Глава 1

Далила.

От шеи до пяток меня покрывает прозрачная белая ткань. Я не отрываю глаз от грязной тропы впереди, пока двигаюсь в темноте, моя тонкая рубашка – маяк в ночи, делающий меня легкой добычей для всякого рода хищников. Я стараюсь не дрожать. Размеренная ходьба становится моим миром, моей единственной целью. Один шаг, потом следующий.

Я не могу думать о потрескивающих ветвях, шагах сквозь хрустящие листья, тихом пении, плывущем в холодном воздухе, и о женщинах впереди и позади меня. Нет. Только мои собственные шаги. Замерзшая земля под моими босыми ногами. Тропа, которая уводит меня все глубже и глубже в лес.

Мы продолжаем двигаться вперед. Мы хотим, чтобы нас сковал, владел, двигал только дух нашего Бога. И наш Бог помазал одного на земле, чтобы воплотить Его добрую волю. Пророк Леон Монро.

Когда я подхожу к костра, оранжевые языки пламени мерцают над моими грязными ногами и поднимаются вверх, играя на мягкой ткани моей ночной рубашки. Хотя я одета, но я голая. Я вхожу в круг людей, одетых в белые брюки и рубашки – святые люди, подобранные лично Пророком.

Я следую за девушкой впереди меня, пока все мы не выстраиваемся в круг, зажатый между огнем и мужчинами снаружи. Это новый круг ада, обещающий мучительный ожог, куда бы я ни пошла.

Женщина в черном протягивает каждой из нас небольшой кувшин с водой. Я склонила голову, я не смотрю ей в глаза, когда она приближается. Но я уже знаю, кто она. Рахиль – первая жена Пророка. Ее хромота выдает ее. Я беру кувшин, его вес скрывает дрожь в моих руках.

Сильный голос заглушает пение:

– Мы благодарим Бога за эту щедрость.

– Аминь, – хором отвечают мужчины.

– Мы помним Его заповедь «Плодитесь и умножайтесь». В знак нашего послушания Его воле мы берем этих девушек под свою опеку, свою защиту. Мы также берем их в свои сердца, чтобы лелеять их, как будто они нашей крови.

– Аминь.

Его голос становится громче:

– Как Ревекка была призвана Господом выйти замуж за сына Авраама, так и эти девушки были призваны служить благочестивым людям, собравшимся здесь сегодня вечером.

Передо мной останавливается пара тяжелых ботинок. Легкое прикосновение к подбородку заставляет меня поднять голову, и я встречаюсь взглядом с парой темных глаз. Пророк всматривается в мою душу.

– Ты помнишь сказку о Ревекке, сестра?

– Да, Пророк.

– Я уверен, что такое дитя Божье, как ты, знает все истории из Библии. – Он улыбается, его белые зубы блестят, как у скелета.

– Да, Пророк.

– Женщина была очень красивой, девственницей; ни один мужчина никогда с ней не спал. Спустилась к источнику, наполнила кувшин и снова поднялась.

– А что потом случилось с Ревеккой?

– Ее забрал слуга Авраама.

– Это правильно. – Он наклоняется ближе, его взгляд проникает в мой.

Меня охватывает дрожь. Он смотрит на мою грудь, ухмылка скручивает уголки его губ, когда он видит мои твердые соски сквозь прозрачную ткань.

Он отпускает мой подбородок и отступает, продолжая свой круг, рассказывая о судьбе Ребекки. Я украдкой смотрю на человека, стоящего напротив меня. Светлые волосы, голубые глаза, спокойное выражение лица – младший сын Пророка. Меня охватывает что-то вроде облегчения. Было бы не так уж плохо стать послушницей монастыря Ноа Монро. По слухам, он был добрым и даже нежным. Я позволила своему взгляду скользнуть по мужчине, стоящему слева от него. Темные волосы, еще более темные глаза и ухмылка, как у его отца, когда он смотрит на меня – Адам Монро. Я опускаю взгляд и молча жалею Деву справа от меня.

– Мы будем держать вас в безопасности. Вдали от монстров этого мира, которые попытаются использовать вас, чтобы разрушить невинное совершенство, которым обладает каждый из вас. Вспомните историю Дины: «Когда Сихем, сын Хамора Хивитянина, правителя той области, увидел ее, он взял ее и изнасиловал». То же самое и с любым мужчиной, не входящим в этот круг. Они заберут вас, сделают больно и выбросят, как только испортят ваше тело и сердце. Только в монастыре можно без страха вести мирную жизнь.

Интересно, слышала ли Джорджия такую же речь? Должна была. Как долго они позволяли ей жить после этого ритуала? Мысль бурлит внутри меня, на удивление сильная, и ненависть начинает преобладать над моей кроткой личностью. Прерывая размышления на долю секунды, я снова смотрю на Адама Монро. Неужели он был тем, кто перерезал ей горло? Неужели его большие руки совершили невыразимое насилие над Джорджией, пока она была еще жива?

Он хмурится, глядя на дрожащую Деву, стоящую перед ним, затем переводит взгляд на меня. Его глаза слегка округляются, и я снова фокусируюсь на грязи, затем закрываю глаза. Я не должна был этого делать. Я молча ругаю себя, пока Леон – нет, он Пророк – пока Пророк продолжает свой урок о безопасности Монастыря. Я позволила своей маскировке вернуться на место. Я преданная последовательница Пророка и горячая дева монастыря. Гул моих мыслей становится все громче, и я понимаю, что Пророк замолчал.

Я открываю глаза и смотрю на Деву слева от меня. Она подняла кувшин, ее глаза все еще были опущены. Я делаю то же самое.

– Вода означает подношение Девы ее Защитнику. Праведник – тот, кто научит ее и поведет в свете Господа Бога нашего. Защитник освящен Богом, и его решения всегда будут приниматься в интересах Девы под его защитой. Как Бог наставил в Бытии, мужчина – лидер, женщина – его помощница. И так будет здесь. Защитник – с Богом в сердце – поведет свою Деву и покажет ей пути истинно верующих.

– Аминь. – Мужские голоса, кажется, стали громче, голоднее.

– А теперь, девушки, принесите себя в качестве сосудов, предназначенных нести знание и свет нашего Господа вашему Защитнику.

Трясущимися руками я протягиваю кувшин. Короткое прикосновение пальцев к моим, и вес исчезает. Через несколько секунд осушенные кувшины пролетают над нашими головами и врезаются в огонь за нашими спинами. Первобытный рев вырывается из людей – волков, жаждущих крови.

– Защитники, отведите своих нежных ягнят обратно в Монастырь, где мы примем их в стадо.

Появляется рука широкой ладонью вверх. Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе, что Ной хороший парень. Взяв его за руку, я поднимаю глаза и обнаруживаю, что передо мной не тот мужчина. Ной уводит другую девушку от костра.

Ухмылка Адама темнеет, когда он слишком крепко сжимает мою руку.

– Хорошо, ягненок?

Глава 2

Адам.

Монастырь – обширный комплекс бревенчатых домиков – виден сквозь деревья. Я тащу Деву за собой, ее босые ноги скользят по сухим листьям и сосновым иголкам. Она не жалуется. Они никогда этого не делают. Маленькая армия девушек моего отца поначалу всегда ведет себя идеально. Проблемы начнутся не раньше, чем сегодня вечером.

Выходим из леса, и она ускоряет шаг. Остальные Защитники и Девы следуют за нами, ни одна из женщин не издает ни звука, а мужчины кряхтят и смеются.

Я подгоняю свою Деву:

– Поторопись.

Она сначала сопротивляется моей хватке, затем, кажется, смиряется и позволяет мне тащить ее в монастырь. Небольшой намек на искру вспыхивает в ее глазах, а затем быстро гаснет. Я видел это на огненном ритуале – в большом театре, который мой отец любит устраивать каждый год, когда у нас появляется новый урожай Дев. Я поменялся с Ноем из-за того намёка на что-то спрятанное внутри этой Девы, но, вероятно, с моей стороны это был глупый выбор. В конце концов, она записалась в монастырь. В ней не было ни стержня, ни острого ума. Еще один ягненок на заклание. Эта мысль заставляет меня стиснуть зубы, когда я втаскиваю ее в дверной проем, ведущий в банкетный зал.

Несколько Сестер становятся на колени в стороне, рядом с ними стоят миски с теплой водой.

– Вымойся! – Я подталкиваю к ним свою Деву и указываю на ее грязные ступни.

Она следует моим приказам, как послушная маленькая просительница, приподнимая свою рубашку и позволяя одной из Сестер стереть грязь. Когда я впервые заметил ее идущую между деревьями, она показалось мне слабой. Фея с белыми волосами и бледной кожей, казалось, плыла по тропинке. Наблюдая за ней сейчас, я понимаю, что у нее серые глаза, которые стали твердыми, как кремний, когда она смотрела на меня во время ритуала. Мне показалось, что я почувствовал в ней что-то большее… Легкий вызов. Но этого не может быть. Если она была достаточно тупой, чтобы поддаться чуши моего отца о «избранных» и бросить свою жизнь ради Монастыря, у нее никак не могло быть настоящих колес в ее голове. Просто слепая преданность, невежественное поклонение и глупая вера.

Сестра вытирает ноги девушки. Она выглядит молодо, лет на двадцать. Среднего роста, хрупкого телосложения, светло-розовые соски под ее рубашкой и талия, которая сужается, прежде чем расшириться до полных бедер. Свет проникает между ее бедер, давая мне представление о ее лоне. Одной маленькой подсказки недостаточно. Я хочу больше.

– Подойди! – Я протягиваю руку.

Она нерешительно смотрит на Сестру.

– Я сказал, подойди!

Снова вспышка неповиновения, но она прячет ее и сует свою маленькую ладошку в мою. Интересно.

Остальные начинают входить, Сестры моют девушкам ноги, пока мужчины ждут, их когти отчаянно нуждаются в мягком прикосновении новой плоти.

Я провожу свою Деву в Банкетный зал. Сестры украсили его для церемонии: белые ткани покрывают столы, свисают с деревянных балок и драпируют платформу в передней части комнаты. Знакомый трон находится в конце сцены, яркие бархатные подушки больше подходят для захудалой комнаты с шампанским. Свечи горят в черных кованых люстрах над головой, искусственный антиквариат смешан с современными аналогами и электрическое освещение. В конце концов, это шоу.

Грохочущий голос моего отца эхом разносится по комнате, темные углы жадно пожирают его слова.

– Добро пожаловать, Девы. Добро пожаловать в ваш новый дом.

Он входит, все смотрят на него так, как ему нравится.

– Все ваши потребности будут удовлетворены. Только вам, Сестрам и Защитникам разрешено входить в священное пространство Монастыря. Каждой из вас будет выделена комната и даны задания по дальнейшему служению Богу. Но об этом позже. Сейчас мы празднуем ваше прибытие!

Он идет по центральному проходу, Девы следуют за ним, опустив глаза. Моя Дева, кажется, забывает о себе и приподнимает подбородок, наблюдая за сценой, как будто она не является ее частью. Я отучу ее от подобных представлений. Дева спотыкается, затем восстанавливает равновесие, становится в очередь и идет в переднюю часть комнаты.

Мой отец берет первую девушку за руку и ведет ее по трем ступеням к белой платформе. Он ждет, когда все девушки встанут и займут свои места. Ягнята терпеливо ждут, когда им перережут глотку. Я стою в тени, в то время как другие мужчины выстраиваются в очередь, практически у меня текут слюнки.

– Почему ты решил поменяться местами? – шепчет мне .

– Точно сказать не могу. – Я сосредотачиваюсь на своей Деве.

Мой отец читает проповедь об Эстер, его голос давно стал для меня не более чем фоновым шумом.

– У нее странный вид. – Ной сует руки в карманы, смиряясь с ежегодными песнями и танцами нашего отца. – Я почти с нетерпением ждал ее.

– Она просто очередная идиотка. Как и все они. Съедает ложь отца и просит еще одну порцию.

Ной вздыхает, но не комментирует мое богохульство.

– Я не знаю, готов ли я еще на год этого. Я трачу так много времени на бизнес.

– Выхода нет. – Я хмуро смотрю на отца, который рассказывает свою историю о старых королях, нуждающихся в молодых девственницах. – Он говорит, что это бонус, понимаешь? Но это просто рутинная работа. Еще одна долбаная работа, которую нужно сделать.

– И эта работа не окупается. По крайней мере, для нас. – Ной качает головой.

– Ни хрена. – Я скрещиваю руки на груди, переводя взгляд на свою Деву. Ее волосы закрывают лицо тонкими занавесками, руки сжаты, как будто она знает, что приближается что-то плохое.

Она понятия не имеет.

– Итак, в честь Господа, Бога нашего, я дам каждому из вас ваши новые имена. – Мой отец подходит к трону и садится со снисходительной улыбкой на лице. – Иди ко мне. – Он указывает на первую девушку.

Она подходит, чтобы доставить ему удовольствие.

– Сними свою одежду, моя дорогая, и я приму тебя как ребенка и дам тебе имя, которое Бог предназначил для тебя. – Он облизывает губы. Волки кружатся ближе к сцене.

Девушка моргает.

– Голой?

– Да. Вы перерождаетесь. Все дети приходят в этот мир невинными и обнаженными.

Мой отец утверждает, что это совершенно нормально – просить молодую женщину раздеться перед ним и группой незнакомцев.

Но девушка под его чарами. Она искренне верит в то, что говорит правильно. Медленно она поднимает сорочку, обнажая прядь темных волос внизу живота и полную грудь с коричневыми сосками.

Это дар моего отца – он может сказать толпе из десяти тысяч человек, чтобы они перестали пить молоко, начали принимать витамины, прекратили вакцинацию своих детей, начали носить одежду розового цвета, и они это сделают. Он может сделать абсурд разумным. Люди верят, что у него прямая связь с Богом. А почему они этому верят? Потому что он сказал им. Его дар проявляется по-разному, и одним из них является ежегодный урожай Дев в «Небесном служении».

– Дитя мое, ты действительно благословленна. – Он скользит похотливым взглядом по всему ее телу. – И из-за этого твое имя будет…

– Мэри. – Ной закатывает глаза. – Первая всегда Мэри.

– Мэри. – объявляет мой отец.

– Спасибо, Пророк. – Она тянется к своей одежде.

– Нет, моя дорогая. Гордись своими сестрами. – Отец указывает на следующую девушку, когда Сестра забирает из рук девушки ее рубашку.

В течение следующих десяти минут каждая девушка должна раздеться, обнажая свое тело, пока мужчины смотрят. В этом году вербовщики сделали удачный выбор, промывая мозги в основном привлекательным женщинам в программе «Монастырь» с обещаниями безопасности, мира и сестринства. В коммерческом предложении не учтены несколько ключевых элементов, но они все узнают достаточно скоро.

Когда наступает очередь моей Девы, я настораживаюсь.

Она подходит к моему отцу и, в отличие от других девочек, снимает рубашку еще до того, как он попросит, и бросает ее на пол. Для такого человека, как мой отец, это знак веры в него, преданности монастырю. Но я считаю это тем, что есть – открытым «пошел ты на хуй» моему отцу. Она лицом к лицу встречает вызов.

– Ты, моя дорогая, священна. Просто посмотри на себя. – Отец вертит пальцем, и она поворачивается по его команде. Ее длинные белые волосы спускаются по спине, светло-розовые соски напряглись в прохладном воздухе, а между ее бедер видны светлые кудри. Ее серые глаза остаются скрытыми от меня. Я хочу их увидеть. Увидеть ее. Не ее тело, а то, что кипит внутри.

– Подойди ближе. – Мой отец берет ее за руку и тянет, пока их колени не соприкасаются. Он подносит язык к губам.

Мои руки сжимаются в кулаки. Сейчас не его время. Мое.

– Что с тобой? – Ной, должно быть, наблюдает за мной. – Ты весь напряжен.

– Я в порядке.

Я разжимаю пальцы, когда отец спрашивает:

– Кто твой Защитник, милая девочка?»

Она поворачивается ко мне, ее взгляд с легкостью находит мой. Отец следует за ее взглядом.

– Ной? Адам?

Я киваю.

– Хорошо. – Он снова сосредотачивается на ней и сжимает ее талию, его руки оскверняют ее гладкую кожу.

Она не вздрагивает.

– Думаю, здесь мне нужно немного отклониться. Назову тебе имя, которое подойдет любой, кому приходится иметь дело с Адамом каждый день. – Он дарит ей утешительный взгляд. – Конечно, не то чтобы он тебя обидел. В конце концов, он Защитник. Хммм.

Мне хочется ударить его по его самодовольному лицу даже больше, чем обычно, и это о чем-то говорит.

– Как насчет того, чтобы называть тебя Далилой? – Его руки скользят ниже по ее бедрам.

– Спасибо, Пророк. – Если бы вы были невнимательны, вы могли бы пропустить слабую дрожь в ее голосе. Я прекрасно это слышу.

– Давай, давай. – Он позволяет своим рукам опускаться, и она отступает в очередь обнаженных девушек.

– Бог добр. – Отец встает и указывает на Сестер. Они бросаются вперед с золотыми платьями в руках и помогают девушкам их надеть.

По окончании представления мужчины расходятся и садятся за столы, их грубые голоса заглушают тихую болтовню на сцене.

– Когда он перестанет это делать? – Ной зевает и жестом указывает на свою Деву. Она идет, как послушная собачка, ее золотое платье облегает ей щиколотки.

– Я полагаю, когда девушки перестанут влюбляться в это дерьмо.

Дева Ноя потрясенно посмотрела на меня, прежде чем снова уставиться в пол.

Ной наклоняется ближе.

– Не позволяй Отцу слышать, как ты говоришь такое.

– Я осторожен.

– Я знаю. Но мы не можем рисковать.

– Я знаю. – Я отхожу от него, игнорируя любые предупреждения, которые он хочет добавить. Моя дева, Далила, стоит на краю сцены, золотое платье придает ей еще более неземной вид.

– Иди сюда! – Я беру ее за руку и подтягиваю к ближайшему столу. Она сидит напротив меня, не произнося ни слова.

Кем она была до того, как приехала сюда? Я должен изучить ее дело. Многие девушки, проявившие интерес к монастырю, были из неблагополучных семей и, прежде всего, имели серьезные проблемы с отцами. И этим мой отец воспользовался в полной мере. Кто такая Далила? Еще одна сломанная шестеренка в колесе?

Это не имеет значения, напоминаю я себе. Кем она была, значения не имеет. Потому что теперь она в монастыре. Скорее всего, она не заметила этого, когда мы вошли, но у каждой двери с внешним доступом есть кодовые замки, повсюду установлены камеры и аналогично контролируются окна. Как только верные просители попадают в лапы моего отца, они не уходят. Во всяком случае, не на своих условиях.

– Как тебя зовут? – Вопрос слетает с моих губ, хотя он должен был остаться в стороне от всех забытых вещей, которые были у меня в голове.

– Далила. – Звук едва доходит до моих ушей.

– Твое настоящее имя.

– Далила.

– Блядь. Я откидываюсь на спинку стула, глядя на нее.

Она не встречает моего взгляда, ее маска послушания остается на месте.

– У нас есть еще одна небольшая церемония, прежде чем вы, девочки, сможете уединиться на ночь.

Ко мне подходит отец, рядом с ним Абигейл с маленьким зеленым устройством в руке.

– Я уверен, что вы готовы к этому. – Он ухмыляется мне.

Я протягиваю руку Далиле.

Она смотрит на нее, как на ядовитую змею.

– Возьми мою руку.

Она смотрит на моего отца.

– Не смотри на него. Посмотри на меня. – Мой голос ровный, но интонации – смертоносны. Показывать слабость перед отцом – не вариант.

Она протягивает нежную руку. Я беру ее своей, прекрасно осознавая, что каждая Дева в комнате наблюдает.

Абигейл, седеющие волосы которой собраны в тугой пучок, заряжает пластиковый пистолет.

– Держи ее.

Я тяну Далилу через стол. Она вскрикивает от удивления, но я не отпускаю. Вместо этого я поднимаюсь и прижимаю ее руку обеими руками. Спустя всего секунду борьбы она становится спокойной, как будто кто-то щелкнул внутри нее выключателем. Она быстро учится, приспосабливаясь к насилию, которое царит в этом месте.

– Будет только секунду больно, малышка. – Мой отец проводит рукой по ее волосам, касаясь моих.

В тот момент я ненавижу его больше, чем когда-либо.

– Вот так. – Абигейл приставляет конец пистолета к плечу Далилы. – Будет больно, но с тобой все будет хорошо. – Она нажимает на широкий спусковой крючок, и микрочип скользит под бледную кожу. Затем Эбигейл берет шприц из подноса, который держит другая Сестра. – Это чтобы остановить твое ежемесячное проклятие. Мы ценим здесь чистых женщин.

Далила не издает ни звука, ее напряжение – единственный проявление того, что обе инъекции причиняют боль. Точка проникновения трекера немного кровоточит, поэтому Абигейл накладывает повязку.

– Отлично сработано. – Отец гладит Далилу, как будто она верная собака, принесшая ему призовую утку.

Они переходят к следующей девушке, и Далила садится и прижимает ладонь к своей руке.

Одна из ближайших девушек наклоняется, чтобы шепнуть другой. Сестра спешит со своего места вдоль стены и шагает между ними, на ее лбу лежит глубокая морщина.

– Ни слова, когда присутствует Пророк, если только он не говорит «пожалуйста» или «спасибо». – Она не достает свою палку и не бьет болтушку.

Еще нет.

Глава 3

Далила.

Я иду за Адамом по длинному коридору. Двери через равные промежутки открываются налево и направо, и Сестры стоят у некоторых из них, скрестив руки перед собой, опустив глаза. Мне не нужно видеть их лица, чтобы знать, что меня ждет. Мои инстинкты призывают меня бежать. Но я не могу. Я не уйду, пока не получу то, за чем пришла. Я заставляю свой страх отойти на второй план.

Пройдя примерно сто ярдов, Адас поворачивает направо и толкает двойные двери. Спиннер стоит внутри комнаты. Она молода, может быть, ей даже нет двадцати пяти, и шрам пересекает ее лоб и исчезает под светлыми волосами.

– Какая ее? – спрашивает Адам, нетерпеливо сокращая промежутки между словами.

Сестра поворачивается и ведет нас по коридору. Я насчитала дюжину дверей, каждая из которых названа в честь книги Библии. Она указывает на дверь Псалмов, и Адам протискивается мимо нее в комнату.

Что-то холодное ползет по моему позвоночнику, сжимая и лишая меня возможности двигаться. Если я войду в эту комнату, что будет? Ничего хорошего. Но это то, на что я подписалась. У меня нет иллюзий, как у некоторых других девушек. Монастырь – не рай, это тюрьма, и я вошла прямо в нее. Это просто стальные прутья за моей спиной.

– Тебе лучше следовать, – шепчет Сестра.

Я смотрю на нее, но она бесстрастна.

– Далила. – Низкий голос Адама несет больше, чем намек на угрозу. – Иди сюда.

Я напрягаюсь и вхожу в комнату. Адам сидит на кровати, глядя на меня. Комната больше, чем я привыкла. Маленькая ванная справа, шкаф – слева. Мебель простая и гармонирует с декором бревенчатой хижины. Кровать накрыта белым покрывалом.

– Закрой дверь. – Он не сводил с меня взгляда.

Я делаю, как велено. От щелчка ручки по спине у меня ползут мурашки.

– Подойди, – он указывает на пол перед собой.

С трудом сглотнув, я встаю перед ним. Он смотрит на меня темными и бездонными глазами. Настолько похожими на глаза его отца, что у меня подступает тошнота к горлу.

– На колени. – Он постукивает ногой по бледно-голубому ковру.

Жар разливается по шее и щекам.

Он это видит и ухмыляется.

– У меня никогда не было девушки, которая не выполняла бы то, что ей сказали.

Дерьмо. Я не могу выделяться. Единственный способ, который может сработать, – это слиться с другими девушками.

Медленно опускаюсь на пол, не сводя глаз с ковра.

– Ближе. – Он протягивает руку и берет прядь моих волос, растирая ее между большим и указательным пальцами.

Я подхожу ближе. Он раздвигает колени шире и тянет меня за волосы.

– Ближе.

Я стискиваю зубы, но подчиняюсь, двигаясь, пока не оказываюсь между его ног, мое лицо на уровне его живота. Я не смотрю вниз.

– Как тебя зовут?

– Далила. Я вздрагиваю, когда он снова дергает меня за волосы.

– Какое твое настоящее имя?

Я смотрю на него.

– Далила.

Его ноздри раздуваются, а глаза расширяются. Я быстро опускаю взгляд.

– Ты отличаешься. – Он обеими руками гладит меня по волосам. – Я имею в виду, очевидно, ты выглядишь необычно. Альбинос или что-то в этом роде?

Меня так звали подлые дети с первого класса. Моя кожа и волосы – результат генетического дефекта, близкого родственника альбинизма, но ему не нужно об этом знать. Я всю жизнь сталкивалась с грубыми комментариями о моей странной внешности. Я могу справиться с его.

– Такие белые. – Он изучает мои волосы. – Как у феи.

Я остаюсь неподвижной и молча надеюсь, что он потеряет интерес, что внимательное изучение моих волос станет концом вечера и он оставит меня в покое.

Проходит еще несколько мгновений, затем он откидывается назад.

– Снимай платье.

Боже, это было так сложно сделать в первый раз в комнате, полной глазеющих мужчин. Теперь, в тихой комнате с одним мужчиной, это кажется бесконечно трудным.

Он постукивает по маленькой пряжке спереди на ремне.

– Ты узнаешь, что тебе нужно подчиняться мне. Каждый раз. Немедленно. Я сделаю тебе поблажку сегодня вечером, так как мы впервые вместе, но с этого момента, когда я говорю тебе что-то делать, ты делаешь это. Без колебаний. А теперь сними платье.

Мои губы дрожат, когда я наклоняюсь и вытаскиваю золотую ткань из-под колен, затем снимаю ее через голову. По моей коже пробегают мурашки, когда прохладный воздух щекочет тайные места, но я не буду плакать. Я бросаю ткань рядом с собой, затем снова смотрю на его живот, хотя теперь мои глаза прикованы к блестящей серебряной пряжке.

– Хорошая овечка. – Он прижимает указательный палец к моему подбородку и переводит мой взгляд на свое лицо. Квадратная челюсть, острый нос, полные губы, темные волосы и непроницаемые глаза – он красив. Я предполагаю, что сатана тоже красив.

– Каждый раз, приходя в гости, я ожидаю, что ты немедленно разденешься и преклонишь передо мной колени. Ты не задаешь вопросов. Ты не сомневаешься. Понимаешь? – Его взгляд скользит по моим губам.

– Да.

– Хорошо.– Он отпускает мой подбородок, и я снова смотрю в пол.

Он цокает языком.

– Не прячься от меня. Всегда смотри мне в глаза, когда я говорю с тобой.

– Но Сестры сказали нам никогда не…

– Когда мы находимся в этой комнате, мы делаем это по-своему. – Он бросает взгляд на вентиляционное отверстие в потолке, затем снова сосредотачивается на мне. – Я твой Защитник. Я бы никогда не сбил тебя с пути.

Я снова встречаюсь с его взглядом, чувствуя, как его вес опускается на меня, унося меня в бездну, полную темных фигур и движущихся теней.

– Хорошая овечка. – Ухмылка играет на его губах. – А теперь открой рот.

Я не заплачу. Я не заплачу. Я открываю.

Он хмурится.

– В следующий раз быстрее. И шире.

Я раздвинула челюсти, отрывая губы от зубов.

– Лучше. – Он скользит двумя пальцами мне в рот, надавливая на мой язык. – Ты когда-нибудь раньше брала мужчину в рот?

Я слегка качаю головой.

Его ухмылка расцветает:

– Лжешь.

Паника грозит сжать мне горло. Попадание в монастырь требовало девственности. У меня это было в техническом смысле, что якобы «подтвердилось» на экзамене, обязательном для всех абитуриентов. Девственница? Да. Святая? Нет.

– Сколько членов ты отсосала, ягненок? – Он надавливает сильнее, его пальцы скользят ближе к моему горлу.

Я задыхаюсь, но он не убирает пальцы. Мое ущелье усиливается, больше от воспоминаний, чем от всего, что он со мной делает.

– Сколько?

– Один, – говорю я.

– Один? – Кажется, удовлетворенный, он отступает. – Оставь рот открытым.

На языке скапливается слюна, но глотать я не могу.

Он смотрит на меня сурово, без жалости.

– Ты хоть представляешь, что тебя ждет? Что сделает с тобой год в этом месте? Что я с тобой сделаю?

Я не могу ответить. Но я хочу сказать ему, что не боюсь. Что я сделаю все необходимое.

–Ты дура, что пришла сюда. – Он вздыхает. – Закрой свой рот.

– Сестра! – Его внезапный крик заставляет меня подпрыгнуть.

Дверь открывается, и входит блондинка со шрамами.

– Да сэр?

– Начни тренировку горла завтра. Ее рвотный рефлекс нуждается в доработке.

Она кивает.

– Да сэр.

– Убирайся.

– Да сэр.

Она исчезает, и дверь снова закрывается.

– Встань на кровать и раздвинь ноги.

Колени слабеют, но я пытаюсь встать. Он не помогает, просто смотрит холодными глазами, которые, кажется, ничего не упускают. Унижение пронзает меня, поскольку он относится к моей наготе как к банальности, как будто в этом, во всем этом нет ничего плохого.

– Далила, ты испытываешь мое терпение. – Его рука снова тянется к пряжке ремня.

Я подхожу к дальнему краю кровати и сажусь, затем заставляю себя лечь. Сказать моим ногам разжаться – это одно, а то, что они действительно следуют команде, – совсем другое.

Адам встает у изножья кровати, его лицо нахмурено.

– Раздвинь их.

Мой подбородок дрожит, и я начинаю сомневаться, что смогу это делать.

Он расстегивает свой ремень и медленно вытаскивает его из петель с шипящим звуком. Девочка в соседней комнате начинает плакать.

– Последний шанс.

Я закрываю глаза и раздвигаю ноги.

– Больше. – Его голос, кажется, опускается на октаву, становясь более грубым.

Мои пятки скользят по белому одеялу, прохладный воздух ласкает самые интимные части меня.

– Еще, – говорит он.

Я полностью открываюсь, слеза срывается с моих ресниц и катится мне в ухо. Больше он ничего не говорит.

Девушка по соседству плачет, а другая девушка кричит из коридора.

Кровать опускается, его колени между моими лодыжками. Я сжимаю одеяло, пока он нависает надо мной. Я не могу открыть глаза.

Из коридора доносится крик. Я вздрагиваю.

– Шшш. – Его теплое дыхание обтекает мою внутреннюю поверхность бедра. – Посмотри на меня!

Я открываю глаза. Он между моих ног, его рот скользит по моей обнаженной коже, поднимаясь вверх, вверх, вверх по моим бедрам. Его взгляд встречается с моим, зрачки расширены, и он останавливается всего в дюйме от той части меня, которую никто никогда не видел.

– Ты такая же вкусная, как выглядишь, Далила? – Его теплое дыхание щекочет мою чувствительную кожу.

В голове у меня нет мыслей.

Он глубоко вдыхает, и я так сильно сжимаю одеяло, что у меня болят пальцы.

– Я думаю, что да. – Его язык стремительно приближается к моей плоти. – Я думаю, ты умоляешь меня попробовать тебя на вкус. Скоро.

Мое сердце колотится и спотыкается, когда он вдыхает меня, его взгляд держит меня в плену. Он меня не трогает, но все равно предъявляет претензии. Я не могу расслабиться, не могу думать, не могу смотреть ни на что, кроме него. Его легкое дыхание зажигает маленькие искры на моей коже, и я в ужасе от того, как реагирую на него. Что-то теплое разворачивается у меня внизу живота, слабое желание, которого не должно быть. Не в этом месте. Только не с этим мужчиной.

Он облизывает губы, и я задыхаюсь. С ухмылкой он откидывается и встает, затем хватает свой пояс с кровати. Он идет к двери, затем останавливается.

– Не открывай дверь никому, кроме Сестер или меня. Поняла?

Я даже кивнуть не могу.

– Спокойной ночи. – Он уходит, и я наконец вздыхаю.

Глава 4

Адам.

Я откидываюсь на спинку стула и делаю долгий глоток из стакана.

– Все так плохо? – Входит Ной и бросает куртку на бильярдный стол.

– Как твоя? – Я не хочу думать о Далиле. С первого момента, когда я увидел ее, мои мысли кружили над ней, как стервятник над падалью, и это нужно прекратить.

– Хорошо. – Он пожимает плечами. – У нее не было проблем с подчинением. С другой стороны, я никогда не строг с ними, даже если они не спешат с послушанием.

– Что приводит к неприятностям.

– Может быть. – Он готовит себе напиток и плюхается рядом со мной в свое любимое кожаное кресло. – Но я не хочу причинять им вред.

– Ты единственный.

– Я знаю.– Он хмурится. – Я бы хотел, чтобы папа не подпускал к себе Крейга или Ньюэлла. Они не должны быть Защитниками.

– Преимущества быть в ближайшем окружении Пророка. – Я фыркаю и осушаю свой стакан, затем встаю, чтобы налить еще один.

Телефон Ноя звонит.

– Блядь.– Я бросаю в стакан два кубика льда. – Это он, не так ли?

Ной проверяет свой телефон. – Да. Он хочет нас видеть. Вверх по лестнице.

Я допиваю свой стакан и следую за Ноем вверх по изогнутой лестнице, ведущей на главный этаж дома Пророка. Здесь все сверкает – полы, люстры, бесценное искусство. Сколько глав государств вошли в особняк Монро на территории «Небесного служения» и глубоко вздохнули, почувствовав вкус денег на языке?

– Пророк ждет в офисе. – Кастро прислоняется к стене у французских дверей в логово моего отца. Он был с нами несколько лет, но не проявил себя достаточно, чтобы быть Защитником и получить свою собственную Деву, с которой можно было бы играть. Возможно, в следующем году. Горечь в его глазах говорит мне, что он прекрасно знает, что мы с Ноем делаем в наших глупых белых нарядах.

Он открывает нам дверь, и мы входим в офис, знакомый запах сигар портит воздух, пока отец внимательно рассматривает нас сквозь дым.

– Вы двое довольны своим выбором в этом году?

– Конечно.– Ной опускается на мягкий кожаный диван, а я стою у камина.

– А ты, Адам? Что ты можешь сказать об этой яркой белой девушке? – Он открывает коробку в форме креста, сделанную вручную одним из прихожан, набирает горку кокаина на ноготь на мизинце, затем нюхает ее.

– Она адекватная.

Мой отец смеется, но на его лбу не появляются морщинки, в уголках глаз нет гусиных лапок. Ботокс – адское лекарство.

– Адекватная? – Он хихикает. – Может, женишься на ней?

– Это то, что вы хотите? – Я стараюсь говорить бесстрастным голосом.

Его глаза сужаются.

– Если ты хочешь бросить мне вызов, мальчик, лучше иди ко мне со всем, что у тебя есть. Если ты этого не сделаешь, я прикончу тебя.

– Папа. – Мягкий тон Ноя скрывает язвительность, падая, как мягкий снег, на гнев моего отца. – Он просто еще не готов.

– Ему тридцать лет. Он готов ко многому! – Он еще раз вдыхает пудровую смелость.

– Конечно, но он отвечает за нашу операцию. Его внимание …

– Я прекрасно могу защищаться, Ной. – Я смотрю на отца тяжелым взглядом. – Я не возьму в жены ни одну из этих идиоток. Если они достаточно глупы, чтобы влюбиться в твои песни и танцы, то я не хочу иметь с ними ничего общего.

Отец проводит пальцем по воздуху:

– Я Пророк Господа, Адам. Бог избрал меня для этого. И Он выбрал их, чтобы они служили мне.

Из многих заблуждений моего отца это его самое любимое. Я мог бы возразить, мог бы объяснить, что он шлюха эпических масштабов. Но я не буду. Все, что я хочу, это лечь спать и забыть этот день. Но это не вариант. Меня встретит моя долбаная реальность, как только я проснусь утром. Но блаженство сна – часы полной темноты – это мое единственное оставшееся удовольствие.

Его гнев внезапно сменяет безмятежность, что никогда не бывает хорошим знаком.

– Я собирался позволить тебе пожелать спокойной ночи твоей матери, но, поскольку вы оба настолько упрямы, я думаю, что не стану этого делать.

Ной протягивает руку.

– Папа, пожалуйста.

Он не понимает, что мольба только подпитывает отказ отца.

Кроме того, это уловка. Отец годами не позволял нам приближаться к матери. За ней наблюдают даже более пристально, чем за Девами.

– Это хорошо. – Я встаю и потягиваюсь, легко скрывая свою ненависть в равнодушии. – Я в любом случае готов бросить вызов.

Когда отец понимает, что не может вывести меня из себя, его гнев возврастает втрое.

– Убирайся отсюда! Вы оба. Служба утром. Она будет транслироваться в нашем новом приходе в Индии. Эти идиоты с куриными мозгами могут собрать рупии и послать сюда. Безбожные язычники. – Он тушит сигару в хрустальной пепельнице, его темные глаза впиваются мне в спину, когда я ухожу.

Я лежу в постели, мои мысли возвращаются к ритуалу, к Далиле. Ее тонкая папка лежит на подушке рядом со мной, снимок ее овального лица прикреплен спереди. Двадцать один год, поступила в колледж из Северной Луизианы, где до сих пор живут ее родители. Она начала посещать службы в «Монастыре» около года назад, сразу после того, как разразился скандал с убийством.

Она приходила в церковь каждый раз, когда открывались двери. Всегда одна, несмотря на несколько попыток со стороны некоторых членов общины мужского пола. Идеально подходит для монастыря – безупречный послужной список и родители далеко. Она приехала в Алабаму в школу, но, как и многие другие, влюбилась в сирену Пророка.

Я постукиваю пальцами по обнаженной груди, смакуя ее изображение на обратной стороне век. То, как она выглядела на той кровати. Иисус.

Я тренировал Дев каждый год в течение последних пяти лет, но я никогда не реагировал на них так, как на нее. Я подтолкнул ее слишком далеко, заставляя ее смотреть мне в глаза и отдавать мне больше, чем мне разрешено. И я был жесток с ней, но не так сильно, как буду. Если я буду легко относиться к ней, как Ной к своими девицам, тто это закончится бедой. Моя рука скользит под простыней к моему голому члену. Простая мысль о ней, раздвинутые ноги, маленькие кулачки, сжимающие одеяло – это все, что мне нужно. Я начинаю гладить себя, представляя, как пожираю ее сладкую пизду, пока она корчится, борясь с удовольствием, а затем сдаюсь. Когда она кончает мне на лицо, я стреляю толстой струей себе на живот.

Выйдя из эйфории, я понимаю, что не могу позволить этому повториться. Фантазии о ней только омрачат мой разум, заставят меня переосмыслить все то дерьмо, которое мне нужно сделать, чтобы подготовить ее. Я вытираюсь и бросаю простыню на пол.

Она будет готова.

Я не проиграю.

Не в этот раз.

Глава 5

Далила.

Прихожане гудят, их голоса сливаются, пока аудитория на 20 000 мест не начинает трещать от напряжения. Я становлюсь на колени, голова опущена, руки сложены, лицо закрыто белой вуалью. Мои подруги из монастыря делают то же самое по обе стороны от меня. Двенадцать невинных Дев на пьедестале, чтобы толпа могла смотреть и желать.

Пророк – не что иное, как понты. Об этом говорит позолоченный пол его сцены, и когда он выходит в своих блестящих черных туфлях, толпа превращается в живое чудовище, рев одобрения заглушает постоянный гул греха.

Он усмехается улыбкой доброго отца и машет пастве. Его изображение увеличено на огромных мониторах по обе стороны сцены. Девушка рядом со мной дрожит, хотя сомневаюсь, что от страха. Религиозный восторг, поклонение герою, которое продолжается, несмотря на все ужасы, постигшие ее прошлой ночью.

– Сейчас, сейчас. Слава принадлежит Богу, а не мне. – Пророк говорит через маленький микрофон, который изгибается вокруг его щеки и прижимается к губам.

Я не могу оборачиваться. Девы должны преклонить колени – идеальный образ благочестивой женственности во время службы. Наши вуали скрывают синяки. Этим утром я поняла, что мне повезло – многие девочки пострадали ночью, когда я качалась в углу, обхватив руками икры.

Даже не видя, что происходит позади меня, я знаю, что в святилище полно набожных верующих. За нашими спинами выстроился ряд детей в белых джемперах, которых привели из детской. Во время службы нельзя разговаривать, и я много раз видел, как женщины, которым поручено присматривать за детьми, выводили из зала расшалившихся малышей.

Ряды Небесных полицейских выстроились по бокам от проходов. Несколько лет назад государство предоставило муниципалитету «Небесного служения» статус, позволив Пророку сформировать свою собственную полицию и правительство. Его влияние с каждым днем распространяется все больше, как всепоглощающая гниль.

– У нас новый урожай девиц монастыря, слава Богу. – Он делает движение в нашу сторону – двенадцать пешек в своей игре силы. Сценическое освещение заставляет его сиять. Толпа аплодирует. Их голод дует нам в спину.

– Эти желанные места были заполнены молодыми женщинами, которые станут будущим нашей церкви. Двенадцать месяцев интенсивного обучения путям Отца, Сына и Святого Духа принесут множество женщин, которые ходят в свете и любви нашего Спасителя. – Он указывает на нас рукой. Аплодисменты нарастают.

Он поднимает руку, и все звуки прекращаются.

– В качестве удовольствия для новых девиц нашего монастыря и для всех вас сегодня утром у нас особенный гость. Женщина, которая воплощает в себе все, чем должна быть молодая женщина. Она – яркий пример будущего, которого мы желаем всем девицам нашего монастыря, тем более что она сама была одной из них. Пожалуйста, поприветствуйте нашу первую леди Алабамы, миссис Мириам Уильямс.

Толпа рычит, когда она выходит на сцену, ее розовые каблуки, длинные ноги и безупречное кремовое платье подчеркивают ее распущенные светлые волосы. Она машет рукой с широкой улыбкой королевы красоты на лице, обнимая Пророка и целуя его в обе щеки.

Когда они заканчивают улыбаться друг другу, она поднимает микрофон и выходит вперед, ее взгляд блуждает по девицам монастыря у ее ног.

– Блаженны вы среди женщин. – Ее голос, идеальное сочетание высокого и низкого, разносится по арене. – Для вас надежда на лучшее будущее.

Еще один взрыв аплодисментов, и толпа стихает.

Ее ясные голубые глаза почти так же остры, как и ее улыбка, когда она смотрит на нас.

– Господь привел вас к Пророку, как и меня. Я каждый день восхваляю Бога за это благословение и не сомневаюсь, что все вы делаете то же самое. Пророк знает ваши сердца, ваши умы, ваши желания и ваши мечты. И только через него вы полностью раскроете свой потенциал благочестивой женщины в падшем мире.

Из толпы зрителей звучит «аминь».

– Доверьтесь ему. Послушайте его. Только Пророк знает план Бога для вашей жизни. – Она поднимает глаза и бросает драматический взгляд на толпу. – Девы монастыря благословлены тем, что находятся на попечении Пророка. Как и все мы. Пусть Бог и дальше будет светить своим светом через своего единственного истинного представителя здесь, на Земле.

Она поворачивается и делает глубокий реверанс перед Пророком. Он кивает, затем подходит к ней, берет ее за руку и поднимает ее.

– Истинная женщина Бога, не так ли?

Прихожане извергают вулкан одобрения как для Пророка, так и для Мириам. Она резко уходит со сцены, ее белые зубы блестят.

Я могу взглянуть на Пророка, когда он начинает свою проповедь, но мой взгляд обращен вправо. Адам стоит сбоку от сцены, его не видно из толпы, но видно некоторым девушкам. Сложно смотреть сквозь вуаль, но его внимание, кажется, приковано ко мне. В его темных глазах что-то вроде любопытства или, возможно, отвращения. Меня не должно волновать, что это, даже если я волнуюсь. Адам не тот мужчина, который меня интересует; он просто еще одно препятствие, которое мне придется преодолеть на пути к истине.

Опустив взгляд, я сосредотачиваюсь на краю сцены. Я не слушаю Пророка. Я здесь не для этого.

***

Я беру свою тарелку с овощами и крохотную порцию мяса и сажусь за один из столов в столовой. Меньше банкетного зала, эта комната строго утилитарна: металлические столы и стулья, кафельный пол и полностью оборудованная кухня. Мы здесь обедаем и ужинаем. Головорез сказал нам, что Пророк верит, что завтрак для слабых; поэтому мы пропускаем его в монастыре. Я подозреваю, что отсутствие завтрака и низкое качество еды больше связаны с тем, чтобы мы были слишком послушными или, возможно, привлекательно худыми. Возможно, и для того, и для другого.

Другая Дева сидит рядом со мной и открывает свой пакет молока.

– Привет.

– Привет. – Я накалываю кусок брокколи и кладу его в рот.

– Я Мелин, я имею в виду, я Сара. – Она улыбается, ее темные волосы вьются вокруг лба. Она выглядит едва ли достаточно взрослой, чтобы водить машину.

– Далила.

– Откуда ты? – Она отрезает кусок мяса и осторожно кладет его в рот.

– Луизиана. А ты?

– Бирмингем. – Она морщит нос, но сглатывает.

– Сколько тебе лет?

Она улыбается и ковыряется в зеленой фасоли.

– Я достаточно старая.

Я смотрю вверх и вижу, что за нами наблюдает еще одна Дева.

– Привет.

Она опускает глаза – под одним из них черный полумесяц синяка – и берет свою еду.

– Это Ева. Она была…

Я подпрыгиваю, когда Сара издает пронзительный визг.

Рядом с ней стоит Сестра с короткой палкой в руке.

– Не разговаривать во время еды.

Сара сжимает голую шею в том месте, где ее ударили, и отодвигается от меня. Я обнимаю ее. Прядильщица снова встает на дыбы. Я вздрагиваю, когда палка падает мне на шею.

– Никаких контактов между девушками! – Она хмурится, когда я отпускаю Сару.

– Я в порядке. – Сара фыркает, по ее щеке текут слезы.

У меня болит шея, но я отказываюсь прикасаться к больному месту. Я не доставлю Сестре удовлетворения.

Она продевает палку через петлю на поясе юбки и идет к кухне, ее длинная черная юбка почти касается земли.

Я опускаю руку под стол и сжимаю колено Сары. Она коротко кивает мне и снова начинает есть.

Я задаюсь вопросом о женщинах, которые подписались на это, заблуждаясь, что Монастырь будет чем-то вроде рая для сестер. Примирились ли они с тем, что есть на самом деле? После вчерашней ночи я не могу представить, чтобы кто-то из них все еще верил в Пророка, в обещанную им безопасность. Но когда я смотрю на одну из Дев, самодовольное удовлетворение в ее глазах, когда она смотрит на рубец, образующийся у меня на шее, я понимаю, что некоторые из этих женщин находятся именно там, где они хотят быть.

– Тренировка начинается через пять минут. – Другая Сестра стоит у двери холла, у нее резкий лающий голос. Ей не больше тридцати, но, учитывая ее авторитетный вид, кажется, что она главная. Ее волосы скрыты под черной одеждой, и ее глаза, кажется, пронизывают любого, на кого она смотрит слишком прямо. Я опускаю взгляд, чтобы она не увидела настоящую меня.

Я съедаю все, что могу, из своего пресного завтрака. К тому времени, когда я заканчиваю трапезу, остальные Девы выходят за дверь. Я присоединяюсь к очереди, пока мы петляем по коридорам, Монастырь похож на соты. Когда мы выходим в большую комнату, некоторые женщины ахают.

Три высоких стола – такие, какие можно увидеть в кабинетах врачей, – стоят справа, по Сестре рядом с каждым. Затем еще один набор из трех столов с какими-то странными мешочками для капельниц, висящими по углам, и большой раковиной за ними. За столами стена, покрытая темной решеткой. Кнуты, зажимы, цепи и большой выбор фаллоимитаторов. Большая деревянная конструкция в форме X в углу, и ремни сверху и снизу говорят мне, что это не только для декора.

