал. Запахи, звуки, все вокруг – такое знакомое и незнакомое одновременно. Странно, ведь прошло только восемнадцать дней. Даже люди вокруг мне казались какими-то не такими. «В одну и ту же реку не войти дважды» – утверждал древний философ Гераклит. Вернуться невозможно, можно только прийти вновь, потому как за время нашего отсутствия меняется все: и мы, и то место, куда мы идем. Это изменение почти неуловимо, но когда ты мечтаешь вернуть и приходишь вновь, это «словно заноза в твоем мозгу», как говаривал Морфей из «Матрицы».

Я сидел на кухне, ел мамин борщ с котлетами и чесноком, и чувствовал, что и борщ, и кухня, и котлеты и сама мама вроде бы те же, но что-то в них неуловимо изменилось.

– Ну что, рассказывай. Как там? – спрашивала мама.

– Да так, скукотища одна. Ярмарка тщеславия. Все выпендриваются друг перед другом, воображают из себя неизвестно что…

– А фотки хоть привез?

– А что их везти. Там неинтересно. Я их в Интернет сбросил, как-нибудь покажу.

– Ну а…познакомился с кем-нибудь?

– В смысле с девушкой?

– Ну не с мальчиком же, блин! – мама внимательно смотрела на меня.

– Ма, ну как-то …не сложилось. Знаешь: работы много было. Да и глаз как-то ни на кого не упал.

– Ну и зря!.. – наставительно сказала мама и молча забрала пустую тарелку. – И что ты себе думаешь? – услышал я сквозь шум воды из кухонного крана. – У других в твоем возрасте уже дети в школу ходят.

– Ага, в институт… на последний курс… Другие, другие… У других по четыре развода и по восемь отсидок, так что ж теперь… – огрызнулся я.

– Ничего не знаю. Хватит ушами хлопать, как слону-недомерку… – отрезала мать, вытирая руки. Почему слон из маминых слов был недомерком, я не знаю. Никогда слонов-недомерков не видел.

Станционный смотритель (микроповесть)

Пролог

Ударная бронетанковая группа неслась по серым пространствам чукотской тундры, разрывая верхний слой дерна из нежного мха и лишайников, а то и просто вгрызаясь своими гусеницами в мерзлую землю сурового края. За каждой покрашенной в холодный серо-бурый цвет машиной поднимались громадные буруны из грязи и ледовой шуги, словно вспененные волны за кормой мчащегося на полном ходу торпедного катера. Дрожащий холодный воздух здешнего лета смешивался с вонью горячих отработанных газов и гарью.

Внезапно на горизонте, за синеватой дымкой, едва вспыхнул тусклый огонек и сразу погас, за ним еще один, и еще…и почти сразу на тройку головных машин обрушилась настоящая лавина пламени и перегоревшего грунта, поднятого вверх ударной волной. У одного из танков снесло башню, а затем его и вовсе перевернуло, а он все еще перебирал гусеницами, словно подыхающий таракан лапками. Остальные, двигавшиеся строем клина, моментально свернули в сторону и растянули наступающую цепь. Все движения были настолько легки и синхронны, что их никак нельзя было ожидать от стотонных махин. Отточенность и четкость маневра привели бы в восторг даже самых строгих наблюдателей.

Набирая еще более высокую скорость, они еще более врезались своими гусеницами в грудь тундры, и показалось, что земля болезненно охнула – но это охнуло танковое орудие, открывшее ответный огонь. Сейчас там, у горизонта, а может и за его пределами, возникнет такая же пылающая лавина, как та, что погубила головные машины доли секунды ранее.

Согласно спутниковым данным прямо перед наступающими должен был находиться хорошо обороняемый и замаскированный военный железнодорожный узел. Прорыв должен был быть поддержан авиацией, но неугомонные русские истребители отогнали штурмовики противника и теперь бронетанковым войскам приходилось действовать фактически самостоятельно. По мере приближения к пункту обороны плотность и интенсивность огня нарастала. Танки постоянно запускали вокруг себя пучки тепловых ракет в надежде сбить системы наведения обороняющихся , но несмотря на это многие уже получили повреждения и семнадцать машин из пятидесяти – полностью уничтожены. Но танки неслись вперед, пока в поле видимости не попали уже сооружения узла. Для некоторых это было последним зрелищем в жизни.

Группа людей в форме железнодорожных войск бежала к входу в укрытие, другие пытались спасти строительную, землеройную технику, уводя ее в специально приготовленные защитные котлованы и перекрытые щели. Многие из машин еще на пути к спасительным углублениям в земле превращались в факелы. От обилия взрывов и пламени, от гудения множества двигателей земля содрогалась и стонала, как при землетрясении. Небо было укрыто клубами черного дыма, подсвечиваемого снизу заревом, словно для дополнения картины преисподней. И пожары здесь соседствовали с мерзким влажным холодом, проникавшим через обмундирование тех людей, которые затаились в ложбинках мерзлой земли, в надежде переждать вражескую атаку…

Глава 1

Пустыня в Средней Азии прекрасна весной, когда ее просторы покрываются ковром из благоуханных цветов. Нельзя даже представить насколько это живописно, насколько сочна зелень и ярки краски в мимолетную весну пустыни: особенно если видел пустыню лишь жарким летом или того хуже, зимой. Более мрачного зрелища, чем зима в этих местах не создаст даже самое депрессивное воображение создателя ужастиков: бесснежная, серо-бурая, сухая и холодная зима, покрывающая небо странной тускло-желтоватой, словно лицо покойника, дымкой, сквозь которую едва пробивается солнце. Зима – время смерти, весна – время торжества жизни, и только в скалисто-глинистых бесконечностях пустыни это понимаешь с такой ясностью…

Лейтенант-железнодорожник, недавно выпущенный из училища с отличными рекомендациями, в своем унылом пятнистом обмундировании сидел на пороге сторожки и катал в руке пучок сухой травы. Трава была покрыта инеем, и слегка похрустывала при каждом движении. Лейтенанту Дмитровичу очень бы хотелось посмотреть на здешнюю весну, о красотах которой он прочитал в еще в училище, но он видел лишь позднюю осень и зиму… И сейчас была все та же бесконечная зима…

Посреди этого края, в сотнях километров от ближайших населенных пунктов затерялась крохотная станция, не имеющая даже названия. Только номер: 372. До аула Сыгнак-Алы с населением в триста душ было по прямой сто десять километров, до аула Тиджум сто семьдесят в противоположном направлении, а до ближайшего городка – ровно двести восемьдесят. На севере, правда, на расстоянии около ста пятидесяти километров располагалась еще небольшая военно-воздушная база. Крохотная станция военной железной дороги, через которую четыре раза в сутки проходят литерные автоматические составы, даже не медвежий угол, а вообще неизвестно что… Составы подходили к станции, локомотивы присоединялись к специальным заправочным гидрантам, и через двадцать минут, пополнив запас топлива, давали пронзительный гудок и отправлялись далее. Под потрескавшимся солончаково-глинистым грунтом на глубине нескольких метров проходила тщательно замаскированная труба топливопровода, пересекающая в этом Богом забытом месте военную железнодорожную линию. Случайный перекресточек, ставший точкой, которых на карте куда больше, чем этого хотелось бы тем, кто вынужден иметь с ними дело по долгу службы.

Вот уже двенадцатый год страны Московского пакта вели боевые действия в районах Чукотки и Восточной Сибири, требующие с каждым годом все больших и больших трат. Начиналось это как мелкий, ничего не значащий внутренний прыщик на теле северной супердержавы: какая-то обезумевшая сепаратистская организация чукотских коренных народов решила добиться собственной территориальной независимости. Два года небольшой контингент, преимущественно из внутренних войск подавлял партизанское движение в регионе, и уже практически справился с ним, но здесь ситуацией решила воспользоваться другая супердержава – Китай. После некоторых перемен малочисленный, практически безграмотный в военном отношении Фронт Освобождения Южной Чукотки (ФОЮЧ) практически уже представлял собой двухмиллионную армию с собственными базами снабжения, мощнейшими бронетанковыми группировками и авиацией, состоящую на девяносто процентов из китайских кадровых военных, ФОЮЧ открыто снабжался Драконом Востока, но все смотрели на это сквозь пальцы, как и на то, что под видом союзнических действий Россия опять взяла под свою опеку территории среднеазиатских республик, разместив там свои военные объекты. Было вполне понятно, что чукотский конфликт рано или поздно может обернуться открытым вторжением китайской военной машины, и именно со Средней Азии можно будет нанести ответный фланговый удар.

С самого начала все ждали открытой крупномасштабной войны двух ядерных гигантов, но ее не последовало. Игроки политического казино были далеко от самоубийственных идей, они предпочитали делать вид, что не догадываются об истинном положении вещей, нежели быть втянутыми в смертельное для обоих противостояние. Долгая, изнурительная война в бесплодной тундре за обладание ресурсами была предпочтительнее быстрой, но губительной для всех развязки. Китайцам не было необходимости полного уничтожения России, как и России Китай был не нужен, но вот крупнейший из новооткрытых нефтегазоносных бассейнов на юге Чукотки… Об этом стоило подумать. Поэтому там и шли все эти десять лет бои за право обладать вожделенным источником благосостояния. С переменным успехом..

