Денис Килесов
Горькая полынь

Остановка, домик и картошка

Пузатый пазик чихнул, прокашлялся и, дрогнув всем своим великовозрастным кузовом, тронулся. Дима посмотрел вслед неизменному сельскому транспорту, который, выгрузив пассажиров на остановке последнего по маршруту села, поехал обратно в город. Вскоре он исчез в клубах дорожной пыли, а затем и вовсе, скрылся за поворотом. Дима вдохнул полную грудь особого, деревенского воздуха, и медленно выдохнул, наслаждаясь каждым ощущением. Сильно пахло свежескошенной крапивой и полынью, отчего воздух был сладкий, терпкий и влажный. Погода выдалась по-настоящему летняя. Над потрескавшимся асфальтом дрожало легкое марево, в цветущей траве юрко сновали маленькие ящерки, а тишина нарушалась лишь низким жужжанием трудолюбивых шмелей в своих полосатых одежонках, да стаей непоседливых воробьев, скачущих тут и там. Высокое нежное небо игриво отрывало пучками небольшие облака от хмурившейся вдалеке угрюмой тучи, будто разбрасывая сахарную вату.

Парнишка семнадцати лет ловко подхватил старый школьный портфель с вещами и, чуть ли не вприпрыжку от внезапно нахлынувшей на него детской радости, пошел по дороге к своей небольшой деревеньке. На ум пришла песенка из мультика «Чиполино», и она тут же превратилась в веселый свист. «Эхх, наконец-то родная Беневка, – подумалось Диме, – в последний раз приезжаю таким, какой я сейчас. Осенью уже поступление, переезд в другой город, новая жизнь, которая пока пугает своей загадочностью. Надо все запомнить. Этот воздух, эти поля, покосившиеся старые домики и накренившиеся фонарные столбы, скрывшиеся среди пышущих зеленью деревьев. Родной двор, в конце концов».

За этими мыслями наш герой чуть не пропустил, как из густых зарослей дикой вишни и уже не менее дикого каштана, вынырнул сначала палисадник, огороженный низеньким заборчиком, с облупившейся на нем синей краской, а затем и невзрачная избушка с новенькой номерной табличкой. На секунду Дима замер, прислушиваясь к чувствам внутри. Умиротворение и спокойствие, сменившее недавнюю радость – все, как и должно быть. Калитка с задорным скрипом отворилась и он, наконец, оказался дома. На звук шагов дверь в сени распахнулась, и из нее, смешно семеня ногами в старых тапочках, выбежала старушка в застиранном темно-фиолетовом переднике, салатовой безрукавке с рисунком сиамского кота и бежевых штанах с растянутыми коленями.

– Бабушка!

– Митенька, внучок ты мой! – ответила на объятия старушка, но тут же слегка отстранилась, осматривая внука. – Вырос-то как, куда ж еще-то?

Дима, он же Митька, теперь мы будем называть его именно так, счастливо рассмеялся. Между двумя близкими людьми завязалась обычная для таких встреч беседа. Наверное, бабушка налетела на него с расспросами об учебе, родителях и успехах в музыке, а лучезарно улыбающийся белобрысый внук с радостью отвечал на порой повторяющиеся вопросы, наслаждаясь сладким моментом. За стихающей, но непрекращающейся ни на секунду речушкой беседы, подошло время обеденной трапезы. В большой комнате, под напряженное пыхтение юноши, возник добротный дубовый стол с праздничной белой скатертью. Едва Митька уселся на диван, как пришло время удивляться количеству съестного, молниеносно появляющегося перед ним.

На узкой и длинной тарелочке в виде морского осетра, промасленными ломтиками расположилась сочная селедка, чуть укрывшись тонкими кольцами репчатого лука. На отдельном блюде щекотала ноздри душистым ароматом чеснока «еврейская закуска» из сыра и домашней сметаны. К ней естественно прилагались три куска упругого и мягкого черного хлеба. Основным блюдом выступила жареная картошка с золотистой, даже немного оранжевой, корочкой, посыпанная сверху укропом. Крынка сметаны и кружка крепкого ягодного чая довершили картину идеального деревенского обеда.

Ну что, проголодался, Читатель? Что же, не буду мучать нашего героя, бродя вокруг обеденного стола и записывая все в мельчайших подробностях. Лучше отложу верный блокнот и посмотрю, что же будет дальше.

Как Митька с памятником разговаривал, а Сашка бури испугался

Ах вот же она! Наконец, я нащупал в кармане ручку. Пришло время поторопиться, Митька зачем-то взял велосипед и покатил в лес.