– Бог улыбается женщинам, которые нравятся своим хозяевам. Вы должны быть драгоценны в Его глазах. – Сестра широко раскинула руки. – Это ваша тренировочная комната. Каждое утро вы будете проводить здесь немало времени. Послеобеденное время будет проведено в молитве или выполнении хозяйственных работ. А ваши ночи принадлежат вашим Защитникам.

Одна девушка издает сдавленный звук. Старшая Сестра хлопает палкой по ладони.

– Раздевайтесь. Вы все.

Я уже привыкла к принудительному раздеванию, поэтому безропотно роняю платье на пол. Здесь не дают нижнего белья.

Сестра идет к первой в очереди девушке и рукоятью своей палки приподнимает ее подбородок.

– Все волосы на теле неприличны в очах Господа.

И в каком библейском стихе это сказано? Порно 1:69? Я держу свои мысли при себе.

Она скользит палкой по туловищу обнаженной девушки и останавливается на прядке волос между ее бедер.

– Стыдно. Вы все. Ваши тела постыдны. У нас есть двенадцать месяцев, чтобы попытаться превратить вас в женщин, которыми могут гордиться Бог и Пророк. – Она тяжело вздыхает и переходит к следующей девушке. – Но за последние пять лет у меня никогда не было такого непринужденного класса девушек. – Она использует палку, чтобы ткнуть Еву в пышную талию. – Это жир, тебе нужно похудеть. – Она продолжает идти по очереди, пока не подходит ко мне. – А вот и многообещающая. Стройное тело, хорошие волосы – конечно, нам нужно убрать беспорядок между твоими ногами. Она прижимает палку к моему подбородку, поднимая мое лицо к себе. – О, Боже. – Она хмурится. – Эти глаза просто не годятся. – Она цокает языком. – В них есть что-то, что мне не нравится. То, что неугодно Господу. – Она колеблется еще мгновение, прежде чем двинуться дальше, критикуя волосы, вес, ямочки, целлюлит, тон кожи и даже расположение родинок. – Это татуировка? – Ее отвращение стягивает воздух, как масло воду. – Как, черт возьми, ты попала в Монастырь с этим злым знаком падшего мира на своем теле?

К тому времени, когда она возвращается в начало очереди, мы все уменьшаемся примерно на шесть дюймов, и я слышу сопение сзади.

– Монастырь был создан Пророком, чтобы обучать молодых женщин, таких как вы, следовать учениям Господа и повиноваться Его воле. Некоторые вещи, которые здесь происходят, могут вас запутать. – По ее тонким губам пробегает намек на улыбку. – Они могут даже напугать вас, но будьте уверены, что все делается в соответствии с планом Пророка для вашей жизни. Со временем вы это поймете.

Она говорит с уверенностью, которую я видела только у продавцов и политиков. У меня ползутмурашки по коже.

– Три девушки – сюда. – Она указывает на первый набор столов.

– Следующие три – сюда.

Я последняя из Дев, которая займет один из столов со странной сумкой для капельниц.

– Залазь! – Ближайшая Сестра гладит рукой по столу.

Я взбираюсь и сижу, обхватив колени руками. Страх пульсирует во мне с каждым ударом сердца.

– Остальные, за мной. – Старшая Сестра ведет оставшихся женщин к решетчатой стене.

– Мне нужно, чтобы вы трое стояли на четвереньках. – Одна из Сестер за столиками берет пакет для капельниц и включает воду, проверяя ее тепло кончиками пальцев.

Вот тогда я понимаю, что это не мешки для капельниц. Слишком большие. Слишком не совсем медицинские.

Я видела, как один из них висел за дверью в ванной моей бабушки и дедушки, и думала, что это какой-то особенный воздушный шар. Весело, правда? Нет. Это мешки для клизмы.

Я переглядываюсь с Сарой, сидящей рядом со мной на столе. Ее брови сдвинуты вместе, когда она смотрит на мешок, висящую на крючке над ее столом. Я молча говорю ей слово «клизма».

Она не понимает.

Я снова говорю это.

Когда ее карие глаза расширяются, я понимаю, что она уловила слово.

– На четвереньках, – я сказала! – Рявкает Сестра у раковины.

Мы все переворачиваемся и становимся на колени. Унижение захлестывает меня. Я вонзаю ногти в стол с мягкой подкладкой. К коктейлю стыда добавляется еще одна мысль: есть ли здесь камера, подобная той, что установлена в вентиляционном отверстии моей комнаты? Должно быть. Может быть, Адам прямо сейчас наблюдает за моими мучениями.

Мое внимание привлекает визг у трех других столов. Одна из Сестер натирает Еву воском, выдергивая ее темные лобковые волосы и отбрасывая их в сторону. Другая девушка стоит на четвереньках, и Сестра прикладывает что-то между ее ягодицами. Это не воск. Воспоминания о том, как мы с Джорджией смотрели «Подружек невесты» и хихикали вместе, всплывают в моей голове. Сестры отбеливают ей жопу?

Бьюсь об заклад, моя будет светиться белым еще до наступления дня – эта мысль прерывается, когда я чувствую холодные руки, а затем в мою задницу проникает шланг. Моя реакция – вытолкнуть его.

Резкий удар говорит мне, что это неправильный ответ.

– Не дави!

Передо мной появляется Старшая Сестра с кляпом в руке. Вместо мяча, который я видела в фильмах, у этого есть фаллоимитатор.

– По словам Защитника Адама, ей нужна тренировка горла раньше, чем обычно.

– Да, мэм. – Распорядительница клизмами тянется к приспособлению.

– Я бы хотела управлять этим сама. – Старшая держит черный фаллоимитатор перед моим лицом. – Открой рот!

Я не хочу. Но у меня нет выбора. Я открываю.

Сестра засовывает кляп мне в рот.

Я задыхаюсь, но она застегивает его сзади. Используя зубы, я пытаюсь прикусить и протолкнуть кляп языком, но это только ухудшает ситуацию. Возникает странное чувство клаустрофобии. Я могу умереть вот так. Захлебнуться собственной слюной. Задохнуться. Все это время Старшая смотрит на меня с ужасающим холодом.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании через нос. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Наконечник клизмы все глубже погружается в мою задницу, тепло заполняет внутренности и заставляет меня сжимать ягодицы, чтобы удержать все это внутри.

– Я хочу выйти. – Слабый голос от одного из столиков справа от меня.

Я не смотрю. Я должна сосредоточиться на своем дыхании, иначе я умру. Я знаю это. Давление в заднице продолжает нарастать, с подбородка стекает слюна.

– Пожалуйста, позвольте мне уйти.

Я хочу ее предупредить. Сказать ей, что для этого уже слишком поздно. Выхода отсюда нет. Это ловушка, и когда она закрывается вокруг своих жертв, решетки становятся постоянными. Когда я слышу глухой удар и девушка начинает кричать, я дышу ровно. Вдох, выдох. Еще один крик, кто-то плачет. Вдох, выдох.

– Вы здесь, чтобы служить Господу. Вы дали клятву, и я и мои Сестры здесь, чтобы убедиться, что вы ее сдержите. – Голос Старшей на удивление безмятежный. – Мы спасем вас от адского огня вопреки вам. А теперь перестань хныкать и возвращайся к столу.

– Зачем? Я думал, мы пришли сюда, чтобы…

Еще один удар и визг боли.

– Вы здесь, чтобы делать, как мы говорим, как велит Пророк!

Некоторые девушки плачут. Они искренне верили, что в Монастыре они будут в безопасности, что они останутся нетронутыми. Дурочки.

Я попала в эту ловушку, полностью осознавая прутья и ржавые металлические части, обещавшие боль и отчаяние. Я сделал это для Джорджии.

Я найду ее убийцу. И тогда я отплачу за то, что с ней случилось, кровью.

Глава 6

Адам.

Она сидит на кровати, опустив глаза, когда я вхожу в комнату. Красные линии проходят по каждой ее щеке. Сестры тренировали ее горло, как я велел.

Я закрываю за собой дверь.

Она не двигается, не раздевается и не падает на колени, как я сказал.

Я вздыхаю и снимаю ремень. Это привлекает ее внимание. Она смотрит вверх, в ее глазах тот же огонь, что я видел вчера.

– Снимай.

Она знает, что я имею в виду ее белое платье. На мне черные брюки и темно-синяя рубашка на пуговицах – мой деловой костюм. Для меня игра в белоснежных людей закончилась. Но не для нее.

– Зачем? – Слово едва слышно с ее розовых губ.

– Разве Сестры не говорили тебе не задавать вопросы? – Я провожу ремень через ладонь.

– Что ты собираешься делать? – Ее глаза встречаются с моими.

– Сегодня вечером я собираюсь преподать тебе урок послушания. После этого посмотрим.

– Я не собака.

Вызов в ее голосе посылает через меня ток, который кончается в моем члене. Он напрягается, упираясь в ширинку.

– Ты уже выпросила три удара. – Я позволяю ремню свисать сбоку. – Хочешь еще?

Она тяжело сглатывает.

– Снимай платье и становись на четвереньки, как хорошая собака. – Мое сердце бьется о ребра, опьяненное мыслью о ее обнаженной плоти, покрасневшей от моего ремня.

С еще одним взглядом, который выражает чистую, неразбавленную ненависть, она встает и стягивает платье. Дюйм за дюймом я вбираю в себя каждый кусочек восхитительной кожи.

– Я вижу, что Сестры уже приступили к процедуре депиляции. – Я смотрю на голость между ее ног, кожа там все еще розовая и раздраженная. Я хочу провести по нему губами, языком, членом.

Она ничего не говорит и забирается на кровать, держа бедра вместе, скрестив лодыжки, и выдыхает. Ее волосы ниспадают каскадом по обе стороны от ее лица, скрывая его от меня.

Я встаю позади нее. Когда я вижу ее голую киску, у меня слюнки текут. Это идеальный розовый тюльпан, нетронутая середина которого, вероятно, самая сладкая вещь, которую я когда-либо пробовал. Крепче сжимая пояс, я сосредотачиваюсь на ее дисциплине. Она вещь, а не человек. Я начал повторять эту мантру, когда впервые стал Защитником. Это был единственный способ сделать то, что было необходимо. Теперь я понимаю, насколько я болен. Я хочу ударить ее. У меня от этого слюнки текут.

Раньше я лгал себе – я делаю это для их же блага. Им будет намного, намного хуже позже, если я не сломаю их сейчас. Эти слова такие же пустые, как и мое больное сердце. Я причиню ей боль, потому что хочу, потому что я чертовски этого жажду, потому что я стал монстром, как этого хотел мой отец. Он такой же монстр.

Отступая, я наслаждаюсь моментом перед ударом. Прелюдия. Яростно замахиваясь, я рисую красную полосу на ее заднице.

Она вскрикивает, ее лодыжки раздвигаются, а голова опускается. Я не даю ей отдохнуть. Моего зверя нужно накормить. Я бью снова, ее агония достигает моих ушей в изысканном крике. Откинувшись назад, я прикладываю еще больше силы к последнему удару, позволив коже ремня пройти немного ниже, образуя полосу на ее нежнейшей плоти. Ее вой зажигает все рецепторы удовольствия в моем мозгу, мой член готов разорвать мои брюки.

Сжимаясь, она переворачивается в позу эмбриона.

– Мы еще не закончили этот урок. – Я указываю на коврик.

Она смотрит на меня из-под занавески ангельских волос, затем отрывается от кровати, ее колени с ужасным стуком ударяются об пол.

Я застегиваю ремень и сажусь перед ней, пока она смотрит в пол.

– Вот так каждую ночь, понимаешь?

Она кивает.

– Ты можешь сделать так, чтобы этого не было. – Я хочу потрогать ее волосы, успокоить ее. Я не должен. – Далила.

Она смотрит вверх, в ее светло-серых глазах блестят слезы.

– Я понимаю.

– Так-то лучше. – Провожу пальцем по красным отметинам на ее щеке.

Интересно, сколько ей нужно самообладания, чтобы не вздрогнуть от моего прикосновения? Ее глаза не отрываются от моих, хотя они не дают мне никакого представления о том, что происходит у нее в душе. Это вовсе не окна, а стальная стена, за которой она прячется. Не то, чтобы я мог ее винить за это.

– Как прошла твоя тренировка рвотного рефлекса сегодня, ягненок?

Она пожимает плечами, ее узкие плечи едва поднимаются.

– Я все еще давлюсь.

Я хватаю ее за подбородок.

– Открой.

Она это делает, и я прижимаю пальцы к ее мягкому языку и к задней части горла. Когда она давится, я отступаю, затем делаю это снова, и снова, и снова. Слюна течет по ее подбородку.

Я убираю пальцы и просто восхищаюсь ее слегка встрепанным видом – слезящимися глазами и сочным красным ртом.

– Ты лучше, чем вчера. На это потребуется время. Но это необходимо.

– Зачем?

– Вот и снова вопросы. – Я провожу пальцами по пряжке ремня. Она не смотрит вниз, но я знаю, что она видит угрозу. – Кроме того, ты знаешь почему.

– Пророк сказал, что здесь мы будем в безопасности, что мы…

Я ухмыляюсь:

– И вы этому поверили?

Не знаю почему, но у меня такое ощущение, что она играет со мной. Это беспрецедентно, и я не могу сказать, нравится мне это или нет. Я подозреваю, что нравится.

Наклонившись вперед, я хватаю ее за волосы и запрокидываю ее голову назад, сгибая ее позвоночник, так что она смотрит прямо на меня.

– Я думаю, ты знала, что обещания Пророка были ложью. – В моей голове шепчет намек на паранойю. – Ты из полиции?

– Нет.

Я знаю, что это не так. Каждое воскресенье на Службе присутствует шериф графства вместе с семьей. Но в ней было что-то другое.

– Какой-то репортер? – Я трясу ее, наслаждаясь ее болью.

– Нет.

У Церкви достаточно источников в национальных и местных СМИ, чтобы выяснить, не подослал ли кто-нибудь крота. Так что все было не так. Но что?

– Зачем кому-то, кто знал, что на самом деле представляет собой монастырь, добровольно становиться Девой? – Я озвучиваю вопрос, который беспокоит меня с прошлой ночи. Другие мои Девы действительно верили в цирковое шоу моего отца. Но Далила на них не похожа. Тот факт, что я не могу точно определить, что отличает ее, – это шип, который медленно проникает в мой мозг.

– Бог привел меня сюда.

Я отпускаю ее и сажусь.

– Чушь собачья.

Она едва удерживает равновесие, но снова опускается на колени, и эти неземные глаза смотрят на меня.

– Пророк сдержит свои обещания. Я там, где Бог хочет, чтобы я была.

Если бы у нее было хоть какое-то представление о том, что на самом деле Пророк намеревается с ней сделать, она бы не возилась с этой шарадой.

– Какое еще обучение ты прошла сегодня?

– Они сделали… – Ее голос почти дрожит, но она берет себя в руки. – Клизму.

– Ты знаешь, почему они это делают?

Она качает головой с неподдельным любопытством в глазах. Самая темная часть меня жаждет того, что она почувствует дальше. Шок, отвращение, может быть, даже интерес?

– Когда я возьму твою задницу…

Ее брови опускаются ниже:

– Что?

– Они готовят тебя к тому моменту, когда я решу, что тебе пора почувствовать меня глубоко в своей заднице. – Я получаю слишком много удовольствия от объяснения.

– Но, я думала … Я девственница, и я думала, что именно поэтому Пророк…

– О, ты все еще будешь чистой после этого. – Я хочу поглотить каждую последнюю каплю отчаяния, через которую она ускользает. – Все еще девственница.

Ее пробирает дрожь, и она скрещивает руки на животе.

– Я никогда не соглашусь.

– Нет? – Я улыбаюсь, возможно, потому, что чувствую, что это ее бесит.

– Ты не можешь меня заставить. В ее глазах вспыхивает огонь.

– Я не могу? – Я хватаю ее за волосы и приподнимаю.

Она вскрикивает, когда я бросаю ее на кровать и накрываю ее тело своим. На четвереньках она пытается увернуться от меня, но не может. Она бьется, когда я скольжу рукой по ее спине и заднице.

– Видишь? – Я раздвигаю ее ягодицы и просовываю между них свою ладонь.

Все еще сопротивляясь, она кричит:

– Стой!

Я провожу пальцем по ее заднице и прижимаю его к отверстию.

– Я могу делать с тобой все, что захочу, Далила. Я мог бы трахнуть тебя прямо сейчас. Войти в задницу. Укусить твою киску и засунуть язык в эту узкую дырочку. – Я слегка толкаю ее, почти ломая.

– Стой! – Ее крик заглушается одеялом.

Я отталкиваюсь и встаю, а она переворачивается и убегает, вжимается в изголовье кровати.

– Держись от меня подальше! – Она тяжело дышит, ее груди поднимаются и опускаются, розовая краска поднимается по ее шее и щекам. Прекрасно.

– Я не могу. – Я снова ухмыляюсь. – Но на сегодня все.

Когда я закрываю и запираю ее дверь, я чувствую ее рыдания прежде, чем слышу их.

***

– Где остальные чеки? – Я просматриваю кучу информации на своем столе, которую бросил туда самый тупой курьер, которого мы когда-либо нанимали.

– О, я полагаю, они все еще в машине. – Он поворачивается, его футболка с надписью «Duck Dynasty» еще более агрессивна со спины.

Как только он выходит из моего офиса, я нажимаю кнопку и включаю плоский экран на стене. Вот она, Далила, сидит на своей кровати и грызет ноготь большого пальца. Она часто этим занимается. Иногда она обнимает колени и раскачивается. Я все это вижу. Раньше я проверял свою Деву не чаще одного раза в месяц. С Далилой я не могу перестать смотреть.

Я напугал ее сегодня вечером. Мне пришлось. Нет, я хотел. Страх в ней походит на запах свежей крови. Я жажду этого.

В мою дверь стучат, и входит Франклин.

Я хмурюсь и выключаю экран телевизора.

– Что ты хочешь?

– Я и мальчики идем в часовню.

– И?..

Он переминается с ноги на ногу, его лысина блестит от пота.

– Пророк сказал, что мы должны проверить, прежде чем мы сможем…

– Идти. – Я отмахиваюсь от него. – Но не наноси слишком большого ущерба, как в прошлый раз. Это стоит нам денег.

Его улыбка почему-то делает его еще более уродливым.

– Я не буду.

– Отвали. – Я снова включаю экран, пока он спешит по коридору.

Возвращая свое внимание к Далиле, я смотрю на изгиб ее шеи, который исчезает в ее белом платье. Отправят ли ее в часовню? Эта мысль гниет у меня в животе, когда я рассматриваю ее тонкие черты лица.

– Я их получил. – Тупица из «Утиной династии» возвращается с потрепанным блокнотом в руке. – Все записал так, как ты мне сказал.

– Оставь это. – Я указываю на пустое место на покрытой царапинами деревянной поверхности.

Он бросает его туда, затем смотрит в телевизор.

– Она красавица.

– Убирайся! – Я нащупываю пистолет в кобуре под столом и направляю на него. Отказ от этой дрянной жизни будет иметь большое значение для снятия стресса.

– Извини, босс. – Он поднимает руки и пятится. Чем дальше он от меня отходит, тем легче мне становится. Я отпускаю пистолет и усаживаюсь на стул.

Схватив блокнот, я пролистываю его, чтобы проверить, какие суммы он получил от нашего мелкого кассового бизнеса. Нам не нужно много, чтобы прикрыть нашу часть бизнеса по отмыванию денег. Безусловно, самым легким местом для отмывания денег была церковь. Никаких налогов, все наличные, никаких проблем с банками. На этом мы построили свою империю.

Я подсчитываю числа и делаю дополнения в нескольких таблицах. Утомительная работа раздражает меня. Но я не могу этого избежать. Мой жребий был брошен очень давно. Я почти такая же ловушка, как и моя Дева. При этой мысли я смотрю на экран.

Ярость вытесняет все мои мысли, когда я хватаю пистолет и выбегаю за дверь.

Глава 7

Далила.

Мягкий стук в дверь отвлекает мое внимание от большого пальца, который я грызу вот уже полчаса.

– Это я. – Тихий голос Сестры со шрамом на лбу. Сестра Честити, кажется, так ее зовут.

Я поднимаюсь и иду открыть замок. Дверь распахивается, отбрасывая меня назад. Честити смотрит на меня широко раскрытыми глазами, прежде чем Защитник, который схватил ее, входит в мою комнату, хлопает и запирает за собой дверь.

– Ложись на кровать. – Он мне не знаком – его карие глаза, каштановые волосы и рябая кожа – ничего, что можно было бы вспомнить.

Я пячусь назад, пока моя спина не упирается в стену рядом с ванной.

– Тебе нельзя здесь находиться.

Мой желудок бурлит, тошнота подступает к горлу.

– Я Защитник, сука. Я могу делать все, что хочу. – Он сердито смотрит на меня. – За исключением одной чертовой вещи, которую я хочу больше всего. Но я обойдусь всем остальным.

– Пожалуйста…

Он бросается вперед, хватает меня за волосы и стаскивает на пол. Я кричу и царапаю его предплечье, пока он тянет меня к кровати.

– Сука. – Он отдергивает руку и бьет меня.

У меня в ушах звенит, но я продолжаю бороться, хватаясь за его руки.

Он снова дает мне пощечину, и на этот раз я чувствую вкус крови. Он дергает за одежду, пытается сорвать с меня платье. Я продолжаю кричать, надеясь, что Честити или даже Старшая прорвутся через дверь. Но они этого не делают. Платье рвется по швам.

– Чертова сука! – кричит он, когда я вцепляюсь ногтями ему в лицо, затем обхватывает меня руками за шею.

Я пытаюсь оторвать его пальцы, но у меня горит горло, слезятся глаза и я не могу дышать. Он садится на меня сверху, его сокрушительный вес только усиливает давление на мое горло.

Я умру вот так. Ненависть в его глазах говорит мне, что так и будет. Я закончу из-за его насилия. Он сжимает сильнее, и я не чувствую ничего, кроме жжения в легких и боли в шее.

Треск выстрела прерывает мою агонию, и он падает на меня.

Его вес исчезает, когда Адам бросает его на пол, затем Адам делает еще один выстрел в его лежащее тело. Не бросив на меня ни единого взгляда, он выходит из комнаты.

– Убери этот беспорядок. – Он выплевывает слова в Старшую, которая появляется прямо за дверью.

Она хмурится, глядя на тело, затем на меня, а затем врывается внутрь.

– Это твоя вина. Ты соблазнила его, блудница, и теперь он мертв из-за тебя.

Я не могу собраться с силами, чтобы возразить ей. Все, что я могу сделать, – это наслаждаться кислородом, возвращающимся в мои легкие. Это то, что случилось с Джорджией? Она умерла от идиотской ярости? Нет, этого не могло быть. Всплывают воспоминания о фотографиях с места преступления – об отметинах, вырезанных на ее теле, о сложной постановке сцены. Ее смерть не была бездумной. Это была хорошо спланированная жертва.

Старшая щелкает пальцами.

– Ты слушаешь, Далила? – Ее голос упал до шепота.

– Да.

– Хорошо. Я ожидаю, что ты вымоешь тело Защитника Ньюэлла и аккуратно положишь его на кровать, когда я вернусь через несколько часов.

– Что? – хриплю я.

– Принимайся за работу. – Она захлопывает за собой дверь, и я остаюсь наедине с мертвым человеком.

Я просто лежу несколько долгих минут, дыша. Я жива. Мое горло опухает, кожа становится горячей на ощупь, когда я осторожно ощупываю повреждение. Мои руки дрожат. Мой мозг пытается собрать воедино то, что произошло, потому что мои воспоминания беспорядочны. Когда вошел Адам? Сосредоточившись, я шаг за шагом восстанавливаю в памяти цепь событий. Адам появился в конце. Он убил человека, который причинил мне боль. Сцена сложилась, как в кино, где я была всего лишь зрителем – пылинка, лениво плывущая в углу. Адам убил человека, не задумываясь. Но убил ли он за меня?

Мне нужно вдыхать и выдыхать, чтобы избавиться от черных точек, кружащихся перед моим взором. Я прикасаюсь кончиками пальцев к щеке. Они становятся красными. Дымка начинает рассеиваться. Кровать залита кровью, на стене видны багровые полосы вместе с кусками серого вещества.

Я кусаю тыльную сторону ладони, пытаясь удержаться от рвоты. Это только рассердит Старшую.

Еще один мягкий стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть. Я встаю, шатаясь, обхожу ботинки мертвеца и открываю дверь.

Слезы текут по лицу Честити:

– Мне так жаль.

– Это не твоя вина. – Мой голос хриплый, говорить больно.

– Могу ли я войти? – В одной руке у нее сложены полотенца, а в другой – контейнер с хлоркой. – Пожалуйста?

Я киваю и отступаю, когда она ходит и закрывает за собой дверь.

– Я не должна помогать, но Сестра Грейс этого не заметит. – Она тяжело сглатывает. – Я надеюсь.

– Старшую зовут Грейс?

Честити пожимает плечами.

– Пророк дает нам имена. – Встав на колени, она наклоняется над телом. – Давай затащим его в ванну. Мы можем раздеть его там и смыть кровь.

Я хочу ей напомнить, что часть его головы снесло выстрелом, его мозги повсюду, и мы никак не сможем отмыть его от крови. Или я. Вместо этого я присоединяюсь к ней на полу, мои руки все еще трясутся, мое тело становится холодным, и помогаю ей затащить еще теплое тело в ванную. Его кровь сочится на белые плитки, оставляя скользкие следы бойни.

– Ты, кажется, привыкли иметь дело с трупами? – Я с трудом понимаю себя, мое горло издает ужасные щелкающие звуки, когда я говорю.

Честити замирает всего на секунду, затем продолжает работать, не отвечая. Сколько смертей она видела в этом месте? Она видела Джорджию? Жгучее желание знать почти лишает меня осторожности, но я крепко держу рот на замке. Она мне ничего не скажет. Пока у меня не будет больше времени поработать с ней.

– Насчет три. – Она сжимает одну из его рук и движется ко мне, чтобы я взял другую. – Раз два три.

Я тяну так сильно, как могу. Тело падает в ванну, окрашивая поверхность и стену ярким малиновым цветом. Мой живот снова вздрагивает, и даже Честити бледнеет.

Она вытирает руки одним из полотенец и пристально смотрит на меня.

– Теперь нам нужно снять с него одежду.

Я съеживаюсь.

– Мы можем это сделать. – Она протягивает руку и сжимает мое запястье. – Мы должны.

– Ладно. – Я наклоняюсь над ванной и хватаюсь за подол его футболки. Флаг Конфедерации на лицевой стороне стал больше похож на произведение современного искусства, красное просачивается сквозь белые части. Рывком я поднимаю футболку к его груди, его бледная кожа приобретает болезненный оттенок рыбьего живота.

После часа работы мы садимся и смотрим на человека в ванне. Он голый, посиневший, но чистый, если не считать ран на голове и спине. Они больше не кровоточат.

– Это настолько хорошо, насколько мы можемсделать. – Честити встает и кладет руки на бедра, распрямляя спину и вытягивая шею. – Давай положим его на полотенца. Ты можешь принять душ, пока я убираю комнату.

Прежде чем осознать, что происходит, я чувствую слезы на щеках. Во мне внезапно прорывается какая-то плотина. Я уже разваливаюсь, а ведь я пробыла в этом аду всего два дня.

Ее глаза смягчаются, и она прижимает меня к себе:

– Ты выжила. Шшш, сейчас же. Шшш. Ты выжила. Вот что важно. Ты жива. Он мертв. Он никогда больше не причинит вреда ни тебе, ни кому-либо еще. – Честити гладит меня по спине, медленно и уверенно, а я рыдаю на ее плече.

– Я в беде? – шепчу я.

– Ты? – Она качает головой. – Нет. Но защитник Адам… Я почти уверена, что последствия будут.

Я не могу думать о нем прямо сейчас. О том, что он сделал, или о причинах этого. Он угрожал мне не более четырех часов назад. Потом он защитил меня. Я думала, что знаю, во что ввязываюсь, когда вызвалась уйти в монастырь.

Я не понимаю. Моя тошнота снова усиливается, я бросаюсь прочь от Честити и извергаю все содержимое своего желудка в унитаз.

Раньше я боялась, зная, что будет дальше.

Теперь я в ужасе.

Глава 8

Далила. Пять лет назад.

– Это платье меня полнит, не так ли? – Джорджия вертится перед зеркалом, ткань развевается вокруг ее колен.

– Нет. – Я лежу на ее кровати, подперев подбородок руками и болтая ногами. – Ты выглядишь как королева гламура.

– Ой, стой. – Она машет мне рукой. – Нет, продолжай. Скажи мне, какая я милая.

– Вы худшая. – Я кладу голову и смотрю в окно ее спальни. Здесь все такое мягкое – покрывало, ковер, голоса ее родителей. Ничего похожего на мой дом.

– Я бы убила за твои платиновые волосы, понимаешь? – Она садится рядом со мной и проводит пальцами по моим длинным прядям.

Многие люди хвалят мою прическу. Но Джорджия кое-что не договаривает. Конечно, она хочет мои волосы. Но ей не нужна бледная кожа и серые глаза, которые к этому прилагаются. В то время как у Джорджии светлые кудри, загорелая кожа и ярко-голубые глаза, я – призрак девушки. Вот как я думаю о себе. Я чувствую себя черно-белым духом, в то время как мое настоящее «я» – разноцветное, как Дороти над радугой.

– По крайней мере, у меня есть твой нос. – Она указывает на слегка вздернутый кончик. – Мальчики не знают, что их внимание привлекает нос, когда дело касается таких крошек, как мы.

– Ты бредишь. – Я все еще улыбаюсь. У Джорджии всегда есть способ сделать меня счастливой. Может быть, потому что у нас общий отец. Или, может быть, из-за того, кто она – искрометная королева красоты, которая доброжелательной, но твердой рукой руководит всей старшей школой. Я мечтаю пойти в ее школу и стать ее лучшей подругой. Но я Барнс, и мне не место в этом чистом, ярком мире. Это не значит, что я не могу себе представить, насколько все было бы иначе, если бы у меня был отчим, настолько заботливый, чтобы дать мне свою фамилию, или мать, которой не приходилось работать на трех работах, чтобы оставаться на плаву.

– Девочки, пора в церковь, – кричит мать снизу.

Я встаю с кровати и смотрю на платье, которое Джорджия выбрала для меня – розовое платье А-силуэта, которое, как я уже знаю, свободно свисает на груди.

– Я не могу это носить.

– Ты можешь. – Она плывет к своему шкафу и наклоняется, чтобы вытащить пару белых гольфов.

– В них я буду выглядеть как маленькая девочка. – Я хмурюсь и снимаю с себя длинную ночную рубашку с изображением лица Тейлор Свифт.

Джорджия знает, что я застенчивая, поэтому она смотрит в сторону, когда я поправляю свой едва необходимый бюстгальтер, а затем натягиваю платье через голову.

– Неужели нам действительно нужно ходить в церковь? – Я закатываю глаза, когда мельком вижу себя в ее зеркале в комоде. В розовом платье я выгляжу как белый кролик, попавший в слой сладкой ваты.

Она хмурится, затем выражение ее лица становится ярче, как всегда.

– Я поняла. – Она поворачивается и роется в стопке пластиковых ящиков для хранения вещей в шкафу, затем сдергивает белый кардиган с вешалки. – Вот. – она что-то подтягивает у меня на спине.

Внезапно в зеркале появляется настоящий подросток, а не призрачная девочка, которую я привыкла видеть. Платье повторяет мои скромные изгибы и, хотя оно не идеально подогнано по фигуре, это лучшее из того, что я когда-либо носила.

– А теперь … – она помогает мне с кардиганом. – Отлично!

Я хочу сказать «вау», но у меня перехватывает горло.

Она усмехается и толкает меня, чтобы я упала на кровать, затем встает на колени и надевает мне на ноги слишком большие туфли.

– Ты такая красивая, когда позволяешь мне это делать.

Напряжение исчезает, когда я смотрю на ее ореол золотых кудрей.

– Я не знаю, зачем мне на этот раз наряжаться. Раньше твоих родителей никогда не волновало, что я носила – ну, кроме того случая, когда они заставили меня сменить футболку «The Kinks».

Она выскакивает и улыбается:

– О, сегодня особый случай.

– Почему? – Я иду за ней в холл, мои лодыжки дрожат, когда мы спускаемся по лестнице.

Она поворачивается, ее большие голубые глаза смотрят на меня.

– Потому что Пророк придет сегодня.

Глава 9

Адам.

Я бросаю рубашку на пол и вхожу в священный круг. Перевернутые кресты, пентаграммы и другие символы приветствуют меня со всех сторон.

Ной идет вдоль круглой стене и зажигает свечи. Отец и его чертова любовь к зрелищам.

– Зачем? – Ной подходит ко мне, его босые ноги нарушают соляной круг.

– Она моя.

– Даже так? – Он хмурится. – Это недостаточно веская причина.

– Ньюэлл был мудаком.

Его грязная кровь на моих руках едва ли тревожит меня. Убить Ньюэлла – самый легкий из моих проступков, возможно, даже знак в мою пользу.

Ноэль указывает на мою голую спину и сетку шрамов, которые там живут.

– Я ненавижу это, черт возьми.

– Он бы ее убил. – Я пожимаю плечами и потягиваюсь, продевая запястья через деревянный крест в центре комнаты.

– Нет, он знал правила. Он бы… – Он качает головой. – Но она была бы жива. И Ньюэлл тоже.

– Черт возьми, Ной! – Я дергаю самозатягивающиеся ограничители. – Иногда нам приходится делать выбор. Я, блядь, сделал это. Я понесу за это наказание. Конец истории. А теперь зажги свечи и наслаждайся представлением.

Я люблю своего брата. Настолько сильно, что мне хочется убить его нахрен. Он был погружен в культуру «Небесного служения» с тех пор, как был слишком молод, чтобы знать что-либо лучше, и это чертовски видно. Зло – это не плохо, когда это все, что вы когда-либо знали. Удобное одеяло, теплое солнышко, любовный поцелуй. Для него все это имеет смысл.

Но я помню время, когда мой отец был просто еще одним проповедником в одной из больших баптистских церквей в Бирмингеме. Я ходил в религиозную школу, вёл почти нормальную жизнь и делал вид, что верю во всю ту чушь, которую извергает мой отец. Со временем он стал главным пастором. И тогда все изменилось. Сила позволила моему отцу проповедовать новое послание. Страх перед приближающимся апокалипсисом, перед необходимостью для конгрегации платить все больше и больше десятины, чтобы поддерживать церковь. Чтобы поддержать его.

Я стряхиваю воспоминания, когда Защитники входят в комнату и встают вокруг меня. Никто из них не выглядит слишком счастливым из-за того, что я убил Ньюэлла. Я ухмыляюсь и надеюсь, что они знают, что я так же скоро сделаю с ними то же самое.

– Сын. – Голос отца проникает в комнату. – Почему ты снова меня разочаровал?

– Я думаю, от старых привычек трудно избавиться. – Я вижу, как Ной вздрагивает от сарказма в моем голосе.

– Думаешь, это шутка? – Мой отец подходит ближе.

– Я думаю, что убил кого-то, кто это заслужил.

– Что ты имеешь в виду? – Он кажется искренне сбитым с толку.

– Я думал, что вы все будете за то, что я сделал, учитывая, что Ньюэлл собирался нарушить вашу заповедь номер один.

– У тебя нет доказательств этого.

Я понимаю, что нет смысла спорить. Я готовлюсь к тому, что будет дальше.

– О, сынок. – Фальшивая тревога в голосе моего отца смехотворна. – Мне это не нравится. Ты знаешь это, не так ли? Но что еще я могу сделать? Ты убил одного из моих благочестивых Защитников. Другого исхода быть не может.

Гул согласия разносится по кругу.

– Просто продолжай.

Он тяжело вздыхает, как будто не с нетерпением ждет крови и боли. Но я слишком хорошо знаю это чудовище, чтобы в это поверить. Это то, чем он живет.

– Как и в рассказе об Аврааме, я должен взять своего собственного сына и положить его на жертвенник Господа. Жертва, чтобы показать мою приверженность Богу. И так же, как у Авраама, у меня болит сердце, когда я привязываю сына к жертвеннику. – Он двигается и проверяет мои запястья, чтобы убедиться, что они крепко держатся, затем берет хлыст у нахмуренного Ноя. – И я должен быть стойким в своей жертве, ибо, если да, Господь говорит: «Я непременно благословлю тебя и сделаю твоих потомков такими же многочисленными, как звезды на небе и как песок на берегу моря». Ваши потомки завладеют городами своих врагов, и через ваше потомство будут благословлены все народы на земле, потому что вы послушались меня.

Защитники отвечают твердым «аминь», когда мой отец пятится.

Я хочу сказать, что Авраам вообще никогда не приносил в жертву своего сына. Бог помилует сына, а отец не причинит ему вреда. Но эта мысль исчезает с первым ударом кнута. Следуют другие в быстрой последовательности.

Я не плачу, даже когда чувствую, как по спине течет кровь. Мои зубы стиснуты. Возможно, я сломаюсь, поскольку мой отец вкладывает все, что у него есть, в последний удар. В глазах темнеет, но я отказываюсь отключаться, отказываюсь сдаваться.

Он заканчивает, запыхавшись, его голос хриплит.

– Искупление было заплачено за потерю Защитника Ньюэлла.

Еще одно «аминь», и мужчины уходят, проходя мимо, некоторые из них удовлетворенно ухмыляются мне. Несмотря на непреодолимое жжение на моей спине, я хочу броситься на них. Чтобы уничтожить этих монстров так же, как я уничтожил Ньюэлла. Но эта мысль отрицает очевидное.

В конце концов, я тоже монстр.

***

Я лежу на боку, глядя на широкий экран телевизора на стене.

Далила сидит в углу своей теперь чистой комнаты. Она раскачивается взад и вперед, ее широко раскрытые глаза смотрят на дверь. Она олицетворение ужаса, который, коснувшись человека, оставляет след.

– Это не самое худшее, что у тебя когда-либо было. – Ной заботится о разрывах на моей коже, ранах, которые заживают и увеличивают рубцовую ткань внутри и снаружи.

Я еще раз затягиваюсь «косяком», задерживая дым в легких, когда Ной заставляет меня сесть и начинает обматывать мое туловище марлей.

Выдыхая, я смотрю, как ее голова медленно опускается к коленям, затем она снова вскакивает, глядя на дверь. Она боится, что я могу войти? Может, еще один Защитник?

Страх для нее – лучшее. Чем раньше она сломается, тем легче мне будет. В прошлом у меня было немало Дев, которые – несмотря на суровую реальность Монастыря – все еще считали, что мой отец был Пророком. Ритуалы помогли с этим представлением. И они не требовали, чтобы я их ломал. Вместо этого они стремились угодить, учиться, стать любимцами Пророка.

В конце концов, все они – истинные верующие и сломленные – все верят, что Пророк благосклонен к ним, что они избраны, что Бог наложил на них Свой знак благоволения. Я пытаюсь представить, что они должны чувствовать, когда оказываются в часовне или в соборе вместо того, чтобы оказаться под рукой политика или одного из миллионеров Юга. Предательство. Я хорошо знаком с этим ощущением.

Ее голова снова склоняется, опираясь на колени.

– Ты никогда раньше не смотрел. – Ной засовывает конец марли в тугие ленты вокруг моей груди.

Я выпускаю еще один клуб дыма, и трава, наконец, дает мне идеальное ощущение мягкого отключения.

– Она другая.

– В чем? – Он проверяет свою работу.

– Я не знаю.

– Она будет проблемой? – Он вынимает «косяк» из моих пальцев и сильно затягивается. – Я имею в виду, больше, чем она уже есть?

– Она попадет в очередь. Мои всегда так делают. Несколько раз мне приходилось ломать Девушек, но я всегда справлялся с этим перед испытаниями, которые начинались через 6 месяцев. Может потому, что я методичный. Может быть, из-за последствий, если я проиграю. Или, что более вероятно, потому что мне это нравится.

– Она выглядит так странно. С волосами и белой кожей. – Ной качает головой.

Я беру пульт. Он не должен смотреть на нее. Это мое. И его критика прорезает сладкую дымку моего кайфа. Нажимаю «выключить экран».

– Обидчивый.

– Отвали. – Я снова ложусь, кровавые линии на моей спине заставляют меня стонать.

– Сколько их… кроме Ньюэлла? – тихо спрашивает Ной.

–Сколько чего? – Я знаю, о чем он спрашивает, но садист во мне хочет услышать, как он это говорит.

– Сколько… ну… людей у вас…

– Убито?

Он морщится.

Я должен что-то почувствовать. Может раскаяние. Но там ничего нет. Меня больше не беспокоит даже пустота.

– По текущим подсчетам – семь. – Я усмехаюсь. – Но всегда есть завтра.

– Бог простит тебя. – Ной тушит «косяк». – Ты сделал все это для Его славы. – Он тяжело сглатывает. – Даже Ньюэлл, поскольку он, возможно, имел намерение осквернить одну из избранных Дев.

Я открываю верхний ящик тумбочки и достаю фляжку с виски. Слепая вера моего брата помогает мне больше, чем даже боль в спине.

– Какой бог? – Я делаю затяжку, жар заливает мне горло. – Тот, что наверху, или тот, что внизу?

– Они оба одно целое. – Он натягивает одеяло мне до талии. – Ты знаешь это. Не может быть света без тьмы. Наш Небесный Отец и наш Отец Огня уже простили тебя. Даже мама считает…

– Откуда ты знаешь, во что она верит?

Он сжимает губы, затем смягчается.

– Я просто предполагаю. – Он вздыхает. – Я не знаю. В любом случае, я уверен, что ты прощен. Дело, даже неправильное, если оно сделано для Небесного Отца или Отца Огня, – праведно.

Я делаю еще один долгий глоток из фляжки. Я не ругаю себя за то, каков Ной. Уже нет. Он слишком увлечен отцовской чушью, слишком сильно верит в него, чтобы я когда-либо его вытащил. Может, я его подвел, а может, так и должно было быть.

– Поспи. – Он убирает фляжку. – Завтра вечером у нас ритуал.

– Я знаю. – Я устраиваюсь на подушке, а он выключает свет. – Теперь начнется настоящая ебля разума.

Ной качает головой:

– Это для…

– Его славы. Да, я слышал это. – Я даже не хочу пытаться его переубедить. Ной слишком далеко зашел, чтобы понять.

Он закрывает дверь, и я хватаю пульт. Экран оживает, и вот она. Волосы феи падают ей на плечи, она спит, свернувшись калачиком. Надеюсь, она мечтает обо мне, даже если это кошмар. Как могло быть иначе?

– Этого не может быть, – говорю я себе. Как сумасшедший.

Она шевелится и поднимает голову, как будто слышит меня. Она не может. Но она поворачивается и смотрит прямо в камеру, на меня, ее глаза светятся в тусклом свете.

– Зачем? – спрашиваю я себя. – Почему я убил ради нее? Почему она другая? Или, как я понимаю, она совсем не другая. Просто я отчаянно хочу чего-то нового.

– Зачем? – спрашиваю я снова, на этот раз более требовательно.

Вижу ли я легкую улыбку на ее губах, вспышку огня в ее взгляде? Я сильно моргаю, и когда открываю глаза, она снова скрывается от меня, ее голова покоится на коленях, ее дыхание медленное и ровное.

Глава 10

Далила.

– Далила. – Когда я стою в очереди на «тренировку», приближается Старшая.

Я поворачиваюсь к ней, опустив глаза и сцепив руки перед собой. Воплощение скромной чистоты, несмотря на то, что я совершенно голая.

Обманчиво легким голосом она говорит:

– Сегодня ты будешь тренироваться со мной.

Она продолжает идти, я выхожу из строя и следую за ней. Сара бросает на меня обеспокоенный взгляд, но, пока я прохожу мимо, ничего не говорит.

По моему телу пробегают дрожь, когда Head Spinner устремляется к большому деревянному кресту в виде буквы X, подвешенному к потолку.

Она резко останавливается, ее черная юбка скрывает щиколотки.

– Шаг вперед!

Я хочу развернуться и бежать, но выхода нет. Я заставляю свое тело сотрудничать, двигаться вперед, несмотря на паралич страха. Я прохожу мимо нее и встаю перед крестом, затем поднимаю руки.

– Повернись.

Я поворачиваюсь и смотрю в комнату: девушки находятся на разных стадиях тренировки – одни с фаллоимитаторами во рту, другие на четвереньках с затычками в задницах, третьи на скамейках, их ноги сжаты, Сестры страпонами трахают их в рот. Одна из Сестер измеряет фаллоимитаторы разного размера с помощью металлической линейки, которую она также использует, чтобы дисциплинировать любую Деву, которая, по ее мнению, не уделяет должного внимания.

Старшая тянется вверх и пристегивает сначала мое правое запястье, а затем и левое, туго затягивая кожаные крепления. Она на мгновение останавливается, чтобы осмотреть синяк на моей шее, затем отступает.

Я шевелю пальцами, кровообращение в них уже замедляется. Они онемеют через несколько минут, и, может быть, это будет хорошо.

Внизу креста есть кожаные манжеты для моих лодыжек, но она их не застегивает. Я вздыхаю с облегчением. Если бы она раздвинула мне ноги и оставила меня полностью открытой, ужас, возможно, настиг бы меня.

Она проходит мимо креста, затем тянется к зеленой кнопке промышленного вида на ближайшей стене. Дурное предчувствие тошнотой подкатывает мне к горлу. Сверху раздается громкий механический щелчок. Я смотрю вверх и вижу, как цепь проходит через маленькое отверстие в потолке. Крест поднимается, выворачивая мои руки и еще сильнее стягивая кожу на моих запястьях.

Я борюсь, пытаясь ослабить крепления и облегчить боль, но наручники сжимается только сильнее. Моя спина прижата к кресту, я распята перед Девами и Сестрами.

Она замедляет мой подъем, когда я поднимаюсь на цыпочках – последний шанс, который у меня есть, чтобы хоть немного удержать свой вес на земле. Машина затихает, и я остаюсь исеть, мое тело сопротивляется напряжению, мой разум кричит мне, чтобы я сосредоточился на чем-то другом, кроме страха, пыток и самодовольной Сестры.

– Это важный урок, и я рада преподать его тебе.

В комнате тишина, все остальные тренировки остановлены.

Она поднимает руку и прижимает ее к моей груди. Я не могу уйти от ее прикосновений. Она позволяет пальцами скользить между впадиной моей груди, вниз по животу, а затем еще ниже.

Ее глаза блестят, когда она обнимает меня.

– Вот что происходит с шлюхами, которые не подчиняются приказам Господа, – шепчет она так тихо, что слышу только я.

Я дрожу и сжимаю ноги вместе, хотя это увеличивает нагрузку на запястья. Она ослабляет хватку и отступает.

– Пророк требует твоего послушания. – Ее голос повышается, звук пронизывает каждую женщину в комнате. – Бог требует жертв от всех своих избранных. И если вы не будете вести себя как благочестивые женщины, которыми вы должны быть, будут последствия.

– Аминь.

– Дева монастыря Далила стала причиной смерти Защитника. Его кровь на ее руках. Из-за своего блудного образа жизни Иезавели она нарушила закон Пророка. Она заслуживает наказания?

– Да! – Сестры плачут.

– Я вас всех спросила, заслуживает ли она наказания! – Ее голос – кнут.

Девы реагируют, даже Сара шепчет «да» под суровым взглядом Сестры. Некоторые девушки смотрят выжидающими, голодными глазами. Но другие кажутся запертыми в собственном ужасе, хотя я не могу сказать, боятся ли они за меня или за себя.

– Так-то лучше. – Сестра подходит к стене с орудиями пыток и выбирает кнут с длинной и тонкой ручкой и концом из гладкой черной кожи.

– Книга Исаии рассказывает нам, что происходит с нечестивыми среди нас. «Я накажу мир за его зло, нечестивых за их грехи. Я положу конец высокомерию высокомерных». – Она встает передо мной и проводит по ладони кнутом. – «Ваше высокомерие – это оскорбление Пророка. Вы должны узнать свое место. Он у Его ног. У ног твоего Защитника. У ног нашего могущественного Пророка. И у ног Господа нашего». – Ее голос торжественен. – Здесь со своими сестрами ты научишься быть образцовой женщиной, которая несет благословения Бога, куда бы она ни пошла. Но сначала ты должна быть наказана.