А контингент войск в среднеазиатских республиках все сокращался и сокращался, все более и более переходя на автоматизированные оборонительные системы. Все больше и больше в современной войне, в которой люди показали себя как довольно быстро расходуемый ресурс, их работу, где это было возможно, возлагали на кибернетических монстров. В фантастических произведениях неизменно для подобных случаев предусматривались легионы из человекообразных роботов, но на самом деле все выглядело куда прозаичнее. Просто российские научно-технические институты в течение всего этого времени разработали автоматические системы управления для поездов, самолетов, кораблей, танков, ракетных установок. Если раньше для управления одним танком требовалось три человека, то теперь трех человек было достаточно для управления целой ротой бронированных роботов на гусеничном ходу, которых еще по старинке называли танками. Это был адекватный ответ на то превосходство в людских ресурсах, которое было у Китая. Свою двухмиллионную армию, которая действовала на просторах Чукотки, они постоянно снабжали не только продовольствием и боеприпасами, но и новыми рекрутами взамен убитых и раненых, и несмотря на тяжелые потери, численность этой группировки никогда не уменьшалась, впрочем, и не увеличивалась: иначе бы их снабжение слишком усложнилось.

Китай страдал не от дефицита людей, но страдал от того, что их нужно было чем-то кормить. Китайские химики и микробиологи производили на своих предприятиях синтетическую пищу из угля и сельскохозяйственных отходов, которая была очень калорийной и богатой полноценными белками. Для не слишком крупногабаритного китайского бойца достаточно было всего шестидесяти граммов в сутки . Секретов этой технологии никто не знал…

Кто знает, было ли бы это все когда-нибудь разработано, если бы не противостояние на Чукотке. И казалось бы, не проще ли остановится, ведь уже сейчас общие расходы у обеих стран превосходили ту прибыль, которую они могли получить от разработки нефтяных месторождений. Но война такова, как и любовный роман на стороне, ее гораздо проще начать, чем закончить, сохраняя при этом приемлемые для себя условия. Поэтому все так же шли в импровизированные чукотские порты китайские суда с продуктами, техникой и новыми рекрутами, скрываясь за панамскими и либерийскими флагами, а их топили суда без опознавательных знаков, с борта которых можно было услышать русскую брань. Трагикомедия продолжавшаяся вот уже десятый год.

И вот во время этой трагикомедии выпускник Курской военной железнодорожной академии оказался на станции 372. По сути это было автоматический стационарный заправщик для локомотивов. Но если локомотивы, ведущие составы, были действительно полностью автоматическими, то для оборудования станции постоянно требовалось присутствие наладчика-оператора, который по совместительству был и оператором охранных систем станции, включавших различные элементы слежения, дистанционно-управляемые огневые точки и прочее в этом роде. Впрочем, охранные системы были не более чем предосторожностью, и никто на самом деле не думал их использовать… Но более незавидной роли, чем наладчик-оператор на подобном объекте, сложно и придумать: находится в течении долгих месяцев на однообразном пайке, одному в глубине пустыни, встречая четыре раза в сутки: два днем и два ночью, товарные составы-роботы с военными грузами… По ранним нормам в вахту входило десять человек, но их число все сокращали и сокращали, пока начальство не постановило, что с задачей может справиться, при дополнительной автоматизации, и один. И никто из командования даже не подумал о том, каково будет этому одному человеку…

Впрочем там, далеко, где сейчас был театр военных действий, наверно, намного хуже… Там рвутся снаряды, падают бомбы и каждый миг жизни может стать последним. Там была смерть, но там была и жизнь… Части после выполнения боевых задач возвращались на отдых, им порой даже давали увольнительные или отпуск домой. В глазах молоденького лейтенанта там была жизнь настоящих воинов, полная недоступных для него теперь прелестей. Истинная битва, которая для счастливцев, оставшихся в живых, сменялась почти мирной жизнью, а может, даже лучше: рестораны для фронтовиков, с танцами, с нежными аппетитными девушками, восхищенно взирающими на героев… Сладостная греза.

Здесь, на станции не было смерти в обличьях, свойственных войне, но не было и жизни, а лишь тусклое полурастительное существование. И в том, что он оказался, был виноват отец, который был знаком с теми, кто после училища раздает назначения на места службы. Каким путем он добился назначения своего сына на самый безопасный пост из всех возможных, неизвестно. На фронте постоянно требовались все новые и новые офицеры-железнодорожники, которые гибли от бесконечных атак ФОЮЧ по прифронтовым узлам снабжения. Но отцу удалось добиться практически невозможного. Только зачем Дмитровичу была теперь такая жизнь? Презираемый, заброшенный в совершенно одинокое место и вынужденный несмотря на близость к нервному срыву, выполнять свои обязанности. Те, кто подставляет свои головы под пули, всегда в большем почете, чем те, кто вынужден выполнять тяжелые, изматывающие, но не опасные обязанности. В опасности всегда есть романтика, не то, что здесь, в этой проклятой пустыне…

Лейтенант хорошо все помнил. Последний день. Проводы выпускников в прифронтовые районы. Поднято-торжественное и одновременно нервозное настроение, которое буквально переполняло всех. Гул летающих низко истребителей-перехватчиков, прикрывающих район Курской железнодорожной станции, смешивающийся с бравурными звуками военного духового оркестра, исполняющего государственный гимн и какие-то сентиментально-патриотические композиции. Учителя в парадной форме, грустно и строго смотрящие на радостно-оживленные молодые лица своих бывших учеников, с задумчивой печалью слушающие их напряженный смех. Родители, пришедшие проводить своих сыновей. Какие-то то плачущие, то улыбающиеся молодые девушки в гражданском платье или в форме женских тыловых батальонов. И его улыбающиеся товарищи, машущие руками из окон вагонов… И он, который по всем законам должен быть среди них, но почему-то стоящий на перроне, в толпе провожающих. Бывшие одногруппники-курсанты одеты в яркие темно-синие мундиры, к которым прикреплены золотые значки со скрещенными молотками… Он в унылой полевой форме тыловых техников, цвета бурой грязи с вкраплениями охры… Странно, что о маскировочной окраске тыловиков заботились больше, чем в передовых частях. Лейтенант видел полевую форму фронтовых частей, она была ярче, из лучшей, более добротной ткани, совершенно иной раскраски, бело-серой. Она была красива. То же, что ему пришлось натянуть, больше напоминало безобразный балахон со множеством карманов. В некоторых местах, даже, несмотря на то, что форма был только со склада, были жирные противные подтеки технической смазки, как будто специально, чтобы унизить ее обладателя. Ему было почему-то стыдно и противно, неуютно и даже немного завидно по отношению к тем, кто сейчас, возможно, ехал навстречу собственной гибели. Он стал вызывать такие же чувства окружающих, как крыса, явившаяся на праздник людей. А в чем он собственно был виноват? Еще неизвестно, кому лучше: тому, кто рискует собой на фронте, или тому, кто обречен месяцами сидеть один в пустыне? Да хоть кто-нибудь из этих бросающих презрительные, уничижающие взгляды, среди этих провожающих девушек и пожилых женщин, стариков и детей знает, что такое одна одинокая ночь зимой в пустыне, когда до ближайшего аула сто километров, а ты вынужден соблюдать полное радиомолчание? И так не день, не два, а пять-шесть месяцев, а после недельного перерыва на не менее одинокой унылой базе все повторялось опять! Разве это можно объяснить? Да тогда и он этого не знал, и поэтому ему было еще унизительнее просто быть одетым в злосчастную тыловую форму. А чего стоят учителя, которые перестали и вовсе его замечать, хотя во время учебы ставили его в пример и гордились его успехами. Одним лишь назначением, с таким трудом выхлопотанное отцом, сделало лейтенанта Дмитровича чужим и презираемым в этом сумасшедшем обществе, которое привыкло рассуждать согласно системе государственного идиотизма, прославляющего смерть за Родину и презирающего жизнь за нее.

На место своего назначения он отправился в тот же день, но вечером, и его никто не провожал…Ни одна живая душа. Он забросил рюкзак в вагон грузо-пассажирского служебного поезда, в котором хозяйничала отвратительная толстая женщина и два старика с нашивками резервистов и отправился в путь. По дороге он сменил пять или шесть таких поездов, пока не оказался на месте. В небольшом хмуром городке, на границе с пустыней. Городок был хмур и скучен, но он бы показался Евродиснейлендом по сравнению с тем место, где он вскоре очутился. Станция без названия под номером 372. И ты один. В течение пяти месяцев вахты – один. Не уйти и не убежать, не столько даже по причине воинского долга, сколько оттого, что это невозможно физически. Настоящая бесконечная тюрьма, карцер-одиночка без стен, но от этого не мене унылый, а может даже более. Просто жуткое место…

Глава 2

Пришел первый автоматический состав: вызывающее приступ технофобии сооружение на колесах, без единого окошка, без единого намека на человеческое содержание. Состав был похож на длинную (более пятидесяти вагонов), безглазую (ни фар, ни прожектора, ни единого огонька) гусеницу грязно-бурого цвета. Гусеница остановилась с шипением сжатого воздуха, вырывающегося из клапанов тормозной системы, пронзительно взвизгнула, подавая сигнал к собственной заправке. К ее голове, представленной локомотивом, потянулся хобот заправочного устройства. В это время Дмитрович сидел за монитором управляющего компьютера и просто контролировал все происходящие процессы, запуская программу проверки как бортовых систем автоматического состава, так и, при необходимости, терминалов самой станции. Запускать и проверять программы – вот и вся основная работа. Программа всегда в конце выдавала длинную таблицу со списком всех проверяемых устройств: компрессоров, приводов, охладителей, резервуарных контроллеров; и против каждой графы всегда горел зеленый маячок, свидетельствующий о безукоризненном функционировании.. И Дмитровичу иногда очень хотелось, чтобы хотя бы один маячок стал оранжевым («требуется наладка»), просто для разнообразия, но такого почему-то не происходило. Последнее было странным, так как во время вахты его коллег сбои и поломки происходили одна за одной, а он бы с удовольствием столкнулся хотя бы с одной из них. Но к сожалению, несмотря на дикое желание хотя бы в чем-то отклонится от сводящей с ума скуки машинного распорядка, все было на протяжении долгих месяцев совершенно штатно, штатно до чувства мерзкой тошноты.

