Денис Килесов
Истории из Каморки

Неблагополучный район

«Мама говорит, что у нас район не-бла-го-по-луч-ный. Это значит бедный. В нашем доме пять этажей, а живем только мы, да Сева с бабушкой в соседней квартире. Все остальные окна темные такие, страшные. Стекол там нет, и ветер воет, как голодный волк. Мама сказала, что все, кто там жил, переехали в другие города. А мы остались, и мне иногда бывает скучно. С Севой конечно весело, но, когда он болеет, и бабушка не отпускает его гулять, я играю один.

У нас и магазины все закрылись, там тоже окна разбиты. По вечерам страшновато домой возвращаться. Но не сидеть же дома, когда есть санки и большая-пребольшая горка в соседнем дворе! К тому же туда иногда приходят мальчишки из других дворов, и мы катаемся вместе.

Вчера шел домой, замерз. Очень хотелось кушать, а домой – нет. Но мама ругается, если я не возвращаюсь вовремя. И вот шел я с горки, и началась метель. Ветер такой сильный поднялся! Сразу сугробы намело, стало трудно идти. Еще санки стали какими-то тяжелыми, но не оставлять же их. Шел я, шел, мерз и мерз, топал и топал, пока не подошел к нашему дому. И тут ветер вдруг стих, словно и не было его. Сразу так спокойно стало. Снег пошел тихо-тихо, очень красиво. В доме свет горел только в двух окнах – в нашем и в Севином. И фонарь у подъезда светил. Последний со всей улицы.

И вдруг слышу – звук такой, как будто кто-то по моим санкам маленьким таким молоточком стучит. Оглянулся, нет никого. А все стучит, да стучит. И тут поворачиваюсь я обратно, и вижу, что стоит Он. Высокий такой, чуть выше нашего дома. С большими лапищами костяными, ребра торчат, кости на морозе друг о друга постукивают. А глазища светятся оранжевым. Но не светят, а будто они этот свет поглощают. Яркие и темные. Не знаю, как это так. И рот широкий, шамкающий что-то непонятно и медленно. Как дедушка делал, когда еще не умер.

И вот посмотрел Он на меня, пошамкал и аккуратно так, накрыл костяной ладонью Севкино окно. Я еще подумал, вот бабушка у него испугается, если выглянет. А я стоял и не боялся. Мне бояться нельзя, я – мамин защитник. Стоял я, смотрел, а потом раз, и светло стало. Вижу – мама. Плачет. Говорит, где я был всю ночь. А я думаю – какую ночь? Здесь был я, с горки шел. Так и сказал. А потом мы пошли пить чай домой, и мама открыла новогоднее варенье с малиной. Я хотел Севу позвать к нам, но мама сказала, что они переехали и здесь больше не живут. Жалко. Теперь одному гулять придется»

– Это все? – взгляд следователя был холоден, как рентгеновский луч.

– Так точно, – ответил лейтенант Захарченко, – пустая квартира, ободранные обои и только эта тетрадка на полу.

– Какие-то другие записки, документы… Да хотя бы мебель?

– Никак нет. Как и сказал в рапорте, совершенно пусто. Даже окна выбиты. Как будто они ночью быстро переехали.

– Свидетели?

– Никак нет. Район неблагополучный, большинство, как и написал мальчуган, разъехались.

– Ну и бардак у вас на районе, товарищ лейтенант, – следователь был напряжен, как змея перед броском, только бросаться на кого – не знал.

– Ладно, – резко сменив гнев на милость, сказал он, – Товарищ лейтенант, идите вы домой. Проспитесь хорошенько. А завтра после обеда мы продолжим.

Лейтенант Захарченко козырнул, крутнулся на сто восемьдесят градусов и вышел из кабинета. Дойдя по двери своего подъезда, кутаясь в казенный бушлат от промозглого зимнего ветра, он начал рыскать по карманам в поисках ключей. Связка нашлась в кармане на груди. Стоило лейтенанту их вытащить, как послышался какой-то скрип. Он инстинктивно обернулся и заметил в бушующем над крышами снежном месиве два оранжевых фонаря, напоминающих гаснущие фары. Заметил, и они пропали, растворились в темноте.

– Черти что мерещится уже, – буркнул себе под нос лейтенант и зашел в дом.

Переодевшись в домашнее и тщательно помыв руки с мылом, лейтенант Захарченко достал и поставил на стол бутылку водки. На хрустящей газете, служившей скатертью, появился черный хлеб и грубо нарезанный шмат жирного сала. Граненый стакан гордо возглавил колоритный натюрморт.

К полночи непочатая до того бутылка опустела. А к обеду лейтенант Захарченко не явился в кабинет следователя. Квартира его оказалась пустой. Лишь бутылка из-под водки осталась лежать на оконных осколках.

Переехал он, наверное. Район-то, неблагополучный.

Чудо в Гаррисоне

Харис частенько навещал паб "Гаррисон" по субботам. Не то, чтобы в нем разливали лучшее пшеничное пиво, или бармен был уж слишком приятен для беседы. Просто лишь здесь по субботам выступала девушка.

Она была дочерью покойного друга хозяина паба, поэтому он позволил ей выступать и не брал других девушек на ее место. По всем неписанным правилам, ей был заказан путь в подобные заведения. Она была небольшого роста, худая, с короткой, практически мальчишеской стрижкой. Невыразительные глаза и совершенно непривлекательные черты лица лишали ее всяческого мужского внимания. В ней не было ничего из того, что мужчины привыкли называть сексуальным. Она была невидимкой в толпе, быстрой тенью, на которой было совершенно невозможно остановить взгляд. Даже когда она заходила в паб и начинала готовиться к выступлению, этого никто не замечал. Но все менялось, едва ее пальцы трогали струны гитары. Происходило настоящее чудо.