Я не могу отвести от нее взгляд – безумный блеск в ее глазах, явная сила веры в ее голосе и жестокость в ее руке, когда она взмахивает кнутом и бьет прямо по моей уязвимой плоти.

Мой крик разносится по комнате, когда меня охватывает самая сильная боль, которую я когда-либо испытывала. Я скрещиваю ноги, но чувствую, что мои запястья рвутся, когда кожа впивается в кожу. Мне приходится снова опускать ноги, делая себя уязвимой. Слезы кипят у меня в глазах, хотя я пытаюсь их скрыть.

– Видите, девушки? Непослушание, беззаконие или возвращение к своим падшим путям недопустимы. – Она снова размахивается.

Мне не хватает воздуха, и я подтягиваю колени, пытаясь защитить себя, хотя чувствую, как кровь стекает по моим предплечьям.

– Скоро вы будете говорить истину пророков! «Дай мне умереть смертью праведников, и пусть мой последний конец будет таким же, как у них!»

– Аминь! – кричат Сестры.

Мои ноги подкашиваются, все во мне вибрирует до агонии, и Старшая отступает. Когда ее рука летит вперед, и я визжу от боли, погружаясь в первородный источник ужаса и боли.

– Господь вознаграждает всех за их праведность и верность. – Голос Старшей полон восторга. – Я сделаю каждую из вас праведной и верной. – Она поднимает мой подбородок, заставляя меня встретиться с ее каменным взглядом. – Даже тебя, грешная Далида.

Она отпускает меня, слезы текут по моему лицу, когда мое тело обмякает. Я наклоняюсь вперед, мои плечи скручиваются, кожа рвется на моих запястьях. Я не знаю, как долго я остаюсь висеть на кресте, слезы текут на пол, но я чувствую, когда кто-то поднимает меня, подставив плечо мне под живот. Затем чтьи-то руки осторожно снимают фиксаторы с моих запястий.

Кто-то переносит меня к одному из столов для депиляции. Сквозь слезы я вижу, что надо мной нависает пожилая полная женщина. Узнаю ее по микрочипу. Это Абигейл, самая старая Сестра, которую я видела.

– Я позабочусь о твоих запястьях и твоем девичестве.

Я бешено оглядываюсь, ища Сестру в пелене слез.

– Она ушла. – Эбигейл хмурится. – Скорее всего, чтобы заняться каким-то важным и могущественным делом. Кто знает. А теперь полежи спокойно, а я тебя перевяжу.

Сара стоит рядом со мной, ее лицо белее мела. Честити помогает Абигейл с перевязкой, пока другие Сестрыы кричат на Дев, чтобы те вернулись к своим «занятиям».

– Я останусь. – Сара убирает мои волосы со лба.

– Я ничего не сделала.

Как будто бы моя вина или невиновность имеют хоть какое-то значение.

– Я знаю. Я знаю, что ты этого не делала. – Она вытирает мне щеки ладонями. – Это не твоя вина.

– Сара! – орет Сестра. – Тебе нужна еще одна демонстрация того, что происходит с непослушными?

– Иди. Пожалуйста, иди. – Я закрываю глаза.

– Прости, – шепчет она.

– Все нормально.

Я не хочу, чтобы она страдала. Моей боли достаточно.

Когда она уходит, ее тепло тает, и затем на меня падает тень Абигейл. Она бормочет себе под нос проклятья в адрес Старшей. Я хочу спросить ее, как она сюда попала. Она явно не обошла стороной «Монастырь», как многие другие. Она слишком стара, слишком умна, слишком проницательна.

– Будет больно. – Она прижимает что-то холодное к моему запястью. Затем я чувствую ожог и закрываю глаза.

– Все не так уж страшно. Кнут порвал кожу только в нескольких местах. С небольшим количеством мази у тебя даже не останется шрамов. Слава Богу. Шрам отправит тебя прямо в часовню, когда закончится твой год. Она снова ворчит. – Могла бы использовать… а там мягкие наручники… чертова садистка.

Она чистит сначала одно запястье, затем другое, пока я не понимаю, что такое Часовня, и стараюсь не закричать. Я смотрю на деревенские бревна, каждое из которых образует сложную решетку надо мной. Она спроектирована и построена руками человека. Прямо как Монастырь. Но вместо того, чтобы поддерживать, Монастырь предназначен для того, чтобы разрушить человека до самого основания.

– Твоя девственность поправится. Она наклоняется к моей промежности.

Всего неделю назад я бы чувствовал себя неуютно, если бы кто-то рассматривал так близко мою личную зону. Теперь я с облегчением вздыхаю, когда она наносит на кожу какой-то охлаждающий гель, облегчая ожог кнута.

– Ты в порядке? – Честити смотрит на меня сверху вниз, ее голос едва слышен.

– Я думаю, да. И… спасибо за…

За то, что помогла мне с трупом. Слова есть, но я не могу их произнести.

– Пожалуйста. – Она начинает обматывать мои запястья.

Остальная часть комнаты продолжает тренировки, пока Абигейл и Честити ухаживают за мной.

Мои мысли отклоняются от наказания и останавливаются на Адаме, врывающемся в мою комнату. Он убил без раздумий. Его уверенность и холодность в голосе говорили мне, что он не новичок в убийствах.

Это был он? Забрал ли он жизнь Джорджии с таким же смертельным спокойствием? И возьмет ли он однажды мою?

***

В общежитии монастыря зловеще тихо с наступлением ночи. Никаких тяжелых шагов Защитников, никакого шепота Сестер за дверью.

Я жду Адама, боясь его, но еще не знаю, заговорит ли он об убийстве. Забавно, как быстро я это приняла. Несколько часов назад человек пытался убить меня, а теперь он мертв. Просто, как щелкнуть выключателем. Для Адама это определенно было так просто.

Я дрожу. Он покончил с жизнью, как будто это было обычным делом, и сделал это так же легко, как закрыл дверь или смыл воду в туалете.

Он захочет, чтобы я стояла на коленях и демонстрировала мою наготу. Но я не стану раздеваться. Полагаю, это будет мой последний небольшой мятеж. Хотя это глупо. Я знала, что именно так и будет, что мне нужно будет сделать, если я захочу стать частью Монастыря. Беседы Пророка с подающими надежды – те, которые были сосредоточены на том, чтобы быть чистым чадом Божьим, примером для падшего мира – меня не обманули.

Я ковыряю повязку на правом запястье. Спросит бы Адам, что случилось? Будет ли ему какое-то дело до этого? Что, если бы он увидел красные отметины на моей…

Дверь открывается без стука. Я смотрю вверх, но это не Адам. Честити жестом приказывает мне подойти, и я вижу, как в холле выстроились в линию несколько Дев в призрачных белых платьях.

– В чем дело? – шепчу я, проходя мимо нее.

Она не отвечает. Я занимаю свое место в конце очереди. Сара и Ева выходят из своих комнат в тот момент, когда Старшая появляется через двойные двери в остальную часть монастырского комплекса.

– Бог благословит послушных, принимающих Его со страхом и трепетом. – Сестра идет вдоль строя, ее проницательный взгляд рассматривает каждую Деву с пристальным вниманием к деталям. – Только те, кто склоняется перед Господом и Его Пророком, будут иметь место в небесном царстве за пределами этого.

Она колеблется, подходя ко мне.

Волна страха пробегает по моему телу, но она продолжает говорить громким и ровным голосом:

– Раз в неделю Пророк считает нужным впускать вас, грязную Иезавель, в свое присутствие. Я ожидаю, что все вы будете вести себя наилучшим образом. Вы не будете говорить, пока Пророк не повелит вам это сделать. Вы не будете смотреть Пророку в глаза. С почтением к его святости опустите глаза вниз. Постарайтесь избавить свои эгоистичные мирские сердца от чего-либо, кроме его удовольствие. – Она идет обратно вдоль строя, держа свою палку в ладони. – Если кто-то из вас не будет вести себя должным образом, будьте уверены, что наказание будет весьма запоминающимся. Взмахнув рукой, передняя Сестра начинает движение из общежитий в коридор.

Мы следуем, опустив глаза и сцепив руки перед собой. По длинным коридорам, а затем в коридор, в котором мы никогда не бывали. Мы продолжаем идти до тех пор, пока Сестра не вводит код на клавиатуре и не открывает несколько входных дверей, посылая поток холодного воздуха и сухих листьев, летящих на кафельный пол.

Белый автобус ждет снаружи, двигатель работает на холостом ходу и выбрасывает в беззвездную ночь клубы белого дыма. Мы должны быть в задней части Монастыря – единственной области, где дорога соединяет его с остальной частью комплекса «Небесного служения». Хотя спутниковые снимки не делаются благодаря некоторой сделке, которую Пророк заключил с технологическими компаниями, хорошо управляемый дрон без проблем дал мне точную схему «комплекса», как они его называют. Монастырь хоть и большой, но не самое большое здание на территории. Главная церковь находится в передней части комплекса, напротив главной дороги. Это больше, чем несколько футбольных стадионов. Остальная часть комплекса окружена акрами кованого забора с шипами наверху, а в лесу – забором из цепной сетки высотой в десять футов с колючей проволокой.

Единственный вход и выход – через охраняемые ворота рядом с главной дорогой. Дом Пророка находится прямо за забором возле церкви. По обе стороны территории расположены небольшие дома той же викторианской архитектуры – самые большие из них принадлежат сыновьям Пророка, а другие – покровителям и их семьям. Кроме того, линия деревьев и небольшой холм закрывают от посторонних глаз остальные здания.

Для чего нужны постройки? Остается только догадываться. Весь кампус представляет собой гудящий улей, хотя, оскорбляя природу, каждая рабочая пчела стремится доставить удовольствие королю, а не королеве. Пророк правит всем и берет гораздо больше, чем когда-либо давал.

– Пошевеливайся! – Сестра слегка толкает меня, и я забираюсь в автобус. Это короткий школьный автобус, вся поверхность которого выкрашена в белый цвет. Жесткое сиденье подо мной прохладно. Сара садится рядом со мной.

– У тебя все нормально? – шепчет она. Ее взгляд метнулся к Защитнику на водительском сиденье, разглядывающего Дев через широкое зеркало над лобовым стеклом.

– Жить буду.

В знак чистого протеста она хватает меня за руку и сжимает, а затем позволяет ей упасть, когда Старшая садится в автобус. Она хватается за ручки по обе стороны от прохода, и мы отправляемся в путь по гладкой асфальтированной дороге, которая служит артерией между различными частями комплекса.

Белые окна не дают представления о том, что находится по обе стороны дороги.

Мы едем несколько минут, поднимаясь по крутому склону, затем проезжаем по нему и скатываемся с другой стороны. Я сверяюсь со своей ментальной картой и пытаюсь определить наше местоположение. Это не помогает. Мы могли быть на одном из трех холмов на обширной территории. Земля снова выравнивается, и водитель поворачивает направо. Еще минута, и автобус останавливается.

– Помните, что я сказала, девушки. – Старшая открывает двери автобуса. – Лучшее поведение.

Она выходит, и мы следуем за ней, двое других Сестер сгоняют нас в шеренгу, когда мы выходим в ночь, а затем проходим через еще одну двойную дверь, мало чем отличающуюся от тех, что в Монастыре. Но это здание другое. Коридор, по которому мы идем, увешан различными картинами и фотографиями Пророка. Он наблюдает со всех сторон, иногда улыбаясь, иногда с каменным лицом, всегда глядя вниз. В отличие от бревенчатой хижины монастыря, это здание украшено золотыми обоями с замысловатым узором и украшено причудливыми люстрами.

Низкий гул заряжает воздух, и он становится все громче по мере того, как мы делаем изгибы и повороты, которые уводят нас внутрь здания.

Старшая останавливается перед множеством золотых дверей и поднимает руку.

– Вы попадаете в одно из самых святых мест кампуса. Это Храм. Здесь вы как дети перед своим Господом. Снимите одежду. – Она щелкает пальцами, и мы, привыкшие к бесчеловечной постоянной наготе, покорно подчиняемся. – Когда вы находитесь в этом месте, в Его присутствии, вы больше, чем вы сами. Вы освящены, но только по милости Пророка. – Она добавляет в голос ненужную нотку угрозы. – Действуй соответственно.

Мы смотрим в пол, как добрые девицы, пока другие Сестры собирают наши одежды. Гул усиливается, низкие голоса поют в унисон. Я не могу понять, что они говорят. Я не хочу знать.

Двери открываются, и мы попадаем в огромную круглую комнату. Потолок кружится над нами, золотые прожилки сходятся на центральной золотой эмблеме, перевернутом позолоченном кресте, блестящем в свете канделябров. Дюжина мужчин преклоняет колени на краю круга, спиной к золотым стенам. Я ищу Адама. Он сидит в глубине комнаты, глядя на меня, в то время как остальные мужчины склоняют головы. Белая марля оборернута вокруг его точеного торса, хотя я не вижу никаких повреждений. Я должна опустить взгляд, прежде чем Старшая увидит.

– Добро пожаловать. – Пророк сидит на огромном малиновом помосте – сделанном для гиганта, а не человека – в центре комнаты. Он носит белое одеяние и корону из золотого лавра на голове. Круглый пол проходит через линии, образующие пентаграмму. Пророк сидит в центре на своем кроваво-красном троне.

– Позвольте детям приходить ко мне и не запрещайте им, ибо таково Царство Божье. – Он улыбается, его угловатое лицо все еще красивое, несмотря на безумие, которое живет внутри.

Сестры ведут нас вперед, пока мы не выстраиваемся в две линии перед Пророком. Он жестом предлагает нам встать на колени на подушки, разбросанные у его ног.

Я опускаюсь на плюшевую изумрудную подушку, мягкий бархат ласкает мои колени, по моей спине ползут мурашки. Еще одна Дева с татуировкой на бедре становится на колени прямо передо мной. Насколько я помню, ее зовут Ханна.

Мужское пение стихает.

Тишина.

Все в комнате сосредоточено на самозванном Боге на троне, его христианских и языческих регалиях, пропахших особым коктейлем богохульства.

– Садитесь, голуби мои. Сядьте и расслабьтесь. – Он щелкает пальцами.

Старшая быстро выходит за дверь и возвращается с бригадой Сестер, каждая из которых несет подносы с фруктами, сыром, вином, шоколадом и всем, что было запрещено нам в последние несколько дней в Монастыре.

Это уловка? Я бросаю взгляд на Дев справа от меня. Как и я, они подглядывают за угощением. Толстый пурпурный виноград дразнит меня, но я не смею дотянуться до него. Только не со Старшей в пределах досягаемости палки.

– Отлично. – Пророк берет клубнику с тарелки справа. – Мои дорогие Сестры, в этот особенный вечер я хочу, чтобы вы все попрощались и провели время в тихих размышлениях.

Старшая делает шаг вперед:

– Но Сестры всегда …

– Молчать! – Рев Пророка заставляет каждую из нас подпрыгнуть. Затем его голос стихает: – Ты видишь этих драгоценных детей, собравшихся у моих ног, Грейс?

– Да, Пророк. – Ее голос дрожит, и я получаю от этого маленького удовлетворения все возможное.

– Ты видишь, насколько они послушны?

Она опускает голову:

– Да, Пророк.

– Иди и проведи остаток вечера в молитве Господу, чтобы ты была больше похожа на них. Еще скромнее. Еще милостивее. И, безусловно, еще больше желай быть в гармонии с твоим Пророком.

– Да, Пророк. – Она пятится назад, затем поворачивается и выходит, остальные Сестры следуют за ней.

Когда двери закрываются, низкое рычание Пророка исчезает, и он снова не улыбается.

– Ешьте и пейте, мои прекрасные Девы.

Я смотрю на Деву рядом со мной. Она тянется за кубиком сыра, берет его дрожащими пальцами и сует в рот. Пока она жует, я жду, когда упадет топор. Когда она сглатывает и берет еще кусок, я рискую виноградом. Когда я кладу его в рот, он лопается на моем языке со сладостью, обещающей зеленую весну.

Когда с нами ничего ужасного не происходит, мы начинаем есть более свободно. Пророк улыбается со своего трона, в то время как мужчины остаются на коленях вдоль периферии. Я делаю глоток вина и смотрю на Адама. Его взгляд пронзает меня, и я сомневаюсь, что он смотрел куда-нибудь еще с тех пор, как начался этот странный ритуал.

Это расстраивает, но в то же время… как-то отрадно? Я не чувствую в нем угрозы прямо сейчас, но знаю, что она есть.

– Почему мы не можем так есть в Монастыре? – Сара шипит и берет с моего подноса толстый кусок дыни.

Несколько других Дев шепчутся, но никто их не ругает. Пророк жестом указывает ближайшей к нему Деве сесть с ним.

Мы молчим и смотрим.

Он притягивает ее к себе и кладет ей в рот зеленую виноградину, затем шепчет ей на ухо. Ее щеки пылают, и она улыбается. Его рука остается рядом с ней, не отрываясь от гладкой плоти ее талии, пока они разговаривают тихим голосом в течение нескольких минут.

Я понятия не имею, что происходит, но я не собираюсь упускать шанс хоть раз хорошо поесть с тех пор, как попала сюда. Я пожираю остатки красного винограда на серебряном подносе справа от меня, когда Пророк отправляет первую Деву обратно в толпу и берет следующую к себе на колени. Снова шепот и улыбка, когда он кормит ее сладкой ежевикой.

Сара наклоняется ко мне:

– Я думаю, это реально. Как будто все в порядке. – Она жует крекер, покрытый бри.

– Посмотрим. – Кажется, я не могу перестать смотреть на Адама. Каждый раз, когда наши взгляды встречаются, глубоко внутри меня звучит предупреждение. Но разве это говорит мне о том, что я должна беспокоиться о нем, Пророке или Сестрах? Я не могу разобраться с множеством опасностей. Вместо этого я пью вино и отдыхаю на подушках. Остальные Девы уже разлеглись, пируют и перешептываются. Если бы кто-то нарисовал нас прямо сейчас, мы были бы похожи на грешников на празднике Диониса или в каком-то подобном языческом обряде, полном наготы и излишеств.

Я допиваю свой бокал и отставляю его, а Ева закручивает прядь моих волос между пальцами. Синяк у нее под глазом стал темно-фиолетовым, но, похоже, ее это не беспокоит.

Мечтательным голосом она говорит:

– У тебя волосы цвета света. Чистый белый свет.

Я хихикаю. Затем я останавливаюсь и понимаю, что натворила. Я смотрю на бокал. Я был пьяна раньше, но это не то. Это что-то более глубокое, граничащее с эйфорией, опасное отчаяние, которое угрожает сбить меня с толку.

– Вино. – Я хлопаю Сару по плечу. Она смотрит на меня большими карими глазами, которые кружатся и сверкают.

Когда она улыбается, ее искрящаяся душа мерцает между ее губ.

– Я хочу больше.

– Я думаю, что оно было приправлено…

– Далила, дитя мое. Подойди. – Пророк манит меня пальцем, широко улыбаясь и ослепляя, как реклама зубной пасты.

Я встаю на подгибающиеся ноги и подхожу к нему, а затем плюхаюсь рядом с ним. Он притягивает меня к себе.

– Ты избранная. Ты лучше, чем любая другая женщина в мире. Поистине особенная и благословенная. Когда наступит конец света и я взойду на небесный престол, ты будешь рядом со мной, потому что ты самая драгоценная из всех моих Дев, святая в свете твоего Пророка.

Я закрываю глаза, когда его слова проникают в меня, чувствую кончики его пальцев на своей талии. Или у него когти? Откинув голову назад, я открываю глаза и смотрю на золотой крест надо мной, перевернутый вверх ногами и указывающий на меня. Проклятие нависло над моей головой. Разве это не так?

– Всю твою жизнь люди презирали тебя за это. – Он гладит меня по щеке, затем проводит пальцами по моим длинным волосам. – Разве это не правда, Далила?

Я снова сосредотачиваюсь на нем, его темные глаза поглощают меня, словно бездонная пустота.

– Да. Они называли меня Каспером или Паудером или спрашивали, опаздываю ли я на вечеринку Королевы Сердца.

Он нежно гладит меня по щеке с теплом, которое притупляет мою бдительность.

– Они завидовали тебе. Они могли видеть живущую здесь небесную искру. – Он гладит мою левую грудь только один раз, затем возвращает кончики пальцев к моему лицу. – И они хотели этого для себя. Но ты спасла себя для Пророка. Разве это не так?

– Да, Пророк. – Я киваю, мой мозг плещется в черепе.

– Здесь тебя лелеют, любят и защищают. Грязные люди, которые хотят причинить тебе боль, забрать твою искру, злоупотребить твою чистотой, они не могут прикоснуться к тебе здесь. Я буду держать всех твоих врагов в страхе и заставлю их пресмыкаться у твоих ног. Потому что ты моя возлюбленная. – Он целует меня в лоб. – Теперь иди вперед, зная, что ты была избрана твоим Пророком и свята в его глазах.

Я поднимаюсь и возвращаюсь на свою подушку, а Сара занимает мое место на алом троне. Но малиновый помост больше не статичен. Он пульсирует. Как бьющееся сердце. И от него к каждой Деве струятся усики света, касаясь их грудей. Один щекочет мою левую грудь, проникая в мое тело и нежно обнимая мое сердце.

Я избрана. Я любима. Я исцелена волей Пророка.

Джорджия то появляется, то исчезает из моего видения, ее золотые волосы текут за ней, как небесная река. Она танцует, плывет, кружится. Я хочу следовать за ней, сказать ей, как сильно я скучаю. Она отодвигается все дальше, ее свет тускнеет, но ее связь со мной все еще ярко сияет. Мы всегда будем на связи, всегда будем рядом друг с другом. Мои веки тяжелеют, но что-то притягивает мой взгляд к мраку, окружающему круг света, созданный Пророком.

Мужчина наблюдает за мной. Я знаю его. Адам. Он ждет во тьме внешней, его зубы оскалились, его душа испорчена, а его сердце взывает к моей крови.

Глава 11

Адам.

Выражение ее лица вызывает у дрожь, а это о чем-то говорит.

Она находится в тисках ЛСД, ее зрачки огромны, когда она смотрит на меня. Интересно, что она видит, какую картину мой отец нарисовал для нее, когда она сидела рядом с ним, и его развратные руки ласкали ее светлую кожу.

Я знаю ектению, ложь, обещания быть избранным. Но почему она смотрит на меня, как на угрозу, когда очевидно, что это змей, который всего несколько минут назад шептал ей на ухо?

Ной хихикает:

– Ты видишь мою?

Его Дева, кажется, преследует невидимых бабочек, ее тело раскачивается, когда она кружится и ныряет во все, что видит. Но я не могу надолго отвести взгляд от Далилы. Она невероятна, как принцесса из какой-то сказки, которую нормальные дети слышат перед сном. Каждое движение, каждый ее взгляд настораживает. Мои ладони потеют от желания прикоснуться к ней, утащить ее от одурманивающего удовольствия. Но это только первое из многих посещений Храма, и я как вкопанный, застыл, как всегда.

Она расслабляется на подушках, ее широко раскрытые глаза рассматривают все, но всякий раз, когда она смотрит в мою сторону, ее тонкие брови сходятся вместе.

Отец заканчивает с последней Девой, отпускает ее к своим сестрам-Девам.

– Блаженны мои девушки, избранницы Божьи.

Он поднимает свой бокал. Хотя он сидит спиной ко мне, я уверен, что на его губах лежит самодовольная ухмылка. Мудак.

Он кивает в сторону двери, и Грей поднимается и открывает ее, позволяя Сестрам вернуться внутрь. Грейс не отрывает взгляда от пола, предыдущее наказание, вероятно, все еще звучит в ее ушах.

– Наполните тарелки моих избранных.

Отец стоит, рассматривая пиршество плоти на полу перед собой. Одни Девы спят, другие смеются, третьи проводят пальцами по волосам и по коже своих сестер. Наркотики создают нечто новое, посылая электрический ток через их коллективное сознание.

Мой взгляд возвращается к Далиле. Одна из девушек заплетает ее длинные белые волосы. Теперь она лесная нимфа, совершенно непринужденная. Даже открытая.

Сестры суетятся и возвращаются со свежими тарелками еды. Но к этому времени Девы уже слишком высоко поднялись, чтобы их заметить.

– Мы все? – шепчет Ной. – Ко мне приезжает пара девушек из часовни.

Я вздыхаю:

– Нет, пока он не скажет, что мы закончили. Ты это знаешь.

Кроме того, я не уйду, пока не узнаю, что Далила в безопасности от моего отца.

– Нам даже нечего делать. – Он указывает на свою Деву, все еще гоняющуюся за бабочками, ее тело полностью обнажено. – Я не могу прикоснуться к этому, так почему я здесь?

– Чтобы служить Богу. – Голос моего отца перекрывает гул хихиканья, и его взгляд останавливается на Ное. – И чтобы доставить мне удовольствие. У тебя с этим проблемы?

Ной выпрямляется и складывает руки за спиной:

– Нет, сэр.

– Хорошо. – Отец бросает на меня презрительный взгляд, как будто это я его истязал, затем встает. – Мои добрые и верные девушки, наш вечер подошел к концу. Вы можете вернуться в монастырь. Идите с любовью и осознанием того, что вы – драгоценные камни на небесном венце Господа.

Снова хихиканье, и затем появляются Сестры с платьями Дев.

Я стою, мои колени стонут от того времени, что я провел на деревянном полу. Защитники стоят по стойке смирно, пока Дев одевают и выводят из комнаты. Сестры нежно обращаются с ними под бдительным оком моего отца, хотя я подозреваю, что все изменится, когда они вернутся в Монастырь.

Как только двери закрываются, мой отец набрасывается на Ноя:

– Если у тебя проблемы с нашими ритуалами…

– Я не… – Ной вздрагивает. Перебивать – один из худших грехов, которые вы можете совершить против Пророка.

Мой отец подходит, сжав челюсти – и не только после последней процедуры:

– Возвращайся в свой дом. Молитесь, чтобы Господь дал вам прощение за ваши заблудшие пути.

Ной кивает, облегчение охватывает его, как волна сухой песок.

– Да сэр.

Мой отец ухмыляется, жестокость в каждой морщине его лица:

– У тебя все еще есть та ящерица, которую Адам подарил тебе десять лет назад в твой день рождения – день рождения, который, как я сказал тебе, мы больше не празднуем, но Адам ослушался меня?

Мои руки сжимаются в кулаки за спиной. Я помню, как был избит за это. Фактически, я помню все, что когда-либо получал. Это было девять лет назад, в шестнадцатый день рождения Ноя. Отец объявил дни рождения своих верных вне закона, потребовав, чтобы мы проводили этот день в созерцании высшей божественности Пророка.

Но Ною исполнялось шестнадцать только однажды. Я рискнул и поплатился за это. Ною разрешили оставить ящерицу, Грегори, но только после того, как меня так сильно избили, что я попал в больницу.

– Да, она все еще у меня. – Слова Ноя полны опасений.

– А у тебя тоже не было котенка, или щенка, или еще чего?

– Нет, – Ной достаточно умен, чтобы солгать о своем коте Феликсе.

– Ящерице придется умереть. Принеси ее в жертву Отцу Огня. Покажи ему свое покаяние.

Ной слабеет рядом со мной, хотя лицо его остается бесстрастным.

– Да, сэр.

– Ты знаешь правила, Ной. Убедитесь, что ты сжег ее заживо. Затем принеси в дом золу и кости. Я осмотрю их перед сном.

– Да, сэр.

Он переводит на меня взгляд.

– Глаза в пол, Адам. Или тебе нужно заново усвоить урок почтения?

– Нет, сэр. – Я смотрю на изгиб пентаграммы под ногами, и ненависть пузырится в моих венах. Ной был извращен и разрушен, но каким-то образом часть его выжила. С того момента, как я подарил ему этого бородатого дракона, он заботился о нем. Кормил, лелеял, даже брал на прогулки и носил на плече. Когда он обнаружил, что Феликс бродит по территории, он принял его и сделал то же самое.

Ной соответствует моему отцу, и он сделал много вещей, которые заставили бы содрогнуться нормальных людей, но в его сердце все еще теплятся следы человечности. Мой отец полон решимости искоренить это. Может, будет лучше, если он это сделает.

– Защитники! – Он заставляет всех образовать вокруг себя круг. – Мы приступили к нашей работе от всего сердца. Продолжай во всем исполнять мою волю, и вы будете вознагражден. Олушаетесь меня, – он бросает на меня взгляд, – и столкнетесь с последствиями.

– Да сэр. – ответили все в унисон.

– Нам нужно обсудить вопрос о Защитнике Ньюэлле. – Он складывает руки перед собой и принимает задумчивый вид, хотя я знаю, что он уже решил, кого он хочет привлечь. – Бог и Отец Огня оба сообщили мне, что Трей Рейнольдс – один из наших давних помощников пастора и преданный служитель – является правильным выбором. Он возьмет на себя Деву Ньюэлла. Паркер?

– Да сэр. – Сион Паркер выходит вперед, его лысина блестит в свете свечи. Многие из Защитников почти вдвое старше меня – их голые тела пухлые и бледные.

– Поселите его и его семью в кампусе и убедитесь, что его дочери зачислены в школу. Нам больше не нужны мирские влияния, загрязняющие их умы.

Мой отец – хоть и шарлатан насквозь – также в некотором роде умный провидец. Вместо того, чтобы искать Дев из общества, он решил построить будущее «Небесного служения» через отдельные школы для мальчиков и девочек. Школы, хотя и новые, быстро растут и укрепляют мертвую хватку Пророка над сообществом. Не говоря уже обо всех нововведениях, которые появляются в Соборе.

– Я займусь этим первым делом.

– Молодец. – Отец похлопывает его по руке и поворачивается ко мне. – Как вы знаете, Ньюэлл отвечал за празднование зимнего солнцестояния через месяц. Отец Огня будет недоволен, если мы не сможем почтить его через наш обряд. Поскольку ты – причина того, что Ньюэлла больше нет с нами, приготовления теперь ложатся на тебя.

Черт побери.

– Я ожидаю, что празднование в этом году будет лучшим, что мы когда-либо видели. Для этого тебе необходимо тесно сотрудничать с Грейс. Я так понимаю, это не проблема?

– Нет, сэр.

Скорее, это гребаная огромная беда. Но проблема? Ни разу.

Он смотрит на меня с понимающей ухмылкой.

– Хорошо. И на этом наш бизнес завершен. Я ожидаю, что вы все продолжите обучать Дев, как велит ваш долг. Сообщайте мне о любых проблемах. У нас уже есть большой интерес к урожаю этого года, и испытания будут здесь, прежде чем мы узнаем об этом. В противном случае наслаждайтесь своей добычей.

– Да сэр.

Нас, наконец, отпускают.

Ной спешит к двери, и я следую за ним.

Когда мы выходим в ночь, и холодный ветерок с легкостью продувает нашу одежду, Ной поворачивается ко мне лицом:

– Не Грегори. Он мне как друг.

– Он ящерица.

– Он мой. – Фраза заканчивается сдавленным всхлипом.

Боже, его лицо напоминает мне детство. Или, возможно, это было, когда Ной был еще ребенком. Я быстро вырос после того, как мой отец помазал себя Пророком и начал «Небесное служение». Пять лет разделяли меня и Ноя, но с тем же успехом это могло быть целой жизнью. Тоска в его глазах превращается в гнев, когда он направляется к нашим домам.

– Ной, давай. – Я указываю на одну из множества тележек для гольфа на территории. – Давай поедем. Очень холодно.

– Ты хочешь заставить меня идти быстрее? Убить Грегори быстрее?

– Я пойду с тобой. – Я догоняю брата и засовываю руки в карманы. Это движение возвращает к жизни боль в спине, и мне интересно, не течет ли у меня кровь через повязки. Неважно.

– Я не могу этого сделать. – Он проводит рукой по своим светло-каштановым волосам. – Я не могу.

– Ты должен.

– Нет. – Он скрещивает руки на груди, пока мы поднимаемся по первому холму к передней части кампуса. – Вместо этого я возьму на себя плетку.

– Это будет не просто плетка. Он пойдет дальше, и ты это знаешь.

Ной останавливается, его глаза дико горят, когда поворачивается ко мне.

– Он бы не стал.

– Он станет. – Я задерживаю его взгляд. – Чтобы сохранить лицо перед своими головорезами, которые слышали его заявление. Он определенно станет. Ты знаешь, как это работает, что он будет делать.

– Блядь! – Ной делает еще несколько шагов. – Может быть, мы могли бы сжечь что-нибудь еще, а потом…

– Он сказал «кости», Ной. Кости. Больше он ничего не возьмет. – Я хочу спасти Грегори. Я действительно хочу. Но цена слишком высока.

Мы тащимся в тишине. Я знаю Ноя. Я знаю, что он ломает голову над любым возможным способом обмануть нашего отца, чтобы дать Грегори отсрочку.

Добравшись до его дома, по соседству с моим, мы входим через черный ход и попадаем в логово. Две девушки из часовни лежат на его кушетке, их лица раскрашены в яркие цвета, у одной под носом отчетливый след белого порогка.

– Вон! – Я держу дверь открытой.

– Но мы должны были…

– Вон!

Наконец они встают и натягивают свои тонкие пальто. Я их не узнаю, но, наверное, встречал их раньше. Пластическая хирургия, ботокс, нескончаемые вечеринки и кокаин превратили их в других людей. Разрушенных и извращенных, как и задумал мой отец.

Они протискиваются мимо меня, стуча высокими каблуками по дорожке снаружи. Ной уже исчез наверху. Я следую за ним и нахожу его в комнате для гостей, Феликс мурлычет у него на коленях, а Грегори сидит на его плече.

– Я не могу.

Голос Ноя хриплый, но он не плачет. Плач давно выбили из нас.

– Я не могу его сжечь.

– Я знаю.

Я сажусь рядом с ним и смотрю на Грегори. Его цвета поблекли. Он моргает, сначала одним глазом, потом другим, как бы говоря «привет, парень».

Ной проводит пальцем по спине Грегори, его кожа, покрытая чешуйками, реагирует на прикосновение.

Я вздыхаю.

– Я сделаю это.

Феликс мяукает, глядя на меня большими оранжевыми глазами.

Ной качает головой.

– Я не могу сжечь его. Я не буду. Я не могу сжечь его живьем

– Нет. – Я смотрю, как он продолжает гладить Грегори. – Пророк может думать, что он всемогущ, но он не сможет выяснить причину смерти ящерицы.

Ной давится смехом. Феликс жалобно мяукает. Все в комнате становится немного грустнее.

Я протягиваю ладонь. Грегори медленно забирается на нее, а Ной отворачивается.

Это не первый раз, когда я проливаю невинную кровь во имя Пророка.

И я знаю, что этот раз не будет последним.

Глава 12

Далила.

Стук в дверь заставляет меня торопливо натянуть белое платье. Входит Честити, и я укутываю мокрые волосы полотенцем.

– Как ты себя чувствуешь сегодня утром? – Она смотрит мне в глаза.

– Я в порядке. – На самом деле мне лучше. Вчерашняя еда, казалось, придала мне новых сил, а наркотики полностью покинули мой организм. Больше никаких странных теней и света.

– Твои запястья? – Она поднимает их и осматривает мои повязки.

– Все еще болит. Шея тоже.

– Твоя… – Она смотрит мне на колени.

– Больно, только когда я прикоснусь.

– Ты не должна прикасаться к себе. – Она смотрит в камеру, затем снова на меня. – Не так, – шепчет она. – Если Грейс узнает…

Мысль о том, чтобы лично прикоснуться к себе в этом месте, заставляет мое ущелье пульсировать. – Я имела в виду, в душе, когда мылась.

– Ой. – Она улыбается, шрам у нее на лбу немного растягивается и кажется каким-то более красным. – Это нормально.

– Как ты это получила …

– Старшая! – шипит Сара через щель в моей двери.

Я встаю, бросаю полотенце в корзину рядом с ванной и бросаюсь в коридор, выстраиваясь в шеренгу, как и положено.

Сестра приподнимает бровь, глядя на меня, и, приближаясь, крутит палку в ладони. Оглядев мои запястья, она, кажется, пересматривает возможность ударить меня и продолжает идти по ряду девушек в белом.

– Сегодня утром ваше образование будет в смотровой. – Старшая разворачивается на каблуках, ее подол закручивается, и она идет обратно к началу шеренги. – Я ожидаю, что каждая из вас уделит этим фильмам все свое внимание. Пророк подобрал их для вашего назидания.

Мы следуем за ней.

– Садитесь, – приказывает она и нажимает кнопку на стене, которая опускает белый экран в передней части комнаты.

Абигейл стоит у небольшого столика сбоку, ее узловатые пальцы охотятся и клюют древний ноутбук. Я усаживаюсь на полосатый зеленый стул, от которого слабо пахнет травкой. Это напоминает мне колледж, развлечения и Джорджию. Я проглатываю воспоминания и успокаиваюсь настолько, насколько могу.

После короткого спора между Старшей и Абигейл о том, как правильно использовать медиаплеер, экран оживает, а проектор над головой посылает луч света сквозь полумрак.

Начинается явно самодельное видео, снятое человеком с жутким старым южным акцентом, который можно встретить только в небольших богатых анклавах или устаревших фильмах.

– Мир – опасное место, – говорит он нам.

На экране появляются изображения войны, беспорядков и насилия, рассказчик продолжает:

– Человек упал с места, предназначенного для него Богом. От Эдема, благодаря первородному женскому греху, до наших дней – мы никогда не могли показать Богу любовь и почтение, которых он заслуживает.

Изображение меняется: Пророк, широко раскинув руки, стояит перед огромным входом в Церковь «Небесного Служения».

– До нынешнего момента. Наконец, Бог назначил одного человека своим посланником падшим. Пророк. Следуя за ним, мы возрождаемся. Следуя за ним, мы будем жить так, как задумал Бог. И только через совершенное послушание ему мы обретем вечное спасение. Но сестры, я говорю вам, будьте осторожны! Берегите свои сердца от греха.

На экране появляются новые изображения – на этот раз нелестные фотографии Хиллари Клинтон, Рут Бейдер Гинзбург, Мишель Обамы, Эллен ДеДженерес, Опры Уинфри и некоторых других, которых я не узнаю. – Грех поставил этих женщин выше их положения.

Голос становится резче, холоднее.

– Грех привел их к убеждению, что их место – господствовать над людьми и навязывать свои злые идеи и желания людям. Библия говорит нам, что это не так. Апостол Павел ясно заявляет: «Я не разрешаю женщине учить или брать власть над мужчиной; она должна молчать ». И Пророк говорит нам, что Бог презирает женщину, которая стремится стать лидером мужчин.

Мелькают образы женщин, свисающих с деревьев, женщин, горящих на кострах. Мой пустой желудок бурлит, поскольку все больше и больше насилия в отношении женщин восхваляют как праведный конец для грешных женщин.

– Но ты. – Голос снова становится светлее. – Ты – избранная Богом. Благословенная среди женщин. Другие будут стремиться навредить тебе из-за твоей чистоты, из-за твоего безупречного послушания.

Кадры, на которых мужчины кричат на женщину на улице, затем мужчина наблюдает за женщиной через ее окно, и, наконец, несколько видеороликов, в которых женщины кричат и плачут во время изнасилования, заполняют экран.

– Это то, что мир сделал бы с вами без защиты Пророка. Это зло, которое процветает за воротами «Небесного служения». Но Пророк поразит нечестивых и поднимет вас. Он добр и правдив и вознаградит тебя за то, что ты отвернулась от греха и упала к его ногам.

Я смотрю направо. Дева грызет ноготь, широко раскрыв глаза. Она кивает в такт словам рассказчика.

Старшая шипит на меня и указывает на экран. Я возвращаюсь к нему и готовлюсь к утру «назидания».

После обеда из зелени, тончайшей свиной отбивной, которую я когда-либо видел, и крошечной горстки белого риса, мы входим в тренировочную комнату. Все обычные зоны настроены, но в углу появляется новая. Стол с большим белым аппаратом рядом с ним и пожилой мужчина в белом халате.

– Ханна, иди сюда. – Старшая подходит к мужчине. – Сними платье.

Мужчина смотрит поверх очков, когда приближается Ханна, ее темные волосы собраны в тугой пучок. Она снимает платье с плеч и выходит из него. Остальные делают то же самое, стоя в очереди у стены с орудиями.

– Вот, знак мира на ее коже. – Сестра поворачивает Ханну, чтобы врач мог исследовать татуировку на ее бедре.

– Удалить не должно быть слишком сложно. – Он похлопал по столу. – Ложись на живот. У меня есть спрей, чтобы облегчить боль.

– Нет! – Старшая скрещивает руки на аккуратной талии. – Никакого обезболивания. Она должна почувствовать, как жало падшего мира покидает ее.

Врач колеблется.

– Пророк желает этого, – добавляет Старшая.

Врач кивает:

– Ну, в таком случае… – Он щелкает выключателем. Аппарат оживает, цифровой экран светится. – Дайте ему немного разогреться, и мы начнем.

– Далила, – шепчет Честити и указывает на пол. – Давай же.

Я падаю на колени. Она извиняюще похлопывает меня перед тем, как вложить фаллоимитатор мне в рот. Это щекочет заднюю часть горла, но я медленно дышу через нос и борюсь с рвотным рефлексом. Резкий электрический щелчок пронзает комнату, и Ханна издает негромкий крик.

Старшая поднимает палку.

Еще один хлопок, и Ханна кричит.

Старшая ударяет палкой по бедру Ханны. Дева кричит, что приносит ей еще один удар.

Старшая поднимает палку и ждет.

Хлопок. Тишина, но краем глаза я вижу, как Ханна дрожит.

– Ты должна быть послушной Господу. Для твоего Пророка.

Другая Сестра ходит среди Дев.

– Вы должны использовать свои тела только для того, чтобы доставить удовольствие Господу. Чтобы доставить удовольствие Пророку. Вы должны оставаться целомудренными, чистыми и непорочными. Ваша цель – служить Пророку, делать то, что он просит, что бы это ни было. В свою очередь, он защитит вас от злого мира за пределами этих дверей.

Сестра усмехается, делая круг по комнате.

– Так много женщин утверждают, что они подвергались преследованиям и домогательствам на работе. Говорят, я тоже. Что за ложь! Те шлюхи этого заслужили. Они любят внимание мужчин и хотят, чтобы их использовали и выбросили. Они умоляли оскверниться, а затем обвиняли мужчин в своих собственных грехах. Но вам не о чем беспокоиться. Ибо вас выбрали. Защитили. Любят. Ни один мерзкий мирской человек никогда не коснется вас. Их грязь не может запачкать вас. Пока вы следуете Пророку и делаете то, что он велит.

Честити подводит меня к ближайшей скамейке, они называют ее «конь», и помогает мне залезть. Я сижу верхом на нем, задница висит в воздухе. Я не сопротивляюсь. У Дев, которые отказались в первый день, до сих пор не сошли синяки.

Честити размазывает смазку вокруг моего очка.

– Расслабься. Глубокий вдох.

Я вдыхаю, когда она вставляет затычку на место. Сначала это больно, потом мое тело принимает инородний предмет. Я хочу вытолкнуть его, но не могу. Вместо этого я продолжаю дышать через нос и пытаюсь сосредоточиться, даже несмотря на то, что воздух пропитан запахом опаленной плоти.

Джорджия. Она единственная причина, по которой я здесь. Но я не добилась никакого прогресса в выяснении того, что с ней случилось. Я недооценила, насколько внимательно за мной буду следить, что Монастырь будет структурировать мое время так, чтобы я не могла ни с кем долго разговаривать. Запертых дверей и микрочипов недостаточно; Пророк хочет контролировать каждую секунду каждого дня. Он начал преследовать мои сны.

– Ты можешь спуститься. – Честити берет меня за руку и помогает подняться.

Я вздрагиваю, когда пробка прижимается к моим ягодицам. Но я не могу протестовать. Не с кляпом. Может быть, послушание даст мне то, что я хочу. Подыгрывая, позволяя Монастырю овладеть мною. Возможно, это способ для меня открыть это место настежь. Но это также означало бы позволить Адаму подчинить меня своей воле. При этой мысли меня охватывает неприятное покалывание.

– Далила!

Другая Сестра указывает мне на крест, где меня вчера пороли. К нему прикована Дева, но ее ноги остаются на полу. Она смотрит на меня через плечо, озабоченно приподняв брови.

Я бросаю взгляд на Честити, но она уже работает со следующей Девой на «коне».

Я подхожу к Сестре, которая меня позвала.

Она протягивает мне плетку с кожаной ручкой.

– Девочки, соберитесь на этот урок.

Остальные Девы образуют полукруг за моей спиной.

Я держу флоггер за конец, как будто он грязный и злобный одновременно. Сестра сердито смотрит и берет меня за руку.

– Сотрудничай, Дева. Научиться владеть этими инструментами, – она указывает рукой на стену, – так же важно, как и позволять использовать их на вас. Кто твой Защитник? Адам, верно?

Я киваю, мои руки дрожат.

– Он доминирующий. – Кажется, она слишком впечатлена. – Очень доминирующий. Так что с ним эти приемы тебе ни к чему. Но… – Она отодвигает меня на шаг и помогает мне встать перед Девой на кресте. – Есть много мужчин, даже некоторые Защитники, которые предпочитают быть на внизу. Вы часто обнаруживаете, что у влиятельных людей есть тайное желание быть наказанным.

Она подходит к связанной Деве и проводит пальцами по коже.

– Эти области здесь и здесь – самые чувствительные места на спине.

Она говорит так, будто перебирает куски мяса на прилавке, и смотрит на девушек позади меня, чтобы убедиться, что они внимательно слушают.

– Если мужчина истинный любитель боли, это то, на чем стоит сосредоточиться.

Ее руки опускаются к заднице Девы.

– Здесь вы можете немного шире использовать флоггер. Легкие прикосновения могут быть игривыми. Повторяющиеся средние или сильные прикосновения могут привести к боли.

Она отступает.

– Но самое главное, чтобы вы прочитали мужчину. Обратите внимание на звуки, которые он издает. Слушайте, когда ему это нравится. Останавливайтесь, если понимаете, что зашли слишком далеко. И удерживайте его в состоянии экстаза, пока все не закончится. Это ваш долг как одной из избранных Пророка.

«Ты имеешь в виду, одной из шлюх Пророка».

Может быть, это и хорошо, что мне заткнули рот.

– Ударь ее. – Сестра сжимает руки перед темной юбкой и наблюдает.

Я наношу легкий удар Деве по заду.

Сестра хмурится.

– Еще раз. Сильнее. Ты можешь сделать восьмерку запястьем или просто крутить плеть снова и снова.

Я прилагаю то же усилие, едва касаясь тела Девы.

– Возможно, Далила захочет, чтобы я провела демонстрацию.

От голоса Старшей у меня по спине пробегают мурашки. Она стоит прямо за мной.

Дева на кресте, Ада, широко раскрытыми глазами смотрит через плечо. Я не могу позволить Старшей Сестре сделать с ней то, что она сделала со мной.

Я снова качаю головой и подхожу ближе, держа флоггер в руке.

– Посмотрим. – Низкий голос Старшей побуждает меня двигаться дальше.

Я размахиваюсь сильнее и наношу удар, маслянисто-мягкая кожа превращается в полоски боли, когда плеть ударяется о плоть. Дева кричит. Я не унимаюсь, снова и снова хлопая ее по обнаженной коже, которая моментально краснеет.

– Слушай ее, – приказывает Сестра.

Дева тяжело дышит, запрокидывая голову. Я бью немного легче, затем наношу серию ударов в полную силу. Ее крик – не вопль боли. Это что-то более глубокое и столь же влажное. Желание.

Сестра забирает у меня флоггер.

– Вы понимаете, чего хотят ваши тайно покорные мужчины? – Она наносит еще один удар, и девушка стонет. – Вы слышите это? Экстаз. В боли есть плато, где живет самое глубокое удовольствие. В это время, пока ваш мужчина податлив, вы можете получить информацию, привить идеи и укрепить любовь и щедрость, которые исходят только от Пророка. Понимаете?

Старшая тянется к Деве, ее рука исчезает между ног, Дева начинает дрожать, ее дыхание становится тяжелее. Рука Сестры ритмично движится до тех пор, пока Дева не начинает кричать, ее удовольствие растет и вспыхивает в крещендо искр.