По линии в сторону прифронтовых районов (да, еще несколько лет назад никто бы не смел бы и подумать, что отдельные очаги полупартизанской войны перерастут в фронтовое противостояние) проходило четырнадцать тысяч тонн военного снаряжения в сутки. Четырнадцать тысяч тонн боеприпасов, изготовляемых на совместных российско-узбекских резервных военных комбинатах… Много ли это? Это всего два современных автоматических железнодорожных состава… Или вес более сотни тяжелых танков… Или семьсот миллионов патронов к стандартному автомату…Обратно составы шли с продовольствием и сырьем. Четырнадцать тысяч тонн…почти магическая цифра, которая, словно в тяжелом сне, представала порой в воображении лейтенанта. Цифры, цифры за которыми стоят чьи-то судьбы, чьи-то смерти и чьи-то жизни, чьи-то радости и чьи-то страдания.

Два состава туда – два состава обратно, словно маятник надоедливых и неумолимых часов, отсчитывающих время, которое никогда не возвращается просто потому, что время вообще никогда не возвращается. Двести вагонов туда и оттуда тоже ровно двести таких же (точнее, тех же) одинаковых, закамуфлированных под цвет пустынной грязи, контейнеров на колесах, почему-то еще звучно и лирично называемых вагонами. Любой человек через месяц-другой, оставаясь в полном одиночестве и наблюдая лишь суточное движение роботов-составов, сошел бы с ума. Именно так и происходило. Это было естественно, как туберкулез у тех, кто вынужден подолгу находится в холодной сырости замкнутых помещений. Все пустынники (так их за глаза называли), кукующие на одиноких номерных станциях для автоматических грузовых составов, пользовались самой скверной репутацией относительно здравости собственного рассудка. Нельзя сказать, что в негласной иерархии отдаленных военных городков, или вообще в обществе, находящемся под дурманом войны, они занимали низкое положение. Скорее они не занимали никакого положения, как не занимает никакого положения в шкале любителя автомобилей такое механическое создание, как бульдозер. Они существовали и на этом всякое к ним внимание заканчивалось.

Выезжая на вахту, длящуюся пять полных месяцев, пустынник, такой, как лейтенант Дмитрович, получал на себя строго распределенный на суточные порции паек и запасы питьевой воды, которые доставлялись к месту на мотодрезине вместе с ним. По неизвестной причине, а, скорее всего, по какому-то человеконенавистническому чиновничьему вымыслу, ни свежих продуктов, ни почты не подвозили, хотя вполне могли бы использовать для этого те же автоматические составы, и приходилось жить на запасах. Даже связь по спутниковому каналу поддерживалась исключительно по техническим нуждам и не с людьми, а с компьютерами центральных узлов путей сообщения…

Если бы пустынник умер, то об этом бы узнал компьютер, считавший информацию с идентифицирующих инфракрасных маячков системы «свой-чужой», вживленных под кожу каждому российскому военнослужащему. И больше до этого никому бы не было дела, лишь по сигналу бы через время прибыла бы на станцию замена. Но как ни странно, на вахтах пустынники крайне редко уходили из жизни, во всяком случае, лейтенант никогда не слышал о подобном. Зато во время коротких перерывов между вахтами существовала реальная опасность специфического нервного срыва, который мог окончиться самым трагическим образом, чаще всего самоубийством . Это даже называлось «синдромом возвращения», в основном объяснявшимся просто: изголодавшись за пять месяцев одиночества по человеческому обществу, по общению, пустынник по возвращению чаще всего наталкивался на стену непонимания, отчуждения… Чем больше ему хотелось поговорить, просто обменяться с кем-то взглядами, тем больше его сторонились и избегали; этот замкнутый круг сводил с ума куда сильнее, чем тишина пустынной ночи на станции. И однажды он мог закончится срывом, особенно если к делу подключался алкоголь. Что может быть более гнетущим, чем заливание одинокой тоски алкоголем…который вначале развеивает тяжелые мысли, а затем почему-то сгущает их до непроглядного мрака отчаяния, из которого нет выхода. Спирт – такой же враг пустынника, как пот – враг полярника, он исподволь приводил к очень быстрой деградации, распаду личности…

Открыв пакет с завтраком, Дмитрович поёжился от холода. По-хорошему, надо было положить этот замороженный кубик в пластиковой оболочке в специальный шкаф-нагреватель и, всего через несколько минут, получился бы горячий завтрак из гречневой каши с томатным соусом. Но не даром же существует на этом свете знаменитый закон Мерфи, названный так в честь одного американского авиатехника, жившего в годы Второй Мировой войны. Этот закон имеет следующие постулаты: события всегда развиваются по наиболее неблагоприятному сценарию; если что-то может быть сделано неправильно, то именно так оно и будет сделано и из всех деталей всегда выйдет из строя как раз та, которую невозможно заменить в самое ближайшее время… В нагревательном шкафу перегорел инфракрасный излучатель… и ничего с этим нельзя было поделать. Нагреватель просто нагло откинул копыта, перед этим демонстративно подергав лапками и пустив яркий сноп бело-голубых искр через струйку дымка. Значит, горячего обеда в ближайшие эдак месяца два не предвидится… Ну почему ничего не случалось с рабочими системами этой станции, для ремонта которых здесь был почти целый склад, а то, что давало хоть минимальный комфорт – бздынь – и поминай как звали!!! Сам пакет успел, за время этого представления с нагревателям в главной роли, порядочно оплавится и начинал распространять по крохотному помещению сторожки тошнотворный запах разлагающегося полимера. Пришлось оставить едва разморозившуюся глыбу каши в глубокой миске, в надежде на то, что часа через четыре она приобретет от тепла в сторожке температуру, делающую ее пригодной к употреблению.

Не удовлетворив голода, Дмитрович почувствовал волну тоскливого раздражения. Когда находишься в изоляции, всякий мелкий бытовой эксцесс превращается в удар по расшатанным нервам. Монотония, механическое повторение одних и тех же привычных действий каждый день в сочетании с одиночеством приводят в все накапливающемуся раздражению, которое рано или поздно выплескивается наружу в той или иной форме. Голод, холод, страх, неуверенность усугубляют это состояние: голодному всегда мир кажется мрачнее. И важно в этом случае не просто набить желудок, а именно утолить голод, то есть насладится вкусом и ароматом доброкачественной пищи…но если и меню такое же однообразное, то дело плохо. Впрочем, достаточно иной раз и стандартно закусить, как все вещи вокруг становятся гораздо мягче и приятнее для восприятия, чем до этого: отчуждение от человеческого общества не таким тяжелым, условия быта – вполне терпимыми, и даже воздух – прозрачнее и тише. Простые и незатейливые удовольствия в сложных условиях ценятся куда больше, чем всякие изыски в пресытившемся мире. Теперь, когда завтрак приходилось ждать почти до ужина, краски вокруг потускнели настолько, что хотелось выйти, встать на четвереньки, и начать протяжное вытьё…

Утренний состав приходил в девять пятнадцать, а до того времени никаких особых занятий. Он достал свой карманный медиапроигрыватель и открыл файл-учебник про устройство новейших железнодорожных вакуумных тоннелей. Это была одна из новинок современной техники –поезда, двигаясь по таким тоннелям с почти неограниченной скоростью, не испытывали при этом сопротивления воздуха, что, как известно, растет в квадрате к величине скорости.

Технические книги, написанные абсолютно бесстрастно, не способные пробудить никаких других чувств, кроме отупляющей скуки – первейшие друзья пустынников, помогающие сохранить спокойствие внутреннего мира. Чем больше работы мозгу и меньше эмоций – тем лучше… Такая литература действует, как листья коки для древних перуанцев: увеличивает работоспособность и угнетает желания, а там, где нет несбыточных желаний – там всегда легче. Несчастье голодному видеть все, что связано с пищей, если нет возможности наесться. Увлекательные художественные произведения, фильмы – они словно изысканный десерт, который можно проглотить за один раз или смаковать и получить истинное наслаждение, но рано или поздно они приедаются. Скучные учебники, подобно пресному хлебу, такого эффекта не вызывают, их можно глодать очень долго…

Неопытные пустынники загружали свои медиапроигрыватели различными развлечениями, но от них не становилось легче. Контраст между монотонной, безрадостной жизнью на станции и карнавальной пестротой развлекательных файлов убивал, уже через месяц все файлы были просмотрены или «прощелканы» и казались на один манер. Обучающие же программы, выполненные с особой скрупулезностью, похожи на четки для священнослужителей: дают какой-то особый настрой, когда все вокруг становится как-то чище и проще. Особенно, когда с пятой или шестой попытки понимаешь то, о чем говорит автор. Это вообще особое и странное ощущение озарения, когда темный лес непонятных слов и формул вдруг исчезает и перед глазами встает ясная, как солнечный день, истина и все вдруг становится элементарным, настолько элементарным, что даже смешно вспомнить все затруднения до этого.