Она поднималась на миниатюрную, как она сама, сцену, с трудом взбиралась на высокий барный стул и ласково проводила ладонью по струнам. А потом… она начинала петь. И в тот же миг, как из ее маленькой груди вырывались первые звуки, гул паба полностью стихал. Она начинала тихо. Немного басовито и хрипло, что слабо вязалось с представлениями посетителей о женском вокале. Но с каждой строкой песни, с каждой вытянутой нотой, ее голос все сильнее преображался. Он креп и насыщался бархатистой глубиной, сгущал воздух вокруг и заполнял пустоту. Он набухал насыщенным контральто и вдруг, вместе с резким ударом руки по струнам, взрывался пронзительным альтом. И не было уже никого, кто бы не сидел зачарованный ее искренней песней. Она распахивала свою необъятную душу и пела, пела, как пело Солнце, создавая Жизнь, как пел первозданный Океан и как поет свободный Ветер. Она хватала сердца и неслась вместе с ними на головокружительную высоту так быстро, как не могли птицы. Вокруг нее бушевало торнадо чисто первозданной энергии и она была самым его центром. Она возносилась до небес сама, и возносила всех, кто жадно ловил каждую ее строку… И затем камнем падала вниз, сложив крылья. И в этом смертельном пике, самоубийственном порыве, она с размаху врезалась в каменную землю, роняя свой голос на нижние октавы и разбивая в дребезги сердца своих слушателей. Но в тот момент, когда публика, утирающая слезы и тоскливо держащаяся за грудь, уже думала, что больше никогда не сможет познать радости, она вновь ласково заводила песню. И вновь дарила крылья израненным душам, вмиг потерявшим покой. Она заботливо собирала по осколкам чужие сердца и излечивала их, как не способен был ни один врач на земле. В нее невозможно было влюбиться. Но ее песни влюбляли с первых же нот.

Когда она заканчивала, никто не вставал с места, чтобы его аплодисменты громче раздавались в стенах "Гаррисона". Слившиеся воедино песни, ей исполненные, продолжали звучать в головах слушателей, даже когда она покидала зал. Все посетители смотрели в пустоту, давно перестав оттирать рукавами обильно льющиеся слезы. Никто не замечал, как она растворялась в толпе и вновь становилась невидимкой. Никто не видел, как она тайком клала заработанные деньги обратно в кассу своего дяди. И уж тем более никто не видел, как, стоя у черного входа в паб, она порой по часу откашливалась, поднося ко рту окровавленный платок.

Когда она умерла, Хариса не было в городе. В логистическом департаменте опять вышла путаница с грузом в Беркли. Пришлось провести неделю в командировке. Когда он вернулся в паб, там уже была другая девушка. Она была хороша собою и смешно хмурилась, когда ловила многозначительные взгляды посетителей. Она пела очень неплохо. Наверняка, в будущем ей светила карьера киноактрисы. Перед началом своих выступлений она всегда загадочно объявляла, что ненароком может разбить чье-либо сердце. После этого она начинала петь…

Но она так ни разу и не разбила сердце Хариса.

Ни разу.

Проверка в Раю

Напротив уполномоченного Инспектора, среди облачных стен и коридоров, сотканных из блестящих капель воды и солнечных лучей, бесконечно в них преломляющихся, внезапно материализовалась обыкновенная дубовая дверь. На ней красовалась донельзя пошлая табличка, выполненная из золота 999 пробы с емкой надписью «БОГ». Ведь какое существо, связанное с религией, откажет себе в золотых украшениях, не так ли?

После короткого нетерпеливого стука и громогласного «Войдите», дверь отворилась, и Инспектор вошел в кабинет. За большим столом, в глубоком резном деревянном кресле сидел Хозяин этого облачного офиса. У него была густая окладистая борода и венок с разноцветными драгоценными камнями на голове. В руках он теребил свежесорванную оливковую ветвь.

– Благословляю вас, Инспектор! С чем пожаловали?

– С чем я пожаловал, вам, я полагаю, давно известно, – существо в строгом костюме сложило крылья, сняло с головы тусклый форменный нимб и уселось на простой стул напротив Хозяина кабинета.

– Вина? Может быть фруктов? Это новый урожай из Райских кущ, советую попробовать.

– Я при исполнении, – раздражительно отмахнулся Инспектор и достал записную книжку из толстого дипломата, – Лучше приступим сразу к делу, время торопит даже бессмертных.

– Полностью согласен с вами. С чего начнем? Может, просмотрите мою личную папку святых? Я лично подбирал людей в этот список, могу поручиться за их право на жизнь здесь после смерти.

– Особо отличившаяся паства мало интересует мое руководство, –заявил Инспектор.

– Тогда, скажем, грешники? В их личных делах есть полный перечень нарушений общепринятых правил, установленных вашими уважаемыми руководителями.

– Всю необходимую информацию я уже собрал в архивах и по прибытии отдам в аналитический отдел. Это их юрисдикция. Меня интересуете непосредственно Вы.

– Я?.. – существо нервно заерзало в кресле, слишком торопливо отложило оливковую ветвь и подалось вперед, – Что конкретно Вам интересно, господин Инспектор?

– Для начала уточним, каким было основание для назначения Вас Богом этого мира?

– Это что, допрос? – гневно воскликнул Хозяин кабинета, – Я не позволю вам говорить со мной в таком оскорбительном тоне!

– То, что вы имеете право позволить себе или кому-либо еще, строго регламентировано нашей комиссией, – грубо оборвал его Инспектор, – Что послужило причиной для назначения Вас на эту должность?

– Вы забываетесь, но все же я отвечу, раз это так необходимо. Комиссия заметила мое рвение к работе и исключительную рассудительность. Паства, вверенная мне, ни разу… Что вы там пишете?

– Отмечаю Вашу излишнюю горделивость, – с вежливой улыбкой ответил Инспектор, – А это вполне может сойти за Грех. Продолжайте.

– Позвольте! Гордыня является Грехом, а я всего лишь…

– Я понял. Продолжим. Скажите, состоите ли Вы в браке?

– Не понимаю как это… – беседа стала приобретать неприятный характер, – Впрочем, не важно. Нет, я не женат. И никогда не был.

– Супруга отсутствует, – пробормотал Инспектор и коротко пометил это в записной книжке.

– Это ведь не является Грехом? – осторожно спросил Бог.

– Не является, – с все той же дежурной улыбкой ответил ему собеседник, – Близкие у Вас имеются? Друзья, возможно?

– Вся паства, вверенная мне в попечение…

– Так и запишем. Близких и друзей нет. Опишите подробнее, в каких случаях вы вмешиваетесь в мирские дела?

– Ну,… я… корректирую мотивы некоторых человеческих вождей.… Но только через посредников и с сугубо благими намерениями. Мне приходится, понимаете? Когда рождается человек, затевающий большую войну, мой долг остановить его, дабы спасти души праведников, – бегающим взглядом Бог пытался найти что-то, способное придать убедительность его словам.

– Угу. Злоупотребляет влиянием на паству. Скажите, Вы религиозен?

Вопрос застал его врасплох. Хозяин облачного кабинета закинул ногу на ногу, взял перо со стола, но тут же отбросил его. Затем подался вперед и с жаром заговорил:

– Ну конечно! Вера, то есть я хотел сказать… Искренняя уверенность в правильности своего дела, в непоколебимости Заветов столь же сильна, как и у любого моего праведника, не представляющего себя вне истинной Веры!