Сестра убирает руку и вытирает пальцы о юбку.

– На этом урок на сегодня завершен.

Глава 13

Адам.

– Это не то, о чем мы договорились. – Я смотрю на мужчину, сидящего напротив меня, стопку денег в черном мешке для мусора на темном столе между нами. Мы находимся в подвале ветхого склада рядом с железнодорожными путями в центре Бирмингема. Ничейная земля.

– Это все, что у нас есть. – Крыс пожимает плечами.

Я понятия не имею, как его настоящее имя. Мне все равно. Все, что меня волнует, это то, что у него не хватает денег на героин, который мы предоставляем ему и его дилерам. Двое его сообщников охраняют дверь за его спиной, их глаза холодны, вороненая сталь блестит на их бедрах еще холоднее.

– Я должен сказать, что разочарован. – Я откидываюсь в скрипучем металлическом кресле.

Его люди дергаются.

Крыс теребит один из своих дредов и пожимает плечами.

– На мой взгляд, это начало новой сделки. Новые условия. Вернись и скажи своему культовому папочке, что мы хотим десятипроцентного снижения цен. Мы всегда работаем со всем, что вы отправляете. У вас нет никого, кто мог бы гарантировать такой оборот.

Фактически, у меня есть два других дилера, которые продают в два раза больше товаров, чем он. Крыс – расходный материал.

Я обращаюсь к самому стойкому охраннику у двери.

– В настоящее время Крыс получает долю в три с половиной процента от всего, что он продает для нас. У него проблемы с своевременной выплатой того, что он должен. Я готов заплатить одному из вас четыре процента за то, чтобы он выполнял работу Крыса, и вы можете оставаться на этой работе, пока платите причитающуюся ему сумму…

Глаза Крыса расширяются:

– Ого, чувак. Это не…

Его мозги забрызгивают мусорный мешок и стол, прежде чем он успевает закончить свой протест.

– Я возьму эту работу. – Мускулистый убийца смотрит на своего партнера, который не двигается. – Будешь моей правой рукой?

Тот кивает.

Я вытаскиваю из кармана платок, вытираю со лба брызги крови и встаю, чтобы уйти.

– Приятно иметь с вами дело, джентльмены.

Закинув окровавленный мешок с деньгами через плечо, я поднимаюсь по лестнице, сажусь в машину и направляюсь на следующую точку.

Когда я вхожу в комнату Далилы, я с удивлением обнаруживаю ее обнаженной, стоящей на коленях у кровати. Еще больше меня удивляет разочарование, которое зарождается во мне. Так скоро сломалась?

Я сижу на ее кровати, мое тело стонет от облегчения. Боль в спине утихает, когда я останавливаюсь перед ней. Это был долгий грязный день, и я с нетерпением ждал награды в виде своего писклявого чистого барашка. Она не разочаровывает.

– Посмотри на меня.

Она поднимает подбородок, эти потусторонние серые глаза встречаются с моими.

– Почему ты сегодня такая послушная?

Ее лицо остается безразличным.

– Я хочу доставить тебе удовольствие.

– Ой? – Я улыбаюсь. Игра с жертвой всегда поднимает мне настроение. – Как ты думаешь, как лучше всего ты можешь доставить мне удовольствие?

– Послушанием Пророку.

Я сужаю глаза:

– Ты служишь мне.

Она на долю секунды опускает взгляд, затем снова встречает мой.

– Тебе, как представителю Пророка.

Она совсем не сломана. Просто снова играет со мной. Мой член начинает проявлять интерес, оживая, когда я смотрю на нее сверху вниз. Пухлые губы, румяные щеки, дерзкая грудь. Блядь, как можно ожидать от мужчины концентрации? Раньше это никогда не было проблемой.

– Глупый ягненок. – Я глажу ее по щеке большим пальцем. – Ты все еще бродишь по пастбищу, не обращая внимания на волков вокруг.

Она сжимает губы, вероятно, чтобы подавить дерзкое возвращение. Я хочу, чтобы она выпустила это.

– Встань.

Она встает, ее бледная кожа почти мерцает. У нее на шее все еще синяки от этого идиота Ньюэлла.

Я тяну ее руку ко себе и снимаю повязку с ее запястья.

– Что это?

– Всего несколько царапин.

Это не царапины, а раны, а синяки образуют кольцо вокруг каждого запястья.

Крепко сжимая ее предплечья, я спрашиваю:

– Кто это сделал?

Она несколько раз моргает.

– Старшая.

– Зачем?

Я скольжу взглядом по ее телу и нахожу синяк между ее бедер. Мои глаза застит красная пелена, и я чувствую вкус крови.

– Человек, которого ты убил. – Она тяжело сглатывает. – Я виновата в том, что искушала его. Старшая Сестра…

Я поднимаю руку и хватаю ее за шею, прижимая ее лицо к себе.

– Я убил его, а не ты.

– Она сказала, что это моя вина.

– Она идиотка в рясе, не имеющая ни малейшего понятия.

Ее губы близки к моим. Ее дыхание обдувает мне лицо, длинные волосы щекочут мне щеки.

– Я поговорю с ней. – В любом случае мне придется сделать это для подготовки к зимнему солнцестоянию. Блядь.

Она пытается покачать головой, но не может, пока находится в моих руках.

– Пожалуйста, не надо. Она уже приготовила это для меня.

– Не говори волку, что делать, ягненок. – Я снова толкаю ее на колени. – Давайте вернемся к делу. Ты сказала, что хочешь доставить мне удовольствие.

– Да. – Ее голос дрожит.

– Что ты предлагаешь?

Ее пальцы сжимаются в узел, щеки краснеют.

– Я могу… я могу…

– Пососать мой член? – Мне нравится трепет ее ноздрей, страх, который искажает ее лицо.

– Я… если ты этого хочешь....

– Конечно, я хочу.

Я хватаю ее за волосы и притягиваю к себе, затем прижимаю ее лицо к своему члену.

Она напрягается, позволяя мне держать себя неподвижно, но больше ничего не делает.

Я смеюсь.

– Если так ты отсосала свой последний член, я не могу представить себе счастливый конец этих отношений.

Она сопротивляется моей хватке.

– Это не были отношения.

– Нет? – Я отпускаю ее, и она откидывается, ее груди вздымаются, когда она пытается успокоиться.

Отводя взгляд, она мягко говорит:

– Это была не моя идея.

Я щипаю ее за подбородок и прижимаю к себе лицом.

– Кому так не повезло?

– Моему отчиму.

Глава 14

Далила.

Я никогда об этом никому не рассказывала, даже своей матери, а тут я рассказываю о своем грехе лидеру культа, который намеревался изнасиловать меня, по крайней мере.

– Сколько тебе было лет?

Он откидывается на кровать, но, кажется, все еще нависает надо мной.

– Двенадцать.

Я не позволяю воспоминаниям закрасться в мою голову, ни его запаху, ни тому, как он сказал мне, что я была его «хорошей девочкой». Мои глаза слезятся.

– Я… это случилось только один раз.

Я спотыкаюсь о слова, когда их выплевываю. Как будто, если это случилось всего один раз, то я не грязная. Я знаю, что это не моя вина, но в глубине души я всегда несу на себе пятно того, что со мной случилось.

– Когда моей матери не было дома. И вскоре они расстались, но все закончилось чем-то другим.

– Двенадцать.

Его лицо сжимается, но затем разглаживается, его темные глаза пытаются разорвать меня на части и заглянуть внутрь. Он ложится и молчит несколько минут.

Страх просачивается сквозь поры. Я не знаю, боюсь ли я больше воспоминаний или приговора Адама.

Я начинаю думать, что он заснул, но потом он садится.

– Ложись на кровать. Раздвинь ноги.

Сдерживая слезы, я подчиняюсь. Часть этой игры – делать то, что он говорит. Я должна повторить эту ектению, чтобы просто лечь в постель. Он стоит, когда я ложусь.

– Раздвинь ноги.

Он смотрит, как я расставляю пятки.

Упав на колени, он скользит по мне, его глаза прожигают меня с интенсивностью, граничащей с ужасом. Его рубашка задевает мои тугие соски, и я втягиваю воздух.

– Вот как ты показываешь мне послушание. Своему Пророку.

Он практически выплевывает последнее слово.

– Вы делаешь то, что я говорю и когда я говорю. Ты не задаешь вопросов. Я ожидаю твоего полного доверия.

Я хочу спросить, что я получу взамен, но не решаюсь. Не тогда, когда он вот нависает так надо мной. Не тогда, когда нас разделяет только несущественная ткань.

Его глаза, лужи тьмы, которые я не могу понять, смотрят на меня с явным хищным намерением.

– Доверие.

Он позволяет слову скользить по его языку, пока оно не заканчивается щелчком.

– Ты можешь это сделать? Довериться мне?

Доверие – это не то, что я могу дать кому-либо. Не в этом месте. Не после того, что случилось с Джорджией.

– Я могу попробовать, – честно отвечаю я.

Он наклоняет голову, прижимаясь губами к моему уху.

– Попытки недостаточно. Мне нужно твое слово, ягненок.

По моей коже бегут мурашки, и я сжимаю одеяло. В моей голове тяжесть, как будто мой выбор безвозвратно повлияет на баланс моей жизни. Почему он меня о чем-то просит? Он мог это принять, как он и сказал несколько дней назад. Зачем ему надо знать, что я ему доверяю? Я закусываю губу и вспоминаю, как он убил Ньюэлла. Я не могу забыть взгляд Адама, чистую ярость. Он не был человеком, которого я хотела злить.

Глубоко вздохнув, я дал ему свой ответ:

– Я буду тебе доверять. Да.

Мир замирает, у него перехватывает дыхание. Чувствует ли он ложь или боится, что я говорю правду?

– Хорошо. – Он снова находит мои глаза. – Если ты доверяешь мне, я никогда не буду тебя заставлять. Но если ты обманешь меня, – его взгляд скользит по моим твердым соскам, – то берегись. Я буду использовать это тело, когда захочу. Когда я закончу с тобой, ты подумаешь, что Ньюэлл по сравнению со мной был добрым ангелом.

Слова застревают у меня в горле, и все, что я могу сделать, это кивнуть.

– Тогда по рукам.

Он отталкивает меня и встает.

Я сажусь, мой разум цепляется за потрепанные нити этого «соглашения».

– Итак, пока я доверяю тебе… ты не тронешь меня, пока я не скажу, что все в порядке?

Он выгибает бровь:

– О, глупый ягненок. Ты не слушала? Я не буду тебя заставлять. Прикосновение – это совсем другое дело, тебе не кажется?

Он садится на кровать рядом со мной и проводит пальцами по моей щеке, по ключице и между грудей.

У меня перехватывает дыхание, когда он кружит по одному соску, не касаясь его. Сосок затвердевает, покалывает и становится сверхчувствительным. Он делает то же самое с моей другой грудью, его глаза смотрят на меня. Страх сливается с жаром, который вращается вокруг центрального контура желания. Уныние омывает меня, когда между бедрами накапливается влага, и я закрываю глаза.

– Смотри на меня, ягненок.

Я заставляю себя снова взглянуть на него. Темные глаза поглощают меня, пока он продолжает свое чувственное поддразнивание. Мое дыхание учащается, и я сжимаю бедра, пытаясь сдержать давление.

Он ухмыляется и убирает руку.

– Ты будешь умолять меня прикоснуться к тебе немедленно. И сделать гораздо больше.

– Никогда. – Я качаю головой. В какую бы игру он ни играл, я здесь не для того. Я обнимаю колени.

– Посмотрим. – Он идет к двери. – Тогда до завтрашнего вечера.

– Твоя спина. Идет кровь. – Полоса красного цвета просочилась через его голубую рубашку.

– Не беспокойся об этом. – Он не оборачивается, просто выходит из моей комнаты и закрывает за собой дверь.

Я переворачиваюсь, беру платье с прикроватной тумбочки и натягиваю его через голову. Что это было? Я долго смотрю на дверь после того, как он ушел, вспоминая его голос. Его теплое дыхание на моем ухе, то, как его твердое тело едва касалось моего, его дыхание на моей щеке. Я сжимаю бедра, потому что во мне что-то не так. Я чувствую, что промокаю, чувствую, как сквозь меня проходит тепло, когда я думаю о его глазах, его губах, его теле.

Это не правильно. Так неправильно, что я спрыгиваю с кровати, спешу в ванную и включаю душ. Я прикручиваю горячую воду и жду, пока все тело не начинает болеть от холода. У меня стучат зубы, когда я выхожу и вытираюсь полотенцем, мое неожиданное тепло гасят струи холодной воды. Так лучше. Я могу выдержать холод и боль, но желание моего похитителя? Нет. Это неприемлемо.

Я ложусь в кровать и выключаю свет. Его лицо появляется, когда я закрываю глаза, но я отталкиваю эту мысль и вместо этого предаюсь воспоминаниям о веселых выходных с Джорджией, когда нам обоим было по четырнадцать. Ее золотые волосы, развевающиеся на ветру, когда она бежит, успокаивают меня, и я засыпаю, хотя фантомное ощущение дыхания Адама на моей шее прорывается сквозь пелену сна.

Мягкий стук в дверь заставляет меня сесть прямо. В тусклом свете ванной я вижу ручку, которая поворачивается взад и вперед, слегка поскрипывая. Воспоминания о Ньюэлле заставляют мое сердце биться так громко, что я чувствую его вибрацию в груди. Я натягиваю одеяло до подбородка, как будто это может отразить любого дьявола у моей двери.

– Далила! – Тишину прорезает шепот Сары.

Я подавляю страх и подкрадываюсь к двери.

– Поторопись! Сестры застукают нас. Другой голос.

Что происходит?

Я поворачиваю замок и открываю дверь. Три девушки врываются внутрь и прижимаются к стене под камерой.

– Далила? – Сестра выходит в коридор общежития из дамской уборной возле главной двери. Она не видит испуганных Дев справа от меня.

– Извините … я, ммм, думал, что что-то слышала.

Выражение ее лица становится кислым.

– Тебе не стоит вставать. Немедленно возвращайся в постель. Сделайшь это еще раз, и я сообщу Старшей.

– Да, мэм. Очень жаль. – Я почтительно опускаю подбородок и закрываю дверь.

Не гладя в камеру, хотя для этого требуется все мое самообладание, я иду в ванную.

– Закройте дверь! – просит Сара.

Я закрываю дверь и прислоняюсь к ней. Маленькая ванная заполнена четырьмя телами.

– Что вы делаете? – Я стараюсь говорить тихо, хотя нахожусь на грани истерики. Нас накажут, если поймают. От одной мысли об этом у меня сводит живот.

– Нам нужно поговорить. – Сара садится на край моей ванны, а остальные стоят. Ханна и еще одна Дева, я думаю, ее зовут Сюзанна.

Я качаю головой:

– Поговорить? Сестра нас поймает!

– Она ходит поссать каждые полчаса. Как старая монашенка. Вот почему мы выбрали эту ночь.

– Для чего выбрали?

Сара закатывает глаза.

– Чтобы увидеть тебя.

Я замираю, когда слышу скрип пола. Мы все задерживаем дыхание, но звук больше не повторяется.

– Хорошо, у нас мало времени, так что вот оно. – Сара наклоняется вперед, ее взгляд пристальный. – Мы хотим выйти из этого антиутопического кошмара.

Я качаю головой:

– Нет никакого выхода.

– Должен быть

Я подтягиваю рукав ночной рубашки.

– Вы забыли об этом? – Я указываю на место, где трекер встроен под мою кожу. – Или камеры? Или запертые двери? Или забор из колючей проволоки? Или тот факт, что каждый полицейский в пределах миль от этого места работает на Пророка? Никто вам не поможет. Каждый, кого вы встретите, выдаст вас Пророку.

– Нам просто нужно добраться до Бирмингема.

– Вы думаете, у него там тоже нет людей?

Она пожимает плечами.

– Может быть, но не все получают зарплату. Бирмингем большой город, не такой, как здесь. Если бы мы могли просто добраться до города, мы могли бы исчезнуть.

– Как вы рассчитываете добраться отсюда за пятьдесят миль, прежде чем они поймут, что вы ушли? – Я сжимаю локти. – А когда вас поймают… – вздрагиваю я.

– Нас не поймают. – перебивает меня Сара. – Мы можем улизнуть, когда эта Сестра… – она кивает в сторону коридора, – дежурит. Мы выберемся из общежития. Сюзанна умеет взламывать замки и …

– Я Пайпер. – говорит Дева. – Не Сюзанна. Это не мое имя.

– Пайпер, да…

Сара продолжает:

– Она может вывести нас на территорию. Может быть, мы сможем свернуть наши одеяла и унести их с собой, чтобы, когда мы доберемся до забора, положить их поверх колючей проволоки.

– Как вы рассчитываете пройти мимо охранников? Вы понимаете, что они патрулируют это место? Мой дрон показал мне нескольких мужчин, которые днем и ночью следили за основными территориями кампуса. Невозможно угадать, где и когда они будут находиться.

– Я знаю, но нам придется рискнуть. Может, той ночью будет пасмурно, или пойдет дождь, или что-то в этом роде. Сара пожимает плечами. – Не знаю, но надо попробовать. Я больше не могу этого делать! Думала, будет иначе. Я думала…

– Что Пророк является человеком Божьим? – В моих словах звучит цинизм, уродливый и колючий. – Что ты будешь здесь в безопасности? Что присоединение к культу является отличным жизненным выбором?

Сара убирает темные волосы с лица и пристально смотрит на меня.

– Ты тоже здесь. Ты знаешь, что это правильно? Ты в ловушке так же, как и все мы. Ты тоже на это попалась.

Я не могу сказать ей, что я другая, что у меня есть причины. Поэтому я просто молчу.

– Ты с нами или нет? – Она встает.

– Кто еще причастен?

– Только мы. Мы не можем никому доверять. Некоторые из Дев… я не знаю… как будто все еще верят. Даже после всего, что произошло с той первой ночи. Они все еще думают, что Пророк готовит их к чему-то особенному. – Она встает передо мной, пристально глядя на меня. – Я сказал девочкам, что мы можем тебе доверять.

– Можете.

– Если ты сдашь нас, и мы застрянем здесь… – Ханна встает позади Сары.

Ванная кажется еще меньше. Я сжимаю дверную ручку.

– Я никому не скажу.

– Значит, ты с нами? – спрашивает Сара.

Хочу ли я сбежать из этого ада? Да. Могу ли я? Нет.

Я качаю головой.

Лицо Сары тускнеет.

– Почему?

– Я должна это увидеть.

Для Джорджии.

– Что имено? – шипит Сюзанна.

– Шшш. – Сара поднимает руку. – Ты боишься, что нас поймают? Вот почему?

– Нет.

– Тогда что? Не говори мне, что веришь в это дерьмо? Что ты избрана? Что Пророк хочет использовать тебя для чего-нибудь, кроме шлюхи или пешки?

– Нет.

Я не могу дать ей то, что она хочет, – объяснение. У меня своя правда.

– Я просто не могу.

– Она собирается сдать нас. – сердито смотрит Ханна.

– Я вас не сдам. – Я встречаюсь взглядом с Сарой, вкладывая в свои слова всю свою убежденность.

Проходит несколько напряженных секунд, и все трое смотрят на меня.

– Она не сдаст. – Плечи Сары расслабляются. – Я ей доверяю. Но нам пора идти.

– Давай. – Я поворачиваю ручку и иду к двери в коридор.

Я прижимаю к нему ухо и слышу слабое шарканье. Поднимая руку, я приказываю Девам подождать. После того, что кажется вечностью, монотонность нарушается слабым ржавым писком.

– Она в уборной. – Я приоткрываю дверь, и они спешат в коридор.

Сара колеблется и берет меня за руку.

– Скажи мне, если передумаешь.

– Обязательно. – Я смотрю на дверь уборной. – Торопитесь.

Она бросается прочь, я закрываю дверь и прислоняюсь к ней. Мое сердце колотится, и я некоторое время стою, прислушиваясь к звукам в коридоре. Вскоре я слышу, как Сестра идет по коридору общежития, деревянные доски тихонько стонут под ее ногами.

Я возвращаюсь в кровать и накрываю лицо одеялом. Подобно погребальной пелене, оно дает мне некоторую долю покоя. Наконец-то чувство одиночества, блаженного одиночества.

Трое из нас попытаются сбежать. Я не могла не заметить решимости в глазах Сары. Ощущение, будто вы животное, пойманное за ногу в ловушку, но все еще думающее, что может освободиться, если только будет достаточно сильно вырываться. Только когда он истечет кровью, оно поймет, что ловушка навсегда.

Глава 15

Адам.

Она сидит в первом ряду с остальными Девами, склонив голову, когда мой отец бормочет о том, что все женщины в церкви должны быть в «безупречном послушании» своим мужьям во все времена. Если у жены проблемы в браке, личные проблемы или даже насморк, то это потому, что она не в полном послушании.

Женщины в зале кивают, хотя некоторые из них – те, кто чаще всего носит солнечные очки, – склоняют головы. В конце концов, согласно Пророку, их синяки и сотрясения мозга являются результатом их собственных женских недостатков.

Он по-прежнему проповедует доктрину совершенного послушания, даже после того, как один из членов собрания заставил свою беременную жену стоять на улице самой холодной ночью в году. «Если ты будешь в полном послушании, тебе не причинят вреда», – сказал он ей перед сном в их теплой постели.

На следующее утро она потеряла четыре пальца ноги из-за обморожения и ребенка из-за травмы. Естественно, это была ее собственная вина за то, что она не была в полном послушании. По крайней мере, так считают мой отец и остальные дикари в этом здании.

– … И жена будет благословлена. В Послании к Ефесянам сказано: «Жены, покоряйтесь своим мужьям, как Господу». Здесь нет «кроме случаев, когда тебе этого не хочется».

Глубоко мужской рокот «Аминь» разносится по толпе.

– Здесь не сказано «подчиняйся только тогда, когда тебе это удобно». Здесь не сказано «подчиняться, если у тебя не болит голова». В Священном Писании совершенно ясно говорится о том, что требуется от жены.

– Аминь. – Толпа подтверждает слова Пророка.

Мне наплевать на то, во что верят эти овцы, если они вовремя платят десятину. Мой взгляд возвращается к Далиле, ее лицо скрыто от меня. Но я могу вспомнить его легко, как и все остальное. Мой член шевелится, просыпаясь при мысли о том, как она раскинулась подо мной, и о том, как ее дыхание прерывалось, когда я гладил ее сиськи. Мне стоило огромных усилий не взять в рот один из ее сосков, чтобы почувствовать, наконец, вкус бледной, теплой кожи, которая дразнит меня даже сейчас.

Ной стоит рядом со мной, мы оба скрыты за занавесом сцены. Мой отец все глубже и глубже погружается в яму женоненавистничества, которая заставляет его прихожан пускать слюни еще сильнее.

– У нас сегодня есть работа. – Он скрещивает руки на груди.

– Какая? – Я собираюсь провести вечер с Далилой, дразня ее, пока она не будет умоляет меня вылизать ее киску.

– Правоприменение.

– Блядь. -Я вздыхаю. – Что именно?

– До нас дошли сведения, что пара дьяконов говорили о начале чего-то нового. Взлет с горсткой последователей. На секретных встречах они сомневались в Пророке.

– Сколько их?

– Не больше двадцати.

– Кто главарь? Дэвис?

– Да, как ты узнал?

– Седьмое чувство. – Я вглядываюсь в толпу и смотрю на одного из офицеров Небесной полиции, лейтенанта Криса Дэвиса. Я никогда не разговаривал с ним, но что-то в его манере поведения, в том, как он не выказывает должного уважения к Пророку, – все это отражалось на моем радаре раз или два. Он один из наших новейших дьяконов, низший винтик в «Небесном служении». Но теперь он не в ритме. Моя работа – внести необходимые коррективы, чтобы этот механизм продолжал работать.

Я готов к этому.

– Наедем на него после того, как отец закончит выпускать пар?

– Да.

Я смотрю на брата. Обычно он ругал меня за негативное отношение к нашему отцу, которое могли услышать другие. Однако на этот раз у него каменное лицо. Смерть Грегори, кажется, немного добавила Ною ума. Или, может быть, он просто устал пытаться исправить меня, когда я заходил слишком далеко.

Мы остаемся на краю сцены еще несколько минут, мой взгляд все время возвращается к Далиле. Сегодня она без вуали, ее волосы собраны в строгий пучок на макушке, как и у всех остальных. Как будто чувствуя мой взгляд, она слегка поднимает голову, ее глаза блестят, когда она смотрит прямо на меня.

Ничего, что может выдать ее. Чистый лист или, возможно, зеркало, отражающее только то, что видит. Медленно она снова переводит взгляд на свои скрещенные руки.

– Я говорю тебе, что у вас что-то не так. – Ной толкает меня локтем.

– Она просто еще одна дурацкая муха, пойманная в паутину нашего отца. – Я не обращаю внимания на его слова, хотя, конечно, в душе с ним соглашаюсь. – Пойдем, сделаем сюрприз этому говнюку копу.

Мой кулак врезается в нос Дэвиса. Его кости ломаются, мои просто поют веселую мелодию, когда я снова размахиваясь, на этот раз сминая костяшками пальцев его глазницу, и он кричит.

Он беззащитен, хотя потребовалось немало усилий, чтобы добиться этого. Он устроил драку, когда мы с Ноем втолкнули его в заднее сиденье «Мерседеса».

– Ты не можешь так со мной обращаться. – кипит он на заднем сиденье.

Я поднимаю его служебный пистолет:

– Я предлагаю тебе заткнуться.

– Ваш отец не позволит вам …

Я досылаю патрон, действие плавное и естественное для меня, как дыхание.

– Чем больше ты говоришь, тем хуже для тебя будет. Кроме того, я подозреваю, ты уже достаточно сказал. Когда была последняя встреча, Ной?

– Две ночи назад в его доме. К нему приехала горстка других дьяконов.

Я поворачиваюсь и ухмыляюсь ему, наблюдая, как он бледнеет.

– Но как ты…

Я прижимаю ствол к виску:

– Экстрасенс.

Мы отвозим его к гравийному карьеру на задней стороне участка, где на одной стороне стоят три крепких креста. Никто нас не услышит. И Дэвису некуда бежать.

Сначала он ведет себя вызывающе и агрессивно, размахивая кулаками. Я позволяю ему вымотать себя, а затем начинаю убивать, повалив на землю. Ной записывает на свой телефон, как кровь Дэвиса покрыет мои костяшки, его крики поднимаются в ночной воздух, но не достигают ушей Бога.

Каждый удар вызывает у меня чувство удовлетворения. Что-то похожее на возбуждение. Я знаю, что это хреново и неправильно, но чистое насилие – одна из немногих вещей, которые могут заставить меня почувствовать себя живым. Мои мысли возвращаются к Далиле. Это что-то новенькое. Она дает мне почувствовать то, что я чувствую сейчас. Адреналин, удовольствие и изначальная потребность доминировать.

– Адам! – Ной толкает меня в плечо, и я понимаю, что он уже некоторое время зовет меня по имени. Он указывает на кресты. – Должны ли мы …

– Нет. Достаточно. – Я встаю и стряхиваю кровь с кулаков, затем обращаюсь к камере. – Дэвис будет жить… На этот раз. – Я еще раз пинаю его под ребра.

Он воет и сворачивается в позе эмбриона. Кровь сочится из его рта длинной красной нитью.

– Если ты не тупее, чем я думаю, то поймешь, что это предупреждение. Мы знаем, кто вы. Мы знаем ваших жен и детей. У тебя хороший дом? Он может сгореть. – Я щелкаю пальцами. – Как ты думаешь, твоя жена останется с тобой, если Пророк изгонит тебя? Подумай еще раз. Как ты думаешь, судья Проктор, который никогда не пропускает воскресеные службы, предоставит тебе опеку над твоими детьми, если твоя жена уйдет к другому мужчине, послушному Пророку? – Я поворачиваюсь к Дэвису и опускаюсь на корточки. – Ты понимаешь, не так ли, Дэвис?

Он не отвечает, и я хватаю его за светлые волосы и откидываю назад окровавленную голову.

– Я сказал, ты понимаешь?

– Да! – Когда он кричит правильный ответ, на его губах появляется красный пузырь.

– Хорошо. – Я встаю и вытаскиваю из кармана платок, чтобы вытереть руки. – Я думаю, что теперь мы все знаем счет.

Ной останавливает запись и кладет телефон в карман. Мы молча идем к машине, садимся и уезжаем.

– Я пришлю кого-нибудь за ним. – Ной глубоко вздыхает. – Ненавижу это делать.

Не могу сказать, что ненавижу это. Боль в костяшках пальцев напоминает мне, что я на высоте. Я выхожу из этого поединка, не пролив ни капли собственной крови.

– Дэвис должен был знать лучше. Непослушание имеет последствия.

Это правда, и мы с Ноем слишком хорошо знаем это. Воспоминание о моей матери, воющей от боли, грозит всплыть на поверхность, но я топлю его, толкая под темные воды памяти.

– Правильно. – Он барабанит ладонью по рулю. – Я знаю. Блядь.

– Отвези меня в монастырь.

Ной смотрит на часы:

– Довольно поздно для этого, не так ли?

– Просто отвези меня.

Я уже испытал насилие сегодня. Теперь мне нужен кайф другого типа. И для этого подойдет только один человек.

Глава 16

Далила.

Он не пришел. Я расчесываю волосы и смотрю на себя в зеркало. Почему он не пришел?

Я должна быть счастлива, в восторге от того, что смогла провести вечер без проблем, но мучительный зуд в глубине души мешает мне дышать легко. Он наблюдал за мной во время вечерней службы, его глаза были темными лужами злобы. И я не могла удержаться от того, чтобы время от времени не поглядывать на него. Может быть, между нами было достаточно связи, чтобы я могла как-то ее использовать. Он мог быть ключом к тому, чтобы я узнала, что случилось с Джорджией, и отомстила. Но если он не появится на моей вечерней «тренировке», как я могу подобраться к нему?

Я качаю головой, глядя на свое отражение. Разгладить мягкие волны в моих волосах невозможно, поэтому я сдаюсь еще через несколько секунд и бросаю расческу с явно снисходительным раздражением.

В общежитиях тихо, только вдалеке слышен чей-то плач. Некоторым девушкам намного хуже, чем мне. У Защитников – их жестокость не ускользает от меня – похоже, есть садистские наклонности. Даже у Ноя, младшего братп Адама, который часто смотрит на меня добрыми, хоть и любопытными глазами. У его Девы нет синяков, но она тихая и замкнутая. С другой стороны, попадание в этот порочный мир может подкосить любого человека.

Я сижу на кровати, грубые простыни и неровный матрас – мое любимое убежище. Еще раз взглянув на дверь, я ложусь и привыкаю к тишине. Отчаяние просачивается сквозь щели в стенах, под дверью и покрывает каждую пылинку в комнате. Я не слышу хныканья, но знаю, что девушки плачут. Они всегда плачут по ночам.

Тяжелые шаги в коридоре заставляют меня насторожиться, и я резко выпрямляюсь. Щелкает замок, и дверь распахивается с такой силой, что ударяется о стену.

Дьявол входит, на его белой рубашке и на руках кровь.

Я не могу кричать, мои легкие замерзают, когда он захлопывает за собой дверь и направляется в мою ванную. Вода включается, я поворачиваюсь и вижу, как он снимает пиджак, а за ним и рубашку. Марля оборачивается вокруг его торса, как будто кто-то начал делать из него мумию и отвлекся. Когда он держит кулаки под водой, у него вырывается тихий стон боли или, возможно, удовлетворения.

– Блядь! – Он опирается на раковину, свесив голову.

При слабом освещении я вижу кое-что еще. Это неожиданно. На мгновение мне кажется, что я это воображаю, или, может быть, я хочу это видеть.

Я сбрасываю одеяло и подкрадываюсь к нему.

Он наполняет ладони водой и проводит по волосам, его дыхание срывается. Что-то произошло. Что-то плохое.

– Адам?

Он просто смотрит на себя в зеркало. Ненависть льется из него волнами.

Для этого требуется каждая капля храбрости в моем теле, но я протягиваю руку. Медленно. Как будто пытаюсь испытать дикое животное и посмотреть, уйду ли я целой. Мое сердце замедляется, и все останавливается, когда кончики моих пальцев касаются его плеча.

Он замирает. Затем поворачивается и хватает меня, прижимая к себе. Его поцелуй не мягкий. Это не просьба. Или даже требование. Это полное и уничтожение меня. Он сжимает мое платье в кулаках, плотно стягивает ткань вокруг меня и прижимает меня к дверному косяку.

Прикосновение его кожи к моей грубое, такое же злобное, как и он сам. Он сосет мою нижнюю губу и прикусывает ее, пока я не открываю рот от боли. Его язык проникает внутрь. Он пользуется мной и уверенными движениями овладевает мной. Когда он скользит руками по моим бокам и сжимает мою задницу достаточно сильно, чтобы причинить боль, я задыхаюсь. Он не останавливается, просто с легкостью поднимает меня, заставляя обхватить ногами его бедра, в то время как его рот разрушает меня и превращает меня во что-то новое.

Я открываю рот шире, отдаваясь этой эмоции, всеохватывающему желанию, которое так же неправильно, как и непреодолимо. Он наклоняет голову, его руки массируют мою задницу и скользят ближе к моему центру. Я хватаю его за плечи и впиваюсь ногтями в гладкую и горячую кожу. Его стон разносится по моим венам, заканчиваясь растущей влажностью между моими бедрами.

Его губы грубые, и я не могу насытиться. Мой язык борется с его языком, но проигрывает. Ничтожная защита его превосходящей силы. Я даю ему то, что он хочет, что я хочу. Как животное, он чувствует, что выиграл, что его жертва наконец сдалась, готовая предложить свою кровь голодному победителю. С низким рычанием он прижимается ко мне своим телом, его член сквозь брюки прижимается к моей обнаженной щелке.

Я прижимаю ноги к его бедрам, чтобы облегчить боль, которую он во мне разжег. Его руки скользят ниже, и когда он гладит мою влажную плоть, я начинаю подвывать. Я не могу дышать, мой мир крутится, но я не хочу, чтобы это останавливалось. Его пальцы растирают мою горячую плоть и дразнят мой вход.

Когда он прерывает наш поцелуй, я глубоко вдыхаю. Когда он кусает меня за шею, я не могу подавить непристойный звук, исходящий от меня.

– Еще… – стонет, а затем кусает меня за плечо, зажимая, как аллигатор. Я хочу, чтобы он утащил меня, утопил в себе. Я провожу руками по его мокрым волосам, когда он облизывает укус, а затем сосет мое горло. Его пальцы продолжают дразнить. Я помогаю ему бедрами, не заботясь о том, что мое возбуждение может пролиться на его брюки.

Я провожу ногтями по его плечам, но марля на его груди не дает мне пойти дальше. Когда я прикасаюсь к нему, он замирает, как будто эта белая полоска – третья направляющая.

– Адам. – Я не узнаю своего голоса и девушку, прижатую к стене, которая не хочет ничего, кроме как подчиняться монстру, прижимающему ее.

– Стоп! – Он ставит меня и отступает.

Напряжение возвращается, его плечи напряжены. Какой бы мир мы ни создали вместе, он рушится прямо передо мной.

– Адам…

– Иди спать. – Его голос – ровное рычание, но его глаза жадно следят за линиями моего тела.

Я подхожу к нему, пытаясь восстановить эту связь.

– Иди. – Он хватает меня за запястье и сжимает до боли. – Сейчас же!

Я вздрагиваю и убираю руку. Он изменился. Чудовище снова выходит на первый план, его насилие больше не обещает удовольствия.

Отступая, я не отрываю от него взгляда. Он хлопает дверью моей ванной. Вскоре раздается рев, и моя стена трясется. Я не смею вставать. Не тогда, когда он смотрит на меня, как на своего врага.

Он открывает дверь прямо в тот момент, когда врывается Сестра.

– Что это было…

– Это была моя вина. – Адам протискивается мимо нее в расстегнутой рубашке. – Никакого наказания для Далилы, иначе будет ад. – Он исчезает в холле общежития, и Сестра спешит в мою ванную.

– О, Боже. – Она заламывает руки. – Пророку это не понравится.

Я встаю и иду за ней в ванную.

Мое зеркало разбито, в центре разбитого отражения – кровавое пятно. Я смотрю, и половина лица смотрит на меня, на изображении видна малиновая рана.

Сломан.

Это то, что я видела в нем раньше. Его правда, которая эхом отзывается в самых темных уголках моей души.

Как и я, он сломан.

Глава 17

Далила.

На следующий день тренировка включает новый набор уроков. То, что – хотя я знала, что такое Монастырь – никогда не приходило мне в голову.

– Некоторые мужчины… – Сестра ходит взад и вперед перед группой, пластиковый лист хрустит под ее ногами. Ее руки сцеплены за спиной, суставы побелели. Если бы я не знала лучше, я бы подумала, что она нервничает, возможно, ей неудобно. Она прочищает горло. – Некоторые мужчины предпочитают то, что называется «водными видами спорта».

Половина девушек стонет; другая половина понятия не имеет, о чем она говорит. Теперь пластиковый лист имеет смысл. Иисус.

– В частности, нынешний губернатор Теннесси, который женат на одной из наших бывших Дев, очень любит эту практику. Это гораздо более распространено среди влиятельных людей, чем вы думаете. – Кажется, она не может перестать откашливаться. – Итак, это то, что нам нужно добавить в нашу учебную программу.

– Вы хотите, чтобы на нас писали? – выпаливает Сюзанна.

– Сюзанна! – Сестра топает ногой по деревянному полу, покрытому пластиком, который издает только глухой стук. – Вы должны всегда полностью подчиняться своему мужу. Если это то, что он требует, вы должны это сделать.

– Но что, если я этого не сделаю? – Сюзанна добавляет дерзости в свой тон.

Я оглядываюсь и, к счастью, Старшей Сестры в комнате нет. Если бы она это услышала, Сюзанну уже бы избили.

Обучающая Сестра краснеет:

– Если вы не будете полностью подчиняться своему мужу, то заболеете раком, потеряете способность иметь детей, растолстеете, а ваши дети заболеют и умрут. Любое количество ужасных результатов можно предотвратить, если вы будете полностью подчиняться своему мужу. – Она качает головой в попытке выразить материнское неодобрение. – Находиться в гармонии со своим мужем и подчиняться ему во всем – это ключ к счастливой и здоровой жизни. И, как учит Пророк, это единственный способ войти в Его Небесное Царство.

Сюзанна открывает рот, чтобы снова заговорить, но Сара щипает ее.

Ободренная Сестра продолжает:

– Сейчас у нас будет демонстрация. У меня есть два волонтера?

Никто не говорит ни слова и даже не моргает.

Сестра хмурится и указывает на меня.

– Далила, давай возьмем тебя. И, Ева, ты тоже.

Мой желудок переворачивается – хотя я думала, что после утренней клизмы в нем ничего не осталось. Пробую первое, что приходит в голову.

– Я не могу. Мне не нужно писать прямо сейчас.

Сестра улыбается:

– Тогда ты можешь быть получателем.

Дерьмо.

Ева встает и подходит к Сестре. Она уже похудела. И теперь у нее два синяка под глазами вместо одного.

Я не хочу этого делать. Но у меня нет выбора. Эта Сестра прощает лишь до некоторой степени, и ответ Сюзанны уже подтолкнул ее к точке кипения. Словно демонстрируя мою мысль, Сестра тянется к своей плетке.

– Ладно. – Я встаю и подхожу.

– Хорошо. – Ее пальцы прекращают заигрывание с оружием. – Далила, ляг на пол. Я хочу, чтобы ты лежала на спине. Мы обнаружили, что мужчины, которым нравятся подобные вещи, часто предпочитают быть получающими, а не дающими. Это означает, что каждый из вас должен уметь действовать по команде. Ева, теперь твоя очередь.

Я опускаюсь на кусок прозрачного пластика и ложусь, мой живот вздрагивает.

– А теперь, Ева, я хочу, чтобы ты встала над ней. Оседлай ее, поставив ноги по обе стороны от ее локтей.

Я закрываю глаза, пока Ева следует инструкциям, ее тень падает на мое лицо, когда она стоит надо мной.

Пластик потрескивает, когда Сестра отступает.

– Когда будешь готова, просто скажи. Теперь, девочки, имейте в виду, что иногда они хотят, чтобы вы делали это им в рот или, возможно, прямо на их гениталии. Бог создал каждого человека по-разному, но мы обязаны подчиняться им в соответствии с Писанием…

Она продолжает болтать о том, как доставить удовольствие мужчинам. Я жду, пока мне на грудь обрушится горячее унижение. Мое горло пытается взбунтоваться и заставить меня закрыть рот, но я этого не делаю. Я лежу неподвижно, надеясь, что Ева обезвожена.

Еще через несколько минут, повторив про «идеальное послушание» еще дюжину раз, Сестра снова обращает внимание на нас.

– Ева!

– Я… я не могу.

Я открываю глаза.

Ева пожимает плечами.

– Я думала, что могу поссать, но я не могу.

– Ты должна. – Сестра тянется к своей плетке.

– Я не могу. – Голос Евы переходит в хныканье.

– Ева, все в порядке. – Я не могу поверить в то, что говорю, но все равно говорю это. – В самом деле. Просто сделай это.

Ее глаза слезятся, когда она смотрит на меня сверху вниз.

– Я не могу.

– Ты можешь.

– Ева. – Сестра подходит ближе, с плеткой наготове. – Сделай это.

– Я сделаю это, – говорит одна из других Дев, Мэри. Я никогда не разговаривала с ней, у меня не было причин для этого.

Но когда она встает, ее рыжие волосы ниспадают на плечи, а на лице появляется безмятежная улыбка, я отшатываюсь.

– Если Пророк требует, чтобы мы выполняли эти задачи, чтобы быть ближе к Господу, то я счастлива сделать это.

– Боже, – тихо говорит Сара.

– Я займусь тобой позже. – Сестра отталкивает Еву от меня и жестом показывает Мэри, чтобы она подошла.

Мэри стоит надо мной, занимая позицию Евы. Я пытаюсь смотреть ей в глаза, но она смотрит прямо перед собой, нисколько не беспокоясь о том, что она голая, что я голая, и она собирается пописать на меня.

– Хорошо, теперь выполняй то, что велел Пророк.

– С удовольствием. – Мэри улыбается, и я понимаю, что она не играет. Она искренне верующая.

Я зажмуриваюсь, но слышу свое имя.

– Далила! – зовет Старшая.

– Подождите. – Обучающая Сестра кладет руку на плечо Мэри. – Что я могу сделать для тебя, Грейс?

– Мне нужно увидеть Далилу. – Ее тон может резать лед. – Сейчас.

Сестра тяжело вздыхает, затем щелкает пальцами.

– Мэри, подвинься. Вставай, Далила.

Мэри отходит, и я поднимаюсь на ноги. Впервые с тех пор, как я здесь, я чувствую желание поблагодарить Старшую. Это желание утихает, когда я вижу, что в ее глазах бушует буря.

Я хватаю платье с крючка у двери и натягиваю его.

– За мной!

Я пытаюсь не отставать от ее стремительного темпа. Мы проходим столовую, кухню, а затем она сворачивает в коридор, в котором я никогда не была. У двойных дверей она вводит код на цифровой клавиатуре. Двери бесшумно распахиваются. Ее блестящая черная юбка почти задевает блестящие деревянные полы, когда мы минуем несколько закрытых дверей и подходим к концу коридора.

Она вводит еще один цифровой код и открывает тяжелую деревянную дверь. Войдя внутрь, она обходит стол из темного красного дерева и садится в мягкое кожаное кресло.

– Закрой дверь и сядь. – Она откидывается назад и переплетает пальцы.

Я закрываю дверь и стараюсь не пялиться на красивую мебель, стены с толстыми панелями, шикарное освещение и видеодисплей за ее спиной. Десяток экранов показывает различные виды монастыря; некоторые из них застыли на одном экране, в то время как на других циклически воспроизводятся живые изображения комнат общежития. Я замечаю, что моя комната находится на экране в самом центре.

– Я сказала сесть.

Ее голос подталкивает меня к ближайшему стулу. Она молчит. Я не встречаю ее взгляда, главным образом потому, что полагаю, она сочла бы это дерзостью. Судя по тому, как она вытащила меня с тренировки, я уже могу догадаться, что у меня проблемы. В очередной раз. У меня сводит живот и к горлу поднимается желчь. Находиться здесь в таком состоянии в миллион раз хуже, чем в кабинете директора директора школы. Скорее всего, потому что в старшей школе не разрешают привязывать учеников к кресту и оставлять на их теле шрамы.

Я ерзаю на стуле и хочу снова взглянуть на экраны, может быть, понять, где находятся все камеры, чтобы передать эту информацию Саре. Она одержима бегством, и я помогу ей, если смогу. Может быть, она сможет начать все сначала, освободиться от этого места.

– Я не могу этого понять. – Ее голос обрывает мои мысли о свободе резким металлическим лязгом заключения.

Я смотрю вверх.

– Что, мэм?

Она всматривается в мое лицо, исследуя каждую линию, прежде чем, наконец, сосредоточиться на моих глазах.

– Почему ты?

Я предполагаю, что она все объяснит, вероятно, с болезненными подробностями, поэтому я промолчу. Через несколько секунд она открывает ящик стола, вытаскивает что-то блестящее и кладет его на поверхность красного дерева.

– Что здесь случилось?

Наклонившись вперед, я вижу, что это осколок моего зеркала, кровь уже не малиновая, а засохшая коричневая.

– Я не знаю.

Ее глаза сужаются.

– Что ты сказал Адаму, чтобы заставить его сделать это?

Я качаю головой.

– Я не заставляла его ничего делать…

– Лжешь! – Слово бьет, как кнут.

Я подпрыгиваю от ее внезапной ярости, но ненавижу себя за это.

– Скажи мне правду. – Она постукивает коротким ногтем по осколку. – Что ты сделала?

– Ничего. – Я прикоснулась к нему. Я видела его. Я чувствовала, насколько он сломлен.

Ее тонкие губы еще больше и бледнеют. Я понимаю, что она должна была быть красивой всего несколько лет назад. Может и сейчас быть красивой, если не считать извращенного сердца, которое бьется внутри нее.

– Позвольте мне избавить тебя от любых представлений, которые ты можешь иметь об Адаме. – Она встает и вытаскивает дубинку.

– У меня нет никаких представлений. – Я держу спину прямо, хотя страх превращает мои мысли в кисель.

– Неправильно. Ты снова врешь. Она обходит стол и указывает на его гладкую, идеальную поверхность.

– Положи сюда руку.

Я не двигаюсь.

– Адам сказал, что если вы меня накажете за…

В моих глазах вспыхивает молния, и я не понимаю, что произошло. Я откидываюсь на спинку стула и хватаюсь рукой на больное ухо. Мои пальцы мокрые. Она ударила меня там, разбив мне ухо.

– Положи руку на стол, Далила, или в следующий раз я сломаю тебе нос.

Дрожа, я кладу окровавленную руку ей на стол. Она использует дубинку, чтобы отделить мой мизинец от остальных.

– Что произошло между вами? Я хочу знать каждое слово, которое он сказал тебе.

– Он ничего не сказал.

– Лжешь!

Я вздрагиваю, когда она поднимает дубинку.

– Еще один шанс сказать мне правду.

По моим щекам текут слезы, хотя я стараюсь не плакать. Я качаю головой.

Удар. Я кричу, когда она с силой бьет дубинкой. Я отдергиваю руку, адская боль поднимается вверх по руке. Я не могу смотреть на свой палец. Мне не нужно; я знаю, что он сломан.

Она обходит вокруг своего стола и возится с пультом под экранами телевизоров. Я с трудом могу видеть ее сквозь слезы.

– Это, – шипит она. – Расскажи мне об этом!

Она направляет свою дубинку на экран, где камера запечатлела кусок моей спины напротив дверного косяка ванной, рука Адама едва видна на моей заднице.

– Думаешь, я не знаю, что ты за блудница? Это оно? – Она спешит обратно вокруг стола. – Протяни руку.

Я качаю головой и скрещиваю руки на животе, пряча раненую руку от нее.