Ровно в девять пятнадцать прибыл состав. Никаких неисправностей выявлено не было, и после заправки локомотива, он дал гудок и тронулся в путь. Собственно, состав был маленьким, хоть и тянулся почти на полтора километра. А вообще же в современном автоматическом составе, за счет использование тяговых двигателей на каждом вагоне, длина и общий вес не были ограничены столь уж строго, можно было видеть, особенно в защищенных от авианалетов тоннелях под Москвой и Петербургом грузовые поезда в пятьсот и даже в восемьсот вагонов. Такие составы обслуживались специальными центрами грузообработки, и наблюдать их работу было очень занимательно. Поезд подавался к специальному магнитному порту-подъемнику, крыши вагонов раскрывались и оттуда выскакивали, зависая в воздухе, словно на сеансе практической магии, контейнеры ярко-песочного цвета. Контейнеры раскладывались на своеобразные стеллажи или отправлялись в трубы-тоннели, по которым поступали или на другой поезд или в пункт назначения. Поезд медленно ехал далее, и уже другие контейнеры слетали со стеллажей и мягко двигаясь по магнитным монорельсовым подвескам (именно они и создавали порой эффект «зависания в воздухе») грузились в освободившиеся вагоны, крыши которых сразу закрывались. Собственно, такие поезда даже не останавливались, если только этого не требовали технические нужды, вроде профилактического ремонта. На разгрузку и погрузку пятисот вагонов тратилось не более получаса. Конечно, это было настоящей революцией по сравнению с теми временами, когда все делали люди, пусть и с помощью механизмов: мир машин уже сам себя совершенствовал. Техника достигла того уровня развития, когда у человека, который ее созерцает, невольно просыпается комплекс неполноценности. Именно из осознания собственного несовершенства рядом с миром созданных нами машин нам так хочется любоваться природой, которой становится все меньше и меньше. Техносфера, которую мы создаем вокруг себя, перестает быть комфортной для нашей же жизни, потому что она создана для блага системы, и система диктует ее законы. Человек уже давно перестал быть хозяином, и власть имущие, считающие себя властителями, глубоко ошибаются – они такие же игрушки общей системы, как и миллиарды других: учителей, адвокатов, врачей, инженеров, солдат, полицейских, преступников, проституток, воров, наркоманов и алкоголиков… Мы, люди, всегда обретали могущество на основе рабства других… Люди – рабовладельцы по своей жестокой природе, потому что не могут существовать без продуктов, которые производятся чужими руками. Просто по мере развития общества рабы меняли свой облик, и теперь ими стали детища коллективного исследовательского и инженерного разума, воплощенные в металле, бетоне, пластике и полупроводниках. Но рабовладельцы всегда бояться своих рабов, особенно по мере того, как все более разумными и сильными последние становятся; а все растущие потребности делают процесс поумнения и совершенствования рабов неизбежным. Вот отсюда и рождается этот душевный дискомфорт, этот шизоидный страх, отравляющий душу человека и превращающий его в дрожащую, слабую сущность.

Человек благодаря собственному разуму стал самым агрессивным и жизнеспособным из биологических видов, он размножается, разрастается, заполоняя собой все, что только возможно заполнить и выживая естественные порядки даже из таких мест, где не существует и не существовало белковой жизни. Человек проникает всюду, и эта станция в пустыне – лучшее тому доказательство. Пусть человек, как особь, и не размножается такими уж катастрофическими темпами, особенно по мере роста благосостояния и культуры рождаемость наоборот снижается, но зато как он размножается порождением своей технодеятельности! Он повсюду, масса созданных нами искусственных объектов превосходит суммарную массу всех наших тел и миллиарды и миллиарды раз, она заполоняет все вокруг и растет, растет, растет… Эта экспансия, которую уже сложно восстановить, и хотя она порождена нами же для наших же нужд, все чаще и чаще возникает вопрос, а не станем ли мы однажды обузой на пути этого бульдозера?

Глава 3

Однажды Дмитрович глянул на экран компьютера с ставшим уже обычным для него сонным безразличием. В длинной колонке поступивших данных, большей частью технических отчетов систем станции, он внезапно обнаружил шифрованное правительственное сообщение, сообщение внешней линии… Значок сообщения мерно мигал в самом низу столбца, такой невзрачный даже по сравнению с шестеренчатой иконкой техотчета, но он заставил сердце биться по крайней мере раза в полтора чаще. Сердце в онемевшей грудной клетке трепетало, словно лист на ветру. Еще бы, он и не представлял, что такое возможно. Во время инструктажа в училище было несколько занятий о том, как реагировать в подобных случаях, но даже служащие передовых частей практически не сталкивались с документами такой важности. С ними работали только в информационных центрах Генерального Штаба Стратегического Планирования РФ, учреждениях настолько секретных, что об их местонахождении и работе не имели представления даже первые лица государства И вдруг на тебе – больше похоже на какой-то сон.

Лейтенант даже несколько раз энергично встряхнул головой, как бы стараясь отогнать видение, но значок не исчезал, подскочив со стула от возбуждения, он облизал пересохшие губы, не отрывая взгляда от низа отчетной колонки. Все такой желтый квадратик с красной вертикальной полоской ритмично мерцал в углу жидкокристаллической плоскости.

Процедура расшифровки всех сообщений одинакова и проста. Собственно, все сообщения в сети были шифрованы, но они автоматически переводились программами, входящими в обычное программное обеспечение станционных и иных терминалов. Это сообщение было другим, для него требовался чип со специальной программой многоуровневой дешифровки, за неприкосновенность которой ответственность была столь велика, что за любые происшествия с ним можно было поплатится жизнью. Каждый терминал имел свою программу для таких случаев и то, что присылалось с центрального сервера с таким уровнем защиты, было специально зашифровано лишь для одного конкретного терминала, и чипы других с программой были так же бесполезны, как ключи под другой замок. Впрочем, некоторые специалисты могли бы их использовать как основы для программы-взломщика, поэтому они и охранялись с такой строгостью, о которой ходили мифы..

Впервые за все время службы, и несомненно, впервые за всю историю этой станции он достал магнитную карту-ключ и открыл сейф-тайник, находящийся в отсеке автомата управления четырнадцатого и пятнадцатого топливного блок-резервуаров. Его руки дрожали мелкой дрожью от возбуждения. С трудом среди множества чипов с информацией он нашел нужный: программу дешифровки «Собор», хранящуюся на пластиковой коробочке с разъемами, размеры которой не превышали размеров детского ногтя. Куцапые пальцы не могли ввести это микроскопическое чудо техники в порт на задней стенке компьютера. Во всем теле ощущался то холод, то жар: такое волнение, которое может быть только после долгого периода сонной апатии. Ну надо же! Секретное правительственное сообщение категории Б! Здесь, в этом всеми забытом месте. Если это так, то что-то произошло.

Когда на экране были выданы результаты расшифровки, воспаленные от постоянного ветра и бессонницы глаза лейтенанта пробежали следующее строки с такой быстротой, что от восприятия до осознания информации был такой же длинный путь, как от принятия пищи до ее усвоения.

«ШК1/ ШП23/ВЛС ( первый канал шифросвязи, двадцать третий подраздел шифрования, внешняя линия…)

ПОЛНОМОЧИЯ: ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ СТРАТЕГИЧЕСКОГО ПЛАНИРОВАНИЯ– МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ РФ

ГРИФ: КРИПТОСЕКРЕТНО

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: Б

ЦЕНТР СТРАТЕГИЧЕСКИХ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ. НИЖНИЙ ТАГИЛ – 4 ДЕЖУРНОМУ СТАНЦИИ АС 372 ТВЖД СООБЩАЕТ О ПРИБЫТИИ НА ТЕРРИТОРИИ ВВЕРЕННОГО ВАМ ОБЪЕКТА ЭКСПЕДИЦИИ НИИ «РОСБИОТЕХ», КОТОРОЙ НЕОБХОДИМО ОКАЗЫВАТЬ ВСЯЧЕСКОЕ СОДЕЙСТВИЕ В ВОПРОСАХ РАЗМЕЩЕНИЯ, СНАБЖЕНИЯ ТОПЛИВОМ И МЕРОПРИЯТИЯМИ ПО МАСКИРОВКЕ. СОГЛАСНО РАСПОРЯЖЕНИЮ №648 МИНОБОРОНЫ РФ ОТ 10.12.2026 РАЗРЕШЕНО СНАБЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ ТОПЛИВОМ ИЗ РЕЗЕРВНЫХ РЕЗЕРВУАРОВ ВАШЕЙ СТАНЦИИ, ОДОБРЕН ТАКЖЕ ВОПРОС ОБ ОБРАЗОВАНИИ ЛАГЕРЕМ ЭКСПЕДИЦИИ И ВАШЕЙ СТАНЦИЕЙ ОБЩЕЙ ЭНЕРГОСИСТЕМЫ ПО ТИПУ «КАМА – 4». ДОЛОЖИТЬ О ВЫПОЛНЕНИИ ПО ПРИБЫТИЮ ЭКСПЕДИЦИИ В ТЕЧЕНИИ 72 ЧАСОВ. ПРИБЫТИЕ 14.12.2026. 14.10 МОСКОВСКОГО ВРЕМЕНИ.

ВЛС/ШК4/ШП87

КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ.

Экспедиция? Здесь, в такой глуши? Но с какой целью? И главное, уже завтра. Люди, живые люди! Энергосистема типа «Кама-4». Значит лагерь – это небольшой состав на десять-пятнадцать вагонов, который и присоединится к разъемам станционных установок. И раз «Кама-4», значит восемьдесят процентов мощности он будет получать от собственных генераторов, требующих топлива, много топлива.