– Очень хорошо, – кивнул Инспектор, – Думаю, на этом наша короткая беседа может быть окончена.

Существо в кресле расслабилось, вновь взялось за изрядно истерзанную за время разговора оливковую ветвь и широко улыбнулось.

– Думаю все в порядке, Инспектор? Мне не нужны неприятности с Комиссией, вы это прекрасно понимаете. Так что, если я могу что-нибудь для Вас сделать, вы только намекните. В Раю есть лучшие вина, такие, каких вы не найдете более нигде. Или, возможно, Вы желаете осмотреть жизнь в миру? Я могу устроить небольшую экскурсию специально для Вас. Уверен, что результатом Вы останетесь довольны.

– В этом нет необходимости. Для Вашего осведомления, ознакомлю Вас с результатами моей проверки. Итак, Вы не женат. Близких, а так же друзей у Вас аналогично нет. Нельзя не отметить Ваше злоупотребление влиянием на паству, вызванную фанатичной религиозностью, непростительной для рассудительного руководителя. Коллеги отмечают у Вас излишнюю нервозность и периодические спонтанные вспышки гнева. Также, судя по обилию виноградников, Вам не чуждо увлечение вином на рабочем месте. Далее, в ходе проверки документов о поступивших за последнюю сотню лет молитвах и ответах на них, было выявлено хищение человеческого доверия в особо крупных размерах. А это уже тянет на нарушение нескольких Заповедей. Окончательные результаты будут переданы Вам со служебным ангелом после их тщательного анализа членами Комиссии. Однако я уже сейчас могу сказать, что ситуация, увы, складывается не в Вашу пользу. На лицо проявление крайнего непрофессионализма.

Существо в кресле замерло с широко распахнутыми глазами, оглушенное сокрушительной тирадой Инспектора. Впервые с момента заступления на должность возникла реальная перспектива лишиться места в Раю и удобного кабинета, собранного под заказ. Кресло Бога, столь желанное, начало стремительно таять, неспособное более держать на себе нынешнего владельца.

– Что же, на этом моя работа окончена. Желаю Вам всего наилучшего.

Инспектор поднялся, надел на голову нимб, поправил свои крылья и вышел из кабинета, оставив его Хозяина наедине со своими удручающими мыслями.

В этот же день, ближе к полуночи Бог созвал своих главных ангелов на внеочередное совещание. На повестке встал вопрос, как не лишиться теплых мест в облачном офисе.

– Ну что, господа небожители, вляпались мы. Комиссия, если мы ничего не предпримем, сместит меня. Слишком много нарушений Заповедей, еще и пару Грехов могут пришить, это уже как пить дать. Ваши предложения?

– Ситуация такова, – начало одно из крылатых созданий, – Ты не справился. А я в свое время говорил, если помнишь: «Сначала отчет, потом уже рви свой кусок». Ты меня не послушал. Я никаких Грехов не совершал, документация моя в порядке. Пантеон мой процветает, норму по грешникам выполняю.

– Ты что, птенец, несешь?! – закричал Бог, – Думаешь, когда за мной придут, я молчать стану? В порядке у него документация. Забыл, как я тебе помогал закрыть план по пастве? Или может пантеон твой самый безгрешный? Служители твои, вон, все в золоте, с головы до пят. Мне ничего не стоит намекнуть Комиссии, что в святых ты записал совсем не тех, кому там следовало бы находиться.

В кабинете Бога повисла гробовая тишина. Каждый вспоминал и подсчитывал, о скольких недосдачах было известно начальнику и как это может быть использовано.

– Что, притихли??? То-то же. Мы в одной ладье, как ни крути. Пойдет ко дну один, потянет и остальных. Всех зашлют вниз. Переродимся в нищих и будем гнить вместе со своей обожаемой паствой. Так что думать надо.

– А может быть нивелируем значение нашего вмешательства в жизнь мирян? – робко спросил один из небожителей. Он недавно получил свой нимб и вовсе не хотел с ним так скоро расставаться.

– И как это сделать? Прошлого не воротишь.

– Но можно поменять отношение Комиссии к пастве. Скажем, устроим что-то, показывающее врожденную жестокость людей.

– Хм.… А ведь это мысль. Предложения?

– Мученик, – донеслось с другого конца кабинета, – отправим посланника с мирной миссией, он наберет влияние среди мирян и, рано или поздно, это заметят их вожди. А там и до показательной жестокой казни недалеко.

– Точно! – воскликнул Бог, – Это выход! Тогда все наши действия в глазах Комиссии будут оправданы сдерживанием людской агрессии. Принцип малой крови, чтоб его. Значит так. Засылайте кого-нибудь, ненавязчиво внушите пастве, что это, дескать, Сын Мой. И пусть себе ходит, проповедует. Потом возьмем прокуратора покровожаднее, да и вложим ему мысль избавиться от смутьяна. За время, пока Комиссия копается с анализом архивов, все это и провернем.

– А кого посылать будем?

– Был же у вас зануда один. Как его там… Иешуа или что-то вроде того. Вот он пусть и отправляется. Рождается, как человек, чтобы чин чином и дальше по плану. Все согласны?

Собравшиеся ангелы закивали головами. Отблески от их начищенных до блеска нимбов заплясали в глазах Бога огоньками надежды.

– В таком случае, за работу. Составляйте план и не тяните. Все, совещание окончено. Всех благословляю на деяния.

Неделей позже, под мягким светом Звезды у человеческой женщины родился ребенок. Ребенок, которому была уготована поистине великая участь. Его ждала судьба Спасителя людей и ангелов, отправивших его в этот мир.

Они прилетят

– А ты точно уверен?

– Они прилетят!

Митька сказал это твердо, и в глазах его упрямо прыгали отблески костра. Костер был большим. Знали бы взрослые, выпороли, как пить дать. Но так надо. Ведь такой костер видно из космоса. В это верил Митька. А Сашка просто не спорил.

– А чего им сегодня-то лететь, не спится что-ль?

– Дурак ты Сашка, – отмахнулся мальчуган в длинной военной куртке. Куртка была отцовской и доставала ему почти до пяток. Брать ее было нельзя, но случай ведь особенный.

– Так ты объясни толком, чего обзываешься?

– Ладно тебе, не бурди. По радио сегодня передавали, что там дождь большой из ме-тео-ритов.

– Да где там-то?

– На Марсе, где еще.

– А-а-а… – неопределенно протянул Сашка и, насупившись, уставился в темное ночное небо. – Пустота. Ни зги не видно.

– Они прилетят, – словно оправдываясь, вновь проговорил Митька.

– Угу.