– Я сказала, протяни руку! – Она дергает меня за локоть, пытаясь освободить мою руку.

Я отклоняюсь от нее и наклоняю голову, когда она впивается в меня ногтями, дикое животное, ищущее мои самые нежные части.

Звонок.

Удар.

Дубинка падает мне на плечо, и боль заставляет меня кричать еще громче. Должно быть, она размахнулась изо всех сил.

Мой разум замыкается, я забываю про свою миссию, остается лишь потребность в выживании. Побег. Я должен бежать. Я заберу у нее дубинку и сбегу. Я готовлюсь к нападению.

Джорджия.

Я прихожу в себя. Я не могу бежать. Я не буду.

Снова раздается звонок.

Она отходит, ее животная ярость отступает.

Я смотрю на нее сквозь волосы. Она поправляет юбку и убирает распущенные волосы обратно в свою черную одежду. Глубоко вздохнув, она принимает безмятежное выражение, затем нажимает кнопку под краем стола.

Воздух в комнате меняется, и легкий скрип открывающейся двери заставляет меня сжаться.

– Я слышала крики. – Голос Абигейл доносится из-за моей спины. – Хотела убедиться, что все в порядке.

– У нас все в порядке. – Голос Старшей спокоен. – Тебе не следовало перебивать.

Я поворачиваюсь и ловлю взгляд Абигейл, молча умоляя ее вытащить меня отсюда.

Она складывает руки перед юбкой.

– Я думаю, что с нее достаточно.

– Здесь только я могу решать, когда достаточно.

Я с ужасом жду, что Эбигейл подчинится. К моему удивлению, она не двигается с места.

– У Пророка есть свои пределы. Даже для тебя. У него есть двенадцать девушек, которые помогают ему исполнять волю Бога. Если ты заберешь кого-то из них или заставишь ее не выполнить его желания, он не оценит этого.

– Не угрожай мне Пророком. – Глаза Старшей сужаются, и она водит дубинкой по ладони. – Он назначил меня главной. Я Старшая Сестра. Ты не что иное, как старая вонючая карга. Пророк был слишком добр, чтобы отвергнуть тебя, поэтому он послал тебя сюда, чтобы быть обузой для всех нас. Я уже наполовину склонна попросить его отправить тебя куда-нибудь еще. Может, в дом Священника.

– О, ты могла бы отправить меня туда. – Абигейл подходит ближе, и я отчетливо ощущая исходящую от нее опасность. – Ты, конечно, могла бы. Но когда я выйду, я сразу вернусь к тебе. И не было бы ничего ни на небе, ни на земле, что могло бы помешать мне отплатить тебе тем же. – Она подходит ближе, ее голос звучит ровно. – Теперь ты либо позволишь этой девушке уйти со мной, и мы забудем эту глупость, либо я сообщу Пророку о твоих ночных прогулках.

Старшая Сестра ахает:

– Что?

– Ты слышала меня. – Абигайль подходит ко мне и кладет руку мне на плечо.

Я хнычу от боли, но не смею жаловаться.

– Вставай, Далила. Собирайся.

Грейс держится одной рукой за стол.

– Откуда ты узнала о…

– Я многое знаю. – Абигейл помогает мне встать. – А поездка в дом священника будет самым быстрым способом развязать мне язык.

Я отступаю от Грейс, отказываясь повернуться к ней спиной. Она переключает свое внимание с Абигейл на меня, и я чувствую, как ярость вытекает из нее, как сырость из разбитого танкера. Это еще не конец. Ей не нужно произносить эти слова – я чувствую их глубоко нутром.

Как только мы выходим в коридор, Абигейл закрывает дверь. Наконец-то я снова могу дышать. Если бы я провела еще одну минуту с Грейс, я бы ошиблась. Пыталась сбежать. Но это то, что делают животные, когда попадают в ловушку.

Абигейл торопливо выводит меня в главный коридор к спальням. Все остальные по-прежнему в тренировочном зале. Из моего горла вырывается сдавленный смех.

Абигейл выгибает бровь.

– Это просто… – Я вздрагиваю от боли в пальце. – Я подумала: «По крайней мере, я не разозлилась».

– Тебе было бы лучше. Что она сломала, кроме уха и пальца? – Абигейл проталкивает меня в спальню.

– Она ударила меня в плечо, но я думаю, что это просто синяк.

– Сядь и разденься. – Она указывает на мою кровать и исчезает за дверью.

Я опускаюсь и смотрю в камеру. Грейс смотрит. Я чувствую это. По крайней мере, звука нет. Это одна вещь, которую я обнаружил в ее кабинете ужасов. Ни в одной прямой трансляции не было звука. С усилием стягиваю платье через голову, стараясь не задеть палец. Он уже раздулся вдвое, кожа тугая, как оболочка колбасы. Я раскачиваюсь взад и вперед – все, что может отвлечь от нарастающей боли в руке.

Абигейл возвращается с черной сумкой.

– Дай мне сначала увидеть палец.

– Он не выглядит кривым. Может, она не сломала?

Прядь железно-серых волос падает ей на висок.

– Все нормально. Но ей удалось перебить кровеносные сосуды у тебя под ногтем.

Она копается в сумке и достает иглу.

– Что ты собираешься…

Она подводит мою руку к тумбочке и разглаживает ее. Это так похоже на то, что сделала Грейс, что я задыхаюсь.

– Не двигайся. – Прижав иглу к основанию моего ногтя, прямо над кутикулой, она начинает давить.

Сначала я могу это выдержать, но по мере того, как она нажимает сильнее, боль превращается в раскаленную добела агонию.

– Почти все. – Она сжимает мое запястье, крепко удерживая.

– Пожалуйста, это больно. – По моему лицу текут слезы.

– Все. – Она вытаскивает иглу, и кровь стекает тонкой струйкою, пачкая покрывало.

Я выдыхаю. Это работает. Давление по-прежнему мучительно, но как-то более терпимо.

– Ты же не хочешь потерять ноготь. – Она снова роется в черной кожаной сумке. – Пророку это не понравилось бы. Он отрастет, но пока он не вырастет, тебе придется носить перчатки. Это вызовет вопросы и даже может отправить тебя в часовню, прежде чем ты успеешь проявить себя.

– Что за часовня?

Она обматывает мой палец марлей, чтобы впиталась кровь, которая все еще течет из крошечной дырочки в ногте.

– Неважно.

С трудом поднимаясь на ноги, она наклоняется и рассматривает мое плечо:

– Здесь будет сильный синяк. Ее теплые пальцы прощупывают мышцы. – Но ничего не сломано.

Она убирает мои волосы за ухо:

– Здесь ужасное кровотечение, но это не так уж плохо. Даже шов не понадобится. Как только палец истечет кровью, я наложу тебе шину.

Она приступает к чистке моего уха. В тишине что-то растет во мне. Нерв. Необходимость знать, что происходит. Но я должна играть правильно.

Я говорю:

– Я до сих пор не знаю, что я сделала.

– Ты ничего не сделала. – Она протирает мне ухо спиртом, и я стискиваю зубы. – Ну, – фыркает она, – кроме Адама в качестве Защитника. Боюсь, здесь ты ошиблась.

– Ой. – Я надавливаю на свой раненый палец и, как ни странно, радуюсь, когда из него вытекает еще больше крови. Я забрасываю удочку немного дальше и извлекаю наживку. – Я не знала, что они вместе.

– Вместе? Нет, – она качает головой. – Сестрам не разрешается вступать в отношения ни с кем, кроме нашего могущественного Пророка. И почему ты хочешь быть? – Она вытирает мне ухо. – Другие люди пали. Пророк – единственный человек, которому я когда-либо желаю полностью подчиняться.

Я пожимаю плечами:

– Судя по ее вопросам, она просто ревновала? Но я думаю, что этого не может быть.

– Все, хорошо. – Она возвращается к моему пальцу, смывая кровь и всматриваясь в сустав. – Я почищу еще немного, а потом наложу шину.

Она ведет меня в ванную. Холодная вода – это откровение и ад одновременно. Как только кровь утихает до прерывистой струйки, она ведет меня обратно к кровати и заставляет держать палец как можно выше, пока обматывает его марлей.

– Пальцы заживают быстро. Это хорошие новости.

Мне нужно вернуть ее к теме. О Грейс или Адаме, или обо всем, что может подсказать мне, что на самом деле происходит.

– Спасибо тебе. – Я шиплю, когда марля касается моего сустава. – Я не знаю, что бы случилось, если бы ты не появилась.

Она сердито смотрит на мой сломанный палец:

– Когда дело доходит до Адама, Грейс выходит из-под контроля. Большую часть времени она… – Она останавливается и качает головой, как будто преодолевая внутреннее сопротивление, затем молча продолжает свою работу.

– Я не буду повторять то, что слышала, поверьте. – Я смотрю на ее седые волосы, когда она наматывает шину. – Ни слова.

– Ты не должна была слышать об этом.

– Полагаю, здесь происходит много вещей, о которых я не знаю. – Я балансирую на грани. – Я уверена, что вы видели много всего за эти годы. Много девушек.

Она хихикает:

– Я видел их всех. Помните каждую. Ну, большинство из них. Признаюсь, кое-что из прошлых лет размывается в моем старом мозгу.

Меня охватывает возбуждение. Джорджия. Она должна помнить Джорджию. Ее блеск всегда был незабываемым. Но как спросить?

– Были ли у тебя любимые?

– Любимые девушки?

– Да.

– Я не люблю играть в фаворитов. – Она заканчивает наложение шины.

– Конечно, некоторые из девушек должны произвести неизгладимое впечатление?

Она поднимает взгляд, и между ее густыми седыми бровями образуется борозда.

– Что ты имеешь в виду?

Дерьмо. Я должна отступить, хотя это ранит меня гораздо сильнее, чем все, что сделала Грейс. Я качаю головой и щебечу:

– О, я просто болтаю, чтобы отвлечься от боли.

– Я не виню тебя. Грейс действительно покалечила этот палец. – Она кладет свои припасы обратно в сумку. – Ей просто нужно отпустить его. Это все, что нужно сделать. Вот тогда это безумие прекратится. – Она поднимается, показывая на мою руку.

Мой разум замыкается, затем возвращается, чтобы сосредоточиться на ее словах.

– Подожди, значит, Грейс и Адам были вместе?

– Вместе? Нет – Она поднимает черную сумку. – Грейс была его первой Девой.

Глава 18

Адам

Мы едем по изрезанной колеями дороге, Ной держит «Лендровер» под контролем, пока я осматриваю постройки на задворках территории. Дома растут, каждый с подвалом, который соединяется с другими домами, создавая подземный мир – еще одна идея моего отца.

– Я не представлял, что он будет таким большим. Он строит достаточно домов для всей общины.

– Таков план.

Совершенно новый мир, созданный по воле – и существующий по желанию – Пророка. Он называет это «Землей обетованной». Я вижу это как концлагерь, и это действительно так. Постоянный контроль, семьи под пристальным вниманием, дети в школах Пророка, любые отклонения от нормы искоренены. Полиция Пророка будет патрулировать эти улицы, и никто не сможет войти или выйти без одобрения Пророка. Несмотря на это, сотни семей записались на место в одном из строящихся здесь скромных домов, и все они отчаянно нуждаются в защите и руководстве, которое, кажется, обеспечивает Пророк. Идиоты.

Мы останавливаемся там, где строительная бригада роет подвал.

Я опускаю окно и машу бригадиру:

– Тони.

Тони высокий, широкоплечий, раньше играл за «Багровый прилив», пока не получил травму, а потом кое-что похуже. Религию. В частности, бренд моего отца.

– Привет, Адам! – Он подпрыгивает, полный энергии. Не самый умный, но энтузиазма не лишен.

Я протягиваю ему конверт:

– Для припасов.

Он берет его, затем вытаскивает из-за уха карандаш с грубой заточкой и пишет на конверте «расходные материалы».

– Вы знаете, Колдуэллы доставили мне некоторые проблемы с покупкой всех наших кровельных материалов за наличные.

– Колдуэллы?

– Да, у них есть магазин на Грейс Милл Роуд. Хожу в церковь и все такое, но они всегда кричат по поводу моих денежных выплат. Я делаю что-то неправильно?

Он почесывает подбородок, его густая рыжая борода выглядит нелепо на фоне редеющих светлых волос.

– Не неправильно. У тебя хорошо получается. – Я пытаюсь дать ему что-то вроде ободряющей улыбки.

Он вздрагивает.

– Тогда ладно. Я просто вернусь к работе.

– Звучит хорошо, – кричит Ной, прежде чем я успеваю ответить, и уезжает по грязной дороге. Он посмеивается, разворачивая внедорожник.

Я хмурюсь:

– Что?

– Ты до смерти пугаешь его.

– Я был вежлив.

– Конечно, но ты все еще пугаешь его до смерти. – Смех Ноя становится громче. – Типа, когда ты пытался улыбнуться, я думал, он обоссытся.

– Я улыбался.

– Тебе так кажется.

Мы возвращаемся к центру комплекса. Я меняю тему:

– Думаю, это означает, что нам нужно отправиться к Колдуэллам.

– Ух. – Его смех прекращается. – Ненавижу это делать.

Мы сворачиваем на тротуар, когда мимо нас проезжает белый рабочий грузовик.

– Мы должны. Подобные разговоры могут привести к неприятностям. Колдуэллам нужно научиться брать деньги и заткнуться. Меньше всего нам нужно, чтобы налоговая узнала о любых нарушениях.

Мы проходим через территорию, старательно избегая оборачиваться и смотреть на невысокое серое здание из шлакоблоков. Дом священника.

– Хорошо, мы можем идти. – Ной проводит рукой по волосам. – Но только никого не обижай, ладно? Не думаю, что смогу выдержать это сегодня.

– Все еще злишься из-за Грегори, да? – Я щелкаю костяшками пальцев.

Его настроение еще больше портится.

– Не могу поверить, что отец заставил меня сделать это.

– Грегори проживет еще ни один день. Все хорошо, что хорошо кончается. – Я откидываюсь на подголовник.

– Где ты взял эти кости? – Он искоса бросает на меня взгляд.

– У меня свои пути.

– Серьезно, чувак. Я имею ввиду, это здорово. Я рад, что нам не пришлось расставаться с Грегори. Но может, у тебя есть секретный тайник с костями, из которого можно выбирать?

– Может, я псих, которого всегда хотел отец. – Я указываю на парадные ворота. – Давай покончим с этим. Заводи машину.

– Ты действительно не собираешься мне говорить?

– Нет.

– Придурок.

Тайник с костями? Нет. Знание того, куда Небесный полицейский сбрасывает останки жертв всех дорожно-транспортных происшествий, которые они находят на территории? Да.

Охранник у ворот, отделяющих частный комплекс от огромного здания церкви «Небесного служения», машет нам. Кованое железо скользит в сторону, и мы выезжаем на широкую парковку, а затем спускаемся с холма на шоссе.

– Налево. Торговый центр «Торнадо».

– Ага, я это помню. Раньше там был отличный китайский ресторанчик.

– Это было давным-давно.

Когда мы были еще детьми, когда «Небесное служение» было не чем иным, как огромным участком земли. Когда наш отец был на подъеме, а не психически ненормальным. И когда мы были «нормальными» детьми, которые ходили в религиозную школу, а отец был проповедником.

– Мама брала нас туда один раз.

– Да. – Ной тяжело сглатывает и едет, шум ветра тревожит наши темные мысли.

Мы въезжаем в торговый центр и паркуемся перед хозяйственным магазином «Колдуэллс» с приличным складом пиломатериалов позади.

– Держи себя в руках.

Ной всегда был миротворцем. Но иногда мир – это не вариант. И тогда в игру вступаю я.

– Пока они поступают правильно. – Мы входим, и над дверью звонит маленький колокольчик. Полки выстроены аккуратными рядами, товары обращены лицом к покупателям. Колдуэллы гордятся своим учреждением. Хорошо. Это то, что я могу использовать.

– Могу я помочь вам, парни, что-нибудь найти? – Мужчина средних лет с волосами цвета соли и перца склоняется над кассой справа от меня. Его сердечная улыбка и очки Джона Леннона придают ему дружелюбный вид, который ему идеально подходит.

– Мистер Колдуэлл?

– Это я. Скажи, разве я тебя не знаю?

Я прохожу по проходу с гвоздями и шурупами, а Ной прислоняется к входной двери, блокируя ее. Вытащив молоток из стойки, я взвешиваю его в руке, затем возвращаюсь к стойке.

Пока мистер Колдуэлл стоит прямо.

– Вы парни Пророка, не так ли?

– Да, это мы. – Я подхожу к нему и ставлю молоток на потрескавшуюся деревянную стойку.

– Нужен молоток? – Он смотрит вниз.

– Это зависит…

Он возится с карманами на своем фартуке цвета хаки, на котором спереди зелеными буквами отпечатано «Колдуэлл».

– Зависит от чего?

– От вас.

Он перестает ерзать.

– Что вы имеете в виду?

Я не хочу обижать этого человека. Но я буду.

Я провожу кончиками пальцев по деревянной ручке молота, но не отрываю взгляд от него.

– Я слышал, вы жаловались на заказы, которые вы получаете от церкви. Вы не цените…

– Подожди минутку. Я сказал только то, что …

Я показываю один палец.

– Тссс. Это та часть, где вы слушаете.

Кровь отливает от его лица, а я даже не повысил голос.

– Когда наши ребята что-то покупают у вас, они расплачиваются наличными. У вас не будет проблем с этим. Вы возьмете наши деньги и скажете спасибо. Понимаете?

Он кивает.

Кто-то стучит в дверь, но один взгляд Ноя заставляет его отступить.

– Если я узнаю о каких-либо проблемах… – Я поднимаю молоток, – мне придется вернуться. И я действительно не хочу. – Я делаю вид, что оглядываюсь. – У вас здесь хорошее место. Все сделано с любовью. Я могу сказать, что вы гордитесь тем, что у вас есть. Так что берегите это. Держите двери открытыми. И продолжайте забирать наши деньги молча. Мы поняли друг друга?

– Д-да, сэр. – Он громко сглатывает.

Я с глухим стуком бросаю молоток на деревянную стойку, и он прыгает.

– Ной, мы закончили. – Я отступаю, затем поворачиваюсь к двери. – Увидимся на воскресной службе, мистер Колдуэлл.

Мое внимание привлекает флаер в окне. Плакат о пропавших без вести. Я останавливаюсь и вглядываюсь повнимательнее, только чтобы найти серые глаза Далилы, смотрящие на меня.

***

Грейс сидит на краю широкого стола для переговоров, ее голубые глаза смотрят на меня, когда я снимаю пиджак и накидываю его на спинку кожаного кресла.

– Как мило, что вы присоединились ко мне.

Тон ее шелковистый, как всегда обманчивый.

– Давай продолжим. – Я падаю на один из стульев.

– Это единственный привет, который я получу? – Она искусственно надувает губы.

Я протираю глаза, мои суставы пульсируют от повреждений, которые я получил накануне.

– Чего ты хочешь от меня, Грейс?

Она обходит стол и наклоняется ко мне, нелепая черная одежда покрывает ее с головы до ног.

– Я помню, когда ты был счастлив меня видеть. – Она скользит пальцами по моему бицепсу и вызывающе смотрит на меня.

Я отбиваю ее руку.

– Я здесь по делам. Ничего больше. Что ты и этот идиот Ньюэлл приготовили к зимнему солнцестоянию?

– Тебе так легко, правда? – рычит она. – Просто выбрасывать людей?

– Есть Милость, которую мы все знаем и любим.

– Милость, которую ты сделал мне.

– Я тебя ничего не делал.

Я не хочу пересказывать прошлое. Не снова.

Она приподнимает юбку и закидывает одну ногу мне на колени, подвязки ее черных чулок выглядывают из-под темных складок ткани, когда она седлает меня.

– Вы забыли нас?

– Нет «нас».

Я отворачиваюсь от нее, от созданного мной монстра.

Она впивается ногтями в мою челюсть и тянет к себе. Я позволяю ей это. Стукнуть ее по заднице будет легко и приятно. Но на этот раз она явно переигрывает.

– Это из-за нее?

– Из-за кого?

– Твоя новая шлюха? – Она сжимает сильнее. – Далила?

– Оставь ее в покое.

Она отпускает мое лицо, светлые волосы падают ей на плечи, напоминая мне о глупых детях, которыми мы были раньше. Эти дети мертвы и забыты.

– Это снова может быть хорошо, понимаешь? – Она наклоняется вперед и шепчет мне на ухо.

Я хватаюсь за ручки стула, чтобы не оттолкнуть ее и не разбить ей череп о стол. Было бы так легко сломать ей шею. Тонкая, нежная плоть, требующая меньше силы, чем когда-либо раньше. Финальный щелчок прозвучал бы как блаженное «аминь» в конце арии из ада.

Она опускает ресницы.

– Я могу быть твоей девочкой.

Моя рука сжимает ее горло, прежде чем я могу остановить это. Я сжимаю. Жестко. Это хорошо. Когда ее глаза расширяются, и она цепляется за мои руки, я наслаждаюсь едким запахом страха, который окрашивает воздух вокруг нее. Я хочу ее смерти. Возможно, она не знала этого раньше. Теперь она это знает.

– Держи свои гребаные когти при себе. – Я отталкиваю ее от себя. Она скатывается с офисного стула и приземляется на пол, ее грудь вздымается, когда она втягивает воздух в легкие.

Когда она смотрит на меня, в ее глазах горит ненависть, мне хочется на нее плюнуть.

– Ты думала, мы можем просто притвориться, что ничего не произошло? Что ее никогда не было?

Она вздрагивает.

– Это было так давно, и…

– Заткнись, черт возьми. – Я щелкаю пальцами. – Дай мне все, что вы запланировали на солнцестояние, и я уйду отсюда.

– Мы должны работать вместе. – Она встает и поправляет платье. – Это то, чего хочет Пророк.

– И мы всегда делаем то, что он говорит, не так ли? – рычу я.

Ее гнев уходит, и слезы сияют в ее глазах.

– Адам, пожалуйста. Если Пророк узнает, что я не сделала то, что он хочет… – Она глубоко вздыхает. – Пожалуйста, позволь мне поработать с тобой. Больше ничего пробовать не буду. Клянусь. Просто бизнес, хорошо?

Я борюсь со своим раздражением, но коротко киваю ей.

– Хорошо. Покажи мне планы.

Глава 19

Далила.

Я знаю звук его шагов. Когда он входит в мою комнату, я стою на коленях, мое платье накинуто на изножье кровати.

Он бросает бумажный пакет рядом с дверью, затем подходит и садится передо мной. До меня доносится его запах, какой-то мыльный запах, смешанный с природой. Я забываю, что я действительно не была на улице почти неделю. За исключением коротких поездок по кампусу на белом автобусе, мы не выходим за пределы монастыря.

– О чем ты думаешь? – Его голос шелковистый.

Я встречаюсь с ним взглядом.

– О том, как было бы хорошо выйти на улицу.

– Зачем?

Я пожимаю плечами.

– Я не знаю. Думаю, здесь возникает клаустрофобия.

– Если Пророк позволит тебе бродить за пределами монастыря, волки могут схватить тебя. Все мужчины, которые хотят причинить тебе боль, падший мир, который хочет развратить тебя. – Сарказм превращает каждое слово в его полную противоположность. – Тебе здесь намного безопаснее. Со мной.

Он протягивает руку и проводит пальцами по моим волосам. Он немного наклоняется вперед, его взгляд опускается ниже – я пытаюсь скрыть рану.

– Что это такое?

Я просовываю руку между бедер.

– Ничего.

Он хватает меня за подбородок и переводит мой взгляд на себя.

– Мы договорились о доверии, ягненок?

Дерьмо.

– Покажи мне.

Его глаза сужаются, когда я поднимаю руку.

– Сломанный палец.

Он проводит рукой по моему плечу, откидывая волосы.

– И кто-то ударил тебя. Жестоко. Кто?

– Я попала в аварию.

Он цокает, его темные глаза сверкают, как обсидиан.

– Доверься, ягненок. Если ты солжешь мне, доверие будет подорвано. И как только оно исчезнет… – Он делает движение вперед и рывком поднимает меня.

Я пищу, когда он бросает меня на кровать и ползет по мне, его руки сжимают мои все еще болящие запястья и прижимают меня к себе.

– Как я уже говорил, ягненок, если ты сломаешь это доверие, твое тело будет моим. И я сделаю все, что захочу. Было бы жаль, если ты неправильно истолковала, что здесь происходит. – Он сильнее сжимает мои запястья, возвращая боль от того дня на кресте. – Я полностью контролирую тебя. И ты ничего не можешь сделать, чтобы остановить меня. Но… – Он прижимается губами к моему уху, – я дал тебе шанс держать меня в страхе. Если ты лжешь…

Я закусываю губу, чтобы она не дрожала, когда он снова встречается с моими глазами. Его голод ощутим, и я дрожу, зная, что я – еда, которую он больше всего желает. Я боюсь Грейс и ее наказаний. Но когда он смотрит на меня сверху вниз, я понимаю, что боюсь его гораздо больше. В нем есть тьма, у которой, кажется, нет дна.

– Последний шанс, ягненок. – Он сжимает мои запястья.

– Благодать. – Страх во мне проявляется в этом одном слове.

– Скажи мне, что произошло. – Он ослабляет хватку и скользит руками по моим предплечьям.

От его прикосновений по коже ползут мурашки.

– Она вытащила меня из класса …

– Что было в расписании занятий сегодня? – Он тычется носом мне в горло.

Мое лицо пылает.

– Это было … Они были, ммм …

Он тихо и мрачно смеется.

– Да?

– Мочеиспускание.

– День водного спорта так скоро? – Его темные волосы щекочут мою щеку. – Сестры начинают рано. Так ты разозлилась на …

– Нет. – Я качаю головой. – Грейс позвала меня. Я пошел к ней в офис.

Он напрягается.

– И что было потом?

– Она заперла дверь и спросила меня о тебе.

– А что я?

– О зеркале.

– Ах. – Его губы касаются моего горла, и тепло разливается между моими бедрами.

– И что ты ей сказал?

– Ничего. Поэтому…

– Поэтому она причинила тебе боль.

– Да. – Я глубоко вздыхаю.

– Спасибо, что была со мной честна, ягненок. – Он отпускает меня и опускается на колени между моими ногами, он берет мою руку в свою. – Насколько серьезный перелом?

– В суставе, хотя Абигейл говорит, что он должен срастись прямо.

– Хорошо. – Он мягко кладет мою руку на кровать. Такое противоречие – одна минута угрожающая, а другая нежная. – Тогда это не должно повредить твоим шансам.

– Мои шансы?

Его челюсти сжимаются, но он не отвечает, просто проводит кончиками пальцев по моим бедрам, кружит по коленям, а затем снова поднимается. Он останавливается у моих тазобедренных костей, поглаживая взад и вперед большими пальцами, его ладонь лежит вдоль моих бедер.

– Я разберусь с Грейс. Она ослушалась меня, когда причинила тебе боль. Я заставлю ее заплатить. Ты сказала своей матери, что собираешься присоединиться к монастырю?

Вопрос приводит меня в замешательство.

– Моя мать?

– Она тебя ищет?

Я тяжело сглатываю. Адам опасен, и меньше всего я хочу, чтобы он был рядом с моей матерью. Но почему он спрашивает?

– Помни, ягненок. Доверие. – Он гладит руками мои внутренние бедра и широко распахивает меня.

– Я сказала маме, что поступаю в монастырь по годичной программе обучения.

– У нее были проблемы с этим? – проводят по моей бороздке.

Я задыхаюсь от интимного прикосновения.

– Ей… ей это не понравилось. Она не хотела, чтобы я это делала.

– Почему?

Я не могу сказать ему всю правду о моей матери. Поэтому я говорю полуправду и надеюсь, что он не уловит обман.

– Она сказала, что это культ. И опасно.

Его пальцы скользят по моей коже, зажигая все, к чему прикасаются. Мне становится трудно перевести дыхание, а соски такие твердые, что покалывают и болят.

– Верно по обоим пунктам. – Его ухмылка что-то перекручивает во мне, заставляя мой страх превратиться в желание.

– Почему? – Это единственное слово, которое я могу произнести, пока его сводящие с ума пальцы продолжают свое движение, поглаживая так близко к моему центру. Я закусываю губу при мысли о том, что он чувствует мою влажность, зная, как я на него реагирую.

– Мне нужно, чтобы ты сделал что-нибудь для меня.

Он наклоняется, его дыхание щекочет мою голую плоть. Я сжимаю одеяло.

– Что?

Он вдыхает, и как будто что-то внутри него щелкает, пластинка вылетает из намеченной канавки.

– Ты хоть представляешь, как сильно я хочу вылизать эту текущую пизду?

Меня охватывает дрожь.

– Я иногда думаю об этом. Сегодня, когда я обедал, я думал о том, как бы мне понравилось водить языком по твоей мокрой щели и проникать внутрь. Пробовать каждую частичку тебя, сосать клитор до крика.

Все внутри меня выходит из-под контроля, и в один отчаянный момент я решаю хоть немного приподнять бедра. Прижимаюсь к его рту, давая ему разрешение на все злые дела, которые приходят ему в голову.

– Тебя это беспокоит, Дева? Что я хочу владеть твоей пиздой и носить твой вкус на губах?

– Пожалуйста… – Я не знаю, о чем прошу.

– Пожалуйста? – Он дует на мой клитор, и все мое тело содрогается. – «Пожалуйста, вылижи мне пизду?» Ты об этом просишь?

Да… Нет… Мой разум заблудился в лабиринте смешанных эмоций.

– Я думаю, ты не хочешь, чтобы я останавливался. – Его темные глаза обещают ад, забвение, грех, который никогда не смывается.

Я балансирую на грани. Еще одно теплое прикосновение его губ заставит меня кончить.

Крик разносится по общежитию, крик о помощи. Голос Сары. Я вырываюсь из тумана, когда Адам садится. Она все еще кричит, но ее крики приглушены, а затем к этому добавляется ритмичный стук.

Я вскакиваю с кровати и хватаю платье.

Адам снова тянет меня к себе на колени.

– И куда это ты собралась?

– Я должна ей помочь.

– Вы не можешь. – Его стальные руки крепко держат меня за талию.

– Отпусти меня!

Крики Сары разрывают меня на части.

– Ты ничего не можешь сделать, ягненок.

– Я могу пойти туда и…

– И что? Противостоять ее Защитнику, вызвать его на дуэль? – Он обнимает меня за горло. – Он причинит тебе боль, как и ей. И тогда мне придется убить его. Это то, что ты хочешь? Еще больше крови на моих руках?

– Нет. – я с трудом сдерживаю рыдания. – Я просто хочу, чтобы он остановился.

– Он не остановится. Никто из нас его не остановит. Это часть вашего обучения. Пророк защитит вас от волков, но его львы разорвут вас на части. И чем раньше ты это примешь, тем легче тебе будет.

– Это то, что ты хочешь? – Я цепляюсь за его руку. – Сломать меня?

– Я собираюсь сломать тебя. Вопрос только в том, когда я решу это сделать.

– Пошел ты! – Я впиваюсь ногтями в его руку и борюсь с его хваткой.

– Это дух, который я увидел в тебе в самый первый день, у огня. – Он проводит пальцами по моим ребрам и прижимает меня к себе.

– Отпусти! – Я пытаюсь вырваться, но он твердый, как лист расплавленной стали.

– Ты не выйдешь из этой комнаты, – рычит он мне в ухо, и моя борьба окончена. Я ничего не могу сделать, только прислушиваться к крикам и звукам ударов.

Он вздыхает мне в ухо:

– Давай вернемся к разговору, который у нас был до того, как шум так грубо отвлек меня от запаха твоей мокрой пизды.

– Ты можешь ей помочь.

Он качает головой:

– Боюсь, нет.

– Ты можешь пойти туда и …

– Она меня не касается. Только ты.

Он ерзает подо мной, затем достает из кармана сложенный лист бумаги и протягивает его мне. Я вижу, как мое лицо смотрит на меня, под ним напечатана информация моей мамы. «Вы видели эту женщину?» – надпись огромными буквами вверху.

Мои руки дрожат, когда я пытаюсь разобраться в листовке.

Крики стихают вместе с грохотом кровати. Суровые испытания Сары закончились. Ей никто не помог, даже я.

– Я нашел это недалеко от Подворья. Зачем твоей матери искать тебя, если ты сказала ей, что живешь в монастыре?

– Я не знаю.

– Без понятия?

– Без понятия.

Моя мама не хотела, чтобы я уходила. Не потому, что она опасалась за мою безопасность, а потому, что она упустила последний шанс достать деньги на наркотики. Один из ее многочисленных бойфрендов познакомил ее с героином, когда я была в колледже. С тех пор она не была прежней. Только призрак матери, которая раньше заботилась обо мне, которая так гордилась, когда я получила полную стипендию.

Когда умерла Джорджия, я даже подумала, что, может быть, это хорошо, что мама была вне этого, изолирована от горя. Но в тот день, когда я хоронила сестру, моя мама появилась в черном платье, которое больше подходило для ночного клуба, чем для похорон. Ее волосы были в беспорядке, под глазами растекалась старая тушь. Тем не менее, я была рада ее видеть, ощущать увядшую теплоту ее объятий. Она делала вид, что скорбит, даже держала меня за руку, когда я смотрела, как гроб Джорджии опускают в холодную твердую землю. По крайней мере, она подождала, пока мы выйдем с кладбища, чтобы попросить у меня денег. Я дала ей.

Позже мне пришлось увидеть ее снова, чтобы рассказать ей о моем плане по поиску убийцы Джорджии, чтобы она подыграла. Она согласилась сохранить мою тайну, чтобы дать точные ответы, если кто-нибудь из Небесных Министерств придет или позвонит, и мне нужно было только отдать ей то, что осталось от моей последней стипендии.

Если я расскажу Адаму о ее слабости, он воспользуется ею, возможно, будет допрашивать ее, пока она не раскроет все мои секреты. Я не могу этого допустить.

– Ты ушла именно тогда. Здесь что-то происходит. – Он гладит меня по виску, затем возвращается к моим волосам и крепко сжимает их. – Ты честна со мной, ягненок?

– Да. – Корни моих волос болят, когда он запрокидывает мою голову, пока я не встречаюсь с ним взглядом.

Он смотрит, словно измеряя правду в моих серых глазах, затем отпускает меня:

– Возьми сумку у двери.

Я слезаю с его колен. Сумка кажется достаточно невинной, и я медленно открываю ее, гадая, что за новая пытка таится внутри. Сначала я вытаскиваю свой любимый свитер, темно-синий вязаный трикотаж, а затем свои любимые джинсы. Я обнимаю одежду, как будто это старый друг. Почему-то, хотя я пробыла в Монастыре всего неделю, кажется, что прошли годы с тех пор, как я рассталась со своей старой жизнью.

– Надень их. – Он наблюдает за мной, его темные глаза ничего не говорят мне о мыслях в его голове.

Я натягиваю свитер через голову, на волокнах ощущается призрачный запах моего старого геля для душа. Джинсы не сидят так хорошо, как раньше. Я полагаю, что неделя монастырской кухни забрала у меня почти пять фунтов.

Он достает из кармана сотовый телефон и открывает его.

– Сядь на кровать, веди себя нормально и запиши милое видео для своей матери.

Поднимаясь, он указывает на то место, где сидел.

Я следую его инструкциям и сажусь, сложив руки на коленях и пытаясь придать своему лицу безмятежный выражение.

– Скажи ей, что ты в безопасности, счастлива и тебе не о чем беспокоиться. Что ты скоро ее увидишь. – Он сосредотачивается на моей руке. – Спрячь шину.

Я засовываю одну руку под другую.

– Я готова.

– Никаких уловок. – Он сердито смотрит на меня.

– Я не буду. – Я качаю головой, пытаясь выглядеть серьезно. Я никогда не репетировала какое-то кодовое слово с мамой, чтобы она знала, что я нахожусь под принуждением. Если говорить более конкретно, она, вероятно, была бы слишком взвинчена, чтобы заметить. Должно быть, ей помогли с листовками.

– Отлично. – Он нажимает на свой экран. – Начинай.

Глава 20

Адам.

Она говорит прямо в камеру, ее огромные серые глаза сияют, когда она лжет своей матери, говоря ей, что находится в безопасности, о ней хорошо заботятся и не причиняют вреда. Я ставлю запись на повтор, ее мягкий голос разносится по моей спальне успокаивающими волнами.

Она лжет мне. Я позволяю ей это делать. Я не знаю, что она скрывает. Может, мне нравится дополнительная тайна. Я втягиваю дым «косяка», стараясь не закрывать вид на Далилу.

– … Я решила приехать сюда, мама. Пожалуйста, уважайте мои желания… – Ее глаза так много говорят, когда она произносит эту часть, как будто есть еще один уровень смысла, который я просто не могу понять. Хотя я раздеваю ее каждую ночь, она все равно прячется от меня.

– Блядь. – Я тушу «косяк». Эта моя одержимость должна прекратиться. Она вырос за ночь, бледно-белый гриб, идеальный, когда он тянется к мрачному небу и надеется на солнце.

Может, она станет моим солнышком.

– … Я никогда не чувствовал себя в большей безопасности. У меня есть Защитник, который всегда за мной присматривает и …

Мне придется отредактировать эту часть. Мой отец не хотел бы, чтобы внутренняя организация его долбаного зверинца стало достоянием масс.

Я протираю глаза и подозреваю, что мой мозг расплавился из-за этого нового сорта травы, который мы продвигали.

Иметь ее так, как я хочу, – это не вариант. Это единственное правило, которое невозможно нарушить. Трахаться с Девой – верный способ быть выгнанным из «Подворья» навсегда. А для меня цена намного выше. Но я могу делать другие вещи.

Я смотрю, как ее губы произносят нежные слова, не предназначенные для меня, и вытаскиваю свой пульсирующий член из трусов. Притворяться – это ключ к выживанию здесь – я очень хорошо умею. Ложь, лицемерие, уход от правды.

Далиле не нужно притворяться. Какие бы слова ни слетали с ее бледно-розовых губ, она моя правда.

Я смотрю на ее рот, зная, какие восхитительные секреты он хранит. Как ее язык скользит по моему. Как у нее перехватывает дыхание, когда я прикасаюсь к ней. Как ее душа пытается вырваться из моей хватки, прежде чем она сдастся и откроется передо мной, показывая мне всю себя с безжалостной честностью. С трудом, отрывистыми движениями я довожу себя до оргазма, думая о ней.

***

– Еще! – Я указываю на кольцо деревьев, окружающее поляну. – Я хочу, чтобы они исчезли.

– Это будет адский костер. – Один из наших земледельцев, Чейз, чешет затылок. – Все это на Рождество?

– Ты думаешь, наш Господь и Спаситель Иисус Христос заслуживает меньшего? – Я вручаю ему лопату.

Бородатый рот Чейза открывается. Сомневающаяся преданность – это единственная рана, которую не может вынести ни один член «Небесного служения».

– Конечно, нет, сэр. Он умер за наши грехи. Я построю костер выше Вавилонской башни, если это будет угодно Пророку.

Я хлопаю его по спине:

– Ты хороший человек.

Если бы я сказал ему настоящую причину пожара, он, вероятно, умер бы от шока. Только ближайшее окружение моего отца знает, что он служит двум господам. Бог вверху и Тот внизу.

– Я займусь этим. Чейз направляется к ряду белых грузовиков и свистит своим рабочим. – Бензопилы, мальчики!

Я шагаю обратно к своей машине, зимний ветер треплет над головой последние остатки сухих листьев. Здесь, на западной стороне поместья, меня зовет один участок земли. Но я не могу пойти туда. Не сегодня. Общение с Грейс и борьба с непреодолимым притяжением моей Девы разрушают то немногое самообладание, которое у меня еще осталось.

Телефон вибрирует. Я отвечаю и захожу в машину.

– Что?

– Есть еще одна проблема.

Я хочу кричать, пока мои легкие не взорвутся. Вместо этого я спрашиваю, что, черт возьми, не так на этот раз.

Ной вздыхает.

– Просто подойди к дому. Отец хочет нас видеть.

– Блядь. – Я бросаю свой мобильный на пассажирское сиденье и несусь по переулку. Позади меня летят листья, и белка едва не попадает на свидание с судьбой, когда я мчусь по холмистой местности, пока не проезжаю мимо Монастыря, а затем медленно приближаюсь к местам, выходящим на улицу.

Припарковывшись позади особняка Пророка, я выхожу из машины. Ной выпускает тонкую струйку дыма.

– Ты так и не бросил? – Я протягиваю руку, и он передает сигарету. Я затягиваюсь, затем бросаю окурок на землю.

Ной пожимает плечами.

– Почти. Но иногда я ничего не могу с собой поделать.

– Что нас ждет?

– Точно сказать не могу. Что-то об одной из девушек.

– Блядь. – Интересно, видел ли он флаеры по городу.

– Давай покончим с этим. – Он поднимается по лестнице впереди меня, его шаг бойкий, несмотря на тяжесть предстоящей встречи с отцом.

Мы входим через задний зал, наши шаги эхом разносятся по идеально отполированному мрамору. Дым струится из офиса моего отца, принося отчетливый запах марихуаны.

Я вхожу первым. Кастро сидит за маленьким секретарским столиком в углу и закатывает косяк. Отец с благодарностью смотрит на тот, что у него между пальцами.

– Эта партия чертовски качественная. Мы должны поднять цену.

– Конечно. Мы сделаем это. Травка довольно популярна в Маунтин-Брук.

– Если богатым детям это нравится, они за это заплатят. – Он бросает окурок в пепельницу и поворачивается к нам. – Мальчики, садитесь.

Мы садимся напротив его стола, хотя мне не терпится предаться фантазии, что я не привязан к этому месту, что отец не дергает меня за ниточки, как марионетку.

– Мне стало известно, что женщина из Луизианы последние несколько дней посещает собрание и задает вопросы о своей дочери.

У меня холодеют руки.

– Сейчас. – Он наклоняется вперед и надевает маску «Я разумный человек». – Я так понимаю, что ее дочь – твоя Дева, Адам. Итак, я надеюсь, что ты решишь эту проблему. У нас обычно прекрасные отношения с родителями всех наших девушек.

Ебаный шизофреник.

– Но у тебя есть назойливая сука-матери, о которой нужно позаботиться.

– Я разберусь с этим.

– Как ты собираешься это сделать, сынок? – Он пытается начать драку.

Я включаю скучающий тон:

– Я поговорю с ней. Она, должно быть, остановилась в городе. Я пойду к ней, объясню ситуацию и отправлю ее обратно в Луизиану.

– Ты выглядишь уверенно. – Яд струится с его языка. – Ты думаешь, что просто пойти и объяснить – поможет?

– Да.

– Что, если она не уедет?

– Я скажу ей всю ложь, которую она хочет слышать. – Я смотрю на него. – В конце концов, я учился у лучших.

Выражение его лица кислое:

– Твой язык принесет тебе еще много неприятностей. Может, тебе не хватает плети?

– Я пойду с ним. – Ной хлопает ладонями по бедрам. – Хочу убедиться, что все идет гладко.

Отец откидывается назад и открывает верхний ящик стола, переводя взгляд с брата на меня. Он, кажется, пришел к какому-то внутреннему решению, но только сказал:

– Кастро, это дерьмо для меня слишком мягкое. – Он вытаскивает коробку в форме креста, чтобы получить еще одну порцию любимой коки.

– Я займусь этим. – Я встаю.

– Я сказал, что ты можешь пойти? – Тон моего отца холоден, как лед.

Я снова сажусь на свое место и жду, пока он делает две дорожки и обе вдыхает. Закончив, он вытирает нос и смотрит в зеркало.

– Как продвигается подготовка к зимнему солнцестоянию?

– Хорошо.

– Ты встречаешься с Грейс?

– Да.

– Да, что?

В моей голове мелькает краткое видение, как я размазываю по его столу и выжимаю из него жизнь, пока Кастро пытается меня оттащить. Сквозь стиснутые зубы отвечаю:

– Да, сэр.

– Хорошо. – Он машет нам рукой. – Убирайтесь отсюда.

Глава 21

Адам. Двадцать лет назад.

– Это так чертовски коряво. – Я засмеялся, когда Броуди, мой лучший друг, сделал все возможное в трюке со скейтбордом.

– Заткнись. – Он схватился за доску с широкой улыбкой на лице. – Сам попробуй, засранец. Ты же избранный.

Я покачал головой:

– Нет, это мой отец.

Взяв у него доску, я пошел по улице к тупику. Мы жили прямо на территории кампуса Баптистской церкви Бриар в ряду домов, предназначенных для духовенства.

В двенадцать лет я был выше, чем все мои одноклассники, мой вновь обретенный рост сделал меня еще более неуклюжим в катании на скейтборде, чем Броуди, но мне пришлось попытаться сделать его. Ной сидел на нашем крыльце, его медовые волосы развевались на легком ветру, когда он играл с игрушечными машинками.

Встав на доску, я несколько раз оттолкнулся ногой и поехал вниз по небольшому холму в сторону Броуди. Он стоял с той же улыбкой, скрестив руки на птичьей груди. Ной с открытым ртом смотрел на меня, забыв о машинках.

Я согнул колени и прыгнул, пытаясь на ходу опрокинуть доску. Она перевернулась, но не достаточно, и я в течение нескольких долгих мгновений молотил в воздухе своими слишком длинными руками, прежде чем упасть и удариться подбородком о бордюр. Приехали.

– … будут большие неприятности, если он не очнется. – Броуди оказался в фокусе. – Вот дерьмо. Он очнулся.

Я моргнул и сел. У меня болел подбородок, и Ной плакал рядом со мной, слезы катились по его пухлым щекам.

– Я в порядке. – Я сжал его плечо. – Все нормально. – Я осторожно коснулась подбородка. Мои пальцы были в крови.

Броуди сделал вид, что вытирает лоб.

– Иисус, чувак. Ты напугал меня до смерти. Даже не близко. Слава богу, ты не умер. Я бы никогда не смирился с этим. Теперь я вижу заголовок «Броуди Клевенджер, дьявольски красивый молодой человек, случайно убивает Адама Монро, сына проповедника».

– Ты идиот. – Я с трудом поднялся на ноги, мир на секунду потемнел, прежде чем снова приобрел четкие очертания.

– Серьезно, я чувствовал себя Невиллом, когда он думал, что убил Гарри Поттера.

– Мы не должны говорить об этих книгах. – Ной перестал плакать.

– Ты видишь родителей поблизости, малыш? Есть ли родители-невидимки, которые ждут, чтобы нас арестовать за то, что мы в свободное время наслаждаемся маленьким Хогвартсом?

– Это работа дьявола. Если вы посмотрите это, вы попадете в ад. – Ной стал идеальным зеркалом моего отца.

Я взъерошил его волосы:

– Никто не попадет в ад.

Я не верил в ад. Это казалось идиотской концепцией, но я никогда не осмеливался сказать что-либо подобное вслух.

– Говори за себя. – Броуди ухмыльнулся. – Я только что получил билеты на Rock Roundup в Амфитеатре.

– Шутишь? – Я не мог понять, говорил ли он правду или у меня сотрясение мозга.

– Я бы не стал врать насчет музыки. – Он ударил меня по плечу. -Ты знаете это. И да, у меня есть для тебя лишний билет. Но тебе придется сказать дорогому старому папе, что ты собираешься изучать Библию или что-то не менее святое, чтобы это сработало. Ты в деле?

Концерт? Настоящий, а не пародия, с христианской музыкой и девчонками, которые носят слишком много одежды?

– Я в деле.

Ной нахмурился.

– Папа не…

– То, что папа не знает, не повредит ему, здоровяк. Держи это между нами, хорошо? – Я протянул руку. Он неохотно дал мне пять.

– Это мой Ной. – Я улыбнулся, и он не мог не ответить.

Начали падать первые капли дождя, запахло мокрым асальтом.

– Мне нужно заниматься фортепиано. – Броуди протянул кулак. Его отец был музыкальным руководителем церковного хора. – Иди и наложи пластырь, и все будет в порядке. Или, может, просто натри его грязью.

Я встретил его кулак своим.

– Увидимся завтра.

Он помахал рукой и направился вверх по улице, прыгая по траве, когда череда машин промчалась через сонный квартал. Я узнал внедорожник моего отца в начале колонны. Мы с Ноем наблюдали с крыльца, как отец въехал на подъездную дорожку, а другие машины припарковались вдоль улицы.