Необходимо было использовать запасную ветку, идущую к порталам станции. Эта ветка всегда была скрыта в грунте, и он о ней никогда не вспоминал, но достаточно задать станционному компьютеру необходимую команду, и железнодорожный путь длиной почти два километра (тупик на один состав) поднимется из грунта, словно покойник в день Страшного Суда. Это не он придумал такую метафору, это дописал какой-то шутник в генеральной инструкции к станционному оборудованию

. И на этот восставший из временной могилы путь можно загнать состав и накрыть специальной тканью так, что он будет похож на небольшой пригорок, и все… эксперты уверяют, что даже на спутниковых снимках ничего нельзя будет заметить. Станция имела еще немало секретов, и вообще была действительно важной точкой на карте, будоража воображение яйцеголовых стратегов из штабов всех пошибов. Как бы там ни было – это пятнадцать тысяч тонн топлива в пятнадцати подземных резервуарах, это проходящий через территорию полуметровый трубопровод с чудовищным давлением, это несколько десятков насосов и компрессоров, постоянно включающихся в работу. Но сложно осознать всю важность станции для какой-то там чертовой военно-экономической стратегии, если приходится на ней находиться в полном одиночестве месяцами, сходя с ума.

Но здесь появятся люди! Настоящие… С которыми можно будет перекинуться парой словечек. И которые даже будут отвечать, смотреть на него, качать головой… Может быть, даже девушки. А что, все возможно.

Утро настало, как всегда зимой, тусклое и безрадостное. Небо опять закрывала призрачно-серая мгла и между холмов глухо завывал ветер, несущий в своих объятиях мелкую мерзлую пыль. Настолько мерзлую, что она казалась абсолютно сухой, хотя включала в свой состав немалую долю льда. К счастью, это должно было быть последнее утро в гнетущем полном уединении. Последний раз Дмитрович был в человеческом окружении три с половиной месяца назад, во время короткого межвахтенного перерыва. Какие бы люди не прибыли, они были бы людьми А это самое главное.

С ночи лейтенант наводил образцовый порядок в своем нехитром хозяйстве. Он сделал генеральную уборку, выгладил обмундирование, мурлыча себе под нос какую-то популярную несколько лет назад мелодию. Строго следуя уложению, он гладко выбрился и смазал голову бальзамом-депилятором, вновь обретя положенную блестящую лысину. По крайней мере, он не опозорится, покажет себя по всей положенной форме. Глядя на свое отражение в зеркале над армейским умывальником, он удивился своей схожести с буддийским монахом: гладкая выпуклая голова, задумчивые, чуть раскосые глаза, тонкая шея…

Соленая вода из местной скважины, непригодна для питья, раздражала кожу при бритье, поэтому обычно на вахте Димитрович удалял щетину только тогда, когда она начинала его колоть и раздражать, вызывая неприятный зуд. Интересно, могут ли в условиях изоляции завестись вши? Кто знает, но лейтенанту не хотелось этого на себе проверять. Поэтому он всегда, или почти всегда соблюдал гигиеническое уложение… Грязь расшатывает нервы не меньше, чем голод и жажда…

Уже было ровно два часа, и Дмитрович, не находя себе места от нетерпения и приятного волнения, вышел к пути встречать экспедиционный состав. В свежевыглаженной форме, бодрый, умытый и даже благоухающий дезодорантом. Увидев издали приближающийся локомотив, он не смог удержать радостную улыбку, которая озарила его лицо, придав ему немного глупый вид.

Ровно в четырнадцать десять поезд преодолел стрелку и оказался в тупичке. Локомотив дал отрывистый гудок о прибытии. На вагонах было написано «Экспедиция», но это были такие же стандартные вагоны, как и те, что ежедневно проходили на станцию. И только теперь до Дмитровича дошла простая истина, стершая с лица улыбку: перед ним обычный автоматический состав. В нем нет и не может быть людей! Людей нет! Нет…Всего лишь очередной робот…От осознания этого стало вдруг так грустно и обидно, словно в тумане пустыни растворилась последняя надежда, так влекшая к себе. А холодный ветер все так же нес мерзлую пыль, а тускло-желтое солнце едва пробивалось сквозь мглу вечно бушующего моря серых облаков, проносящихся по бескрайнему небу. Медленно Дмитрович опустился на колени, потому, что ноги вдруг перестали его слушать и охватил лысую голову руками, только сейчас ощутив, как ледяной воздух впивается в этот оголенный участок кожи тысячами острых иголок.

И тут он ощутил дрожь во всем теле и тяжелую внутреннею злобу, от которой загустела слюна во рту. Вместе с морозным воздухом в легкие врывалось желание бунтовать, жажда подняться, отряхнуть со штанин мерзлую землю и сделать что-нибудь, чего он сам от себя не ждал. Он сцепил зубы так, что заболели жевательные мускулы и подскочил на ноги. Со злостью сплюнул сквозь зубы на громады стальных колес и начал отряхиваться. Это отряхивание чуть не превратилось в сумасшедший танец, как полное отчаяния и одновременно презрения ко всему сущему «Яблочко» обреченных матросов. Словно пьяный, он заорал похабную песню: просто потому, что уже не мог терпеть и молчать, а говорить было некому и нечего… Но заорав, он оглянулся вокруг с каким-то смущением, будто уличенный в непристойности… Ему показалось, что кто-то за ним наблюдает, и всегда наблюдал… Как Большой Брат… Он ощущал на себе чей-то взгляд, и не увидев никого вокруг, истерически расхохотался. Он хохотал страшно, сотрясаясь всем телом, что нельзя было понять, смех это или рыдание.

Наконец он вернулся в сторожку, и посидев немного, взял себя в руки. Натянув канадку и накинув капюшон, лейтенант начал подключать вручную прибывший состав к разъемам и топливным гидрантам. Всю работу он проделывал механически, апатично, словно сам стал роботом. Глаза смотрели в пустоту остекленевшим взором, от которого поежился бы даже зверь…но не эти тонны автоматизированного металла на рельсах…

Эпилог

Война закончилась еще две недели назад, но только теперь Дмитрович получил демобилизационный билет, и ехал домой. Точнее, сначала по инстанциям, но можно считать, уже домой. Он ехал один на товарном поезде, в пустом вагоне, предназначенном для перевозки бронетехники. Дневной свет проникал сквозь узкие щели, и столбы мелькали призрачными тенями с такой ошеломительной частотой, что глаза приходилось прикрывать, иначе они, автоматически прослеживая частое мелькание, начинали болеть. У поездов больше не было умиротворяющего стука, вместо этого в гулкой пустоте вагона звучало неприятное визгливое жужжание тяговых электродвигателей, больше похожее на работу колоссальной стоматологической бормашины.

Товарный поезд, который обязан был остановиться на вокзале его родного города, шел без остановок, изредка, возле населенных пунктов, ныряя в бесконечные черные тоннели. Погружаясь в тоннель, всегда испытываешь неприятное чувство, особенно, если при этом нет никакого освещения внутри вагона. В тоннелях всегда мрак гораздо плотнее и непрогляднее, нежели в любую, самую темную ночь на поверхности, и это погружение в чернильную плотность подземельного мрака рождает в сердце томительную тревогу, похожую на предчувствие неминуемой беды. Звук, отраженный от бетонных стен узкого замкнутого коридора, превращался из жужжания в стон, похожий на стон умирающего животного.

Наконец состав в очередной раз вынырнул из тоннеля и Дмитрович встал, прижав глаза к толстенному мутному стеклу в смотровых щелях. В эти щели всегда смотрели не изнутри, а наоборот, просто проверяя, загружен вагон или нет, чтобы по ошибке не прицепить к составам порожняк. Сейчас эту работу тоже на большинстве станций делали автоматы, но щели, к счастью, сохранились. Он увидел поля, бесконечные поля, засаженные зеленеющей пшеницей… а может ячменем или овсом. Лейтенант был крайне далек от сельского хозяйства, и не смог бы отличить даже овса от пшеницы, потому что не представлял, чем они могут отличаться. Для него это всегда хлопья в красочных коробках, почти одинаковые на вид и немного разные на вкус, и он не мог и подумать, что хлопья на самом деле на полях не растут.

Наконец поезд, плавно снижая ход, начал приближаться к станции, где нужно было сходить. Это не был его родной город, но именно к комендатуре этого города он был приписан, как и все служившие на ТВЖД. Здесь необходимо было оформить демобилизационное свидетельство на основе имеющегося приказа. Высота звука тяговых двигателей снижалась перед торможением, будто эти самые двигатели вырастали в размерах. Вскоре состав, хрипло завизжав тормозными колодками, остановился, волнообразно сотрясаясь в межвагонных сочленениях. Не теряя времени Дмитрович накинул на плечо лямку рюкзака, и приоткрыв инспекторскую дверцу вагона, выпрыгнул на насыпь. Обувь соскользнула и он, не удержавшись на ногах, грохнулся на щебень балласта и порядочно ободрал локти и колени. Царапины слегка кровоточили, и в июньскую жару начали почти сразу печь и саднить от соли, что выделяется вместе с потом. Он находился в той стороне станции, где останавливаются лишь товарняки: пункт ожидания перед порталом разгрузки и переформирования. Густо пахло свежей травой… Этот запах почти стерся из памяти, и вот он опять, будто из детства, вернулся и от этого стало грустно. Оказывается и у него когда-то была жизнь, в которой пахло свежей травой, а не пустынной солоноватой пылью. Далекая и странная, но такая настоящая жизнь. Которой не стало после трех одиноких лет на станции 372, где он даже разучился толком разговаривать с людьми и все больше привыкая вести беседу сам с собой. Ну, или, если выразится мягче, мыслить вслух.

Поправил сбившийся рюкзак и зашагал вдоль бесконечного ряда вагонов, ожидавших своей очереди на погрузку или разгрузку. Обходя их, словно стены лабиринта, он наконец вышел на тропинку, ведущую к зданию вокзала.