Вокруг слышалась лишь тихая возня неспящих букашек, да треск пламени, весело скачущего по свежим дровам, которые Сашка незаметно стащил из дедовского сарая.

– А почему сюда? – Сашке было очень неуютно сидеть ночью в поле, да еще и молча.

– Потому что наш костер видно из космоса, да и поле удобное для посадки.

Вдруг в небе замигали два огонька – зеленый и красный. Они медленно двигались по темному небосводу.

– Смотри!

– Вижу. Это просто самолет.

– Так, а мы что ждем?

– Они летают на тарелках. Самолеты в космосе не могут, мне папа рассказывал. Вот увидишь тарелку, тогда и кричи.

– Сам кричи, – вновь надулся Сашка, – И вообще это все неправда и нам попадет.

– Нет. Правда.

– А если не прилетят?

– Прилетят… – глухо отозвался Митька, – надо просто подождать. Они… Подкинь-ка лучше еще дров.

– Уже подкинул, кончились.

– Тогда ждем.

Ветер шелестел пышными августовскими кронами деревьев, принося с бескрайних полей душистый запах разнотравья. За холмом, в деревне, залаяла собака.

– Мить.

– А?

– А если нет?

– Не может быть такого. У них же там дождь этот, им надо спасаться. А у нас костер… Самый большой… Его даже из космоса видно.

– Ну, вдруг не прилетят?

– Тогда… тогда зачем все? Речка, наша деревня и мы с тобой? Зачем школа, город и учеба? Вообще все – зачем?

– Не знаю Митька. Может… просто так?..

Друзья замолчали. Сашка, потому что не знал, что сказать, а Митька, потому что пытался сглотнуть горький ком в горле.

– Давай только еще подождем, чтоб наверняка?

– Давай…

Пронзительные отблески костра перестали отражаться в потухших Митькиных глазах. Все было зря.

– Ладно, пошли домой.

Друзья поплелись домой, а пламя еще долго взывало к безмолвному черному небу, в котором захлебнулась и утонула маленькая искренняя Надежда.

С днем космонавтики

– Земля, я Метеор-1. К проверке оборудования в режиме аварийного отключения радиосообщения готов!

– Метеор-1, я Земля, – бесстрастно ответил голос в шлемофоне, – приступить к выполнению задачи. Через десять минут ждем вас в эфире. Как принял, Метеор-1?

– Принимаю тебя хорошо, Земля. Вас понял, есть приступить к выполнению!

Рука в толстой перчатке термоизолирующего скафандра космоплавателя перевела тумблер внешней связи в положение «Откл.». Тонкий луч радиовещания между синей планетой и крохотной скорлупой космического корабля оборвался.

– Ну что, Метеор-2, за работу? – сквозь визор шлема напарник космоплавателя не увидел, как тот подмигнул ему, – Давай, дуй на воздух, я пригляжу.

– Калитку за мной закрой, Метеор-1, – подыграл напарнику второй космонавт.

Створка герметичного люка с пищанием сервоприводов закрылась за спиной одного из «метеоров».

– Наружные системы видеонаблюдения в норме, – начался доклад по внутренней системе связи, – перехожу к визуальному осмотру двигательных частей.

– Понял, Метеор-2, наблюдаю на обзорных экранах твое неуклюжее барахтанье.

– Сам бы хоть раз сюда вылез. А то по позывному первый ты, а как что-нибудь снаружи посмотреть, вылезаю я, – возмутился космонавт.

– Ты ближе к шлюзу сидишь, – парировал космолетчик, – к тому же я пилот.

– Вечно ты со своими отмазками, Метеор-1, – картинно вздохнул его напарник, – двигательные узлы в норме, внешних повреждений не наблюдаю, регулировщики траектории работают в штатном режиме.

– Отчет принял, Метеор-2, а теперь – внутрь.

– Знаешь, я тут подумал и понял, почему в космонавты берут так мало людей, – Метеор завис в пространстве, держась за поручень на обшивке корабля. – Не из-за здоровья. У меня таких как мы, здоровых друзей, которые грезят полетами, с пол роты наберется, – он вытянул ноги так, что они будто бы стояли огромными столбами на поверхности планеты внизу. Метеор представил себя всесильным Атлантом, удерживающим небесную твердь на плечах.

Он посмотрел назад, на бесконечное число световых лет черной материи Мироздания с бесчисленными звездами и планетами и понял, что быть земным Атлантом – занятие не из легких.

– Ты может и не заметил, не вылезал же ни разу, но сверху, понимаешь ли, не видно ни границ стран, ни партий политических, ни того, какого цвета люди там, на Земле.

– Опасные слова говоришь, Метеор-2, я-то тебя слушаю, но так, на всякий случай, предупреждаю.

– Да черт с ними. Образно говоря, какую власть над нами с тобой имеют те люди внизу? Никакой. Вот абсолютно. Они отсюда вовсе не властители мира, потому что только здесь видно, что понятия «Страна такая-то» и «Планета Земля» имеют очень мало общего с понятием… – космонавт потянулся рукой к далекой яркой звезде где-то в глубинах первозданного космоса, – …с понятием «Целый мир». И это не выветривается с посадкой. Это ощущение и мировоззрение остается навсегда. Но такой образ мыслей гражданина для любого государства – штука опасная. Так что не пустят страны людей покорять звездные джунгли, игра свеч не стоит.

– Я вижу, ты получил свободу, о которой мечтал? – совершенно серьезно спросил Метеор-1.

– Думаю да, – ответил ему напарник.

– Как бы то на самом деле не было, – вскинулся космонавт, – без рабочих мест мы с тобой точно не останемся. Давай уже на борт, – весело поторопил его Метеор-1, – у тебя баллон с кислородом не резиновый.

Крохотная голубая планетка, незначительная крошка на необъятной черной скатерти Вселенной, бороздила просторы космоса, храбро ныряя в омут Мироздания. А вслед за ней, на орбите, неслась тонкая скорлупка космического корабля, совершенно не годящаяся для путешествий, отгораживая от мира двух астролетчиков, которые начали что-то понимать.

– Земля, я Метеор-1, как слышите меня? – нить радиосвязи вновь протянулась от корабля к планете.

– Метеор-1, я Земля, слышу вас хорошо. Доложить о результатах проверок.

– Повреждений не обнаружено, все системы функционируют нормально.

– Вас понял, Метеор-1, продолжать плановый полет.

– Есть продолжать…

– Кстати, Метеор-1, – голос из шлемофона прервал космолетчика, – у нас уже первый час ночи. Так что с праздником, Метеор!

– С каким? – непонимающе спросил космолетчик.