Отец выскочил из машины и поспешил к нам.

– Мальчики, у меня было откровение. Я рассказал об этом старейшинам Браяра, но они отвернулись от меня. Против Бога. Против своего Пророка.

– Что такое пророк? – Ной склонил голову набок, глядя на отца.

– Человек, говоривший с Богом. – Он опустился на колени и схватил Ноя за плечи. – Бог открыл мне наш путь. Он сказал мне, что нам нужно делать, куда нам нужно идти и какое служение нам нужно строить.

– Что ты имеешь в виду, ты говорил с Богом? – Я не мог понять, что он говорит, и не только потому, что он говорил с безумной интонацией.

Он встал и схватил меня за руку, в его темных глазах горел слишком яркий свет.

– Вот увидишь, сынок. Все эти люди… – Я бросил взгляд на двор и обнаружил, что там под проливным дождем собрались две дюжины мужчин, которые внимательно слушали моего отца, – они знают истину моего откровения. Они идут с нами. Мы уезжаем сегодня вечером.

Сверкнула молния, через несколько секунд раздался гром.

– Папа. – Я покачал головой. – У меня школа. У меня домашнее задание. Ной только что научился читать. Мы не можем …

Его лицо ожесточилось, а по коже пробежали мурашки.

– Мы можем и будем. Мы здесь, чтобы исполнять волю Бога.

– Я думал, что ты это делаешь? Ты проповедник, так что…

– Нет! – Он так сильно покачал головой, что мне показалось, что у него сломается шея. – Я веду толпу язычников, утративших благосклонность Бога. Мы построим новый Эдем, новую церковь, новую гавань для верующих. – Он наклонился ближе, так близко, что я смог увидеть его глаза, от которых волосы на моей руке встали дыбом. – И я знаю это благодаря своему видению. Ко мне пришел не только Бог, но и Отец Огня. – Его шепот стал торжествующим.

– Дьявол? Я не понимаю, о чем ты говоришь…

– Тебе не нужно знать, сынок. – Он снова выпрямился, возбуждение все еще струилось по нему, как электрический ток. – Вы просто должны следовать за мной, вашим отцом, вашим Пророком. Верьте в меня, и вы будете жить в раю на земле и на небе. Мне все это было показано. Вот увидишь. Вы все увидите. – Обернувшись к мужчинам на лужайке, он жестом пригласил их войти.

Они прошли мимо нас, наполнив наш дом тихими голосами, пока мы с Ноем стояли на крыльце – я, ошеломленный, и Ной, потерянный.

– Что случилось с папой? – Он взял меня за руку, его ладошка была холодной и липкой.

– Я не знаю. Может, маме удастся его убедить.

Подбородок Ноя задрожал:

– Я не хочу, чтобы мама с ним разговаривала. Он…

– Я знаю. – Я сжал его руку. Ему не нужно было этого говорить. Всякий раз, когда мама слишком «болтала», как называл это папа, были последствия.

– У тебя все еще идет кровь, – сказал он, опустив глаза.

Отец, казалось, даже не заметил крови на моем подбородке.

Я повернулся и посмотрел на улицу в том направлении, куда ушел Броуди. Казалось, он ушел и забрал с собой «нормальность», мрачно махнув рукой на прощание. Потому что ничего не было нормально. Это время подошло к концу, вместе с моим детством.

И Броуди, и «нормальность» ушли. Больше я никого из них не видел.

Глава 22

Далила.

Сара входит в тренировочную комнату, синяк на ее лице пурпурно-синий. Она не смотрит мне в глаза, хотя я молча умоляю ее держать подбородок высоко.

Она забирается на ближайший стол, становится на четвереньки и ждет, пока Абигейл поставит неизбежную клизму.

Я подбираюсь ближе к Саре, а другие девушки следуют за Сестрой к стене боли, где она объясняет особенности различных зажимов для сосков.

– Ты в порядке? – Я говорю тихо, но текущая вода рядом помогает заглушить звук.

– Нет. – Она опускает голову. – Нет. Сначала я разозлилась, а потом прошлой ночью… – слово трескается, когда она выплевывает его.

Я сглатываю, во рту пересыхает:

– Что произошло?

– Как это звучало? – Она наконец встречает мой взгляд, ее левый глаз налит кровью.

Я стискиваю зубы, чтобы губы не дрожали.

– Знаешь, он заставлял меня сосать его член последние несколько дней. И я не хотела, но могла отключиться. Я могу думать о чем-то еще. – Она пожимает плечами. – Мне не обязательно быть здесь, на коленях, когда меня трахает вонючий зверь. Я могу закрыть глаза и перенестись куда захочу. Но прошлой ночью… На этот раз ее голос не дрогнул; он разбился.

Абигейл подходит к заднице Сары.

– Господи всемогущий, что за беспорядок. – Она сердито бормочет себе под нос и, кажется, не замечает, что я говорю с Сарой без разрешения. Наклонившись, Абигейл выжимает из губки, как я надеюсь, теплую воду.

Сара вздрагивает, и вода, стекающая с ее тела, становится розовой.

– Слишком грубо. – Абигейл продолжает бормотать. – Предполагалось тренировать их, а не травмировать.

– Все будет хорошо. – Я глажу Сару по волосам – движение столь же запретное, сколь и естественное.

– Нет, это не так. – Она морщится, когда Эбигейл делает еще одно движение. – До тех пор, пока не…

Ей не нужно заканчивать свою мысль. Все равно делать это небезопасно. Она не будет в порядке, пока не уйдет отсюда, из монастыря.

– Далила! – Обучающая Сестра наконец замечает мое отсутствие. – Подойди!

Сара снова опускает голову, темные волосы создают стену вокруг нее.

Я присоединяюсь к другим Девам и получаю острый взгляд от обучающей Сестры. Она смотрит на шину на моем пальце и, возможно, решает, что я пока не подлежу наказанию. По крайней мере, я надеюсь, что именно это происходит у нее в голове.

– Ева. – Она жестом приглашает девушку выйти вперед. – Ты продемонстрируешь нам первой.

Ева идет к передней части класса и поворачивается лицом к остальным Девам. Опустив глаза, она не двигается, когда Сестра прикрепляет металлические зажимы к ее соскам. Цепочка проходит между ними и свисает вниз к ее пупку.

– Они на самом низком уровне. – Сестра жестикулирует так, как будто она модель. – Я бы порекомендовала им оставаться на этом уровне, если вы просто, я не знаю, пытаетесь доставить удовольствие мужчине, который смотрит со стороны. Боль минимальная. Но… – Она натягивает цепь, и Ева судорожно выдыхает. – Механизм здесь работает за счет тяги. С каждым рывком сжимается все сильнее. Многим мужчинам нравится делать это на их собственных сосках. Вам решать, следовать его примеру, заглядывать в его сердце и различать, какие виды удовольствия ему нравятся.

– Что, если я не хочу мужчину? – спрашивает земляничная блондинка в конце класса, ее голос мягкий, как шелк.

Сестра роняет цепь.

– Кто это сказал?

Девушка, высоко подняв подбородок, несмотря на дрожь в руках, выходит вперед.

– Я не подписывалась на это. Я не хочу этого. Я хочу уйти домой.

Мое сердце сжимается в кислотном чане моего желудка. В первые дни было несколько таких вспышек. Девочки, которые действительно думали, что это безопасное место. Но после побоев они утихли. Дубинки Сестер могли творить чудеса с любой Девой, сомневающейся в своей роли в Монастыре.

– Вернись в строй, Шарон.

– Нет. – Она скрещивает руки на голом животе. – Я хочу пойти домой. Отпусти меня.

Сестра высвобождает дубинку.

– Тебе нужно передумать.

– Нет! – Шарон бросается к стене и хватает трость.

Остальные Девы отступают от нее.

Я стою, ошеломленная. Эта маленькая девушка, которую я никогда даже не замечала, готова бороться за свою свободу.

– Абигейл! – визжит Сестра. – Закрой дверь!

Старая Сестра отрывается от своей работы над Сарой.

– Что происходит в этом мире?

– Сделай это!

Она спешит к двери и вытаскивает кольцо для ключей из кармана юбки.

Шэрон раскачивает трость взад и вперед, отталкивая Сестру.

– Отпусти меня!

– Здесь ты в безопасности, Шарон. Тебя любят. – Угроза звучит в каждом слове, которое произносит Сестра.

– Пошла ты! Я не какая-то шлюха, которую можно обучить и продать тому садистскому уроду, который платит Пророку!

– Это ложь, которую шепчет тебе на ухо дьявол, дитя. – Сестра пытается подойти ближе, но Шарон продолжает замахиваться. – Пророк любит, лелеет и относится к вам как к святым больше всех других женщин.

Абигейл все еще возится с дверью, а Шарон пятится к ней, трость свистит при каждом ее шаге.

В моем сердце рождается надежда. Я не могу сбежать, но, может быть, Шарон сможет.

Я стою рядом с Сарой, которая смотрит на происходящее широко раскрытыми глазами.

– Шарон, это твой последний шанс принять учение Пророка. Не следуй за сатаной его знакомым путем. Не позволяй грязному миру искажать твою …

– Заткнись! – Шэрон кричит и отталкивает Абигайль, брелок скользит по деревянному полу. Она распахивает дверь, затем смотрит на ключи.

Хватай их. Я бы кинула их ей, если бы могла, но для этого мне пришлось бы пройти мимо Сестры.

Шарон снова замахивается, не убегая, зная, что ей нужен этот набор ключей.

– Ключи, – шипит Сара.

Шарон бросается к ним, как раз в тот момент, когда Сестра взмахивает дубинкой, пропуская Шэрон, когда она выхватывает ключи. Сестра теряет равновесие и падает на пол.

– Беги! – кричит множество голосов. Среди них – мой.

Она поворачивается к двери, делает два стремительных шага к свободе, а затем Мэри бросается вперед и хватает Шарон за волосы. Злобным рывком она кидает Шарон на спину, шлепок кожи на твердом полу уродлив и болезнен. Трость вылетает из рук Шарон и приземляется в холле.

Я сжимаю руку Сары. Сестра вскакивает на ноги и бросается к Шэрон, в то время как другие Сестры входят в комнату и окружают остальных Дев.

У меня слабеют колени, и я с трудом удерживаюсь от рвоты. Плач и крики Шарон эхом разносятся по Монастырю, но Сестры, охраняющие нас, не проявляют никаких эмоций.

Старшая входит в класс с окровавленной дубинкой в руке и занимает центральное место.

– Дьявол всегда за работой. Даже здесь, в монастыре. Шарон – тому подтверждение. Девы, вы должны охранять свои сердца от тьмы, от зла внешнего мира. Здесь вы в безопасности. Здесь вас любят. Шарон ушла из-под света Пророка, несомненно, захваченная демонами. Не идите по ее стопам.

Мы сбились в кучу, пытаясь найти хоть какое-то утешение друг в друге. За исключением Мэри, которая гордо стоит с Сестрами.

– На сегодня хватит. Остаток утра проведите в молитве. – Старшая поворачивается на каблуках и уходит.

– Вы слышали ее. – Обучающая Сестра заставляет нас одеться, а затем уводит обратно в общежитие.

Я сижу на кровати, все внутри меня холодное и хрупкое. В моей голове до сих пор звучат крики Шэрон. Где она сейчас?

Моя дверь приоткрывается. Я забыла запереть его. Входит Честити и закрывает за собой дверь.

– Ты в порядке? – Она сидит рядом со мной, но бросает взгляд на камеру.

– Я не знаю. А ты?

– Я должен быть. – Она пожимает плечами. – Это путь Монастыря, путь, на который наставляет Пророк.

– Ты когда-нибудь…

Она снова смотрит в камеру, затем шепчет:

– Спрашивала Пророка?

– Да.

– Нет. – Она качает головой, шрам на ее лбу становится более заметным, когда она поворачивается ко мне. – Он помазан Богом. Вот увидишь. В день зимнего солнцестояния ты поймешь, почему он особенный».

– Что происходит в день зимнего солнцестояния?

– Боюсь, это не просто визит вежливости. – Она переводит разговор. – У меня сегодня определенная работа, и Грейс сказала, чтобы я взяла тебя с собой.

– Тогда это, должно быть, плохая работа. – Я осторожно смотрю на нее.

Она ерзает, скрещивая лодыжки под юбкой.

– Это не моя любимая вещь, нет. Но это необходимо. – Она прочищает горло. – Грейс также хотела, чтобы я передала сообщение вместе с этим заданием.

Румянец ползет по ее щекам, и я чувствую ее дискомфорт. Я скрещиваю руки на груди, как будто этот крошечный защитный ход может остановить гнев Старшей.

– Внимательно слушаю.

Ее добрые глаза становятся извиняющимися, но она должна выполнить приказ.

– Она говорит, что тебе следует «обратить внимание на часовню и то, как ведут себя ее шлюхи, потому что ты станешь одной из них раньше, чем думаешь».

Глава 23

Адам.

Солнце падает на дверь номера мотеля, скрывая выцветшую схему нумерации комнат. «Небесное служение» владеет долей в большинстве заведений, сгруппированных вокруг ближайшего съезда с автомагистрали между штатами, и мотель «Rapture» не является исключением. Женщина за стойкой регистрации дала мне краткое описание матери Далилы, включая ее грязную маленькую привычку.

Я стучу и жду. Изнутри раздаются шаркающие звуки, а затем дверь приоткрывается. Голубые, налитые кровью глаза встречаются с моими.

– Что ты хочешь?

– Я из «Небесного служения».

Что-то вроде улыбки искажает ее лицо, превращая его в гримасу. Ей всего пятьдесят четыре года, но она больше похожа на старуху. Когда она распахивает дверь внутрь, я наконец понимаю, что она действительно мать Далилы. Такая же тонкая фигура, определенная манера держаться – не слишком жесткая, но с расправленными плечами.

– Устраивайся поудобнее. – Она указывает на двуспальную кровать, затем плотнее закутывает себя в розовый халат, садясь на другой матрас.

Я кладу локти на бедра и наклоняюсь вперед.

– Я хотел бы начать с того, что ваша дочь в безопасности.

Ее глаза сужаются.

– Я не верю тебе. Ваш культ промыл ей мозги.

– Могу тебя уверить, что это не так.

– Тогда почему ее здесь нет? Скажи мне это, умник. – Она тянется за пачкой сигарет на тумбочке.

– Программа, в которой она участвует, – это интенсивное годичное погружение в библейскую жизнь. – Я стараюсь сохранять в своем тоне какую-то теплоту, даже если мои слова – роботизированная ложь. – Мы заботимся о том, чтобы каждый из участников программы имел возможность испытать Слово Божье на собственном опыте и в безопасности «Небесного служения».

– Для меня это звучит как полная чушь. Все, что требует такого количества слов, – чушь собачья. – Она затягивается, делая глубокий вдох, морщины на ее верхней губе выглядят как трещины на склоне доисторической горы.

Я откидываюсь назад, глядя, как она смотрит на меня.

– Давай перейдем к делу. Что тебе нужно?

Она выпускает дым прямо мне в лицо, но у нее не хватает легких, чтобы закончить оскорбление, и дым не доходит до меня.

– Я хочу знать, что моя дочь в безопасности.

– Она в безопасности.

– Я хочу ее увидеть. Мне нужны доказательства.

Я достаю телефон, ставлю видео и включаю для нее. Меня успокаивает только то, что слышу мелодичный голос Далилы. Я хочу ее видеть, но держу трубку, пока ее мать внимательно изучает каждое слово.

– Это она. – Она отмахивается от экрана, даже не дожидаясь, пока Далила закончит говорить.

– Видишь? В безопасности, как я и говорил.

Она смеется и снова затягивается сигаретой. Я вижу, как пламя пожирает ее с рекордной скоростью. Затем она хватает другую, зажигает ее и выпускает шлейф дыма в потолок.

– Ты думаешь, я не знаю свою дочь? Девушка, которую я кормила грудью, та, та, с которой я спала на руках?

«Та, на кого ты позволили своему мужу охотиться».

Я проглатываю свое возмущение; я не имею на это права.

Она продолжает:

– Я вижу ее. Она прекрасно выглядит. Но она не выглядит правильной. Что-то в ее глазах, в том, как она держится. Ты что-то с ней сделал.

– Она там, где хочет быть.

– О, я в этом не сомневаюсь. – Она смеется хриплым, болезненным смехом. – Она именно там, где хотела.

– Значит, ты оставишь это в покое? Больше никаких листовок? – Я вытаскиваю одну из кармана и бросаю на пол. У меня уже есть два других Защитника, обыскивающих город в поисках остальных.

– Это зависит…

Вот оно. Я знал множество наркоманов. Ее уловка не сложнее любой другой. Я смотрю на нее, ожидая неизбежного вопроса. Как и любой наркоман, она понятия не имеет, как далеко зашла в кроличью нору – с наркотиками или со мной. Наркоманка из Луизианы без каких-либо связей, кроме своего последнего никчемного парня, она могла исчезнуть прямо сейчас, и всем было бы наплевать. Я могу обхватить руками крепкую кожу ее шеи и сжать. Она не сможет издать ни звука. Я точно знаю, куда нажимать, как начнут лопаться кровеносные сосуды в ее глазах, как ее тело напряжется и, наконец, обмякнет. И когда я отпущу, воздух, застрявший внутри нее, вырвется наружу с предсмертным хрипом. Еще больше крови на моих руках. Еще одна невольная жертва Отцу Огня. Как, черт возьми, я сюда попал?

– Ты вообще слушаешь?

Я снова обращаю внимание на живую мать Далилы.

– Нет. Начни сначала.

– Мудак. Я сказала, что ты можешь оставить мою дочь там… – Она поднимает палец, – невредимой, и я не стану вонять по этому поводу. Но мне понадобятся средства, чтобы прожить эти месяцы без нее.

Вот оно. Продать свою дочь дьяволу, чтобы получить очередную дозу. Может, все родители похожи на нее? Мой отец точно похож.

– Сколько?

Она закусывает сигарету.

– Сто тысяч должны помочь.

Я мысленно повторяю число. Этого ли стоит Далила? Мизерная сумма. Тридцать сребреников.

Я поднимаюсь, внезапно чувствуя потребность выбраться из этой комнаты, подальше от этой слабой тени Далилы.

– Пятьдесят тысяч, и ты больше не появишься в этом городе. Никогда.

– Семьдесят пять. – Она тушит сигарету.

– Шестьдесят. Бери, или не получишь ни цента.

Она протягивает мне руку.

– Заметано.

Я поворачиваюсь к ней спиной и иду к двери.

– Деньги будут доставлены в течение часа. Я хочу, чтобы ты пересекла границу штата до заката.

– Я уеду. – Она следует за мной. – И еще одно…

– Больше никаких условий. – Я открываю дверь и вдыхаю прохладный воздух.

– Не убивай ее. – Ее голос смягчается. – Не делай с ней то, что ты сделал с другим.

– Мы никого не убивали.

– Хорошо, как скажешь. Только не убивай мою дочь. – Это единственное, что она говорит по-матерински, хотя ее просьба устанавливает довольно низкую планку. – Обещай мне?

– Чего стоит мое обещание? Может, мне сбросить еще пять тысяч с твоей цены?

– Нет. Мы договорились о шестидесяти. – Она отвечает слишком быстро, и я снова испытываю к ней отвращение.

– Тогда я сделаю с твоей дочерью все, что захочу. Держись подальше от Алабамы или столкнешься с последствиями.

Я поворачиваюсь и хмуро смотрю на нее.

Она сжимается обратно в свою комнату.

– Пожалуйста, не убивай ее. Как Джорджию.

Она закрывает дверь, и я слышу, как щелкает замок.

Джорджия – убитая Дева. Я смотрю на дверь. Должно быть, она провела свое расследование, прочитав о скандале и связав его с «Небесным служением», несмотря на то, что мы заплатили местной полиции и средствам массовой информации огромные суммы, чтобы те молчали. Блядь.

Я могу выбить дверь, вытащить ее за волосы, и никто не скажет «дерьмо», когда я спущу ее с криком вниз по лестнице. Но я этого не делаю. Не потому, что я забочусь о ней. Она просто еще один не родитель, человек, которому следовало бы доверять, но он оказался пустым, гнилым изнутри.

Вместо того, чтобы отомстить женщине, я продолжаю уходить. Это того не стоит, говорю я себе. Я отказываюсь верить, что позволил ей жить, чтобы Далила не пострадала напрасно.

В конце концов, причинять боль Далиле – моя работа.

Глава 24

Далила.

Честити несет рюкзак, когда мы выходим из монастыря в ветреный полдень. Солнце ярко светит, и я никогда не испытывала такого восторга от купания в его теплых лучах.

– Пошли. – Она идет по залитой солнечными пятнами переулку, а я не отстаю, впитывая в себя запахи и звуки леса.

Хотя Грейс явно считает, что это путешествие станет своего рода наказанием, мое настроение поднимается, когда я вижу голубое небо между ветвями деревьев и слышу пение птиц. Я больше никогда не буду принимать эти вещи как должное. Но я должна обратить свои мысли к земле, к Честити. Возможно, это мой единственный шанс поговорить с ней, не опасаясь, что нас подслушивают.

– Итак, как ты попали в монастырь? – Я засовываю руки в слишком большое белое пальто, которое она вручила мне перед выходом.

– Нам не положено разговаривать. – Она скрещивает руки на животе, вышагивая по извилистой дороге.

– О, я просто подумала…

– Не разговаривай. – Она строго смотрит на меня, затем оглядывается назад.

Я прослеживаю ее взгляд и вижу Защитника, идущего по дороге с автоматом на плече. Какого черта?

– Грейс, – шепчет Честити и ускоряет шаг.

Это единственное объяснение, которое ей нужно дать. За нами наблюдают даже тогда, когда мы гуляем по двору.

Мы идем в тишине еще десять минут, и я пытаюсь сосредоточиться на мире вокруг меня, чтобы умерить свое разочарование. Но мои мысли возвращаются к Джорджии, а затем к Адаму. Его тьма глубокая и, казалось бы, полная, но он убил Ньюэлла, чтобы спасти меня. Это единственное событие – хотя мне и не разрешено об этом думать – говорит мне, что где-то в нем остался свет. Может быть, похороненный под лавиной мрака и ужасных дел, в нем живет надежда. Или, может быть, я заблуждаюсь и ищу то, чего нет. Но если это правда, почему он хочет, чтобы я ему доверяла? Это просто еще одна игра разума, призванная сломить меня?

Мы поднимаемся на другой холм, на склоне справа от него находится церковь. Она напоминает мне деревенские церкви, мимо которых я проезжаю по шоссе, когда еду из Луизианы в Алабаму. При наблюдении с помощью беспилотника я просто предположила, что это было старое место поклонения, возможно, первая церковь «Небесного служения» до того, как было построено огромное святилище стадиона.

Честити движется к краю дороги, направляясь прямо к белой церкви, шпиль которой устремлен ввысь. Пара джипов и тележек для гольфа, а также непривычный черный лимузин выстроились в ряд на гравийной стоянке рядом с строением.

Защитник с винтовкой следует на расстоянии – скорее предупреждение, чем непосредственная угроза.

– Это часовня? – Я держусь рядом с Честити, наши локти соприкасаются.

– Да.

– Что это?

Она подтягиват рюкзак на спине.

– Ад.

Мой живот сжимается, когда мы ступаем в гравийную стоянку. Камни с острыми краями вдавливаются в подошвы моих белых шлепанцев, вероятно, оставляя после себя синяки.

– Просто следуй моему примеру. Ни с кем не разговаривай. Она поднимается по облупившимся деревянным ступеням, белая краска стерта, и под ней видны серые доски, затем открывает одну из передних двойных дверей. Мы входим в вестибюль, в теплый ароматный воздух. Первое, что бросается в глаза – фиолетовый. Ковер, стены, двери – все выполнено в самых разных оттенках от сиреневого до баклажанового.

Вооруженный охранник сидит на стуле справа от следующей двойной двери, ведущей в святилище. Он жует зубочистку и продолжает играть на своем телефоне, просто кивнув нам и указав головой в сторону святилища.

Мой желудок бурлит, когда сквозь стены, обшитые деревянными панелями, доносятся слабые звуки. Вздохи, стоны, мужской смех. Нас здесь не должно быть. Я хочу развернуться и снова выскочить за дверь на солнечный свет, но Защитник, который шел за нами, блокирует выход.

– Пошли. – Честити идет по слишком плюшевому пурпурному ковру и входит в место поклонения.

Но это вовсе не святилище. Узкий центральный проход образует коридор, в котором с обеих сторон возведены строительные леса, образуя два этажа комнат, все открытые. Внутри каждой по женщине. Некоторые на втором этаже сидят на подиуме в передней части комнат, свесив голые ноги. Другие отдыхают в кроватях или болтают друг с другом, посылая на нас неприветливые взгляды. Большинство из них обнажены, молоды и враждебны. Следуя за Честити по проходу, я насчитываю две дюжины женщин.

Мы проходим одну комнату справа. В ней две женщины. Седой мужчина кряхтит и трахает одну из них, а другая вонзает ему в задницу толстый дилдо.

Я прижимаю руку ко рту и ускоряюсь, почти наступая Честити на пятки. Но она замедляется. Я оглядываюсь вокруг и вижу мужчину в костюме, стоящего в проходе и смотрящего, как три женщины в одной комнате облизывают и трогают друг друга. Он как раз снимает галстук, пока мы пытаемся пройти.

Он протягивает руку, блокируя нас рядом с узкой лестницей, ведущей на верхний уровень. Лет тридцати, блондин, красивый, но в его голубых глазах нет ничего теплого.

– Вы двое в меню?

– Нет, сэр. – Честити качает головой, опустив глаза.

– Я думаю, ты должна быть. – Он берет меня за руку и тянет к себе.

Я упираюсь пятками в фиолетовый ковер.

– Нет.

– Нет? – Он смеется и прижимает меня к себе. – Ты собираешься сказать нет сенатору США?

Кровь отливает от моего лица, и я не могу дышать. Он наклоняется ближе, как будто собирается меня поцеловать.

Я отталкиваюсь от него и пытаюсь отступить по проходу, но его хватка на моем запястье похожа на тиски.

– Посмотри, кто вернулся. – Женщина в черном бюстье и туфлях на шпильках спускается по грубым деревянным ступеням с верхнего подиума. – Мне очень жаль, сенатор Робертс, но эти две принадлежат Пророку. Если вы хотите больше компании… – Она щелкает пальцами, и еще три женщины выходят из своих комнат и спешат к нам.

Он наконец ослабляет хватку настолько, что я вырываю запястье. Интересно, не содрал ли он снова заживающую кожу, но вроде все нормально.

Он ухмыляется.

– Дева, а?

Я пытаюсь съежиться, опуская плечи и сжимая локти.

– Увидимся. – Он подмигивает и возвращается к разврату перед ним.

– Пойдемте. – Высокая женщина в бюстье идет впереди нас, ее бедра раскачиваются.

Она проходит через дверь и поднимается по невысокой лестнице к алтарю старой церкви. Он был преобразован в гостиную, диваны и письменный стол заполняют все пространство. Область справа обнесена стеной, ведущей в отдельную спальню. Крестильный зал засыпан землей, экзотические растения с темно-зелеными листьями тянутся в цветному солнечному свету, струящемуся через витражи. Две бронзовые птичьи клетки висят на ветвях лимонного дерева, птицы внутри странно тихие и настороженные.

Опустившись на богато украшенный деревянный стул с золотыми подушками, она скрещивает ноги в коленях.

– Присаживайтесь.

– У нас есть работа. – Честити снимает рюкзак и кладет его на стол.

– Не можете уделить мне время?

Сначала я думала, что она старше, но, глядя на нее в свете, проникающем через витраж, я могу сказать, что ей, может быть, слегка за двадцать. Ее обнаженная грудь не нуждается в помощи бюстье, чтобы привлечь внимания. Я изучаю свои пальцы, но смотрю на нее, когда мне кажется, что она не видит.

– Я здесь только за мазками, Джез, и больше ничего. – Голос Честити становится резче, чем я когда-либо слышала.

Джез протягивает руку и касается юбки Честити.

– Как шрам? – Что-то в ее лице, кажется, изменилось, чрезмерный макияж не может скрыть ее горе.

– Не болит. – Честити достает множество длинных тампонов, похожих на очень большие ватные палочки, каждый из которых заключен в стерильную блистерную упаковку. – Ты можешь позвать девушек?

– Мы можем поговорить, пожалуйста? Всего минутку?

Глаза Джез слезятся и блестят, как растопленный шоколад.

Честити бросает взгляд в верхний передний угол святилища. Я слежу за ее взглядом и вижу камеру с мигающим красным огоньком, направленную прямо на нас.

– Мы не можем.

Джез позволяет своей руке опуститься и отступает на золотой стул, но она не сводит глаз с Честити. Я ценю, что меня игнорируют, когда я пытаюсь понять все это. Бордель в Комплексе. Опять же, что такое Монастырь, как не публичный дом на тренировке?

– Что с тобой не так? – Джез смотрит на меня.

– Девы попадают сюда? Вот где мы закончим?

Джез усмехается и оглядывает меня с головы до ног.

– Ты слишком хороша, чтобы проводить время в часовне?

Слово «да» загорается в моей голове и пульсирует, как старая лампа-вспышка.

– Я…

– Мы готовы. – Честити протягивает мне медицинские перчатки и хмурится, глядя на сломанный палец. – Только будь осторожна, не трогай ничего голой рукой. Я передам тебе образец. Положишь его в пробирку. – Она ставит на стол множество длинных стеклянных флаконов. – Прежде чем поместить его внутрь, тебе нужно будет записать имя девушки. Я либо скажу его, либо спрошу, когда она войдет. Вытащив из сумки фломастер, она, не глядя, отдает его мне.

– Что именно мы делаем? – Я смотрю на длинные тампоны.

– Она слишком много говорит. Я думала, Девам не разрешается говорить, пока им не разрешат. – Джез пожимает плечами. – Может быть, с тех пор, как я была в Монастыре, правила стали менее строгими.

Я смотрю на Честити, которая продолжает свою работу, как будто не слышит меня. Я пробую еще раз:

– Итак, что мы делаем?

– Тестирование на ЗППП. – Джез ухмыляется. – Мы не можем допустить, чтобы девушки передали дерьмо прекрасному богатому джентльмену, который часто посещает это заведение, не так ли? – Ее тон подсказывает мне, что она была бы более чем счастлива, если бы каждый посетивший ее мужчина заболел герпесом.

– А как насчет ВИЧ?

– Еще вопросы, Дева? – Она осматривает меня с головы до ног. – Ты интересная. Мы сдаем кровь каждые полгода. Но наших клиентов больше беспокоит триппер, чем что-либо другое.

Как будто это все проясняет для меня. Как будто публичный дом на религиозной территории имеет смысл. Как будто у меня нет вопросов о том, как сюда попадают Девы. Я быстро подсчитываю и убеждаю себя, что все Девы не могут быть в Часовне. Не хватит места. Не говоря уже о том, что я знаю, что некоторые выходят замуж за важных или богатых мужчин. Некоторые возвращаются к своим родителям, но очень немногие.

– Начнем. – Честити движется к двери, и – еще раз долго глядя – Джез подходит и открывает ее.

Когда она поворачивается спиной, ее темные волосы падают набок, и я вижу ряд шрамов. Маленькие круглые отметины спускаются по ее спине и исчезают в бюстье. Хотя я не могу сказать наверняка, они похожи на ожоги от сигарет.

Она распахивает дверь и кричит:

– Девочки, пора на проверку. Идите сюда, если вы не заняты. Если заняты, приходите, когда освободитесь.

– Я уже ухожу, – кричит мужчина из коридора. Некоторые женщины смеются. Остальные молча покидают свои кабинки и направляются к нам. Большинство из них обнажены, что для меня стало пугающе нормальным. В монастыре я чаще голая, чем одетая.

– Вот так. – Честити опускается на колени.

Входит первая женщина, тушь размазана у нее по лицу. У нее выступают ребра, и она выглядит на десять лет старше, чем кажется. Она бросает взгляд на Честити, затем переводит взгляд на меня. Что-то вроде расплавленной ярости пробегает по ее лицу. Она делает шаг ко мне, но Джез хватает ее за слишком тонкую руку и разворачивает.

– Сделай это.

– Черри, – говорит Честити.

Черри наклоняется и раздвигает ягодицы.

– Черри. – Целомудрие пристально смотрит на меня.

– О верно.– Я хватаю фломастер и пишу имя женщины на пузырьке.

Честити берет чистый тампон и осторожно вставляет его в Черри, затем вытаскивает и передает мне. Помещаю в пробирку и закрываю пробку.

– Это еще не все? – Черри смеется, но в ее смехе нет радости.

– Свободна. – Джез жестом приглашает войти следующую женщину.

Следующие несколько минут мы проводим за взятием анализов. Это унизительно, но, похоже, никто из женщин не возражает. Они входят с мертвыми глазами и уходят так же. Большинство из них на грани истощения, хотя есть пара полных, как будто с ними обращались по-другому, чтобы удовлетворить конкретные желания определенных клиентов. Я не забыла, что Честити, кажется, знает большинство их имен.

Когда мы заканчиваем, Честити собирает флаконы и кладет их в рюкзак.

– Что же теперь? – Джез говорит слишком громко, но не может скрыть уязвимости в глазах.

– До следующего месяца. – Честити поднимает рюкзак. – Я отправлю их в лабораторию как можно скорее.

Джез подходит к Честити.

– Джез …

Она так нежно касается лица Честити, что я внезапно чувствую себя неуместным зрителем интимной сцены.

– Они увидят, – шипит Честити, но все равно наклоняется к руке Джез.

Я поворачиваюсь спиной и шагаю в сторону, останавливаясь перед камерой. Угол сложный, но, может быть, я смогу их хоть немного прикрыть.

– Больно? – Голос Джез мягкий, яд ушел.

– Уже нет.

– Мне жаль. – Голос Джез срывается.

Честити выдыхает.

– Это не твоя вина… Нам нужно идти.

– Я знаю.

Я не могу сказать, обнимаются ли они, но Честити хлопает меня по плечу.

– Давай. Нам нужно идти.

Я ловлю взгляд Джез, слезы готовы хлынуть у нее из глаз, и она прикрывает рот ладонью, чтобы подавить рыдания.

Честити выходит, ее длинная юбка скользит по яркому ковру, и я следую за ней мимо хрюкающего сенатора. Кожа хлопает по коже, женщины громко стонут, и я стараюсь выбраться отсюда. Не поднимая глаз, я иду в ногу с Честити, пока мы не выходим за дверь в вестибюль. Когда мы проходим мимо, охранник не поднимает взгляда, а рядом с входной дверью прислонен карабин. Раньше его не было. На мгновение у меня возникает желание схватить его. Но глупость идеи заставляет меня идти дальше. Это ничего не даст, и, в конце концов, я буду в этом до конца – пока не узнаю о Джорджии.

Когда мы выходим в солнечный день, меня окутывает прохладный воздух, и мне кажется, что я наконец снова могу дышать. Больше никаких приторных духов или густого запаха секса.

Когда мы возвращаемся к монастырю, я оглядываюсь назад. Охранника нет. Должно быть, это был его карабин у двери. Он все еще в Часовне, один из многих безликих пользователей, которых я слышала, когда проходил мимо.

Честити ускоряет подъем. Мне почти приходится бежать, чтобы не отстать, и я хочу попросить ее притормозить, чтобы насладиться свободой так долго, как только можно, но когда мы отходим от Часовни, Честити набрасывается на меня.

Схватив мое пальто, она притягивает меня к себе.

– Ты ничего не скажешь о том, что видела и слышала сегодня.

– Я бы не стала. – Я пытаюсь сопоставить эту свирепую Честити с кроткой Сестрой из монастыря.

– Я твой друг.

Мои слова – это не манипуляция. Это правда. С той самой ночи с Ньюэллом я знал, что Честити отличается от других Сестер. Я просто не знала, насколько сильно, пока не увидела ее отношений с Джез.

Она ослабляет хватку.

– Просто я не хочу, чтобы Джез…

– Попала в беду. Я понимаю. – Я сжимаю ее руки и вкладываю душу в свои слова. – Я бы никогда не сделала что-нибудь, чтобы причинить тебе боль. – Судя по шраму на лбу и ее поведению в часовне, она уже достаточно натерпелась.

– Спасибо. – Она отпускает меня и отступает, затем судорожно вздыхает. – Нам лучше идти.

Мы идем рука к руке, не торопясь, но и не замедляясь, по обсаженной деревьями дороге обратно в монастырь.

– Можно вопрос?

Она напрягается.

– Не об этом. – Я киваю подбородком в сторону часовни: – Что-то другое.

– Конечно. – Ее ответ сдержанный, но я беру все, что могу.

– Когда вы были Девой? Если бы она была в «классе» Джорджии, я, возможно, наконец смогла получить некоторые ответы.

– Три года назад. Зачем тебе это?

Дерьмо. Она была на год раньше Джорджии.

Итак, когда твой год закончился…

– Это не то, что я хочу обсуждать.

Мое сердце замирает в отчаянии.

– Я просто подумала о Деве, которая была здесь после тебя. Той, которая пострадала… – Я глубоко вздыхаю. – Ее убили.

– Нам запрещено говорить о ней. – Ее слова конец той связи, которая только что возникла между нами.

Монастырь приближается, тюремная решетка манит нас. Мы идем в тишине, опустив головы.

Когда мы в нескольких ярдах от тюрьмы, Честити протягивает руку и останавливает меня.

Я поворачиваюсь к ней, голубые глаза ее блестят даже на фоне лазурного неба.

– Да?

Она закусывает губу, потом говорит так тихо, что я почти не слышу:

– Она говорила о тебе.

– Что???

Дверная петля скрипит, и Сестра выходит из задней части Монастыря, ее хищный взгляд устремляется на нас с жутким вниманием.

Глава 25

Далила.

Он входит и бросает куртку на пол рядом со мной, прежде чем сесть на кровать.

– Ты опоздал.

– Я, ягненок? – Он подтягивает мое лицо к своему. – Означает ли это, что ты скучала по мне?

– Нет.– Я скучал по нему? Я отбрасываю вопрос. – Я имею в виду, мне было интересно, отправил ли ты это видео моей маме, вот и все.

Он поворачивает шею и хрустит ее с пугающей точностью.

– Отправил.

– И?

– Почему ты так волнуешься? – Он смотрит на меня сверху вниз, между его темных бровей складывается морщина.

– Я просто … – Я пожимаю плечами и предлагаю наиболее правдоподобное объяснение. – … Я знаю, как «Небесное служение» общается с посторонними.

– О, я вижу. – Он улыбается, медленно и ядовито. – Она жива и здорова. На обратном пути домой.

– В самом деле? – Я не ожидала, что моя мама так быстро сдастся. С другой стороны, если Адам говорил на ее языке… – Ты заплатил ей, чтобы она уехала?

– Конечно. Она наркоманка. То, что ты не упомянулаи. – Его ноздри раздуваются.

Мои внутренности сжимаются оттого, что она прогнулась, но облегчение смягчает разочарование – она, похоже, держала рот на замке о Джорджии. Адам не был бы в таком хорошем настроении, если бы она проболталась.

И, может быть, я добилась прогресса. Я не могу поговорить с Честити с сегодняшнего дня, но хочу верить, что она имела в виду Джорджию, когда сказала: «Она говорила о тебе». Я держалась за это пламя надежды, позволяя ему подпитывать меня до конца дня.

Я снова обращаю внимание на Адама. Не то чтобы это было сложно. В темно-сером костюме и галстуке он похож на какого-то темного генерального директора.

– Героин делает ее другим человеком. Я не хотела, чтобы ты знал.

– Ты ее стыдишься? – Он гладит мою слишком теплую щеку.

– Да. – Мой голос едва слышен. Ненавижу признавать, что мне стыдно за свою мать, но это правда. Я игнорирую жгучий факт, что ей достаточно простого вознаграждения, чтобы бросить единственную дочь.

Его пальцы спускаются ниже, к моей шее.

– Ты должна была сказать мне. Доверие, помнишь?

Я вздрагиваю от его мягкого прикосновения и предполагаемого насилия.

– Да. – Я хочу возразить, что он никогда не спрашивал, что это не важно. Но я знаю, что это не имеет значения. Об этом мне говорит его напряженный голос.

– Ты знаешь, я должен тебя наказать.– Он пытается изобразить сожаление, но ему это не удается. Его голод все еще там, под поверхностью, когти ждут, чтобы поймать, разорвать и уничтожить.

Я не могу ответить.

– На четвереньки. – Он встает и расстегивает рубашку, обнажая светлую мускулистую кожу со следом темных волос, ведущим вниз.

Я с трудом сглатываю и ползу на кровать.

– Ты сегодня выходила на улицу?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

– Да, как ты…

– Я говорил с Грейс. – Его руки сжимаются в кулаки, но затем он вытряхивает их. – Сказал ей, чтобы тебя выпустили.

– Ой. – Я не говорю о характере прогулки – посещение публичного дома было не тем, о чем я мечтала, – но я бы не получила и этого, оставаясь запертой внутри монастыря. – Спасибо.

Я снова смотрю на изголовье кровати, и мне приходит в голову, что я веду то, что может сойти за нормальный разговор, хотя я полностью голая, на четвереньках и вот-вот меня накажет человек, который обращается со мной как с домашним животным. И я просто поблагодарила его.

– Нет. – Слово вырывается прежде, чем я успеваю его остановить.

– Что? – Он подходит ко мне, снимает рубашку и бросает ее на пол.

Я сажусь на пятки.

– Нет. Ты не собираешься меня наказывать.

Он ухмыляется. Твердо и холодно. Но тепло все равно течет по мне.

– Как ты хочешь сыграть сегодня вечером?

– Я не играю. – Мой голос дрожит, я вскакиваю с кровати и встаю. -Ты меня не накажешь. Я не…

Он падает на кровать и крепко обнимает меня, прежде чем я успеваю даже подумать бежать. Я бьюсь лицом, его вес лежит на моей спине, а его обнаженная грудь прижимается ко мне.

Его рот у моего уха скручивает мои пальцы ног.

– Я думаю, между нами может возникнуть небольшое недоразумение, ягненок. – Одной рукой он хватает меня за волосы, а другой скользит по моему боку. – Видишь ли, я тот, кто решает все, что тебя беспокоит. Я владею тобой.

– Стоп. – Я пытаюсь отжаться, но это бесполезно.

– Я не могу. Нет, пока ты не поймешь. Это урок, который тебе нужен. – Его рука скользит подо мной.

– Нет.

– Ты хотела этого с первой ночи, когда я тебя увидел. Огонь в спину. Ад перед тобой. – Он прижимает кончик пальца к сверхчувствительному месту между моими ногами.

Я задыхаюсь.

– Это тело, этот разум, даже эта душа – все мое. Я уже убил за это. Я бы сделал это снова тысячу раз. – Он медленно поглаживает, жар обжигает самые глубокие части меня. – И я сделаю с тобой все, что захочу. Я не буду тебя заставлять. Это не то. – Его палец скользит ниже, погружаясь в мою влажность, а затем снова поднимается вверх, кружа по моему клитору. – Это урок. – Его толстый член прижимается к моей заднице, и в моей голове вспыхивают темные искры. – Тот, которому я уже должен был научить тебя. – Он кусает меня за мочку уха, и из моего горла вырывается непрошеный стон. – Удовольствие и боль. Предлагаю и то, и другое. Ты возьмешь оба. И ты поверишь, что я дам их столько, сколько сочту нужным. – Он кусает меня, как дикое животное, удерживающее самку на месте.

Я изо всех сил пытаюсь отдышаться, когда он перестает кружить и начинает теребить мой клитор. Его член трется о мою задницу, его бедра двигаются в такт сводящим с ума движениям его пальцев. Все внутри меня сжимается, кружится вокруг него. Я и раньше кончала от своих пальцев, но никогда не было так. Дикая потребность в освобождении, отчаянный порыв к экстазу.

– Пожалуйста.

Он кусает сильнее, почти разрывая кожу, и я вскрикиваю, не понимая, от удовольствия или боли. Мой разум останавливается и сосредотачивается на нарастающем напряжении, сильной потребности, первобытном желании кончить.

Но потом его пальцы исчезают.

Я сердито выдыхаю. Он все еще упирается в меня.

– Ты хочешь, чтобы я заставил тебя кончить, ягненок?

Все становится пустым, мое тело стремится к тому, что он предложил. Я ненавижу себя, но не лгу ему.

– Да.

Его вес поднимается.

– Перевернись.

Я откидываюсь на спину и смотрю на него, темного бога с адом в глазах.

– Раздвинь ноги.

Я проклята, чтобы подчиняться. Нет, я хочу подчиняться.

– Хорошая овечка. – Его ресницы опускаются, и он падает на колени. Сжимая мои бедра, он дергает меня к себе. – Скажи, что хочешь, чтобы я съел твою девственную киску.

Я закусываю губу, правда застряла у меня в горле.

Меня пронзает удар и укус. Я вскрикиваю и пытаюсь сесть. Его широкая ладонь на моей груди толкает меня обратно.

– Ты ударил меня. – Я сжимаю его запястье. – Ты ударил меня там.

Удар. Я подпрыгиваю и извиваюсь, когда он снова бьет меня там.

– Это за непослушание. – Он снова бьет меня прямо по клитору.

Я пытаюсь сомкнуть ноги, но его широкие плечи мешают.

– Это тоже. – Еще один удар.

Я извиваюсь, отчаянно пытаясь сбежать или что-то еще хуже, сдаться.

– Скажи, что хочешь кончить мне в рот. – Он отступает назад и наносит удар, от которого у меня на глазах выступают слезы.

Его взгляд впивается в меня, когда он снова отступает.

– Да. – Я задыхаюсь. – Да, пожалуйста.

С гортанным звуком он наклоняется вперед и широко открывает рот. Я дёргаюсь, когда его язык лижет меня снизу вверх. Это кажется неправильным, подавляющим и совершенно захватывающим.

– Адам! – Я сжимаю одеяло.

Он скользит языком вверх и сосредотачивается на моем клиторе, на этом маленьком пучке нервов, который, кажется, руководит сейчас моим телом.

– Смотрит на меня.

Я смотрю на него сверху вниз, моя грудь вздымается, когда я пытаюсь отдышаться и терплю неудачу. Его язык – это оружие, которым он владеет с восхитительной эффективностью. Я не могу вырваться из его лап. Не могу и не хочу.

Мои бедра дергаются, когда его пальцы впиваются в мою кожу. Он не нежный, он не дает мне отсрочки от своего хлесткого языка. Влажные звуки отражаются от стен, но я слишком высоко, чтобы смущаться. Высоко от него.

Когда я прижимаюсь бедрами к его рту, он стонет, звук вибрирует во мне, усиливая водоворот напряжения между моими бедрами. Я никогда не чувствовала такого возбуждения. Оно настолько сильное, что меня начинает тошнить.

Я закрываю глаза, но задыхаюсь и открываю их, когда он зажимает мой клитор зубами.

– Смотри на меня. – Он облизывает губы. – Я хочу видеть твое лицо, когда разорву тебя на части.

– О боже …

Он сосредотачивается на этом единственном островке жара, его язык движется быстрее. Мои ноги трясутся, и все сжимается – все мои мысли и эмоции сливаются, пока я не становлюсь ничем иным, как пульсирующим ядром желания. И он знает, как меня заставить.

Я не могу сдержаться, все мое тело напрягается. Мое удовольствие течет на его язык и заливает мое тело, как приливная волна. Я думала, что кончу раньше. У меня никогда не было такого, пока Адам Монро не оказался между моих бедер. Мысли исчезают, когда я издаю грубый крик, мое тело сжимается и расслабляется в такт движениям его языка. Мой оргазм не линейный. Это американские горки, петли и падения, которые лишают меня равновесия и заставляют падать. Я могу дышать снова только в конце, когда поезд возвращается на станцию, медленный и вялый, его пассажиры пресыщены и взволнованы.

– Непослушный ягненок. В следующий раз я запишу те непристойные звуки, которые ты издаешь. – Он облизывает меня еще раз и встает, глядя на мое обмякшее тело с животным удовлетворением. Наклонившись, он проводит пальцами по моей щели. Я дрожу от его прикосновения, ощущение слишком сильное. Он подносит руку к губам и размазывает по лицу мою влажность, а затем слизывает остатки с кончиков пальцев.