Подойдя к киоску, где продавались какие-то мелочи вроде зажигалок и брелоков, он увидел на перроне одинокую женскую фигуру. Одетая в летнее платьице, девушка выглядела такой невероятно легкой и воздушной, словно пушинка. Она явно кого-то ждала. Она встречала каждый проходящий поезд и всматривалась, привставая на цыпочки, в лица тех, кто выходил из вагонов. А потом, не найдя того, кого искала, смущенно отступала к зданию вокзала.

Он поднялся по мосту через железнодорожные пути, что вел в город и остановился. Он все смотрел на эту девушку, ждавшую на перроне. Задумчиво перегнувшись через перила, он достал из кармана только что купленную пачку сигарет, и хотел закурить… Но не стал, а лишь задумчиво размял сигарету в руке. Он невольно залюбовался на эту девушку и с какой-то теплой и светлой горечью, если только может быть такое странное сочетание, подумал, что это должно быть чертовски приятно, когда тебя так ждут и встречают.

Приятно приехать на пассажирском экспрессе, а не в пустующем вагоне автоматического товарняка… Но билеты на все пассажирские поезда были забронированы на месяцы вперед фронтовикам, так как для них заказы делались их командованием, организовано и естественно вне всякой очереди. В этом была справедливость, но ему в комендатуру ТВЖД надо было прибыть сегодня, а не через месяцы. Благо, коллеги– железнодорожники относились к этому с пониманием, но на большую помощь, чем пустующий вагон товарняка, рассчитывать не приходилось.

Он бросил вниз так и не раскуренную сигарету, втянул воздух и поплелся разыскивать здание комендатуры…

Приближалась ночь.

Штамм

H

34 (микроповесть)

Искушение

Бессмертие казалось таким близким, будто прямо на глазах строился Рай на земле, в котором каждому «будет дарована жизнь вечная»…

Но вскоре всеобщее ликование стихло и сменилось… массовым побоищем… Лились реки крови, настоящие реки. Все мечтали заполучить вирус доктора Пин Цзина, но он оказался не для всех, а лишь для избранных. Обычному, простому человеку он был недоступен, как и для его детей. Правящие верхи запретили реализовывать его среди населения: в каком-то смысле они были правы. Но все поняли это гораздо позже, а тогда, обуреваемые праведным гневом, разозленные толпы выкатили на улицы. Они орали, распаляя себя и затаптывая каждый раз то каких-то старушек, то непонятно откуда появившихся детей.

И Педро увидел старика, который стоял на балконе своего дома над бушующей «революционной» массой, что словно знамя мученической борьбы с несправедливостью, несла над собой окровавленный труп ею же растоптанной девочки-подростка. Старик качал головой и вверху звучал его надтреснутый голос: «Там, где убивают детей – ничего хорошего не будет. Это знак… Эликсир не принесет счастья».

Сначала толпы орали, прыгали, изливая свой гнев, но кордоны полицейских стояли вокруг, словно неодолимая преграда, граница, за которую никто не смел выйти. Но вот в полицейских полетел первый камень, и казалось, все даже онемели в этот момент. Первый камень – как переход Рубикона, точка бифуркации, разделяющая мир до и мир после, выстрел «Авроры». Этот камень глухо грюкнулся у ног лейтенанта полиции, не причинив никакого непосредственного вреда. Но за этим камнем полетели другие, за ними бутылки с зажигательной смесью… Кордоны ответили огнем на поражение из автоматических винтовок. И не столько людей было расстреляно, сколько растоптано убегающими в панике демонстрантами. Возможно, пули вообще никого не убили, так как полиция стреляла поверх голов.

После нескольких месяцев беспорядков взбунтовались армейские части, и на улицах вместо манифестаций вспыхнули настоящие бои: с артиллерией, авиацией, танками… И только тогда бастион пал: правительство сразу нескольких ведущих стран было свергнуто, а поставленные на их места революционные комитеты единодушно одобрили проект заражения всех желающих вирусом Н34, «вирусом бессмертия».

Штамм Н34 был необычным. Биологи поняли, что реализация программы старения непосредственное связано с половым созреванием и размножением. Как только организм готов воспроизводить себе подобных – он начинает, медленнее или быстрее, двигаться к старости и смерти. Н34 останавливал запуск этой программы.

Вначале казалось, что «эликсир бессмертия» – для всех, достаточно лишь его выпить – и ты не умрешь никогда. Но истина оказалась куда прозаичнее. Препарат мог быть применен лишь к очень молодым, никогда не рожавшим девушкам и молодым парням до окончательного их созревания. И он не делал бессмертным – он позволял прожить до ста пятидесяти лет, и брал за это свою цену – делал бесплодными. Те, кто заражался Н34, не могли иметь детей. Нет, они могли себе не отказывать ни в каких радостях, наоборот, многое для них становилось даже доступнее. Но…

В то время никто не думал о цене. Дополнительных шестьдесят-семьдесят лет жизни компенсировали все. Кроме того, это была не только долгая жизнь, но и долгая молодость – столетние выглядели так же, как тридцатилетние, которые не были заражены.

Все стремились не упустить свой шанс – и Н34 стал так же популярен, как гамбургер из «Макдональдса». Тех, кто не делал себе ингаляций (а вирус вносился именно таким путем – достаточно было выбрызнуть из яркого флакончика себе в лицо легкую струю приятно пахнущего аэрозоля, и вы были уже привиты), смотрели как на помешанных религиозных фанатиков. Помимо долгой молодости, волшебный вирус дарил иммунитет ко многим заболеваниям. Зараженные забыли о том, что такое простуда, грипп, пищевые инфекции, язвы желудка, рак… Да, да, вирус фактически избавил человечество от рака… Прекрасная жизнь почти без страхов и забот, полная молодых сил.

Через двадцать лет после открытия доктора Пин Цзина город преобразился: в нем не было стариков и не было маленьких детей – были только жизнерадостные, полные сил и надежд молодые люди. Молодые и здоровые люди повсюду. Они веселились напропалую, наслаждались своей жизнью.

Жизнь била ключом. Город строился и расширялся, втягивая в себе, словно губка, всех жителей окрестностей. Все заражались – и были молоды и счастливы, как никто другой из людей до этого. В сто лет они были тридцатилетними, в сто двадцать – сорокалетними, в сто тридцать – пятидесятилетними. Затем старение шло несколько быстрее, и к ста пятидесяти они были девяностолетними.

Расплата

Поначалу лет сорок повсюду была лишь молодежь. Затем еще лет двадцать повсюду были люди среднего возраста. А потом – повсюду пожилые. Повсюду. И стало страшновато и неуютно.

Каждый день росли цены. Когда повсюду была молодежь, энергичные работники – все было очень дешево. И так как не было ни престарелых родителей (которые давно умерли), ни маленьких детей (которые не могли родится), все всё могли тратить исключительно на себя. И это было прекрасно. Но вот все медленно начали стареть – и цены поползли вверх. Такое понятие, как пенсия, рухнуло. Рухнуло безвозвратно. Сначала были надежды на накопительную систему – но сколько не накапливай денег, все равно они имеет цену, только пока на эти деньги работают люди. Деньги, в которые не вложен человеческий труд – всего лишь пустая абстракция, зафиксированная на банковском компьютере. И пенсии стали фикциями, все вынуждены были работать до последнего дня. Многие работы, которые были под силу лишь молодым, стало некому выполнять. И стало еще более страшновато и неуютно.

Педро каждое утро вставал на дрожащие стариковские ноги, чтобы отправится на работу. А он был еще молод по сравнению с другими, доживающими свои дни в Парадиз-Сити. .

С каждым днем город пустел. Двери в великолепные квартиры приходили заколачивать бригады, сплошь состоящие из стариков со слезящимися глазами и дрожащими руками. Забивая гвоздь, они отдыхали по пять минут после каждого удара молотком и перекидывались между собой скрипучими усталыми репликами. Зачем и для кого они стремились сохранить эти квартиры? Ведь некому было их унаследовать. Привычка к сохранению видимого порядка.

Педро сидел на скамейке, и вдруг почувствовал во всем теле какую-то терпкость, приторную слабость. По ногам и рукам прокатилась волна жуткого холода.

– Нет, – сказал он себе. – Я не могу себе этого пока позволить…

И слабость, словно послушавшись его, начала отступать. По охладевшим и онемевшим конечностям вновь начала двигаться кровь. Такие приступы с ним случались уже несколько раз, и он знал, что однажды, и даже довольно скоро наступит момент, когда приступ окончится вместе с ним.

– Нет, – вновь повторил он себе. – Еще не время.

Он растер руками занемевшие ноги и медленно поднялся. Коленные суставы болезненно скрипнули и по лицу Педро промелькнула болезненная гримаса, затерявшаяся среди морщин. Сегодня вечером он решил пойти к своей бывшей возлюбленной, Вивьен. Когда им было по сто лет, они случайно встретились на мосту через Юкон. Молодые, но уже с огромным грузом пережитых лет мимолетного счастья и разочарований. Он не помнит, какой по счету была Вивьен в длинном списке его жен и любовниц (за такое-то время, за более чем сто лет сколько их прошло – тем более, что в новом мире никто не относился к браку серьезнее, чем к очередной вечеринке), и не хотел даже знать, каким по счету был он в ее списке. Они просто встретились тогда на мосту. Она свесилась через мостовые перила и смотрела на широкие студеные воды реки, проходившие внизу, словно течение неумолимого времени. Была ранняя северная весна, и по реке проплывала зеленовато-голубая ледяная шуга. Он проходил мимо, и увидев ее, тоже оперся на перила и посмотрел вниз.