– Вот ты даешь, с профессиональным. Уже 12 апреля. С Днем Космонавтики!

– Спасибо, Земля, – искренне ответил Метеор-1, – а мы и забыли тут совсем.

– Ничего, бывает, Метеор. Приступить к выполнению задачи. Конец связи.

Заяц

В берлоге было темно. Свет падал лишь через наспех прорытое слуховое окошко, едва освещая поникшего Медведя. Его морда была вся в глубоких порезах, на землю с нее тоненькой струйкой лилась кровь. Вокруг него стояли два Волка и один Шакал.

– Я еще раз задам тебе этот вопрос, – наклонился Шакал над Медведем. – Признаешься ли ты в том, что работаешь на зайцев, зверей, из-за которых в нашем Лесу одни беды?

– Но я ведь только мед хранил, мне его на зиму…

– Заткнись! – Шакал со всей силы полоснул когтями по морде Медведя. – Укрывание меда в личных интересах уже косвенно доказывает твою вину. Ты не отвертишься.

– Так я же один, кто ест мед в лесу, – слабо просипел Медведь.

– Один? Собственник, значит? Хорошо-хорошо, так Льву и передам. Волки, поработайте пока с ним.

Шакал выбрался на воздух, чтобы немного продохнуть от запаха крови. Пока его уважаемые коллеги, санитары Леса, выполняли свой долг, можно было немного расслабиться. Шакал отрыл спрятанный неподалеку кисет с жевательным табаком. Он выменял его у селян на оленя, который повадился царапать рогами на деревьях фразы, порочащие Льва. Противная на вкус жвачка привычно расслабила.

"Молодцы эти селяне. С удовольствием бы среди них поселился", – побаловал себя мыслью Шакал. Его момент наслаждения прервал Волк, высунувшийся из берлоги.

– Готов он, господин Шакал. К плодотворному сотрудничеству, – на этих словах он хищно оскалился.

"Дуболом, – с отвращением подумал Шакал, незаметно сплевывая табак. – И с кем мне только приходиться работать".

Медведь сидел на том же месте. Но его морда уже почти касалась лужи крови, разлитой на земляном полу. Она уже даже не впитывалась в почву.

– Ну что, Медведь, тебе разъяснили серьезность положения? Ты – самый настоящий Заяц. Я тебе настоятельно рекомендую это признать. А то ведь, сам понимаешь, у тебя Медведица, медвежатки. Мне очень не хотелось бы отдавать их Волкам.

– Кха-кха…хор…хорошо.

Лес огласил вопль Петуха, созывающего всех зверей на общее собрание. Петух был полноправным жителем Леса, все его родственники всегда жили только в Лесу. Так говорил Лев. Зверей, которые в этом сомневались, давно уже никто не видел. На огромной поляне собрался весь лесной народ. Хорьки, белки, мыши, зяблики, перепела… Все гудели, обсуждая сегодняшнее событие. Шакал окинул поляну своим строгим взором.

"М-да, – подумал он, – что-то мы перестарались. Из зверей никого выше хорька не осталось. Ну и ладно, зато все одинаковые".

На небольшой холм вывели Медведя. Шакал начал свою речь.

– Граждане Леса! Медведь, наш соотечественник, оказался не тем, кем мы его считали. Он лишь притворялся Медведем все это время. На самом деле под бурой шкурой скрывается Заяц!

Толпа охнула.

– В его берлоге были обнаружены сокрытые залежи меда. А так же целый склад запрещенной моркови и капусты! Предатель, однако, во всем сознался и признал свою вину перед народом Леса.

Волки, поддерживающие Медведя, пнули его по знаку Шакала. Медведь встрепенулся и хрипло сказал:

– Уважаемые граждане Леса. Я – Заяц. Моя мать и мой отец были зайцами. Также я получал мед от селян и всячески с ними сотрудничал. Я действовал против Льва и хотел его скорейшей смерти.

Толпа завопила. Повсюду послышались яростные проклятия и возгласы "Сжечь его!", "Завалить камнями и пусть подыхает!". Шакал, подождав, пока звери вдоволь насытятся обвинениями, призвал к порядку.

– Я понимаю ваш гнев. Но этот Заяц сознался во всем. Поэтому, наш суд смягчил ему наказание и приговорил к быстрой смерти через расстрел. Внимание сюда, мы совершим правосудие при помощи "ружья". Это новое изобретение Льва, которое разработано и произведено полностью в Лесу. Оно не имеет аналогов в мире…

На казни не было лишь Медведицы. Когда раздался звук выстрела, она прижала медвежат к себе еще сильнее, чтобы они не услышали грохота. В глазах ее стояли слезы, а в груди зрела всепоглощающая ярость.

Случай в хлеву

Грузный папа-бык улегся на свежую ароматную солому в хлеву, окружив себя молодыми бычками. Он обвел подслеповатым взором колченогую молодежь, готовую внимать каждому его мудрому слову и начал.

– Когда я был молод, взор мой был ясен, а слух остр, мы еще не жили в этом хлеву. У нас не было Хозяина, и паслись мы на тех лугах, на которых трава была самой зеленой и сочной в округе. Никто не мог помешать нашему вольному стаду…

Молодые бычки затаили дыхание и слушали, растопырив смешные уши, чтобы не пропустить ни единого слова.

– … такая была жизнь у нашего великого и гордого народа быков. В нашей крови кипела воля и свобода. Словом, паскудное было время.

– Папа-бык! – спросил недоуменно бычок. – Отчего же ты так говоришь? Разве не лучше это было, чем сейчас?

Папа-бык удивленно посмотрел на отпрыска. Морда его вмиг превратилась в сталь, из пасти вырвалась пена. Он тяжело поднялся и грохнул копытом о прогнивший дощатый пол. Мама-корова, завидев это, охнула и, причитая, отбежала в другой конец холодного хлева.

– Да что ты знаешь о той жизни, малец! – взревел папа-бык. – Ты никогда не знал страха перед волками, не знал счастья, когда тебя хвалит Хозяин. Ты родился в хлеву благодаря тому, что МЫ позволили Хозяину властвовать над нами!

– Так чем же бескрайние луга были хуже нашего холодного хлева? Почему жить, зная, что Хозяин спускает шкуру самым сильным, лучше, чем свободно пастись крупным стадом?

– Молчать! Ты – никто! Как ты смеешь говорить такое! Хлев – это твой дом, и должно любить его нашим большим бычьим сердцем. Мы обязаны гордиться тем, какие мы, быки, сильные. Обязаны гордиться нашим Хозяином. Это наш священный долг!

Бычок поднялся на окрепших лапах, расправил плечи, вздернул морду и вызовом ответил:

– Не Хозяин сделал нас быками. И не из хлева произошли быки!