О Боже.

Мой взгляд скользит вниз, к выпуклости на его штанах, и я тяжело сглатываю. Впервые в жизни меня охватывает трепет при мысли о том, чтобы доставить удовольствие мужчине своим ртом. Но Адам – не просто мужчина. Теперь я это знаю. Он моя слабость, единственное, что может сорвать мои поиски истины.

– Ты хочешь это? – Он проводит ладонью по толстому гребню.

– Я…

– Я скажу тебе, что хочу. Мой член так глубоко у тебя во рту, что ты не можешь дышать, что ты ничего не можешь делать, кроме как сосать и молиться, чтобы я отступил, пока ты не задохнулась. – Его гортанный голос задевает зазубренные части моего желания. – Слезы на твоих глазах, твои руки сжимают мои бедра. И страх. Так много страха.

Я сажусь, мое тело дрожит.

– Ты хочешь, чтобы я боялась?

Он приподнимает мой подбородок, и я встречаюсь с ним взглядом.

– Бойся, что тебе это нравится. Бойся собственной грязи, стоя передо мной на коленях. Бойся собственных желаний. Бойся того, как далеко ты зайдёшь, чтобы доставить удовольствие мне и себе… Вот что я хочу увидеть. Вот, что я увижу.

Опустив руку, он обходит кровать и хватает свою рубашку и куртку. Он уходит, хлопнув за собой дверью, и я смотрю ему вслед. Его шаги затихают и исчезают. Девушка, от которой меня отделяет стена, тихо плачет с другой стороны. По коже пробегает холодок, я натягиваю одеяло, оборачиваю его вокруг себя и пытаюсь понять все, что только что произошло.

Он дал. Я качаю головой. Он ничего у меня не взял. Не так, как я ожидала. Не так, как раньше. Адам подтолкнул меня, показал степень своего контроля, но вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом, он уступил.

Я ложусь и смотрю на балки в потолке, хотя Адам стоит перед моими глазами, как в кино. Это место – ад, а Адам – просто еще один из его дьяволов.

Может, он дал сегодня вечером, но он берущий. Все они. Это просто очередная фигня. Ему это нравится. Он такой же садист, как и все остальные. Я закрываю глаза и сворачиваюсь в клубок.

Мой разум повторяет грехи этого места. Но мое тело навсегда изменилось, и, боюсь, мое сердце тоже.

Глава 26

Адам.

Воскресная церковная служба начинается с обычной молитвы и увещевания о снисхождении Святого Духа, когда на сцену выходит Пророк. Святилище украшено к Рождеству, огромные гирлянды свисают с балконов и драпируют сцену. «Небесное служение» не пожалело средств в этом сезоне, устроив перед домом живую сцену в яслях, которые работает круглосуточно, демонстрируя плачущего или спящего младенца.

Сезонный декор только напоминает мне о приближающемся зимнем солнцестоянии. Подготовка идет, но три недели – немного. Отец ожидает, что я проиграю, не справившись. Я собираюсь сбить его долбанную спесь с помощью этого зрелища. Не то чтобы это меня утешило. Но на этот раз у меня есть что-то похожее на нормальные отношения отца и сына. Или, по крайней мере, я считаю нормальным хотеть разрушить дерьмовые ожидания старика.

Далила становится на колени на своем обычном месте, опустив глаза и скрестив руки. Призрачная в своем белом платье, она, кажется, колеблется между этим миром и потусторонним. Я яд, который истощит ее дух, волк, который разорвет ее на части.

Эти холодные факты не помешали мне попробовать ее вчера вечером. Я переминаюсь с ноги на ногу, когда мой член просыпается. Это всегда происходит со мной просто при мысли о ней, о том, как она выглядит на коленях. Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы оторваться от нее после того, как я полакомился ее пиздой. Добравшись до дома, я включил видеозапись со мной между ее ног, и мне понадобилось всего лишь несколько секунд, чтобы кончить. Как бы я хотел, чтобы ее вкус был у меня на губах. Но сегодня вечером я исполню свое желание.

– … В грядущей войне.

Я поднимаю голову, когда мой отец отходит от сценария.

– Видите ли, друзья мои, приближается война. Та, к которой мы не подготовились. Но мы должны победить.

Ной толкает меня локтем. Что за хрень?

Я пожимаю плечами. Это что-то новенькое. Телесуфлер останавливается на словах «Мы должны молиться нашему Небесному Отцу о благополучии…»

– Падшие этого мира будут стремиться уничтожить нас. Хорошие люди здесь – но язычники хотят их смерти.

Некоторые голоса согласия доносятся из переполненного зала. Остальные молчат, глядя широко открытыми глазами, как мой отец проповедует последнее время.

– Террористы, феминистки, евреи, атеисты, мусульмане, нелегальные иммигранты, социалисты, Black Lives Matter, коммунисты, детоубийцы, безбожники, которые настолько развращены, что даже не будут произносить слова «с Рождеством», и даже хуже, трансгендеры, которые калечат себя и хотят сделать то же самое с вашими детьми, геи, которые охотятся на слабых…

В святилище эхом разносятся новые гневные крики, и на моей шее вздуваются вены.

– Все это силы зла. Каждая из них хочет причинить нам вред. Сделать нам больно. – Он указывает на собрание. – Бобби Уильямс. Твоя дочь Айви. Прямо сейчас в падшем мире есть мужчины, которые жаждут ее. Которые смотрят на ее пятнадцатилетнее тело и думают о похоти.

Я подавляю сухой смех. Мой отец желал дочь Бобби с двенадцати лет.

Он указывает на другого прихожанина:

– Пенни Барнс, вы вдова, воспитываете троих детей. Как может мать-одиночка бороться с демонами этого мира, если она одна?

Пенни качает головой и заливается слезами.

– Верно, Пенни. Мир ломает нас, слезы не помогут. Это не благочестиво. Говорят, быть консерватором, быть христианином – грех. Я говорю, что они сгорят в аду, а мы пойдем в землю обетованную Господом.

Крики одобрения сотрясают сцену. Ной одаривает меня взглядом, который несет в себе разные оттенки «черт возьми». Я поворачиваюсь к Далиле. Ее взгляд устремлен на меня, ее серые глаза широко раскрыты, в то время как мой отец продолжает произносить пламенную речь все более взволнованной толпе.

Но мой отец шоумен. И он может работать с толпой, как чревовещатель, засунув одну руку манекену в задницу.

Его голос смягчается, его тон становится более спокойным.

– Бог говорил со мной.

Толпа замолкает, как будто буря утихла, поверхность воды замерла, поглощенная.

– Как говорит нам Евангелие от Святого Иакова: «Мудрость, которая приходит с небес, прежде всего чиста; потом миролюбива, внимательна, покорна, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и искренна». – Мой отец смотрит в небо, подняв одну руку к Богу, которого он воображает над облаками. – Но Бог сказал мне о нечестивых за нашими воротами, которые не хотят мира. Он сказал мне, что грядет разрушение и что мы должны подготовиться. Так же, как он сказал Ною, Он предупредил меня о наводнении греха, зла и мирских ужасов. Но Он также сказал мне, что есть один способ бороться с этим. Только один путь.

В толпе воцарилась благоговейная тишина, все взоры были обращены на сцену или один из множества огромных экранов, на которых проецировался Пророк.

– Мы должны стоять вместе, друзья мои. Мы должны быть как одно целое. Только объединившись друг с другом и удерживая линию, мы можем отбить эту тьму. Объединение нашей любви и наших ресурсов…

– И вот оно, – шепчу я. – Денежный сбор спрятан в пророчестве.

– … В этом вместе. Мы должны держаться вместе, чтобы бороться со злом этого мира. Вот почему, как некоторые из вас знают, мы создаем собственное сообщество. Монровиль будет строиться постепенно, и, по оценкам, первый этап будет закончен всего за два месяца. Это будет место, где ваши дети смогут играть на улице, ловить светлячков в сумерках, и вам никогда не придется беспокоиться о том, что кто-то из безбожников украдет их у вас, причинит им боль или что-то еще хуже. Вы будете в безопасности. Они будут в безопасности. И что самое лучшее? Жилье бесплатное.

Крики разносятся по толпе. Я наслаждаюсь шоком Далилы, когда она смотрит на Пророка, а затем снова на меня, как бы спрашивая: «Ты знал об этом?»

Голос моего отца становится еще ярче, светится сквозь плотное темное облако.

– Любой, кто хочет жить в Монровилле, может. Мы будем строить до тех пор, пока все верующие не окажутся в безопасности внутри. Наши школы будут расти, наши люди будут процветать, и мы будем ярким маяком для всего остального мира. Христос жив, и Он здесь, в нас, в вас.

Когда толпа одобрительно ревёт, Ной говорит:

– Я думал, что мы какое-то время не будем вкладывать это.

Я пожимаю плечами.

– Я думаю, он хочет, чтобы они заплатили свои взносы раньше. И в этот момент они даже откажутся от того, чтобы отдавать половину своих доходов.

– Ах, мелкий шрифт. – Ной морщит нос. – Может быть, они потеряют веру, когда увидят это маленькое дополнение к договору.

– Для них это не имеет значения.

Черт, многие из них и так уже платят двойную десятину. Они подпишутся под этим, и тогда они будут принадлежать «Небесному служению». Также, как принадлежим мы с Ноем. Я возвращаюсь к Далиле, всегда обращенной к ее свету. Хотя я знаю, что она принадлежит моему отцу, я все еще питаю фантазию о том, что она моя. Что я могу уберечь ее от всех, кроме себя. Это выдумка, но я увлекаюсь ею даже сейчас, когда она ищет в моем лице какое-то успокоение. Она верит, что я могу его дать, и я хочу, чтобы она в это верила, хотя это ложь столь же серьезная, как и та, которую проповедует мой отец.

– Они будут разорены, живя в собственности, которой не владеют, но они будут в полной безопасности, – усмехается Ной.

Иногда он напоминает мне меня, и в такие моменты я беспокоюсь о нем. Но, по крайней мере, он осознает растущую чушь.

– Все это дерьмо.

Я начал работать над контрактами на жилье с нашим юристом. Мне также придется переместить немного денег, чтобы освободить место для новых «пожертвований». «Небесное служение» – идеальный канал для отмывания денег, поскольку это церковь, не облагаемая налогами, но большой приток наличных денег все еще может вызывать удивление. Мне нужно будет подготовить новые счета, чтобы принимать десятину, держать финансы в чистоте и направлять большую часть на офшорные счета моего отца.

Я сжимаю переносицу, потому что от напряжения у меня начинает болеть голова.

Наконец, Пророк возвращается к телесуфлеру, плавно продолжая с того места, где остановился. Толпа следует за ним, не чувствуя, что вокруг нее возводятся стены. Они будут закрыты, похоронены заживо. Они будут благодарить Пророка за каждый следующий кусок пищи или глоток воздуха.

Далила снова изучает пол, опустив голову вниз, что в большинстве случаев выглядит как благоговение. Может быть, она неуязвима для заклинаний Пророка, но это не имеет значения. Она все еще просто очередной ягненок на заклание, и клинк у меня в руках.

Глава 27

Далила.

Сегодня телевизионный вторник, и девушки рассаживаются по грязным креслам и диванам, а экран оживает. На этот раз Абигейл старается свести к минимуму бормотание, похоже, она уже поняла, как все это работает.

Я смотрю на пустой стул Шарон, и дурные предчувствия охватывают меня. Куда они ее забрали? У меня сводит живот, когда я представляю, какие пытки они могут применить в наказание за бунт. Интересно, была ли Джорджия такой же, как Шарон – храброй, готовой бороться за свою свободу? Или она была послушной, смирившись с постоянным дерьмом, которое льют Сестры и Пророк? Кто был ее защитником? В моей голове мелькает лицо Адама, но я отталкиваю его. Был это он или нет, не имеет значения. Важно то, кто лишил ее жизни. Но прогресс в этом направлении невелик. У меня даже больше вопросов, чем было, когда я вошла в этот ебаный Монастырь.

Свет мигает, отвлекая меня из мыслей. На экране появляется молодой Пророк в расслабленной позе. Он улыбается, приглашая нас «посидеть и поговорить» с ним о жизни в монастыре.

– Теперь я знаю, что у некоторых из вас могут быть сомнения.

Сара фыркает.

– Но я здесь, чтобы заверить вас, что все идет по плану Бога. То, чему вы научитесь у Сестер и ваших Защитников, – это ориентиры, которые проведут вас по жизни как агнцев Божьих. Вы – будущее, самые чистые надежды «Небесного служения» на изобильную жизнь как на земле, так и на небе…

Я отключаюсь, снова мысленно возвращаясь к его сыну. Адама не было в моей комнате. Прошло две ночи, пока я ждала на кровати, гадая, кто войдет в мою дверь – мучитель или любовник. А когда он не появился, я ненавидела разочарование, которое испытала. Чтобы успокоить ненависть к себе, я говорю себе, что это естественно, что я утешаюсь в нем. Он единственный, кому действительно разрешено приближаться ко мне, поэтому логично, что я хочу его. Но, конечно же, это всего лишь еще одна часть той срани, которой является Монастырь. Условия заставляют вас цепляться за своего обидчика, потому что больше никого нет. Я пробыла здесь чуть больше недели, а в моей голове уже болото сожалений и замешательства.

Мое внимание еще больше рассеивается, когда Честити входит в комнату и шепчет Абигейл на ухо. Мне нужно снова остаться с ней наедине, расспросить ее, узнать, говорила ли она о Джорджии. Абигейл кивает всему, что ей говорит Честити, затем обе женщины вместе уходят.

Как только дверь щелкает, Сара вскакивает и идет к передней части комнаты, ее лицо освещено светом проектора.

– Хватит этой пропагандистской чуши. Она машет на экран позади нее. – Нам нужно обсудить, что мы собираемся делать с этим адом, в котором мы оказались.

– Мы там, где должны быть.– Нежный голос Марии накладывается на голос Пророка.

– Мэри, ты конченая. Я знала это с того момента, как ты разозлилась на меня.

Сюзанна закрывает рот рукой, чтобы подавить смех.

Тон Сары становится жестче:

– И я знаю, что происходит прямо сейчас в твоем маленьком помешанном на вере мозгу. Ты думаешь о том, чтобы донести на меня. Но, дорогая Мэри, если ты это сделаешь, я обещаю, что сделаю тебе гораздо хуже, чем золотой дождь.

Мэри ерзает на своем месте, но ничего не говорит.

Сара отодвигается в сторону, промежность Пророка накладывается на ее лицо.

– Мы не подписывались на это. Ни одна из нас. Даже Мэри. Нас оскорбляют, насилуют и ломают, чтобы Пророк мог продать нас тому, кто предложит самую высокую цену, или даже похуже. – Она проводит рукой по темным волосам. – Я пока не знаю, что хуже, но предполагаю, что вернуться домой с каким-нибудь богатым придурком – это как главный приз.

Я знаю, что нас ждет. Часовня. Но я не собираюсь останавливать напор Сары.

– Итак, кто-нибудь видит здесь Шарон? Нет. Они забрали ее после того, как она попыталась сбежать. Кто-нибудь знает, куда ее забрали? Уверяю вас, это не то место, где нам хотелось бы быть. И если мы останемся здесь, нам будут только больше и больше ломать. Это то, чего они хотят. – Она смотрит на дверь. – Они вернутся в любую секунду. Слушайте, если вы не со мной, хорошо. Но если да, то вам не нужно ничего говорить. Просто так или иначе дайте мне знать. Берегитесь. И если кто-то даже подумает выдать меня… – Она впивается взглядом в Мэри, – просто знайте, что я выясню, кто это был, и причиню вам столько боли, что вы подумаете, что я Защитник.

Она бросается вверх по ступенькам, когда дверь открывается, и Абигейл возвращается к проектору.

– Эти уроки необходимы и отделяют вас от безбожных шлюх, которые процветают за пределами Небесных врат… – Голос Пророка снова выходит на первый план, обещая разум и защиту там, где нет ни того, ни другого.

Нас лишают обеда. Некоторые Девы ворчат, когда Сестра без остановки ведет нас мимо столовой. Мы идем прямо в тренировочную комнату и раздеваемся, а затем проводим два часа по очереди с флоггером. К сожалению для меня, я попадаю в пару с Мэри.

Сара поднимает бровь, глядя на меня, когда я ложусь на пол, и Сестра инструктирует Мэри – несмотря на спазмы в моем животе – как держать плетку и размахиваться в локте.

Я вздрагиваю, когда первый удар пронзает мою голую задницу, но с облегчением обнаруживаю, что Мэри легко прикоснулась к коже. Она ударила меня несколько раз, боль была слабой и терпимой. Я думаю о том, как бы я себя чувствовала, если бы Адам держал флоггер, снова и снова терзая мою плоть, пока я не начну умолять о мягком прикосновении его языка. Тепло проникает в мои вены, и я быстро переключаю мысли на что-то другое. Плохие вещи – например, женщины в часовне, их унижение и сенатор, который меня схватил. Моя кровь остывает, и я принимаю удары без жалоб.

– Меняйтесь. – Сестра хлопает в ладоши, и ряды Дев меняются местами.

Мэри протягивает мне плетку, но Сестра идет по ряду и заменяет их новыми. По крайней мере, гигиена важна, если достоинство – нет.

– Принимайтесь за работу. – Сестра хлопает в ладоши.

Я использую запястье, чтобы протянуть кожаные полоски вдоль спины Мэри. Она сначала напрягается, а потом расслабляет плечи. Еще несколько ударов, и я вхожу в ритм, сосредотачиваясь на своих движениях и игнорируя мучительный голод в моем животе. Дальше по ряду одна из Дев истязает бедную Сюзанну. Даже Сестра говорит ей, чтобы она умерила свой пыл, потому что «более интенсивные тренировки начнутся позже, когда у всех будет правильная техника». Естественно.

Дверь тренировочного зала открывается, и входит Старшая. Ее руки сцеплены перед собой, когда она идет вдоль ряда Дев. Я молча прошу ее пройти мимо меня, не обращая внимания на то, что я вообще здесь. Но нет. Конечно нет.

Она останавливается прямо за мной.

– Плохая техника, Далила.

Моя рука дрожит, но я все равно замахиваюсь.

– Не жалей ее. – Она переходит ко мне за спину и хватает меня за запястье, ее накрахмаленное платье прижимается к моей коже. – Вот так, – шипит она мне на ухо. Отступая, она замахивается моей рукой вперед, кожа плетки впивается в спину Мэри. Та вздрагивает, но не издает звука.

– Сильнее. – Грейс отводит мою руку дальше и замахивается еще сильнее.

Мэри вскрикивает, когда на ее бледной коже появляются красные полосы. Это совсем не то, чему нас учили другие Сестры.

– Это то, что я хочу услышать. – Грейс отпускает меня и отступает. – Ударь ее снова.

Мэри напряжена, ее спина дрожит. Я бью ее, но далеко не так сильно, как Грейс. В комнате сейчас тихо, все смотрят на меня.

– Я все вижу. – Грейс отступает к стене и берет короткий хлыст. – Либо ты сделаешь это правильно, либо я покажу тебе, как.

Кровь приливает к моей голове, и звук в ушах плывет, когда я представляю себе повреждения, которые может нанести хлыст.

– Ударить ее. – Она смотрит на меня своими светлыми водянистыми глазами.

Я отступаю и вкладываю в удар немного больше силы. Мэри дергается, но не издает ни звука.

Грейс цокает языком:

– Боюсь, так не пойдет. Отойди, и я…

– Я могу сделать это.

Ее светлые брови хмурятся:

– Покажи!

Мэри смотрит на меня через плечо. Я говорю ей «извини», но она не отвечает.

Желчь поднимается по горлу, но я проглатываю ее и поднимаю плеть вверх. Яростным взмахом я приземляю кожу с громким шлепком.

Мэри кричит.

Грейс улыбается:

– Еще раз…

– Но я…

– Ты хочешь, чтобы я сделала это? – Она угрожает кнутом.

– Нет. – Я борюсь со слезами, которые пытаются пролиться, и смотрю на сырую красную кожу на ягодицах Мэри. «Ты спасаешь ее, – говорю я себе. Флоггер лучше плети. Это должно быть лучше».

Я снова замахиваюсь. Крик Мэри прорезает мой мозг и вытягивает кровь из моей души.

– Намного лучше. – Грейс бросает хлыст к стене. – Правильная техника важна, дамы. – С этими словами она выходит из комнаты и запирает за собой дверь.

Я падаю на колени рядом с Мэри:

– У тебя все нормально?

Ее слезы мягко капают на коврик.

– Я в порядке. Это для Пророка, так что оно того стоит.

Меня не утешают ее слова. Становится только хуже, когда я смотрю вверх и вижу на себе несколько пар глаз, в которых мерцает недоверие, как темные угли.

После тренировки, голодные и измученные, мы возвращаемся в общежитие. Сестра напоминает нам, что мы должны вести себя наилучшим образом в течение еженедельной ночи с Пророком, а затем велит нам принять душ и помолиться.

Я захожу в свою комнату и подавляю крик, угадав чей-то силуэт на своей кровати. Включив свет, я обнаруживаю спящего Адама.

– Закрой дверь. – Его голос хрипит со сна.

– Как давно ты здесь? – Я закрываю дверь и подхожу, сажусь рядом с ним, а не на полу. – Где ты был прошлой ночью? А накануне вечером?

– Так много вопросов. – Он хватает меня за руку и тянет к себе, мое тело прижимается к нему, когда он обнимает меня. Мое лицо лежит на его груди, тепло течет от него ко мне. Я слишком устала, чтобы возражать, и вдыхаю его запах – что-то вроде табака с добавлением мыла.

– Я был занят, ягненок. Мой отец быстро набирает верующих на Подворье. Он принимает решения, основываясь на своих видениях. Я делаю всю чертову работу, чтобы его пророчество сбылось.

Его рука скользит по моему боку и ложится на бедро.

– Скучала по мне?

– Нет.

– Лжешь. – Он сжимает мою задницу.

– Что тренировали сегодня?

Я закрываю глаза и стараюсь не вспоминать рубцы на спине Мэри.

– Порка.

– Одно из любимых. – Его рука скользит взад и вперед по моей заднице, затем его пальцы начинают складывать ткань, постепенно подтягивая мое платье. – Тебе понравилось?

– Нет.

– Тебе понравится, когда я доберусь до тебя. – Его голая рука касается моей кожи, его пальцы скользят по моему телу.

– Когда это случится?

– Ты уже хочешь моей боли. Я знал, что сделал правильный выбор, когда взял тебя.

– Я просто задала вопрос.

– Ты задаешь слишком много вопросов. Даже Джез сказала мне об этом.

Я застываю:

– Она рассказывала тебе об этом?

Он смеется, этот звук низкий и темный и тянет меня вниз, как приманку на дно холодного озера.

– Нет ни одного твоего движения, о котором я не знаю.

По моей коже пробегают мурашки, но я не могу сказать, от его слов или от прикосновений.

– Что ты думаешь о нашей маленькой часовне?

– Я ненавижу это.

Честность – это глупо, и я попаду в неприятности. Но немного правды здесь и там не повредит. По крайней мере, так я себе говорю.

– Я думал, тебе понравится.

– Я окажусь там?

– Нет.– Его ответ быстрый, его хватка на моей заднице почти болезненная. – Не беспокойся об этом.

– Почему некоторые из Дев попадают туда? Что их отличает?

– Ты не можешь задавать такие вопросы, ягненок. Это тебя дисциплинирует.

– Ты хочешь меня дисциплинировать?

Я танцую по тонкому льду, чувствуя под собой ледяную воду.

– Да. – Он тянет меня на себя и задирает платье до пояса. – Оседлай меня.

Я расслабляюсь расставляю ноги вокруг его узких бедер. Когда моя голая киска касается твердого члена через его штаны, я впиваюсь ногтями в его пресс.

– Я не хочу просто тебя наказать. – Он сжимает мои бедра и трёт меня о себя взад и вперед. – Я хочу выебать тебя, – говорит он. – Я хочу лишить тебя девственности и носить ее как гребаную награду.

Мои бедра двигаются вместе с ним, прижимаясь к его члену, румянец заливает мои щеки, когда я понимаю, что моя влажность оставляяет следы на его штанах.

– Сними. – Он дергает меня за платье.

Я натягиваю его на голову. Его руки касаются моей груди, прежде чем платье падает на пол. Он наклоняется и берет один сосок в рот, а я продолжаю раскачиваться на нем, хотя и знаю, как все это неправильно. Я не могу остановиться. Я хочу этого освобождения, этого экстаза, который может дать мне только Адам.

Он откидывается и хлопает меня по груди. Я удивлена, но когда он делает это снова, мои пальцы на ногах сводит судорогой.

– Моему ягненку нравится боль. – Он крутит мои соски, пробуждая во мне желание.

Я задыхаюсь, и он сжимает мои бедра, тянет меня вверх по своему телу, пока я не оказываюсь на его лице. Когда он лижет меня, я хватаюсь за изголовье кровати, безудержная потребность выливается из меня в стоне.

Он хлопает меня по заднице и прячет лицо между моими ногами, его темная щетина трется о мою чувствительную кожу, а его язык путешествует по каждому секретному месту, которое у меня есть. Еще один шлепок по заднице, и я двигаю бедрами в его ритме. Когда я пытаюсь расслабиться, боясь, что он не может дышать, он сильнее бьет меня по заднице и тянет вниз.

– Адам! – Я не могу дышать, когда он лижет мой клитор, его язык злой и идеальный, и удовольствияслишком много, но еще недостаточно.

Я безрассудно трусь о него, позволяя бедрам указывать мне, что делать. Напряжение пульсирует между моими бедрами. Когда они начинают дрожать, он снова сильно хлопает меня по заднице. Я думала, у меня есть время. Но его нет. Боль смешивается с удовольствием, и я кончаю, мой оргазм сотрясает меня, волны катятся, катятся и катятся, пока я наконец не смогу вздохнуть. Мои бедра неподвижны, мое тело вялое, и мой разум гудит, я сажусь обратно на его грудь.

Он хватает меня и бросает вниз, затем прижимается к моим ногам.

– Блядь…

Он смотрит на мою голую мокрую киску и тянется расстегнуть ремень.

Мы не должны этого делать, и я не должна этого хотеть. Не должна хотеть его. Но когда он освобождает член из штанов, я поднимаю бедра, чтобы почувствовать его кожу.

– Не надо. – Его низкий голос несет в себе больше напряжения, чем высоковольтный провод.

Он откидывается, пульс на его шее учащается, когда он осматривает мое тело, затем задерживает мой взгляд.

– Не двигайся. Не издавай ни звука. Если ты это сделаешь, я тебя трахну. Мне придется трахнуть тебя или я сойду с ума. Но я не могу.

Он медленно гладит себя.

Я смотрю на его гладкую головку, на то, как его рука обнимает толстый стержень.

– Бля, ягненок. Я чувствую на нем твой взгляд.

В этот момент я хочу, чтобы был он во мне. Я хочу почувствовать его проникновение так глубоко, что не могу думать ни о чем, кроме этого.

Он гладит себя быстрее, кончики его пальцев скользят вдоль нижней части его члена.

Я раздвигаю ноги пошире, и он стонет.

– Не двигайся, черт возьми!

Он гладит себя еще несколько раз, затем тихонько хрюкает. Горячие брызги падают на мою голую плоть, и он опорожняется на меня, тихо вскрикивая.

Когда он откидывается, я смотрю на последствия, на непристойный, эротический вид его спермы на моей невинной коже. Он тоже не может отвести взгляд.

Он наклоняется и использует мое платье, чтобы вытереть меня, а затем себя. Застегнувшись, он встает с кровати и застегивает ремень.

– Ты уходишь? – Я не могу справиться со своими чувствами. Голод, истощение, страх – все это туманит мой разум.

– Должен. – Он поворачивается спиной и уходит. – Увидимся на аудиенции у Пророка.

Когда дверь хлопает, я переворачиваюсь на бок и сворачиваюсь в клубок. Что я делаю? Этот вопрос звучит эхом в моей голове.

Даже когда в мою дверь стучат и говорят, что пора увидеть Пророка, на этот вопрос все равно нет ответа.

Глава 28

Адам.

Сегодня днем я зашел слишком далеко. Я был слишком близок к точке невозврата.

Ной присоединяется ко мне у входа в Храм. Он выглядит почти так же плохо, как и я, золотой мальчик поблек, его одежда помята, а глаза налиты кровью.

– Я действительно не хочу сидеть сейчас в этом дерьме. – Он расстегивает рубашку, пока мы идем.

– Пропуск – это не вариант.

Наблюдать за моим отцом-лордом и его урожаем Дев – не самое главное удовольствие в моей жизни. С другой стороны, я хочу увидеть, что он делает с Далилой, чтобы представить каждое его прикосновение одним из своих. Если бы я мог оставить свое семя в ее девственной пизде, я бы это сделал. Было бы идеально увидеть выражение лица отца, когда он осознает, что я натворил. Но это привело бы к наказанию как для Далилы, так и для меня. Я могу вынести столько ударов, сколько отец посчитает нужным, но Далила не заслуживает наказания, особенно если это означает, что ее отправят в дом священника.

– Просыпайся, засранец. – Ной бьет меня по плечу.

– Тебе нужен «Сникерс»? – Я расстегиваю рубашку. – Ты скучаешь по полднику или что-то в этом роде?

– Я не голоден. – Он пожимает плечами. – Хорошо, может, немного. Но я просто устал от этого дерьма.

– Добро пожаловать в наш клуб.

– Но мы должны следовать тому, что говорит папа. – Его тон теряет свою остроту. – Он Пророк и все такое.

– Все еще есть вера, а? – Я не люблю сильно винить своего брата, но его неуместная вера в нашего отца раздражает.

– Я должен за что-то держаться, чувак. В противном случае…

Иначе он позволил бы себе ощутить тепло вокруг нас, увидеть приближающееся пламя ада и почувствовать запах нашей горящей плоти. Я не мог с этим поспорить.

– Давай покончим с этим. – Мы следуем за Защитником Ганном в священный круг, мой отец уже высоко взлетал на троне посреди комнаты. Его пристрастие к кокаину вышло из-под контроля. Хорошо. Надеюсь, это убьет ублюдка.

Я встаю на колени. Остальные Защитники уже здесь и на своих позициях. Послушные маленькие болонки. Но почему бы и нет? Им постоянно доставляют угощения – свежих молодых девушкек в белом, по новой каждый год.

– Почему ты так смотришь на меня, сынок?

Я не понимал, что вообще смотрел на него. Мое подсознание, вероятно, заставляло меня смотреть враждебно.

– Все нормально, папа.

– Никаких обид, да? Это правда? – В его голосе ощущается воинственность.

– Ну, я обиделся. Что ты можешь сказать по этому поводу?

Ной качается вперед:

– Папа …

– Я не с тобой разговариваю, Ной. Я говорю с сукиным сыном, которого ты называешь своим братом.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, когда он это говорит, и я знаю, что Ной так же зол, как и я. Наша мать – самая нежная душа в этом богом забытом комплексе. И она за это дорого заплатила.

Двери открываются, и входит Грейс, ее взгляд скользит по мне, прежде чем обратиться на моего отца.

– Мы здесь для вашего благословения, Пророк. – Она даже делает небольшой реверанс.

– Мы закончим это позже. – Лед в голосе моего отца тает, когда он поворачивается к двери. – Приведите их во что бы то ни стало. – Теперь он весел, приветствуя Дев. Паук приветствует муху самым совершенным образом.

Девы входят уже обнаженные. Я ищу среди них своего ягненка. Такая бледная, она выделяется даже среди десятка других красоток. На этот раз они насторожены, но садятся перед моим отцом, как было сказано.

Когда Сестры приносят Девам отравленную еду, только одна из них тянется за фруктом. Далила смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Она попытается сопротивляться, но ничего не получится. Сегодня Сестры морили их голодом, чтобы обеспечить хорошую аудиенцию у моего отца. Они будут есть, потому что у них нет выбора.

– Мои дорогие девушки. Я еще раз приветствую вас здесь на нашем еженедельном конгрессе. Как я скучал по вам всем.

Он садится рядом с темноволосой Девой с синяком на одной щеке. – Вы благословленны среди женщин. Как тебя зовут, дитя?

Дева остается неподвижной, ее лицо бесстрастно.

– Сара.

В ее голосе нет эмоций, но что-то в ее глазах подсказывает мне, что она немного скромнее, чем другие.

– Прекрасная Сара. – Он гладит ее руку, затем берет ее грудь. – Я ждал тебя. И ты здесь со мной в безопасности. Всегда. – Он проводит большим пальцем по ее соску, и выражение ее лица становится еще более жестким, непробиваемая оболочка. – А теперь ешь.

Наконец она смотрит ему в глаза, затем слегка качает головой.

– Вот дерьмо, – выдыхает Ной. – Вот дерьмо.

– Он не сделает этого здесь. – Я смотрю, как маска моего отца остается на месте. Он тянется к тарелке с виноградом, срывает одну ягоду и засовывает ее Деве в рот.

Единственная слеза катится по ее щеке, пока мой отец ждет, пока она проглотит. Когда это происходит, он отпускает ее и поворачивается к остальным Девам. – Ешьте и пейте. Это мой подарок вам. Я люблю каждую из вас. Все в вас свято для меня. Ваша красота … – Он встает и продолжает ходить среди них, – ваша милость, ваше совершенное послушание.

Все они едят и пьют, уступая своему голоду и абсолютной власти Пророка над ними. Даже Далила не выдерживает, ее веки тяжелеют, когда ЛСД просачивается в ее кровь и затуманивает ее разум. Она откидывается на подушки, ее взгляд сосредоточен на позолоченном перевернутом кресте над троном. Символ нашего послушания Отцу Огня сияет в тусклом свете.

Ной наклоняется ко мне.

– На этот раз он выберет одну?

– Он уже сделал это. – Я смотрю на темноволосую девушку, которая отказала моему отцу. Ее судьба решена.

Пророк крадется среди них, затем снова садится.

Он притягивает Дев к себе, затем поворачивает их так, чтобы они смотрели друг на друга.

– Нет ничего слаще чистейшего плода.

По настоянию отца Девы целуются. Некоторое время он наблюдает, затем берет их руки и кладет друг на друга. Вскоре из их горла вырываются стоны, и они ложатся на подушки, переплетаясь друг с другом.

– По крайней мере, на этот раз мы получим немного развлечений. 0 Ной сидит на корточках, когда отец не смотрит.

Довольный своей работой, мой отец переходит к другой группе Дев и поощряет такое же поведение, даже толкает одну на спину и убеждает другую лизать ее. Я напрягаюсь, когда он тянется к Далиле, заставляя ее сесть. Он целует ее в лоб, затем жестом указывает на другую Деву.

Все внутри меня напрягается, когда Далила получает поцелуй от другой Девы. Мой отец идет вперед, прежде чем вынудить их к более низменным поступкам, но Далила позволяет Деве уложить себя. Одна из рук Девы блуждает по груди Далилы. Мой член становится болезненно твердым, когда я представляю, что это я исследую, касаюсь. Я знаю, как прекрасна ее кожа, какая у нее мягкая грудь, как идеально соски подходят для укусов. Другая Дева проводит рукой по волосам Далилы, и я хочу оторвать гарпию от моего ягненка. Но я не могу. Как и все здесь, я вынужден стоять в очереди.

Я наблюдаю за ними еще десять минут, пока другая Дева не втягивается в секс втроем, а Далила не остается одна на подушках. Меня охватывает облегчение, но оно кратковременное. Эти оргии происходят еженедельно, и Далиле не удастся каждый раз избегать происходящего. Она будет одурманена и осквернена, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Некоторое время она лежит неподвижно, затем вытягивает шею, пока мы не встречаемся взглядом. Я держу ее там, как будто мой взгляд – это какая-то сила, пока ее ресницы не падают, и она не засыпает.

Действо продолжается еще час, пока мой отец не решает снова обратить на него внимание. Он призывает Дев на свой трон, где может охотиться на каждую индивидуально. Я чувствую облегчение, когда он не уделяет Далиле особого внимания. Это просто означает, что он не заметил, что она для меня значит. Если он когда-нибудь сделает… Я решаю отложить эти жестокие мысли на потом.

Когда каждая из Дев смотрит на моего отца мечтательными глазами, видя Пророка вместо человека, он удовлетворен и позволяет им вернуться в Монастырь. Это действительно гениально. Убедиться, что Сестры и Защитники оскорбляют их каждую минуту бодрствования, затем привести их в Храм, где Пророк предлагает еду, любовь и пустые обещания, которые до краев наполнены надеждой и прочны, как гранитный блок.

– Грейс, я бы хотел встретиться с Сарой наедине, – кричит он, когда женщины уходят.

– Да, Пророк. – Ухмыляющаяся Грейс отводит Сару в сторону.

Девушка все еще находится в теплом наркотическом дурмане, когда Грейс ведет ее обратно к моему отцу.

Я не закрываю глаза. Это было бы так легко сделать. Но я этого не делаю. Потому что я здесь, и я не собираюсь ничего делать, чтобы остановить то, что вот-вот произойдет. Я заслуживаю видеть это, слышать это, черт побери, чувствовать глубоко внутри себя неправильность происходящего.

Отец укладывает Деву животом на подушки. Я не вижу ее лица, но все равно смотрю на нее. Потому что это то, чего я заслуживаю. Грейс стоит прямо перед ней, готовая схватить ее в случае необходимости. Отец подтягивает ее бедра к себе.

Когда она кричит от боли, я продолжаю смотреть. Грейс хватает ее за волосы, удерживая неподвижно, пока мой отец набрасывается на нее, как проклятый зверь. Я продолжаю смотреть. Когда он заканчивает, встает и бьет ее ногой в живот, я продолжаю смотреть. Когда он плюет на нее, я продолжаю смотреть.

– Ты всего лишь грязная шлюха. Как и все женщины. Ты не говоришь «нет» своему Пророку. Ты делаешь то, что я говорю, когда я это говорю. Совершенное послушание мне – единственный способ попасть в рай для такой суки, как ты. Ты будешь подчиняться или сгоришь.

Лежа в позе эмбриона, она молчит. Но она знает, что только что с ней случилось. Так же, как и я.

Я запятнан ее насилием, и я это чувствую. Еще одно пятно на моей душе. Еще одна причина ненавидеть моего отца.

– А ты. – Он поворачивается ко мне, его одежда все еще в беспорядке. – Я еще не закончил. Твое своеволие гарантировало, что я нанесу визит твоей матери сегодня вечером.

– Папа, пожалуйста… – Ной пытается встать на ноги.

– Сидеть! – Его голос гремит. – Я сделаю все возможное, чтобы сохранить это служение. Чтобы сдержать свои клятвы перед Богом и Отцом Огня. Ты будешь меня слушаться, черт тебя побери!

У меня нет возможности остановить тот ужас, который он намеревается навести на нашу мать. Предполагается, что мы с Ноем будем принимать это как надлежащее наказание за любое пренебрежение, которое испытывает мой отец – реальное или воображаемое. Как и в случае с женщинами, он ожидает от своих сыновей совершенного послушания. Я склоняю голову и делаю вид, что подчиняюсь.

Он не знает, что я убью его за это. За все это.

Глава 29

Далила.

На следующее утро первым делом мы все устраиваемся в телевизионной комнате, чтобы получить еще больше назиданий от Пророка. Мой разум до сих пор покрыт тонкой пленкой наркотиков. Я пытаюсь вспомнить, что произошло прошлой ночью, но все, что я вижу, – это искры света, неон, перемещающийся от меня к другим Девам, и прямая линия раскаленной добела энергии, проходящая по малиновому полу и связывающая меня с Адамом. Я никогда не принимала наркотики до Монастыря, и я уже хотела бросить. Но если голодание во вторник было каким-либо признаком, мы были бы вынуждены участвовать в еженедельном ритуале.

Абигейл включает проектор, и нас встречает Мириам Робертс в белом костюме и красных туфлях на каблуках. Она улыбается.

– Девы, как приятно сегодня поговорить с вами. Пророк был достаточно добр, чтобы попросить меня поделиться несколькими словами о моем замечательном опыте в монастыре. – Женщина в наряде черной горничной ставит чай со льдом на столик справа от Мириам и спешит прочь. – Теперь я понимаю, что первые несколько недель самые трудные. Вы чувствуете, что находитесь не в том месте или, возможно, Пророк оставил вас. Но могу заверить вас, что это далеко от истины.

Еще одна белозубая улыбка. Она продолжает болтать, и я бросаю взгляд на пустой стул Сары.

Где она? Я пытаюсь вспомнить прошлую ночь. Она была с нами в автобусе, когда мы возвращались в монастырь? Как ни стараюсь, я не могу вспомнить.

– … Ваше образование готовит вас к совершенному послушанию своему мужу. Это способ доставить удовольствие Пророку и Богу. Мир – ужасное место. Пророк – единственный, кто может защитить вас, поэтому благодарите его при каждой возможности. – Она пьет свой напиток. – Теперь, когда вы полностью вложились в то, что мы делаем здесь, в Монастыре, пора поговорить о вашем будущем.

Я рада этому.

Она снова улыбается и складывает руки на коленях.

– Быть Девой – это больше, чем просто научиться полностью подчиняться своему будущему мужу. Это, конечно, важно. Она наклоняется вперед, глядя прямо в камеру. – Но ваши отношения с Пророком гораздо важнее любых других в вашей жизни. Удовлетворение Пророка – это причина, по которой вы здесь, и он причина того, что вас выбрали выше всех других женщин. – Она кивает, соглашаясь с собой. – Есть много способов служить Пророку. Когда придет время, Пророк выберет для вас правильный. Но, куда бы вы ни пошли, вы всегда должны помнить, что Пророк – глава вашей жизни, глава вашего семейства и глава вашего сердца. Какую бы информацию вы ни узнали от окружающих вас людей – даже если вы считаете ее тривиальной – необходимо сообщить Пророку. И это вдвойне важно для таких девушек, как я. У сильных мужчин есть еще более могущественные секреты. Пророку необходимо знать эти секреты, чтобы обезопасить вас.

Части головоломки начинают вставать на свои места. Я уже знала, что некоторые из Дев выходят замуж за политиков и богатых бизнесменов, но я не понимала, что Пророк использовал эти связи в качестве подпольной шпионской сети.

Я откидываюсь назад, переваривая эту информацию и пытаясь понять, что она может значить для судьбы Джорджии. В поисках информации она вышла не на того мужчину? Изначально я подозревала Пророка в ее убийстве, особенно учитывая ритуальное осквернение ее тела, но могло ли это быть дымовой завесой, чтобы скрыть еще более коварный заговор?

Мы слушаем ее пропаганду около часа – шестеренки в моей голове все время скрипят и вращаются – затем переходим в тренировочную комнату. Абигейл ставит клизму. Я даже больше не чувствую унижения. Я просто принимаю это. Может, вся эта промывка мозгов действует на меня.

– Привет, – шепчет Сюзанна рядом со мной.

– Да?

– Ты знаешь, где Сара?

Я оглядываюсь на Абигейл, которая занята у раковины.

– Нет. Я ее не видела.

Мне стыдно признаться, что я был слишком поглощен мыслями о Джорджии, чтобы сосредоточиться на отсутствии Сары.

– Дерьмо. – Сюзанна подпирает голову рукой. – Что-то случилось.

Мучительное беспокойство, которое я испытала, когда она не появилась на видеосеансе, снова появляется.

– Ты помнишь прошлую ночь? Я нет.

Ее щеки пылают.

– Да. Ты ничего не помнишь?

– Просто свет.

– Ты не помнишь, как целовала меня?

У меня отвисает челюсть.

– Мы целовались?

– Да. Пророк заставил нас делать это. Все мы были… – Она замолкает, когда Абигейл проходит позади нас, затем возвращается к раковине. – Мы делали кое-что вместе. Запретные вещи. Но все было нормально. Потому что … – она пожимает плечами, – он сказал нам это сделать.

– Сара? – Я стискиваю зубы, когда Абигейл вставляет мне в задницу шланг.

– Сожми, дорогая. Просто держи это как можно дольше. – Она гладит меня по заднице, затем переходит к Деве слева от меня.

– Она тоже. Но когда мы ушли, она осталась.

У меня сжимается живот. – Это плохо.

– Я знаю. – Сюзанна замолкает, когда другая Сестра подходит и смотрит на нас.

Я пытаюсь придумать способ увидеть Честити. Она узнает, что случилось с Сарой, и, возможно, она наконец расскажет мне, что она знает о Джорджии. Может быть, если я смогу выскользнуть из своей комнаты во время дневной молитвы…

Двойные двери распахиваются, и входит Грейс. Сара следует за ней в своем обычном белом платье, теперь вышитом красным крестом на сердце. Что за?..

– Сестры, возрадуйтесь за Сарру, получившую дар Пророка.

– Мы радуемся за вас и ваше благословение. – Сестры говорят это хором и по моей спине пробегают мурашки.

Сара не поднимает глаз, ее обычная искра исчезла. Она входит и сбрасывает платье.

– Ладно, отпусти. – Абигейл гладит меня по спине.

Я с облегчением расслабляюсь, но мой взгляд возвращается к Саре. Она становится на колени на полу рядом с одной из Сестер, которая обучает Деву игре с дыханием, обхватив ее горло руками.

Абигейл протирает меня детскими салфетками, и когда я встаю, она указывает другой Деве, чтобы та заняла мое место.

Я подхожу к Саре и сажусь рядом с ней. Я не могу ничего сказать, но я протягиваю пальцы и касаюсь ее бедра. Она вздрагивает и смотрит на меня огромными глазами.

– Вы двое, давайте потренируемся. – Сестра ослабляет хватку на горле Девы и позволяет ей отойти. – Далила, ложись на спину. Сара, ты сверху.

Я подчиняюсь и остаюсь неподвижной, пока Сара садится на меня. Отстраненный взгляд ее глаз настолько отличается от ее обычного огня, что я хочу снова обратиться к ней. Но я этого не делаю. Она потрясена, напугана и почему-то безразлична.

– А теперь слегка надави. – Сестра берет ладони Сары и прижимает их к моему горлу.

Сара слегка сжимает.

– Тебе нужно остановить ее дыхание. Контролируй ее. – Сестра наклоняется надо мной. – Не давите спереди, используй боковые стороны ладоней. Это останавливает кровоток, что приведет ее к потери сознания. Вот чего мы хотим.

Сара не меняет хватки.

– Сара! – Сестра повышает голос. – Делай, как сказано.

Я протягиваю руку и похлопываю ее по талии, чтобы дать ей понять, что все в порядке. Как только мои пальцы касаются ее кожи, она сжимает ладони сильнее, наклоняясь вперед и опираясь своим весом на мое горло.

– Не трогай меня. Больше никогда не прикасайся ко мне.

– Сара, – пытаюсь сказать я, но не могу произнести ни слова.

– Перебор.– Сестра хмурится. – Сара!

Она хватает Сару за руку, но та отталкивает ее и возвращает руку мне на горло.

– Не трогай меня снова, блядь!

У нее безумные глаза, и она меня не видит.

Я сжимаю ее запястья, и мои легкие начинают гореть.

– Сара! – Сюзанна кричит и подбегает к ней сзади, обнимая ее за торс. – Отпусти ее. Это Далила!

Сара не отпускает, и мой мир исчезает.

Знакомый звук удара дубинки о плоть добавляет искры к черным точкам, плывущим у меня перед глазами. Еще один удар, и Сара падает рядом со мной. Я тяжело дышу и пытаюсь сесть.

– Сара. – Я тянусь к ней, но останавливаюсь.

Слезы текут у нее из глаз и капают на коврик. Теперь она, кажется, видит меня.

– Далила? Мне жаль.

– Все нормально. – Я осторожно убираю ее волосы с лица. – В последнее время я привыкаю к удушению. – Я изо всех сил пытаюсь улыбнуться.

– Прости, – шепчет она.

– Все нормально. В самом деле. – Я прикасаюсь к своей шее. Ущерб не такой серьезный, как после нападения Ньюэлла. – Ты в порядке?

Я не знаю, где ее ударила Сестра.

– Не трогай, Дева. – Сестра подносит дубинку к моему лицу, и я убираю руку.