– Река… – почему-то сказал он протяжно, всматриваясь вниз.

Она повернула к нему лицо, и на ее лице отобразилось любопытство.

– Вы всегда любите провозглашать очевидные вещи? – улыбнулась она. Но ее глаза по прежнему были грустными…и очень красивыми.

– Да, а почему бы и нет. Для тех, кто прожил сто лет, многое становится очевидным.

– Вам тоже сто лет?

– Сто два, если быть точным. Что, выгляжу слишком молодо.

– Сейчас все в сто лет выглядят так же, как мы. Мне девяносто девять. Представьте, что было бы, если бы мы жили в старом мире.

– Да, девяностодевятилетняя старуха встретилась на мосту со стодвухлетним стариком. Ты была бы еще картина… – засмеялся он.

– Зато, представьте, если бы мы встретились в старом мире в нашем биологическом возрасте. Что бы тогда было.

– Мне было бы…э-э-э, постойте…Если сто лет – это тридцать, значит год…

– Где-то около четырех месяцев. Я уже когда-то подсчитывала. Может перейдем на ты, раз мы почти сверстники… Кстати, меня зовут Вивьен. А…тебя?

– Меня – Педро.

– Из Бразилии?

– Мой отец был из Бразилии.

– Наши родители. Порой так странно, что у нас были родители. Мне иногда кажется, что всех нас произвела на свет какая-то огромная-преогромная машина. Все одинаковые.

– Все разные.

– Это раньше были все разные. Когда я была маленькая, были младенцы, были дети, игравшие в песочнице, были прыщавые и проблемные подростки, были старики… Сейчас все примерно одинаковые…

– Ты скучаешь по старому миру?

– Не знаю. Когда мне было семьдесят, и даже восемьдесят, я об этом не задумывалась. Мы были молоды.

– Мы и сейчас молоды.

– Но мы все равно стареем. Сегодня я нашла в своей голове первый седой волосок. И мне стало страшно…

– Нам должно быть менее страшно, чем нашим родителям. У нас больше времени.

– Но у наших родителей были мы… – отрезала Вивьен.

Они молчали, смотря на то, как река все продолжает уносить льдинки. Льдинки все шли и шли… И медленно таяли, уносимые в океан. На их место приходили сверху по течению все новые льдинки – но приходила весна, и скоро не останется ни единой льдинки. Все они растают под горячим солнцем, и радостные рыбы и водные насекомые, освободившись от ледяной тюрьмы у себя над головой, будут праздновать весну. Они будут выпрыгивать из воды с задорным плеском, и наслаждаться жизнью. И Педро вдруг показалось, что они сами, все они, жители нового человечества, зараженные Н34 – это льдинки, бултыхающиеся и тающие в реке времени, в то время как идет весна.

– Может пойдем, пропустим по стаканчику чего-нибудь горячительного… Что-то зябко… – предложил Педро.

– Да, почему бы и нет. Только чур горячительное – это стакан горячего кофе. Все таки еще утро и у меня правило – не пить спиртного на первом свидании…

– Свидании? – Педро рассмеялся. – Не пить? Все как в старом мире. Боишься укоротить себе жизнь?

– Нет. Просто хочу ее прожить так, чтобы не было противно…

– Ну хорошо, кофе так кофе…

Они пили кофе и молчали.

Они пробыли вместе почти десять лет. Нет, конечно, за это время у него и у нее были увлечения. Но…это было почти десять лет. Затем она ушла от него… Затем вновь вернулась через пять лет и они пробыли вместе еще пять лет. Потом она ушла окончательно. И все же он до сих пор считал ее кем-то наиболее близким… Они ходили друг к другу в гости. Когда тебе сто двадцать лет, даже в новом мире на многое смотришь по-другому.

И сегодня у Вивьен был праздник. День бухгалтера. Ее профессиональный праздник. Он взял цветы, которые держал в левой руке, и опираясь на палочку, поковылял к метро.

Зайдя в квартиру, он увидел множество гостей. Все уже сидели за столом, который был сервирован. Во главе стола сидела старушка, довольно еще боевитая…

– Педро. Проходи… Сегодня у нас прекрасные отбивные.

– С Днем Бухгалтера, Вивьен!

Дрожащими руками он поднял букет цветов. На глазах Вивьен выступили горячие стариковские слезы. Она закрыла лицо руками, и ее голова начала слегка подергиваться. Морщинистые щеки стали влажными.

– Что это со мной?! – одернула себя Вивьен. – Все проклятая старость. Мы дожились до того, что уже сами не понимаем, почему плачем. Боже, Педро, почему?

– Почему что?

– Почему мы все такие?

Он промолчал, и стал потихоньку продвигаться к своему месту.

– Что же, давайте выпьем! За нас! – Вивьен высоко подняла бокал, который подрагивал в ее руках, и даже не замечала, как налитое вино, расплескиваясь, капало на белую скатерть.

Они выпили, и потихоньку начали стариковский ворчливый разговор. Вивьен сидела, задумавшись, а затем слегка откинулась назад. Гости продолжали что-то обсуждать, и, наконец, какой-то старичок поднял свой бокал:

– А теперь выпьем за гостеприимную хозяйку!

Все подняли свои бокалы. Кроме Вивьен. Она все так же безучастно смотрела поблеклыми глазами, глядя в пустоту. За столом повисла тишина.

Кто-то с сожалением покачал головой.

– Что же…– старик, который поднимал бокал за хозяйку, стушевался. – Что же. Выпьем все же за нее, пусть ее светлая память…

– Недолгая будет память… – грустно произнесла другая гостья. – Некому помнить…

Они молча выпили вино, и позвонили в бюро по вопросам жилищных проблем.

– Еще одна квартира освободилась… – прошамкал в аппарат звонивший. – Приезжайте, 98 Авеню, дом 13 дробь 889… Да, нужно будет убраться…

Педро отправился домой. Он шел едва-едва.

Надежда

Утром его разбудил звонок в дверь. Он удивленно протер глаза. Кто мог звонить, если во все двадцатиэтажном доме не заколоченной осталась только дверь его квартиры?

Он добрел до двери.

– Кто там?

– Извините, – голос принадлежал молодой девушке,– откройте, пожалуйста.

Педро подумал, что ему показалось. Он открыл дверь и на его пороге стояли молодая девушка и два парня. Они были чудно одеты в какие-то грубые одежды, похожие на мешковину.

– Вы галлюцинация… – то ли спросил, то ли утвердительно сказал Педро.

– Нет. Мы…сектанты.

– Какие сектанты?

– Те, которые отказались прививаться… То есть, то были наши прадедушки и прабабушки. Их еще выгнали из города.

– Они не только отказывались прививаться вирусом. Я помню те времена. Они были террористами и экстремистами. Они взрывали прививочные пункты и лаборатории по культивации Н34. Они убивали ученых и врачей, расклеивали повсюду свои дурацкие листовки… Они всех очень раздражали. Некоторых из них расстреляли, некоторых посадили в тюрьмы, а некоторых просто выгнали из городов. Я не думал, что кто-то из них выжил.

– Выжил. И родил наших дедушек и бабушек. И теперь…

– И теперь?

– Теперь мы пришли…

Педро рассмеялся…

– Это хорошо. Это чертовски хорошо, что вы пришли…Это просто отлично, что вы пришли.

– Нам казалось, что вы враждебно воспримете это…

– Почему же. Ваши прадедушки были правы, а мы заблуждались. Теперь вы – пинок нашей гордыне. Но вы, вы… настоящие! А теперь давайте я вас угощу чаем…

– Чаем?

– Да. А вообще, берите все, что вам нравится. Все, что вам нравится…

– Мы не грабители и не мародеры… – строго ответил юноша с жиденькой бородкой

– А я и не говорю, что вы грабители или мародеры… Кстати, сколько вам лет?

– Мне…– парень слегка стушевался, – мне уже двадцать…

– Будет… – поправила его девушка. – Это мой брат.

– А мне – сто сорок восемь…уже исполнилось. Неделю назад.

– Целых сто сорок восемь? – парень аж присвистнул. –У нас редко кто доживает до семидесяти. Мы почти дикари. Повезло же вам.

– Нет, это вам повезло…

Полет над дорогой (микроповесть)

Земля

Артерия трассы Хайдарабад – Суккур пульсировала горячей торговой кровью. Каждый день, будь он солнечным и влажно-жарким, словно страстное дыхание экватора, или дождливым и унылым, словно индийская мелодрама о неразделенной любви, асфальтобетонная полоса наполнялась новыми и новыми эритроцитами-автомобилями, переносящими грузы и людей из портового Карачи вглубь зеленнознаменного «Государства чистых». Громадные грузовики-контейнеровозы с англоязычными надписями на угловатых телах полуприцепов, важные машины-европейцы богатых граждан исламской республики, запыленные старые джипы местных жителей – все это мчалось, тащилось, тарахтело по асфальтовой дороге, идущей вдоль многоводного и воспетого в мифах Инда.

В нескольких километрах в сторону от дороги расположился небольшой поселок Сукудж, в котором, несмотря на явную близость цивилизации, царили преимущественно патриархальные нравы. Жизнь протекала тихо, без особых событий. Жили здесь в основном бывшие крестьяне, жизнь которых теперь была связана кровной связью с дорогой, проходившей рядом: теперь это были служащие бензоколонки и придорожной закусочной, гостеприимно распахнувшей двери перед каждым желающим. Однако богатства торгового пути, проходило мимо, как проходят мимо большинства людей возможности осуществить их истинные мечты, и поселок продолжал со смирением влачить свое существование в статусе придорожного нищего.