Понемногу взволнованный хлев успокоился и уснул. А с утра Хозяин забрал самого сильного и умного бычка. Он отвел его на скотобойню, а на полученные деньги купил жене новое платье. И с тех пор внутри старого разваливающегося хлева красовалась надпись, написанная папой-быком:

«Сильный Хозяин – сильный хлев».

Ошибка

"Год назад в моем государстве ввели лицензии на убийства. Едва лишь тебе исполняется 21 год, ты можешь, в соответствии с законом, безнаказанно убить от 1 до 50 человек любым интересным тебе способом. Главное, в день своего рождения назвать точное число инспектору, который обязательно выйдет на связь.

И, думаешь, мир погряз в анархии? Ничего подобного. Я слышал о вспышках насилия на востоке страны, однако это быстро прекратилось. С тех пор у каждого в доме стало висеть ружье, а на прогулки люди стали брать холодное оружие. И все, желающих нарваться на нож или пулю из за своих амбиций, поубавилось. Какие-то умельцы даже приноровились делать компактные тротиловые шашки с датчиками сердечного ритма. Стоит застрелить человека как… от нападавшего остаётся малоприятная субстанция из костей и мяса.

Хотя одно отличие от прошлых лет все же есть. Мелкая преступность почти сошла на нет. Перестреляли друг друга за год. Так, обласканная второсортными антиутопистами идея общества с узаконенным самосудом, ничего, в сущности, не изменила. Только прибавилось шуточек из серии “Однажды доведёт начальник – застрелю”. По крайней мере, у меня в офисе.

Когда инспектор навестил меня с ожидаемым вопросом, я давно обдумал все наперёд. Моё число было шансом, планом отхода в случае, когда с четырёх сторон будет окружать вражда рутинного ада.

– Итак, какое количество убийств вы совершите с данного момента до завершения вашей жизни? – спросил он.

– Одно, – ответил я и указал на дверь. Его удивление меня мало занимало.

Сейчас передо мной лежит пистолет. Я, честно, не имею ни малейшего понятия, что это за модель. Ты сейчас подумаешь, что в стране, где можно убивать друг друга, все нянчятся со стволами, как с детьми. Может быть. Мне плевать на это. Я решаюсь на единственное в своей жизни разрешённое убийство.

Сердце бьется медленно и редко. От каждого удара по грудной клетке разносится вибрирущее эхо. Оно резонирует с вязкой тоской в душе и сотрясает организм.

От легких по телу разносятся будто не молекулы кислорода, а маленькие остроугольные колючки. Они слипаются в несуразный комок и подступают к горлу. С каждым вдохом воздух словно проваливается вниз под собственной неожиданной тяжестью и давит, давит всей своей необратимой правдой на душу. А она все треплется, как на ветру. Верит и надеется, однако еще один вдох, и порывы ее все слабее.

Вдох, другой и еще один. На душу мягко опускается неприподъемная, как наковальня, решимость.

В мире, где бы так прижился герой с моральным выбором, основанном на пресловутой лицензии, балом правит рутина. Скука. И абсолютная тоска.

Я такой серый персонаж, что это единственный текст, где я могу быть на первом плане. Фу. Убил бы на месте…”

выстрел

Тело сползает со стула.

Электронное письмо адресованное другу по переписке на другом конце мира начало загружаться на сервер для отправки.

Ошибка загрузки. Повторить операцию?

Имитация

– Тренажер, активация

– Назовите личные данные

– Штабс-капитан Юрий Сергеев

– Выберете параметры

Говорят, у этого колченогого механизма значительно повысили показатели скорости и быстроты реакции, так что, пожалуй, больше одного соперника на первый бой брать не стоит.

– Имитация одного противника

– Уровень сложности?

– Высокая подготовка, – нельзя терять форму, не то сейчас время.

– Принято. Количество противников в имитации: один. Уровень сложности: третий.

Человекоподобный робот со множеством суставов и сочленений плавно отошел на нужную дистанцию и встал в боксерскую стойку. «Раньше он начинал, как истукан», – подумалось мне. Настенный динамик произнес:

– Раунд первый. Начали.

Противный сигнал известил о начале схватки и мой механический противник пришел в движение. Однако он не ринулся напролом, как я рассчитывал, а мягко двинулся боком по кругу, демонстрируя хорошую отладку навороченной гидравлики. «Ну что ж, будь по-твоему».

Я приставными шагами перенял его траекторию и начал постепенно сокращать дистанцию. Шаг, еще, еще один. В ногах легкость, руки расслаблены. Но как плеть, готовая к выпаду.

Я оружие, занесенный над головой кнут, натянутый до предела лук. Дистанция короче, короче, короче. Боевое танго начинаю не я.

Удар. Прямой удар попадает мне в перчатку, на полусогнутых ногах пропускаю над головой следующий за ним боковой и бью в открытый торс. Хрясь, сработал датчик ребра. Пытаюсь зайти за спину, но оппонент резво оборачивается, и я рву дистанцию. Двоечка мгновенно блокируется, но на то и расчет. Боковым попадаю в незащищенный висок, но допускаю ошибку – раскрываюсь. Мощный правый хук и сразу апперкот заставляют удлинить дистанцию. «Черт, он не так то и прост». В пьянящем танце ближней схватки совсем забываю про ноги и получаю хлесткий лоукик по передней ноге. Намеренно отступаю еще чуть дальше и подхватываю маваши в торс с одновременным шагом в сторону.

Врезаюсь телом в противника, делаю подсечку и валюсь на пол, изворачиваясь для болевого приема. Ахиллесова пята у него там же, где и у нас. Фиксирую рывком ногу тренажера и выворачиваю стопу в неестественное положение. Хруст. Датчик сухожилий. Порваны. Рывком вскакиваю на ноги, едва не упав обратно от боли. Тело подо мной тоже встает, но гораздо медленнее – имитация кратковременного болевого шока. Обхватываю резино-пластиковую голову и с коротким заносом впечатываю правое колено ему в переносицу.

– Потеря сознания противника. Нокаут. Желаете повторить поединок? – беспристрастный динамик мгновенно считал данные с датчиков тренажера, не дав насладиться вкусом победы.

– Нет, железяка. Сегодня я просто мимо проходил.

– Ваш ответ расценен как отрицательный. Удачного дня, сэр.

– Ночь уж на дворе, Джарвис недоделанный. Ладно, бывай, – я хлопнул по плечу замершего неактивного робота, который еще пару минут назад пытался уложить меня на лопатки.

Дверь тренировочного зала плавно задвинулась за моей спиной.