– Мне очень жаль, – снова шепчет Сара.

– Обещаю, я в порядке.

Дубинка бьет меня по виску, но не настолько сильно, чтобы сильно ранить.

Я сажусь, а Сара продолжает плакать.

– Возвращайтесь к тренировкам. Сюзанна, на спину. Далила, ты контролируешь ее дыхание.

Сестра не беспокоит Сару, а просто оставляет ее там, где она упала. Монастырь полон маленьких благословений.

***

Адам врывается в мою комнату, как смерч. Я подпрыгиваю и скатываюсь на пол, на ходу стягивая платье. Он подходит ко мне, рывком толкает и бросает на кровать, а затем ложится на меня сверху. Уткнувшись лицом в мои волосы, он вдыхает и обнимает меня за спину.

Я еле дышу, но боюсь пошевелиться.

– Тяжелый день в офисе? – Я пытаюсь пошутить.

Он негромко смеется.

– Можно сказать и так. – Его дыхание щекочет мне шею. – Как насчет тебя? Сегодня были интересные тренировки?

– Я снова чуть не задохнулась, так что да.

Он отстраняется и всматривается в мое горло. Места, на которые Сара слишком сильно давила, опухли, но в остальном все не так уж и плохо.

– Она делала это неправильно. – Он проводит языком по одной из чувствительных зон.

– Я знаю. Я думаю… – я задыхаюсь, когда он прижимается губами к нежному месту прямо под моим ухом. – Я думаю, что с ней что-то случилось.

– Сара? – Он кусает меня за ухо.

– Откуда ты знаешь?

– Грубое предположение.

– Почему у нее сейчас красный крест на платье?

– Разве я не говорил тебе, что вопросы запрещены? – Он целует мою грудь.

– Я просто подумала…

– Не думай. Не сейчас.

– Эй! – Я хватаю его за плечи. Голод, наркотики и абсолютное запустение этого места лишают меня осторожности и заставляют забыть о том, для чего я здесь. – Эй! Ты не можешь просто прийти сюда и относиться ко мне, как к игрушке для секса.

Я пытаюсь вывернуться из-под него, но он хватает меня за волосы.

– Нам нужно снова выяснить, кто здесь главный? – Он наклоняется и кусает меня за сосок, пока я не начинаю кричать. – Потому что я более чем счастлив преподать этот урок столько раз, сколько нужно, чтобы ты усвоила его. Ты моя ебучая игрушка, и я буду использовать тебя, когда захочу.

– Стой! – Я хватаю его за волосы и дергаю.

Он рычит и хватает мою руку, прядь его волос лежит у меня на ладони. Поднимаясь по моему телу, он закидывает мои руки за голову.

Его темные глаза – это холодная вода, чудовище скрываются в ее глубинах.

– Почему ты просишь наказания?

– Я не прошу. Мне нужны ответы.

– То, что ты хочешь, не имеет значения и никогда не будет иметь.

Я киплю и пытаюсь освободить свои запястья, но его хватка надежна, как железные кандалы, и столь же жестока.

– Пошел ты! – Я кричу ему в лицо, зная, что совершаю ошибку. Но я не могу остановиться, ни после того, что случилось с Сарой, ни после того, что случилось с Джорджией. Я ничего не узнала с тех пор, как подписалась на это безумие. Любая мимолетная подсказка о Джорджии исчезает, прежде чем я успеваю хотя бы прикоснуться к ней, и теперь Сара становится жертвой прямо на моих глазах, и я ничего не могу с этим поделать. Но я могу кричать.

– Отойди от меня, больной, ебать! – Я злюсь и сопротивляюсь, используя всю свою силу. – Ненавижу тебя!

Он ругается, но держит меня крепко, его сила слишком велика, чтобы я могла ее преодолеть. Когда я устаю и замираю, он отпускает мои запястья и садится на край кровати спиной ко мне.

Я тяжело дышу, и мое тело дрожит от напряжения. Я устала. Мое сердце и мой разум уже ломаются. Я пришла сюда, чтобы разрушить это место, но вместо этого оно ломает меня. Слезы текут, и на этот раз я не могу их остановить.

Он тяжело вздыхает.

– У нее крест, потому что ее провозгласил Пророк. – Он качает головой. – В общем, Пророк ее выебал. Теперь ее Защитнику будет разрешено приобщиться к ее телу всеми способами. Крест на ее платье просто означает, что она уже опробованная, больше не девственница.

Я ошеломленно молчу. Это как если бы Пророк прочитал «Алое письмо» и решил воплотить эту пуританскую чушь в действие.

Я тяжело сглатываю.

– Произойдет ли это со мной?

– Да. – Адам проводит рукой по лицу, и я понимаю, что он выглядит изможденным. Его плечи по-прежнему широкие и сильные, но слегка опущены.

– Когда?

– Я не знаю. Если он забрал Деву так рано, это в наказание. Сара…

– Она отказывалась есть отравленную пищу.

Момент ее неповиновения возвращается ко мне с кристальной ясностью.

– Именно.

– Но в конце концов он …

– Да. Пророк возьмет девственность каждой Девы в свое время.

– Включая мою. – Я говорю это спокойно, хотя все внутри меня скручивается в порочный узел.

– Включая твою. Его голос низкий и почти срывающийся, слишком напряженный.

Я сажусь и пытаюсь заплакать, но ничего не выходит. Я опустошена на всех уровнях, измучена тем, насколько болен Пророк, насколько унижена каждая часть «Небесного служения». Было ли это когда-нибудь праведным местом?

Выхода нет. Жестокое обращение, «промывание мозгов», наркотики – была бы я здесь, если бы знала? В моих мыслях мелькают светлые кудри Джорджии. И я знаю ответ. Да. Я должна найти правду и наказать того, кто причинил ей боль.

Я смотрю на Адама и вижу его в разбитом зеркале. Он на другой стороне, зазубренные осколки пронзают его изображение так же, как и мое. Пророк ломает его другими способами, но все равно уничтожает.

Я глубоко вздыхаю.

– Я хочу, чтобы это был ты.

– Что? – Он смотрит на меня, нахмурив брови.

– Я хочу, чтобы ты лишил меня девственности.

В нем горит огонь, прямо под кожей.

– Ты не знаете, о чем просишь.

Я подбегаю к нему.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Последствия невообразимы. Для нас обоих.

Я медленно падаю на пол и становлюсь между его коленями.

– Я не позволю твоему отцу забрать это у меня.

Он обнимает меня за щеку, его большой палец касается моих губ.

– Когда ты присоединилась к Монастырю, ты отказалась от права на себя.

– Это не правда. – Я качаю головой. – Я все еще являюсь собой. Между нами не должно быть так.

– Мы не можем быть вместе. Я твой защитник. Я здесь, чтобы подготовить тебя к Пророку, а затем и ко всему, что выберут тебе во время испытаний.

– Испытания?

Он напрягается еще больше.

– Вопросов больше нет.

– Итак, меня «выберут» или я попадаю в часовню? Это оно? – Я не могу скрыть горечи.

– Туда или хуже.

У меня холодеют ладони:

– Есть ли что-нибудь хуже Часовни?

– Всегда может быть хуже, ягненок. Ты должна это знать. – Он вздыхает и усаживает меня к себе на колени, чтобы я оседлала его. – Почему ты сражаешься со мной?

– Я ничего не могу с собой поделать. – Честность – единственное, что может дать мое сердце.

– Тебе нужно остановиться.

– Тебе нравится это. – Я смотрю в его темные глаза, пытаясь увидеть проблеск души.

Он улыбается, немного криво, почти идеально.

– Может быть, но я уверяю тебя, что Пророк этого не оценит.

Я наклоняюсь ближе и шепчу ему на ухо:

– Возьми меня, пожалуйста.

Его руки скользят по моим бедрам к моей заднице. Он сжимает, притягивая меня ближе, пока моя обнаженная грудь не прижимается к его рубашке.

– Нет.

Я хватаю его нижнюю губу зубами и кусаю.

Он стонет и месит мою задницу.

– Ты идешь по темной дороге. – Предупреждение в его голосе звучит неубедительно.

– Ты ждешь там, чтобы поймать меня? – Я обнимаю его за шею и раздвигаю ноги, пока не чувствую прикосновение его толстого члена.

– Блядь. – Он хватает мои губы, грубые и голодные. Его запах щекочет мои ноздри, когда я вдыхаю его. Его руки скользят по моей спине, затем снова опускаются, крепко прижимая меня к твердому члену.

Меня пожирают. Его поцелуй – это владение, более долговечное, чем татуировка, и более жгучее, чем огонь. Я широко открываюсь для него, его язык ищет и находит мой. Терпкий табак, крепкий виски и он – все это танцует на моих вкусовых рецепторах.

Вцепившись пальцами в его волосы, я тяну их, и он стонет. Я прижимаюсь губами к его горлу, покусывая и облизывая. Соленый и душный, его вкус шепчет какой-то примитивной части моего мозга, и я хочу пробовать его везде.

Он обвивает своей большой ладонью мое плечо и тянет, откидывая меня назад, пока мои груди не поднимется к нему. Опустив голову, он целует ложбинку между ними, затем снова и снова облизывает один сосок, пока я отчаянно корчусь. Когда он перекатывает твердую вершинку во рту, моя спина выгибается, и из моих легких вырывается дрожащий стон. Он бьет меня по соску, сосет и кусает, а затем применяет ту же пытку к другому. Я нащупываю его пуговицы, но он разрывает рубашку, сбрасывает ее и прижимает меня к груди. Кожа к коже.

– Мы не можем этого сделать. – Он снова требует моих губ, его поцелуй еще более настойчивый, потребность в нем совпадает с моей.

Я протягиваю руку и расстегиваю его штаны. Он напрягается, когда моя рука обнимает его член. Я растираю вверх и вниз, так же, как он делал накануне. Одно лишь воспоминание о том, как он покрыл меня своим семенем, побуждает меня сжимать его сильнее.

Он покачивает бедрами, встречая мою руку, скользящую вверх и вниз. Я хочу больше. Желание во мне не утихает, и я ступаю на извилистую дорогу. Сползая на колени, я наклоняюсь вперед, мой рот так близко к его влажной головке.

– Тебе не следует. – Он сжимает мои волосы. – Не после того, что случилось с тобой, когда …

– Это другое. – Я высовываю язык, касаясь соленой влаги. – Я хочу этот.

Его милосердие испаряется, заменяясь животным голодом.

– Тогда возьми. – Он хватает мои волосы пальцами и прижимает меня к своему члену. Широко открыв рот, я заглатываю его, насколько могу. Я задыхаюсь, немного отступаю и пытаюсь снова. Он стонет, его бедра впиваются мне в рот. Мой рвотный рефлекс угасает, и он может скользить глубже. Я беру его, лаская языком нежную кожу, а его головка прижимается к моему нёбу.

Я сосу и лижу, не заботясь о том, что по подбородку стекает слюна. Его ворчание и затрудненное дыхание попадают в сладкую точку между моими ногами, и я теку.

Отступая, я облизываю его головку.

– Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

– Мы не можем. – Он смотрит в камеру с измученным лицом.

– Ванная. – Я снова опускаюсь на его член, и его бедра подергиваются. Затем он поднимает меня на ноги и толкает в сторону ванной.

Он захлопывает за нами дверь, а затем сажает меня на раковину.

– Бля, я не должен этого делать. – Но его голос звучит напряженно, как будто мои мольбы ломают его.

– Пожалуйста, трахни меня.

Я облизываю губы. Я делаю это назло. Это мой средний палец Пророку. Но чем больше он смотрит на меня, тем больше я вижу, насколько он близок к тому, чтобы снова сломаться, к разрушению. И на этот раз я хочу, чтобы он сделал это внутри меня.

– Раздвинь! – решает он.

Глядя вниз, он наблюдает, как я открываю ему свою мокрую щель. Он проводит пальцами по моему клитору, затем облизывает их. Падая на колени, он слизываюет мою влагу. Я хватаюсь за раковину, когда он нажимает на меня пальцем.

– Пожалуйста. – Я едва могу сказать это.

– Такая тугая пизда… Я сделаю тебе больно, ягненок. – Он снова лижет меня, от задницы до клитора. – Я сделаю тебе так больно.

Мои бедра дрожат, когда он погружает другой палец внутрь, растягивая меня, лаская языком.

– Адам. – Я прислоняюсь к стене, разбитого зеркала больше нет. Мое удовольствие растет с каждым движением его языка, каждым движением его пальцев. Все во мне сжимается, и он это чувствует, сильнее трахает меня пальцами и лижет языком.

Я взрываюсь, оргазм выливается в сдавленный крик. Его пальцы продолжают работать взад и вперед. Я дрожу, мое тело пульсирует. Он встает и целует мен, моя влажность на его губах. Я пробую себя, свое желание.

Открыв мои бедра еще шире, он подталкивает головку к моему отверстию. Напряжение скручивается у меня в животе.

– Расслабься, ягненок. – Он снова меня целует, проглатывая любой протест, который я могу выразить.

Он толкает меня внутрь, затем ждет, каждый мускул в нем твердый. Затем он толкается сильнее и останавливается, как будто встречая сопротивление.

– Это будет больно, но потом ты почувствуешь себя хорошо. Доверься мне.

Я киваю и хватаю его за плечи, держась за него, пока он берет единственное, что я могу ему предложить. Он закрывает мне рот еще одним обжигающим поцелуем и полностью проталкивается внутрь. Я плачу, но он сдерживает звук, его язык смахивает его прочь, оставляя внутри меня.

Я насажена на него. Мои внутренности содрогаются от его толщины. Он нежно поглаживает мою спину, нежно прижимаясь губами к моим, лениво давая мне все, что обещал.

Когда он выходит, я задыхаюсь. Он погружается обратно, его член плавно перемещается во мне.

– Посмотри на нас. – Он наблюдает, как член выходит, затем толкает, пока мы полностью не соединяемся. – Твоя розовая киска забирает меня целиком. Идеальная жадная пизда.

Я дрожу от его грязных слов, но хочу их еще больше.

– Теперь это мое. – Его темные глаза встречаются с моими. – Ты принадлежишь мне. Меня не волнует, что происходит. Ты моя. – Он снова входит, на этот раз сильнее. – Я буду тебя ебать. Пожирать. Причинять боль. – Еще один резкий толчок, и я царапаю его спину. – Ты понимаешь, ягненок?

– Да. – Я встречаюсь с ним взглядом, когда он погружается и выходит из меня, наши тела взаимодействуют на всех уровнях. Он жестко трахается, каждый удар глубокий и сильный. Он сжимает мои волосы и крепко целует, его язык работает в том же темпе, что и его член. Я не могу отдышаться, он трахает меня, как будто в последний раз. Может быть, так оно и есть.

– Я не могу терпеть. Не в этот раз. Ты можешь так кончить? – Он хватает меня за задницу и приподнимает, прижимая к двери. Это увеличивает трение о мой клитор, его член входит в меня еще глубже.

Я задыхаюсь.

– Или вот так? – Он большим пальцем потирает мой клитор, продолжая ебать меня.

Я впиваюсь ногтями в его плечи, и давление между моими ногами усиливается.

– Я собираюсь… – Я не могу закончить предложение. Я задерживаю дыхание и вижу звезды.

Мои бедра сомкнуты, и я падаю. Он бьет меня сильнее, а затем входит так глубоко, что становится больно. Его низкое ворчание смешивается с моими стонами, когда он погружается в меня. Я плыву по набегающим волнам, тону в экстазе, когда он толкает еще несколько раз, а затем упирается лбом в дверь рядом со мной.

– Блядь.

Я бы согласилась, но слов нет. Я больна и очень насыщена.

Он бьется лбом о дерево.

– Мы не должны были этого делать.

Его сожаление настолько ранит меня, что я прихожу в себя. Я пытаюсь поставить ноги на землю, но он не позволяет. Его член пульсирует внутри меня, все еще наполняя меня неожиданным блаженством. Он помогает этому и делает еще один толчок, посылая в меня сладкую, шипящую боль.

– Если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя убью.– Он держит одну руку передо мной, суставы пальцев все еще в синяках. – Я использую эти руки, чтобы сделать это. И я буду смотреть тебе в глаза, пока твой свет не погаснет.

Я верю каждому слову.

– Думаю, теперь тебе придется мне доверять, – шепчу я.

Он гладит меня по щеке, затем собственнически кладет руку мне на шею, а его темные глаза ловят мои.

– Как только я это сделаю, я никогда тебя не отпущу.

Глава 30

Адам.

Я сплю, пытаясь наверстать упущенное. Впервые за много лет я могу спать всю ночь без снов, без кошмаров.

Но когда я открываю глаза и вижу Ноя, нависшего над моей кроватью с серьезным лицом, я понимаю, что мучения ждали, пока я проснусь.

– Чего? – Я протираю глаза.

– Папа хочет тебя видеть.

Я смотрю в окно:

– Это гребаный рассвет.

– Вставай. – Он сбрасывает с меня одеяло.

– Блядь! – Я сажусь и спускаю ноги с кровати. – В чем дело?

– Он подозревает, что ты вчера нарушил правило. – Он скрещивает руки на животе и ходит через всю мою комнату. – А ты?

– Я трахнул Деву? – Я качаю головой и недоуменно смотрю на него.

Он расслабляется только чуть-чуть.

– Я знал, что ты этого не сделаешь. Не знаю, почему папа внезапно заподозрил тебя.

А Оскар получает… Адам Монро.

Я встаю.

– Давай, пойдем в дом и потушим этот огонь. – Зайдя в гардеробную, я натягиваю свежую одежду. Я не смотрю в зеркало. Я уже знаю, что выгляжу как дерьмо. Ной ведет меня к выходу в коридор второго этажа. Я прохожу мимо двери слева, которую не открывали уже четыре года. Я не смотрю на это, но правда об этом всегда здесь, как кинжал в спине, до которого я не могу дотянуться.

– Есть идеи, что спровоцировало эту новую дозу паранойи?

– Нет. Но он призвал остальных Защитников.

Блядь. Я иду длинным шагом, спеша навстречу своей судьбе. Если бы Далила заговорила, для нас обоих все было бы кончено. Но если это просто шепот Сестры или что-то косвенное, я могу найти выход из этого.

Когда мы заходим, в доме тепло и пахнет корицей. Мама ждет у задней двери.

– Что ты здесь делаешь? – Я осматриваю помещение, а Ной быстро закрывает дверь и щелкает замком.

– Он в слезах. Кокаин всю ночь напролет. Девушки из часовни.

– Что он делал? – Я убираю темные волосы с ее лба. Повязка из марли покрывает примерно дюйм кожи. Убийственная ярость вспыхивает во мне, как гейзер.

– Он сделал хуже. – Она оглядывается. – Я просто хотела вас предупредить. Он говорит, что у него есть видео, на котором ты нарушаешь его закон. Но я смотрела сквозь щель, оставленную Кастро в двери. Ничего. – Ее щеки горят. – Я имею в виду, что-то было, но это не …

– Мама, шаги. – Ной хватает ее за локоть и толкает за стойку бара.

– Пророк ждет.

Мама остается на месте. Если бы отец увидел, как мы с ней разговариваем, последовала бы адская расплата. Я не был с ней так близко много лет, по крайней мере, один на один. Мою грудь пронзает старая знакомая боль, но я игнорирую ее и следую за Кастро в офис отца.

– Вот он, мой блудный сын. – Отец смотрит на меня, когда мы с Ноем входим. Остальные Защитники уже рассредоточены по комнате, сидят на диванах или стоят у окон.

– У меня есть еще контракты, над которыми нужно работать, так что, если бы ты дал мне возможность это сделать, было бы идеально. – Я прислоняюсь к дверному косяку и скрещиваю руки на груди.

– Видите, как он попирает мой закон? – Он оглядывает комнату.

Защитники кивают, когда он дергает за их жалкие марионеточные ниточки.

– Мой первенец, тот, кто должен работать для достижения целей «Небесного служения», кто должен быть примером для всех остальных. Вместо этого он отворачивается и от Бога, и от Отца огня. И, что еще хуже, от меня.

Я позволяю ему говорить о том, какой я ужасный. По большей части это правда, так что спорить нет смысла. Когда он наконец переходит к делу, я стою прямо.

– А теперь он нарушил одно правило, по которому мы все живем. Единственное правило, которое я соблюдаю с непоколебимой уверенностью, основываясь на том, что Бог открыл мне. Он прелюбодействовал с Девой.

Головы Защитников поворачиваются в мою сторону. Они могут смотреть сколько угодно.

– У тебя есть доказательства? – Я осматриваю ногти.

– Конечно, я это знаю! – он рычит и пытается схватить пульт.

Кастро нажимает кнопку на стене, и плоский экран спускается с потолка. Мой отец нажимает кнопку воспроизведения, и появляется видео из комнаты Далилы.

Ухмылка расплывается по моему лицу, когда она падает на колени.

– Не возражаете, если я поясню? Я могу сказать наверняка, что ее язык мягкий, как шелк, и, благодаря моим инструкциям, ее рвотный рефлекс практически отсутствует.

Пара протекторов неловко ерзает. Я бы тоже чувствовал себя неловко, если бы у меня был стояк, как у них.

– Вот! – Отец показывает, как я отталкиваю Далилу и следую за ней в ванную. – Здесь ты нарушил мой закон. – Он быстро прокручивает запись вперед до момента, когда мы выходим из комнаты. – Пятнадцать минут. Что ты делал там пятнадцать минут?

Я улыбаюсь:

– Она проглотила мою первую порцию спермы, но немного стекала по подбородку. Я сказал ей убрать это. Затем она снова отсосала у меня и проглотила все до последней капли в полном послушании.

Брови моего отца все еще сдвинуты.

– Ты хочешь, чтобы мы этому поверили?

– Вы спросили ее?

– Я послал Грейс сегодня утром.

Мой желудок сжимается от мысли о том, что Грейс сделала бы с Далилой, если бы считала обвинения правдой.

– И?

Он бросает пульт на стол, и задняя панель отрывается, и батарейки катятся по полу.

– Грейс!

Мягкие шаги по мрамору за моей спиной, и появляется Грейс. Должно быть, она ждала в гостиной.

– Да, Пророк?

– Что сказала девушка?

Она смотрит на меня взглядом удава:

– Я допрашивала ее в течение часа. Использовала несколько тактик, чтобы убедиться, что она говорила правду. То, что она сказала, совпадает с его историей до последней детали. Я также провела тест, – она показывает два пальца, – но он был неубедительным в отношении девственности, учитывая, что на вступительном собеседовании она призналась, что была грязной женщиной, которая оскорбляла себя тампонами. Однако я хотела бы продолжить расследование.

– Как? – Отец наконец садится на стул, но не сводит с меня глаз.

– Могу я проверить мужественность Адама?

Я сжимаю руку в кулак, но не подаю других внешних признаков желания забить ее до смерти.

– Во всех смыслах. – Мой отец машет мне рукой.

– Спасибо. – Она смотрит на меня, на ее тонких губах играет улыбка. Падая на колени, она расстегивает мой ремень и штаны, затем стягивает их до моих лодыжек.

– Нет нижнего белья? – Она ухмыляется мне.

– Тебя это так волнует? – Мой член даже не дергается, когда она его осматривает.

Наклонившись, она глубоко вдыхает, затем снова опускается на пятки.

– Ну? – Мой отец стучит костяшками пальцев по столу.

Грейс встает:

– Он чистый. От него нет запаха.

– Он, должно быть, принял душ, – бормочет отец.

Я чешу трехдневную щетину на подбородке:

– К сожалению, не успел.

– Убирайся отсюда! – Он рывком открывает ящик своего стола и вытаскивает шкатулку с коксом. – Вы все!

Ной глубоко вздыхает и тащит меня в прихожую:

– Бля, чувак.

– Давай. – Я сбегаю вниз по ступенькам и выхожу через черный ход, даже не взглянув на бар. Моя мать может все еще быть там, но я не раскрою ее укрытие.

Я быстро двигаюсь благодаря адреналину, который пронизывает меня.

Ной идет мне по пятам.

– Это было близко. Слишком близко.

– Я знаю. – Я засовываю руки в карманы и направляюсь к дому. Мой отец теряет и без того шаткую связь с реальностью, и никто ничего не сделает, чтобы его остановить.

– Папа играет …

– Как псих? Даже больше, чем обычно? – Я говорю тихо, хотя мы вне пределов слышимости остальных Защитников.

Ной пожимает плечами:

– Думаю, он просто делает то, что говорит ему Бог или Отец Огня.

– Ты все еще веришь в это конское дерьмо? – Я ненавижу себя за то, что хочу избить его.

– Ты видел пламя. Ты видел, на что он способен.

Я качаю головой:

– То, что мы думали, что мы видели, когда были глупыми детьми, ничего не значит. И это не объясняет, что он делает с мамой, или с тобой, или со мной, или с кем-либо еще в этой проклятой яме. – Я поворачиваюсь к нему. – Просыпайся, черт возьми, Ной! Наш отец не разговаривает ни с Богом, ни с дьяволом, ни с кем-либо, кроме своего пристрастия к кокаину. Это место – самое дальнее от святости. И он планирует сделать все еще хуже.

Его челюсти сжимаются.

– Я этому не верю. – Он хмурится. – Ну, не всему.

– Отвали, Ной. – Я поворачиваюсь к нему спиной и останавливаюсь. Обернувшись, я говорю: – Послушай, я…

– Нет, я понял. – Он поднимает руки и пятится. – Я иду на хуй. Забудь, что я пришел предупредить тебя, что я всегда готов прикрыть твою спину, что я всегда на твоей стороне против отца.

Сожаление бьет меня в живот, но я его отпускаю. Я добавляю боль в его глазах к своим и без того сокрушающим проблемам.

Глава 31

Далила.

Адам не приходит. Я жду его, гадая, что он пережил сегодня утром. Грейс расспрашивала меня, используя свою дубинку каждый раз, когда я давала ответ, который ей не нравился, а затем изнасиловала меня еще хуже. Мне больно, я вся в синяках, но надеюсь, что Адам узнает, что я не сказала ни слова. И мне нужно его увидеть. Не из-за того, что случилось с Грейс, или чтобы узнать, что происходит, или хотя бы спросить о Джорджии. Мне просто нужно его увидеть.

Я встаю и иду в ванную, исследуя свои травмы в резком свете флюорисцентной лампы. Моя пятнистая кожа со временем заживет, и даже сломанный палец начинает восстанавливаться. Я смотрю на недавно установленную камеру в углу и чувствую себя больной. Спрятаться негде. Уже негде.

Я возвращаюсь в кровать, поправляя платье. Все болит, поэтому я ложусь и смотрю на дверь. Жду. Может, он больше никогда не придет. Конечно, он никогда им ничего не скажет. Или он откажется от меня? Я качаю головой при этой мысли. Он бы не стал. И если бы он это сделал, мне кажется, я бы это знала. Грейс хочет наказать меня больше всего на свете. Она воспользуется любой возможностью, чтобы меня растерзать.

Я пытаюсь успокоить колотящееся сердце. Закрыв глаза, я слышу фантомные шаги, похожие на шаги Адама. Но это не он. Остальные Защитники уже пришли и ушли. Я одна. Я подтягиваю колени и обнимаю их. Так легче стать маленькой.

Мои глаза закрываются, но я все еще жду его. Я чувствую его внутри себя, боль напоминает мне, что я теперь другая.

***

Я просыпаюсь от легкого шороха за дверью. Луна спряталась, небо за окном черное – поздняя ночь. Снова кто-то скребется. Я вскакиваю с постели и останавливаюсь у двери.

– Впусти нас. – Голос Сары успокаивает меня, и я открываюсь.

– Мы не можем пойти в ванную, – шепчу я, когда она, Сюзанна, Ева и Ханна выстраиваются в линию вдоль стены под камерой.

– Да, я слышала, у тебя установлено немного дополнительного оборудования. – Сара поднимает руку, чтобы не дать мне закрыть дверь. – Собирайся.

– Сейчас? – Желание бежать с ними тянет меня, как сильный отлив.

– Сука в уборной. Это наш шанс. Ты идешь?

Я должна сказать «нет», вместо этого выходят другие слова.

– Я… я не уверена.

– Тебе лучше убедиться. – Темные глаза Сары встречаются с моими, и ее напряженность приводит меня в себя.

Сара права. Я должен покинуть это место. Я не приблизился к тому, чтобы узнать, что случилось с Джорджией, и с такой скоростью я могу быстро оказаться в часовне. Все мысли такие разумные, но мои ноги прикованы к земле.

Джорджия держит меня здесь – ее призрак бродит в темных залах, намеки на нее, как паутина, такие тонкие, что их можно только почувствовать, но не увидеть. Побег – неудача. Отказ от нее никогда не был вариантом. Но разве это поражение? Истину можно искать по-другому?

– Десять секунд, а потом мы уходим. – Сара смотрит в коридор.

Теперь не только Джорджия связывает меня с Монастырем. Адам – еще одна причина отказаться от этого предложения. Мое сердце тянется к нему, требуя, чтобы я оставалась на месте. Но я не могу больше доверять этому органу, не тогда, когда он меня к этому привел. Умереть здесь или что-то еще хуже – это не то, чего хотела бы для меня Джорджия. Должен быть другой способ. И, может быть, я лгу себе, я все еще могу быть с Адамом.

– Сейчас или никогда. – Сара протягивает руку.

Я колеблюсь секунду, разрываясь между всем, что я чувствую к своей сестре, своему похитителю и своей свободе. Я беру ее дрожащей рукой.

– Умная девочка. Пошли. – Она ведет в коридор.

Я присоединяюсь к ним, шагая в ногу, пока мы крадемся по коридору общежития. Добравшись до двери в остальную часть монастыря, Сара достает из кармана брелок.

– Откуда…

– Шшш. – Она бросает на меня убийственный взгляд и снова поворачивается к двери.

В уборной за дверью сливается вода, и мы все замерзаем, кроме Сары. Она продолжает пробовать ключи. Шаги Сестры грохочут у меня в голове, когда она идет к двери ванной.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо. Нас поймают еще до того, как мы выйдем из общежития.

Щелчок. Сара поворачивает ключ, и дверь с тихим скрипом распахивается.

– Будь рядом! – Сара снова идет впереди по длинному коридору, который делит все здание пополам. Сара протягивает руку, когда мы приближаемся к столовой.

Сара указывает на свои глаза, а затем на холл. Полагаю, это означает, что она кого-то видит. Она пробирается через открытый дверной проем, ведущий к комнатам Сестер. Я следую за ней и вижу, как Честити сгорбившись сидит на стуле и дремлет. Меня охватывает чувство вины, когда я думаю о том, что может случиться с ней, когда Грейс поймет, что мы сбежали в дежурство Честити. Но я не могу останавливаться из-за этого. Я должна продолжать двигаться. Мое решение окончательно принято.

Последняя девушка проскальзывает мимо, и мы поворачиваем направо к черным дверям. Те, для открытия которых требуется код.

Я хватаю Сару.

– У тебя есть код?

– Нет. – Она продолжает идти по коридору.

Я снова хватаю ее.

– Как мы собираемся выбраться?

– Мы с этим разберемся. – Она берет меня за руку и сжимает.

Надеясь, что Сара знает какую-то магию кода, которая поможет нам выбраться из этой тюрьмы. В этот момент нас должны были заснять на камеру, но сигнал тревоги не звучит. Если кто-то должен наблюдать, он спит у выключателя.

Мы достигаем задних дверей, Сара останавливается и вытаскивает из платья что-то, похожее на заточку из тюремного фильма.

– Сюзанна. – Она протягивает его, и Сюзанна закатывает рукав.

– Ты… – Сюзанна втыкает острый конец в кожу прямо там, где они вживили трекер. Кровь стекает лентой по ее руке.

Сара вытаскивает из кармана еще одну заточку, похожую на заостренную ручку зубной щетки, и вонзает ее под крышку клавиатуры. Она засовывает свое орудие как можно глубже, а затем рывком дергает. Пластиковые осколки рассыпаются по бокам.

– Вот. – Я протягиваю руку и тяну к ней, пластик врезается мне в пальцы, когда я помогаю ей стянуть крышку. Он выскакивает и падает на землю.

Мы вздрагиваем от глухого звука, который издает пластик, когда ударяется о деревянный пол, а затем не двигаемся в течение нескольких секунд. Бегущих шагов и гневных криков не слышно. Мы все снова начинаем дышать, когда Сара вытаскивает провода за панелью.

– Ты знаешь, что делаешь?

– Я прошла несколько курсов по электрике в общественном колледже. – Она изучает провода.

Ева протягивает мне окровавленную заточку. Моя очередь. Я нащупываю руку и нахожу имплант. Со всей смелостью я использую острый конец, чтобы врезаться в свою плоть, проделываю отверстие, из которого течет кровь. Я привыкла к боли.

– Разреши. – Сюзанна кладет пальцы по обе стороны от раны и сжимает их, как будто выдавливая огромный прыщ. Я закусываю губу, чтобы не закричать. Мгновение спустя имплант выскальзывает и падает на пол вместе к остальным.

– Сара?

– Я уже достал свой. – Она поднимает руку, чтобы показать красное пятно, и продолжает возиться с проводами.

– Ты можешь это понять?

– Я не… – Она тянет желтый провод, затем синий.

Я осматриваю дверь, пытаясь найти замок. Наклонившись, я вижу металлический стержень через щель между двумя дверями.

– Дай мне зубную щетку. – Я протягиваю руку, и кто-то кладет ее мне в ладонь. Я пытаюсь засунуть щетку в щель под перекладиной, но она слишком толстая. Дерьмо.

– Что это? – Ева озирается.

– Я думаю, что эта планка падает с одной или с другой стороны, чтобы запереть дверь. Если мы сможем найти что-то достаточно тонкое, чтобы просунуть туда и достаточно прочное, чтобы поднять штангу, это может быть нашим выходом.

Она прищуривается, глядя на щель между дверьми, затем устремляется вниз по коридору.

– Ева, – шиплю я.

– Что она делает? – Ханна сжимает юбку в руке, затем отпускает ее, затем снова сжимает. – Хочет сдать нас?

– Не думай об этом! – Сара отсоединила несколько разных проводов, но, похоже, не приблизилась к тому, чтобы открыть дверь.

Я пытаюсь снова вклинить зубную щетку, но она не входит, и нет никакого способа сделать ее тоньше.

От шагов в коридоре волосы на голове у меня встают дыбом, и я смотрю в темноту, пока Ева не появляется снова. Мы все переводим дыхание, когда понимаем, что это она.

– У меня есть это. – Она становится на колени перед дверью и что-то вставляет в щель.

– Что это?

– Наш добрый друг, фаллоимитатор. – Линейка скользит по металлической планке, из двери доносится металлический лязг.

– Умница.

Ева пытается поднять засов, но либо это не работает, либо засов слишком тяжелый.

– Она скользит у меня руках, поэтому я не могу получить никаких рычагов воздействия.

– Вот. – Я обвиваю юбку платья вокруг ладони, затем сжимаю ту часть линейки, которая к двери.

Ева держит конец.

– На счет «три».

Она кивает.

– Раз, два… – Мы обе наваливаемся на линейку, и засов двигается, но этого недостаточно. Он с грохотом опускается на место.

– Блядь.

Я убираю руку.

Прошло столько времени. Моя надежда улетучивается, и я продолжаю бросать испуганные взгляды в темный коридор. Если мы не сможем выбраться через эту дверь, мы пропали. Они могут поймать нас в любую минуту.

– Мы никогда не выберемся отсюда, правда? – Ева смотрит на меня, ее глаза наполняются слезами.

Я должна сохранять спокойствие, чего бы мне это не стоило.

– Мы… Нам просто нужно…

– Что вы здесь делаете? – Честити выходит из темного коридора, нахмурив брови.

Я замираю. Страх парализует меня.

Сюзанна бежит мимо меня к Сестре. Честити слишком удивлена, чтобы отреагировать. К тому моменту, когда Сюзанна обнимает ее и прижимает окровавленную заточку к горлу, у Честити нет никаких шансов.

– Хотя бы звук, и я проткну тебя этим насквозь.

Честити кивает, широко раскрыв глаза, и Сюзанна ведет ее к нам.

– Не делай ей больно. – Я не могу удержаться. Честити была ко мне добра.

– Я сделаю то, что должна. – Сюзанна прижимает острый конец к шее Честити.

– Ты знаешь код этой двери?

Она снова кивает.

– Клавиатура сломана, Сара. – Я показываю на осколки пластика на полу. – Ты можешь собрать ее обратно?

– Блядь. – Сара встает.

Мне хочется кричать. Вместо этого я обращаюсь к Честити:

– Есть еще одна дверь. Та, в которую мы пришли в ту первую ночь. Ты знаешь ее код?

Сестра не отвечает, и Сюзанна вонзает заточку ей в кожу, малиновая струйка течет по бледному горлу Честити. Она вздрагивает, затем кивает.

– Пошли. – Я беру на себя инициативу, спешу обратно в главный зал и поворачиваю направо. Мы идем так быстро, как можем, но все же проверяем каждый пересекающийся коридор. К тому времени, как мы добираемся до комнаты, где Сестры мыли нам ноги, слабый розовый свет начинает пробиваться через окна.

– Вводи код. – Сюзанна ведет Честити к двери.

Честити вводит комбинацию из четырех цифр.

Я практически прыгаю с ноги на ногу, адреналин зажигает каждую клеточку моего тела. Как дикое животное, убегающее от охотника, я не могу стоять на месте.

Клавиатура издает звуковой сигнал, но дверь не открывается.

Ханна закрывает лицо руками.

– Нас поймают.

Сюзанна трясет Честити:

– Ты хочешь нас наебать?

– Нет. Я просто сделала это неправильно.

– У нее дрожат руки. Дай ей секунду. Я смотрю на решетку между двумя дверями.

– У нас нет секунды. – Сара направляет свою заточку а лицо Честити. – Сделай это правильно или потеряешь глаз.

Честити вводит код, и засов с тихим шипением поднимается.

– Что нам с ней делать? – спрашивает Ева.

Сара смотрит на меня, и мне не нравится темнота в ее глазах.

– Мы возьмем ее с собой. – Я беру Честити за руку и вытаскиваю ее наружу. – Закрой двери.

Холодный воздух бьет меня по лицу, и я никогда не чувствовал ничего более прекрасного.

– Мы должны спешить. – Я держу Честити рядом со мной, пока мы несемся по тропинке к месту, где в первую ночь был костер. – Дальше еще одна поляна, а за ней еще несколько акров леса до забора. – Я вспоминаю план, который выучила наизусть перед тем, как приехать сюда. – На заборе колючая проволока, но мы можем сложить наши платья сверху в одном месте, перелезть через них и не пораниться.

Сухие листья хрустят под нами, когда мы входим в лес. Ветки и стволы дают мне чувство безопасности. По крайней мере, мы не на виду.

– Они поймают вас. – Честити как и мы, запыхалась.

– Нет. – Сара качает головой. – Ни единого шанса.

– Мы уйдем отсюда раньше, чем они это узнают. – Ханна спешит вперед.

– Они поймают вас. – Честити больше не нужно, чтобы я держала ее за локоть. Она не отстает. – Они всегда так делают.

Ева бросает на нее острый взгляд.

– А ты откуда знаешь?

– Потому что они поймали меня.

Глава 32

Адам.

– Выше! – Я отхожу, когда небольшой строительный кран поднимает набор поддонов на вершину костровой конструкции. Как только он становится на место, я жестом прошу Тони выключить машину.

Он подходит и осматривает конструкцию, которое мы построили почти за ночь. Это готовая воспламениться трехэтажная башня, сухая, как пустыня.

– Небесам будет жарко, когда оно зажжется. – Тони поправляет бейсболку на головеу.

– Таков план. – Я хлопаю его по спине. – Теперь можно переходить к самой интересной части. Думаю, мы закончили. Составь смету, и я скажу, чтобы вам заплатили.

– Нет, сэр. Это во славу нашего Пророка. Я был счастлив сделать это. Молли не очень обрадовалась, когда я сказал ей, что у меня ночная работа, но я быстро поставил ее на место. – Он подмигивает. – Мы твердо верим в совершенное послушание у себя дома.

Интересно, какие увечья получила Молли прежде чем согласилась, что не права?

– Тогда все в порядке. Я собираюсь остаться и пройтись с тыльной стороны. Думаю, мы построим там один из павильонов.

– Да, это было бы хорошее место. Я позвоню Джину и посмотрю, сможет ли он выйти и начать работать над постройкой. В прошлый раз, когда я смотрел, у него была грузовая платформа, полная необработанного дерева, которая для этого годится. В любом случае, увидимся позже, чувак. – Он пожимает мне руку и идет к своему белому рабочему грузовику. Я стаюсь один.

Я иду к задней части поляны, чтобы взять лопату и рабочие перчатки. Солнце еще не встало, первые лучи освещают вершины голых деревьев. Я более чем счастлив провести несколько минут в одиночестве. Как всегда в эти дни, я думаю о Далиле. Я хотел увидеть ее вчера вечером, но у отца были другие планы. Он навалил на меня больше работы, чем раньше, пока они устанавливали дополнительное оборудование для наблюдения в комнате Далилы. Может быть, он даже подключил аудио. Я плюхаюсь рядом с обломком ствола дерева и прислоняюсь к нему.

Холод меня не беспокоит. Я упираюсь головой в дерево. Оно зеленое, наверное, думает, что все еще живо, но я убил его несколько дней назад. Ветер заставляет ветви дерева скрипеть и стучать, и я смотрю на гребень слева от меня. В любую секунду солнце покажет свое лицо, ярко-оранжевое, придающее цвет мрачному зимнему лесу.

Далила беспокоилась обо мне? Я не могу перестать думать о ней, о том, что узнала Грейс, пытаясь получить от нее ответы. Блядь. Я бы хотел уничтожить эту суку, но по какой-то причине она мне помогала. Когда она прочитала перед моим отцом свою небольшую речь, она солгала. Я не принимал душ с тех пор, как был с Далилой, и это была ошибка с моей стороны. И такая ведьма, как Грейс, могла бы меня сдать, но она не стала. Почему? Я знаю, что это было не ради Далилы. Грейс хочет погубить ее, как можно скорее отправить в часовню. С другой стороны, она могла уже нанести ей шрам и закончить путь достойной девушки, которую отдадут тому, кто предложит самую высокую цену. Любой Деве, имеющей шрамы или «дефектной», как их называет мой отец, никогда не разрешат выйти замуж.

Я увижу Далилу сегодня вечером. Пророк не нарушит равновесия среди Защитников. Он уже пробовал это с разборками в офисе. Мне просто нужно лечь на дно. И больше всего мне нужно ее увидеть. Она просила меня доверять ей, и я доверяю. Это часть моей проблемы, потому что теперь она вторглась в мое существо. Доверие похоже на цепь, которая связывает нас, и я бы хотел, чтобы она стянулась еще крепче.

Ее доверие – единственное, что меня сейчас удерживает. Я понятия не имею, насколько я был близок к пустоте, к краю, к отчаянию, пока не нашел ее. Теперь у меня есть надежда, что, может быть, мы сможем выбраться отсюда. Может быть, у нас есть будущее. Ее вера в меня может сделать все это возможным. Привести мой план в действие еще никогда не было так реально. Вместе со ней я наконец смогу исправить это место.

– Адам? – кричит мужчина с другой стороны костра.

Я встаю и отряхиваюсь от одиночества. Обойдя строение, я нахожу Джина вместе с обещанным пикапом, полным древесины.

– Ты быстро приехал.

– Тони связался со мной по рации, когда я уже был на главной дороге. Он сказал, что тебе нужно что-то построить. Моя команда сейчас подъедет. Мы можем приступить к работе над этим до того, как начнем делать настилы в семейных домах.

– Да, звучит хорошо. Я могу показать тебе план. – Я провожу его в обход и в этот момент замечаю движение в лесу.

– Ты это видел? – Он останавливается рядом со мной.

– Точно сказать не могу. – Я меняю направление и направляюсь к деревьям, Джин идет за мной по пятам.

Глава 33

Далила.

– Я определенно слышала голоса, – шепчет Сара и протягивает руку.

Мы прячемся за деревьями. Через несколько секунд впереди слышатся шаги. Кто-то идет. Они уже забили тревогу? Конечно нет. В лесу не может быть мужчин, которые пытаются нас найти. Это совпадение. Должно быть. Кто бы это ни был, он уйдет. Они потеряют интерес и просто вернутся к тому, чем занимались.

Я пытаюсь дышать медленно и ровно, но мое сердце бьется как кролик. Нам осталось пройти всего несколько акров до свободы. Мы так близки.

Сюзанна с Честити стоят за широкой сосной, и снова Сюзанна прижимает к шее Сестры заточку. Но Честити смотрит на меня печальными глазами, как будто она уже видела, как разыгрывается эта драма, и знает ее финал. Она и раньше пыталась сбежать. Откуда у нее на лбу шрам? Наказание?

Шаги становятся ближе, и я не могу сказать наверняка, но звучит так, как будто бы идут два человека. Мы должны оставаться в тени. Может, они вернутся, может, это олень, может, это вообще ничего, а мы просто параноики. Я надеюсь на последнее, но я знаю, что это не так. Кто-то идет, и ничего не получится, если нас поймают.

Я прижимаюсь к дереву и сдерживаю желание выглянуть из-за ствола и посмотреть, что это или кто это. Это наш единственный шанс, и мы должны его использовать.

Уходи, уходи, уходи.

– Я думаю, что видел женщину. – Мужской голос, и он рядом.

Дерьмо. Я смотрю на Сару.

Бежать? Это плохая идея. Но мужчины никуда не денутся. Нас почти поймают.

Сара энергично кивает и повторяет это всем нам. Поднимает один палец, затем два, затем три. Мы все выскакиваем из укрытия и с головокружительной скоростью несемся по неровной местности.

– Стоять! – кричит мужчина, но мы не слушаем. Мы продолжаем бежать.

Впереди меня Честити, ее черная юбка летит за ней, когда она обгоняет Ханну. Она одна из нас, отчаянно желающих жить за пределами владений Пророка.

Вид ее стремления к свободе дает мне второе дыхание, и я перепрыгиваю через ствол упавшего дерево, при приземлении мои ноги скользят по мертвым листьям. Я с трудом удерживаюсь на ногах, потом перепрыгиваю ручей, мои ноги плещутся в холодной воде на дне впадины.

Ева кричит позади меня, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как она падает. Ее лодыжка зажата между двумя корнями, и она борется, как дикое животное, чтобы освободиться.

– Беги! – кричит она и выворачивает ногу.

Я взбираюсь по краю впадины, пока она не выровняется настолько, чтобы я могла набрать скорость.

– Отстань от меня! – Крик Евы пугает меня гораздо больше, чем холодная вода, и мне не нужно оглядываться, чтобы понять, что ее поймали.

Сара опережает меня, Честити скрывается из виду, а Ханна пытается подняться со дна ручья.

Я продолжаю идти, мои мышцы горят, а молодые деревья царапают мне лицо. Шаг, еще шаг… Тонкие туфли на плоской подошве не могут смягчить мои шаги по холодной, твердой земле.

За моей спиной раздаются крики, за нами идут другие мужчины. Я должна это сделать.

– Бросай платье! – кричит Сара откуда-то слева.

Я мчусь на звук, мои легкие горят, а мышцы кричат в знак протеста. Я взбираюсь на следующий подъем и вижу, как Сара бросает платье на колючую проволоку. Сюзанна уже поднимается на вершину. К тому времени, как я подхожу к забору, шипы цепляются за ее платье и впиваются в кожу. Она воет, как раненое животное, но все же пытается броситься через металл, чтобы упасть на землю.

Честити снимает юбку, затем накидывает ее поверх платья Сары.

– Я ухожу. – Сара прыгает на забор и взбирается. Она перелазит через забор, затем наклоняется вперед, чтобы попытаться помочь Сюзанне вырваться из колючек.

Честити начинает взбираться вслед за ней.

– Поторопитесь, мы сделаем это!

Когда она поднимется достаточно высоко, наступает моя очередь. Я ухожу отсюда, подальше от Пророка. Прочь от Адама. Я не могу оглянуться назад, даже ради него.

Я делаю шаг к забору. Чьи-то руки обвивают меня, как железные прутья:

– Куда это ты собралась, ягненок?

Продолжение в книге Эмилии Витковской «Небесное служение. Пророк»