Ночь поспешно натягивала свое полупрозрачное сумеречное покрывало на сонные однотипные домики жителей Сукуджа. Люди, особенно мужчины, преимущественно не имеющие работы и слоняющиеся около чайханы, постепенно расходились по домам. И желтый свет в окнах их домов недолго поддерживал собственное существование, свидетельствуя о том, что из всех видов досуга наиболее популярным среди полуграмотных обитателей поселка остается сон и прочие занятия, не требующие электрического освещения.

Лишь в одном из домиков свет горел почти до полуночи. Это жилище, собранное из стандартных щитов и обшитое дешевым пластиком, принадлежало молодому инспектору автотранспортной полиции Пакистана Али Усуму. Он недавно окончил полицейскую школу и был, благодаря стараниям родственников, назначен в местное отделение по контролю за движением на трассе. Он принадлежал по своему к элите поселка, ведь такое назначение можно считать высшей милостью Аллаха для того, кто фактически вышел из трущоб. Его отец всю жизнь был мелким торговцем специями, и лишь под конец жизни смог себе позволить что-то большее, чем тарелка вареного риса с кунжутным маслом. Должность инспектора давала и устойчивый заработок, и многие другие привилегии, которыми наделен в восточной стране пусть и мелкий, но представитель власти. Его отцу пришлось отдать за обучение сына и его назначение свадебный выкуп, который был заплачен за всех четырех дочерей в семье. Благо, сестры Аль Усума отличались почти неземной красотой и отец их, несмотря на небольшое денежное состояние, пользовался уважением.

Вскоре траты старого Усума должны были окупиться. Али почти не сомневался, что он не только сможет обеспечить достойную старость своим родителям, но и наберет достаточно денег, чтобы жениться на девушке не только не менее красивой, чем были его сестры, но и из не менее уважаемой семьи. Он уже видел благосклонные взгляды не одной пары прекрасных девичьих глаз и добрые улыбки кандидатов в тести. Что же, дело за малым: жизнь идет по правильному руслу и ее течение обязательно принесет его к той или иной пленительной пристани.

Он не выключал свет, потому что допоздна составлял отчет о проделанной работе с тщательностью добросовестного работника: это обязательно должны были оценить – как ему казалось. И в своих честолюбивых мечтах он уже становился чуть ли не главой всей автотранспортной полиции Пакистана.

Лишь только взошло солнце, умытый и тщательно выбритый Али Усум садился за руль своей служебной «Тойоты» и ехал за напарником в соседний поселок, после чего, наспех (по восточным меркам) закусив парой свежих яиц и каким-нибудь кулинарным шедевром из закусочной соседа Джамаля, отправлялся на патрулирование своего участка трассы.

Стоял солнечный день, и остановив машину у поста, Усум невольно залюбовался глубоким, почти бездонным синевато-голубым небесным сводом над головой. Где-то в глубине его души жил художник или поэт, которого умиляли простые, но прекрасные явление простого земного существования

Небесный свод, раскинув свои руки

Обнял земли пылавший страстью стан

Родился мир, мир увлечения и скуки

Смешав печаль и радость пополам.

Они расположились в естественном укрытии на изгибе дороги, словно древние охотники, подкарауливающие добычу. Открылся сезон охоты на нарушителей, и пускай даже нарушители будут занесены в Красную книгу, никто не сможет запретить Али Усуму подстеречь очередного нерадивого владельца коня с двигателем внутреннего сгорания.

Недалеко располагалась недавно арендованная американцами военно-воздушная база Корай, и то и дело в небе, совсем низко пролетали серебристые американские бомбардировщики или штурмовики, идущие на посадку. Их появление вносило диссонанс в торжественную гармонию ликующего от собственной совершенной глубины и теплых солнечных лучей восточного неба, высокого и меняющего свои лики, словно искусный актер. Самолеты же напоминали своими силуэтами назойливых мух.

Небо

Поднявшись ночью в воздух с базы Корай, звено американских истребителей-бомбардировщиков отправилась на бомбежку заранее разведанных спутником целей в горных ущельях Афганистана. Вновь какой-то героиновый генерал вступил в конфликт с силами США, заявив о своей приверженности традиционному исламу: и правительство решило устроить его показательную порку. Красные маки, восхитительно красивые в розово-золотистых отсветах утренней зари, образовывали живописные поля-террасы, порой служащие ориентиром для пролетающих носителей смертоносного груза.

Ущелья, подъемы и коридоры из скалистых гряд – они летели среди них, почти прижимаясь к земле. У генерала – наркоторговца вполне могли оказаться на вооружении какие-нибудь устаревшие, оставшиеся еще после советской 40-й армии зенитно-ракетные комплексы, которые, несмотря на возраст, вполне способны попортить нервы любому пилоту.

. Питер Вивекс, пилот ВВС США с 1990 года, неоднократно участвовал в различных операциях над другими странами. Начиная от «Бури в пустыне», налетов на Ливию и заканчивая второй американской войной в Персидском заливе. Он был одним из опытнейших пилотов, одинаково уверенно действующих и в воздушном бою, и прежде всего в противостоянии с наземным противником. Он давно подумывал об отставке, но какая-то невидимая нить удерживала его от окончательного ухода с военной службы. Основой этой прочной нити была невозможность найти себя на гражданке. Он был признанным ассом, и как бы ему это не надоело, ничего другого столь же хорошо он делать не умел и не хотел, а праздная жизнь на армейскую пенсию рождала в нем приступы депрессивной меланхолии, которую он невольно начинал топить в бутылке. Сразу после Югославии он думал уйти, но двух месяцев без занятий ему хватило, чтобы понять – без армии он ничто.

Они на минимальной возможной скорости подлетели к объекту и пустили кассетные бомбы, которые должны были рассыпаться на мириады осколков в сплошном ковре огня. На обоих склонах ущелий вспыхивали, словно отблески электросварки, отчаянные очереди крупнокалиберных зенитных пулеметов ДШК. Но они не представляли непосредственной угрозы.

Внезапно в радиомикрофоне раздался хриплый и испуганный возглас Дуайта, пилота, идущего последним в звене.

– Сзади две ракеты! Уходим…

Но уйти ему не удалось. Ракета, пущенная вдогонку засевшим на вершине моджахедом, оторвала хвост машины, и она рухнула вниз, добавив свои пылающие обломки в тот хаос, который сделали на земле кассетные заряды. Растерявший Коуэлл, еще совсем молодой и недостаточно опытный, в панике заложил крутой противоракетный маневр, совершенно позабыв о том, что они летели в узком коридоре между двумя горными грядами. Через полоборота, не набрав достаточной высоты, он оторвал себе крыло о вершину горы.

Отстреливая огненные снопы термических ракет, призванных обмануть инфракрасные головки самонаведения, он форсировал двигатели и резко повернув на обратный курс, в упор расстрелял из бортовой пушки моджахеда-зенитчика. Это были эмоции, причем опасные эмоции. Так нельзя было поступать: но он, опытный пилот, потрясенный смертью товарищей, нарушил предписание.

Угнетенный и подавленный он возвращался на базу.

Молния

Несмотря на ожидания, обилия нарушителей не было. Становилось скучно смотреть на бесконечный поток машин, тянущийся по асфальтированной дороге. Солнце было уже почти в зените и приближалось обеденное время. Напарник Али Усума протирал лоб влажным платком, предвкушая скорый отдых в прохладе гостеприимной закусочной Джамаля за стаканом чего-нибудь прохладительного. Затем он взял в руки радар, которым измеряют скорость и несколько раз лениво направил его в сторону протекающего мимо транспортного потока. Но никаких нарушений, все ехали с дозволенной скоростью.

Вдалеке показался самолет, заходящий на посадку. Он возвращался из Афганистана или Ирака, так как шел с запада.

– Интересно, с какой скоростью летаю эти американские жестянки? – со скучающим видом поинтересовался напарник.

– Давай замерим. Наверняка с него можно будет содрать крупный штраф – прыснул со смеху Али. Несмотря на жару, настроение у него было хорошее. Вечером его пригласил к себе староста поселка, и не иначе как на смотрины дочери. Али открыл дверь, и высунув радар, направил его в сторону подлетавшего истребителя. На лице у него было такое выражение, как будто он действительно собрался выписать летевшему американцу штраф за превышение скорости.

Вивикс даже не успел заметить как на его панели приборов вспыхнула лампа, предупреждающая о том, что самолет подвергается активной радиопелегации, и не мог успеть предотвратить автоматический пуск ракеты «воздух –земля» по обнаруженному радару. Техника сама все решила в сотые доли секунды, не разбираясь в том, кто прав, а кто нет. Ракета соскользнула с направляющих и устремилась вниз, словно змееподобная молния, и ее хищная мордашка выражала лишь кровожадное желание выполнить собственное предназначение: уничтожить. В ней было что-то от самоубийственности лосося, поднимающегося к нерестелищам: у того в самой его сущности была заложена смерть ради жизни других, а у ракеты сущность была – смерть ради смерти других.

Наверное, Али и его напарник не успели даже что-либо подумать, как их машина превратилась в пылающую груду исковерканного металла. Проходящий рядом грузовик отбросило ударной волной так, что он едва не перевернулся, а его стекла рассыпались мелкой крошкой по асфальту.

Вивер обнаружил пуск антирадарной ракеты и не сразу понял, что произошло. Почему произошел пуск? Неужели здесь, возле базы в Пакистане, засели террористы с зенитно-ракетными комплексами. Или это просто ошибка аппаратуры. Но если так, то куда угодила ракета?