Вирт-капсула раскрылась, подчиняясь команде извне.

– Юра, ваши пробные пятнадцать минут закончились. Вы покупать будете? – пухловатый еврей в деловом костюме-тройке нетерпеливо переводил взгляд с часов на возможного покупателя. – Вы не единственный мой клиент на сегодня.

В глазах бывшего военного светилась надежда и детский восторг, с которым каждый ребенок раскрывает подарок под новогодней елкой. Нечасто увидишь подобное, особенно у закаленных службой в армии людей.

– Я подтверждаю покупку.

– Отлично, – засуетился чернявенький колобок с портфелем в толстых руках, – просто замечательно. Уверен, вы ничуть не пожалеете. Только подпишите документы, и вирт-капсула ваша.

– Бумагами пусть займется мой юрист, – отмахнулся отставной штабс-лейтенант. – Вы лучше мне закачайте в эту штуковину тот боевой симулятор, мне понравилось.

– Непременно! Все это уже установлено. Так же вам доступны десятки самых разных…

– Да-да, спасибо. Я разберусь. А теперь прошу оставить меня, – такая суета от одного человека могла вызвать раздражение у кого угодно.

– Как пожелаете, я свяжусь с вами, чтобы подтвердить сделку, а пока меня ждут дела. До свидания.

Хлипкая дверь захлопнулась. В маленькой комнате холостяка теперь большую часть занимала капсула полного погружения в виртуальную реальность. В квартирке остался лишь неподвижный военный в инвалидом кресле и молчаливый медбрат Александр, услуги которого покрывала пенсия нанимателя.

– Ну-ка, подсоби, – медицинский работник подхватил полностью парализованного Юрия под руки и осторожно уложил в теплое ложе купленного агрегата.

– Какую из программ вам запустить?

– Давай на твой выбор. Любую, где я смогу ходить и двигать руками, Саш.

Стенка капсулы закрылась, унося счастливого человека в идеальный мир его фантазий…

Имитируя жизнь.

Притча о двух койотах

Тяжелое уханье артиллерии давно перестало нарушать тишину, а вспышки взрывов угасли в низких тяжелых облаках бескрайней степи. Первое отделение девяносто второй роты, отбившееся от арьергарда, спешно нагоняло его по примерным координатам. Радиосвязи не было, и бронетранспортер рвался вперед, перемешивая мерзлую землю с тонким слоем свежевыпавшего снега. На броне, непрерывно смотря в бинокль в попытке рассмотреть потенциальную опасность, сидел Сержант. Компанию ему составлял немолодой пулеметчик, тоже рыскающий взглядом по округе. Пальцами он невольно отбивал дерганный ритм, постукивая по кромке открытого люка.

Когда вдалеке замаячили немногочисленные куполы юрт, мехвод сбавил скорость.

– Товарищ командир, поселение.

– Вижу. Двигай аккуратно, может не гражданские. Наводчик, влево пятьдесят, дистанция двести, белое строение. Огонь по команде.

– Так точно, товарищ сержант.

Башня со спаренным пулеметом повернулась в нужном направлении. Дальше все ехали в гробовой тишине.

Едва бронетранспортер приблизился к поселению на достаточное расстояние, как навстречу выбежал парень, размахивая грязно-белым полотенцем. Это была обычная стоянка кочевников.

– Двое со мной, один на часы, остальные головы не показывайте. Надо узнать, может здесь проходил наш арьергард. Тогда в два счета нагоним, – распределил задачи Сержант.

Схватив паренька за плечо, Сержант повел его впереди себя. Живой человек гораздо лучше гарантирует мир, чем грязная тряпка. Поселение появилось здесь недавно, на это указывали огромные тюки со скарбом, которые спешно разворачивали местные. Некоторые юрты стояли в полуразобранном виде, а женщины набивали их свежим войлоком. Никто не обращал внимания на солдат до тех пор, пока они не проходили мимо. Стоило Сержанту с его людьми пройти дальше, как все тут же бросали работу и смотрели в спины бойцам настороженным взглядом. Так смотреть могут только коренные жители степи – зорко, на вид расслабленно, но внимательно, чтобы в любой момент либо сорваться и побежать, либо стремительно атаковать. Так смотрят на чужаков дикие кошки. В равной степени готовый и к бегству, и к последнему бою.

Шествие солдат окончилось у большой юрты, из которой, навстречу неожиданным гостям, вышел старик, одетый в теплое дэли, подпоясанное строгим кушаком.

– Приветствую, воины. Прежде, чем вы скажете то, зачем пришли, я приглашаю вас в свой дом. Не откажите старику в гостеприимстве.

– Стоять здесь. Если что, пробивайтесь к нашим, они поддержат огнем, – скомандовал Сержант своим и кивнул старику. – Веди.

Вслед за хозяином юрты, Сержант зашел внутрь. Его сразу же обдало жаром – посреди помещения горел очаг, над которым висел большой котел. Неловко переступая грязными сапогами по войлочному ковру, солдат проследовал за стариком к огню. Изнутри юрта была вышита национальными орнаментами, потемневшими от времени.

– Садись, воин, – старик указал на ковер у очага, – говорить будем.

– Мне нужно знать, проходил ли… – начал было Сержант, но старик замахал руками, прервав его.

– Всему свое время, – с этими словами он зачерпнул из котла пиалу чая и двумя руками протянул ее гостю.

Решив, что если бы его хотели умертвить, то избрали бы более простой способ, Сержант осторожно пригубил напиток.

– Я знаю, с чем ты пришел, воин, – начал старик. – Все вы приходите за одним и тем же. Я вижу в твоих глазах готовность убить. Твоя душа источает яд злых духов, что забрали ее себе. Они подчинили много людей в наше время, стравливая их друг с другом по своей воле. Люди убивают людей вместо того, чтобы просто жить. Я же не хочу иметь к этому никакого отношения.

– Твой народ воюет, а братья гибнут. Ты сидишь здесь и пьешь чай, рассказывая мне о высокой морали. Не слишком походит на пример для подражания. Не останется вот никого, что будешь делать?

– Как и всегда, кочевать, – улыбнулся хозяин юрты. – Скитаться по степи, пока прах мой не станет ее землей, а дух не растворится в ее ветре.

– Мне не нужны твои рассуждения, старик, – раздраженно сказал Сержант, – если ты знаешь, зачем я пришел, то не тяни, выкладывай.

– Ты хочешь знать, видел ли я твоих собратьев и в какую сторону они направились. Мы поговорим об этом, но лишь после того, как я расскажу тебе одну притчу. После этого, ты будешь вправе потребовать от меня все, что мне ведомо.

– Будь по твоему, старик, – информация об остальных войсках могла очень помочь Сержанту.

– Что же, тогда слушай внимательно. Это притча о двух койотах.

"Однажды, в неглубокой старой норе, ощенилась истощенная самка койота. Она была настолько слаба, что выводок получился всего в пять щенят. В попытке прокормить потомство, она выползла из норы, оставив щенят одних. Но ослабевшему койоту трудно охотиться в степи, и она ничего не смогла поймать. Когда она возвращалась назад, ей встретилась стая волков, тоже голодных и не ловивших ничего несколько дней. В тот день мать так и не вернулась к своим щенятам.

Выводку суждено было погибнуть от холода и голода, но, вопреки судьбе, двое выжили, питаясь своими братьями. Тяжело им пришлось. Лишь хитростью, притворством и быстрыми лапами они добывали себе пищу. До тех пор, пока это было необходимо, они держались вместе, но настал момент, когда дичи в округе стало совсем мало и им пришлось разойтись в разные стороны. Один койот ушёл на восток необъятной степи, второй избрал своими угодьями запад.

Долгие годы они охотились и выживали порознь, не ведая ничего друг о друге. Шло время и хитрые братья койоты решили стать вождями племён. Тот, что ушёл на восток, пристал к племени медведей и стал их предводителем, оказавшись в нужное время в нужном месте. Койот, который ушёл на восток, обрел дом среди стаи волков. Хитростью и обманом он стал во главе их народа.

И вот однажды степь стала слишком тесной для народов востока и запада. Еды не хватало, и пришло время, когда из пищи осталась лишь куча необглоданных костей. Находилась она точно между владений народов медведей и волков. Тогда койоты, которые оба были падки до этих костей, затаили обиду друг на друга. Громкими речами и лозунгами, они сподвигли свои народы на битву.

Посреди степи, что раньше казалась бескрайней, медведи и волки сошлись в кровопролитной битве. Весь долгий день они сражались друг с другом, но никто так и не одержал победы. Тогда койоты вновь пришли к своим племенам и убедили их драться ночью. Опять могучие звери пошли в бой, оглашая ревом звездную ночь. Битва под Луной продолжалась до самого рассвета. Однако когда взошло солнце, оказалось, что великие армии перебиты.

Перешагивая через тела павших, обнюхивая трупы собратьев, встретились два койота. И никого не осталось больше в степи. В тот день койоты разделили кучу костей, пополнив её костьми погибших. Они наелись досыта. Насытились так, как никогда до этого. А затем они вновь разошлись, ведь больше поживиться было нечем.

Один вновь ушёл на запад, второй – на восток, искать новый народ, который можно было бы возглавить…"

Глаза старика хитро, с пронзительным прищуром смотрели на Сержанта, сверкая бликами от костра.

– А вот теперь, воин, задавай вопросы. Знаю, у тебя их достаточно…

Когда Сержант откинул полог юрты и вышел на улицу, уже начало постепенно темнеть. Облака налились сизым свинцом, навалившись на степь своей безысходной тяжестью. Двое рядовых, изрядно измотанные постоянной бдительностью, как вкопанные стояли у входа, готовые дать отпор любому противнику.

– Здесь все, – бросил Сержант, – возвращаемся. Пора ехать.

Никто не провожал бойцов на обратном пути. Лишь цепкие взгляды местных вновь на миг останавливались на их военной форме и скользили дальше. Чужаки уходили, не причинив вреда. Теперь они мало кого занимали, селение вновь принялось за работу, ведь до ночи оставалось не так много времени.

– Они ушли сразу на пункт сбора, – сказал Сержант мехводу. – Бери левее и иди согласно карте.

Бронетранспортер взревел многосильным двигателем и тяжело тронулся, проминая грунт массивными колесами. Словно стальной медведь, проснувшийся ото спячки, он набирал скорость, оставляя позади стоянку кочевников.

Когда место недавней остановки исчезло из виду, Сержант дал команду остановиться.

– Значит так, бойцы, – обратился он к своему отделению, – направление движения знаете. Когда выйдете на точку, перейдете под командование командира взвода. А на меня… Доносите на меня по всем правилам, ребята. Ну все это к чертям.

С этими словами Сержант спрыгнул с брони, поправил автомат на плече и зашагал в сторону от места, куда ему было приказано направляться. Прочь от своего отделения. В самое сердце степи.

– Командир, не дури! – крикнул ему в спину пулеметчик.

Лязгнул затвор, Сержант остановился. Спиной он чувствовал, как хищное дуло пулемета Калашникова смотрит в его сторону. С такого расстояния промахнуться невозможно. И никто не осудит солдат, покончивших с дезертиром в военное время. Прошла секунда, за ней вторая. По каплям, словно воск со свечи, стекали они в бездну, растягивая свою длительность до бесконечности. Ничего не происходило. Тогда Сержант сделал шаг вперед. Возвращаться уже было нельзя, он чувствовал это так же явно, как ощущал холодный ветер, бросающий в лицо колючие кристаллы льда. Он сделал второй шаг.

За ним последовал еще один, и еще. Медленно, не оборачиваясь на замершее отделение, словно это могло навсегда все разрушить, он продолжал идти. Тяжелой медвежьей поступью он удалялся от бронетранспортера под прицелом у пулеметчика, который не мог нажать на спуск. Лишь когда двигатель позади него взревел, машина тронулась с места и понемногу начала затихать где-то вдали, Сержант позволил себе обернуться.

Темное небо озарилось росчерками ракет. Смертоносные иглы, готовые пронзить и разорвать в клочья неприятеля, грузно заходили на свой стремительный бросок. Невозможно было понять, откуда и кем совершены пуски. Ракеты взвились в воздух сразу отовсюду. Сержант дернулся было бежать – быстрее, догнать своих, предупредить, выстроить оборону, держаться, что есть сил! Но в тот же миг одернул себя. Это была уже не его битва под Луной.

Глухо стукнул автомат, упав на землю. Тихо лязгнула о цевье каска. И неслышно, словно осенние листья, опали знаки отличия, размалеванные цветными флагами. Сержант повернулся и продолжил идти, пока прах его не стал степной землей, а дух не растворился в ее ветре…

От автора:

Большое спасибо за прочтение. Надеюсь, что у меня получилось взбудоражить в тебе те эмоции, которые были заложены в этих историях. В моей Каморке регулярно выходят небольшие повести, рассказы, аудиокниги и романы (пока что всего один, но звучит круто, согласись). Так что я приглашаю тебя в мое сообщество «Каморка писателя» Вконтакте, где всегда найдется, что почитать!