Разлившаяся в воздухе ватная тишина, изнемогающая от полуденного солнца, лениво разрезалась бойким поскрипыванием педалей старенького велосипеда «Школьник». Если бы не белая, местами протертая, кепка, то из дома бы парень и носа не высунул, такая была жара. То сужаясь, переходя в канавы, то опять расширяясь, дорога вышла к маленькой развилке. Прямо она уходила вглубь селения. Там стояла синяя коробка здания магазина номер девять, засыпушки остальных жителей и, самое главное, дома его приятелей. Глуповатого, но верного и надежного Ромки и закадычного друга Сашки, с которым они никогда не сходились характерами, но дружили вот уже двенадцать лет.

«С ними обязательно надо повидаться, но потом, ведь сегодня есть дела поважнее», – решил Митька и крутанул руль вправо. А справа… О, а справа в мрачной и торжественной тени высоких и старых, как сама Беневка, елей, рядом с тропкой, уходящей к заливным лугам, стоял памятник Неизвестному Солдату. Выкрашенная в голубой цвет огромная статная фигура советского солдата с ППШ, преклонившего колено, будто следила исподлобья за каждым человеком, проходящим мимо. Воин застыл в поклоне родной земле, вызывая трепет и уважение у всех, кто ловил на себе его строгий взор.

«Это я!» – изо всех сил подумал Митька, обращаясь к неподвижному собеседнику.

Солдат безмолвно окинул нашего героя суровым взглядом, узнал в нем того мальчишку, который не раз разбивал коленки, падая с велосипеда на дороге, и так же молча произнес: «Проходи».

Разумеется, мы не узнаем, был ли этот мысленный диалог на самом деле, но отчего-то хочется верить, что все это не выдумка моего воображения, ведь взгляд памятника действительно строгий и задумчивый, пробирающий до холода по спине. Но, несмотря на наши с вами, а может и только мои колебания, велосипедист, получив разрешение, свернул на земляную тропку, вертлявой змеей уходившую к склону. Сухие колоски трав покалывали голые ноги, но нахохлившаяся крапива так и не смогла дотянуться до проехавшего человека своими мохнатыми лапами.

Внезапно и без того чахлая тропа окончательно потерялась среди полыни и осоки, отчего железный конь с ездоком проехал еще пару метров и остановился, распугав стайку нежно-салатовых бабочек. Митька замер, очарованный открывшимися ему просторами. Насколько хватало глаз, простиралось бесконечное поле, настоящее зелено-желтое, с красными и фиолетовыми вкраплениями море, колышущееся от устремляющегося вниз теплого ветра. Воспоминания теплой волной нахлынули на парня в красной футболке и клетчатой рубашонке без рукавов. Из омута памяти возник один из эпизодов беззаботного детства…

– Мить, может поедем уже, а? Мне мама опять завтра гулять не разрешит.

– Погоди, Санек. Красиво же.

– Красиво ему…А мне, вообще-то, холодно, – пробурчал себе под нос мальчишка с темными волосами, превратившимся в неаккуратный куст из-за сильного ветра.

Он недовольно посмотрел на друга, прихлопнул слепня, впившегося со всей жадностью в ногу, и продолжил ждать, хотя в душе боялся наступающей плохой погоды. К двум приятелям приближались черные, будто всадники Мордора, тучи. Их безудержными конями, так и рвущимися в бой, были взбешенные, взвинченные до яростного безумия порывы ветра. Короткими, но сильными ударами, они гнули высокие деревья. Стихия разыгралась не на шутку.

Стихия. Сколько ярких образов, толкований и смыслов скрыто за этим словом. Стихия – это само воплощение природы, призрачная рука Мироздания, которая ставит на место, возомнившее себя великим, человечество. Но для Митьки всегда было великим счастьем оказаться на улице в момент небольшой бури, скромного урагана или снежного бурана, которыми его край так редко одаривает природа. Началась эта буря внезапно. На небе, будто на мокром холсте художника появилось стремительно набухающее серое пятно. Огромные массивы ветра набросились на старые деревья, укрывающие Солдата, и принялись нещадно истязать их мощные кроны. Улица деревни испуганно сжалась и приготовилась потонуть в потоках бурлящей воды. Но не мог наш Митька уйти с такого ошеломляюще прекрасного представления. Он стоял посреди самой Жизни, воздев руки к темному небу и смеялся, поражаясь собственному восторгу и неподдельному счастью. Он вдруг всем своим естеством ощутил, что же такое быть живым.

– Ты чего смеешься? – с недоверием спросил Сашка.

– Ничего, Санек. Поехали ко мне, бабуля шарлотку испекла, – улыбнулся Митька, переполняясь той радостью, которую люди испытывают только тогда, когда в их жизни в первый и последний раз произошло чудесное событие, которое они ждут всю свою жизнь. И они поехали обратно. Завернули налево возле смотрящего на дорогу Солдата и спешно поставили велосипеды в сени и забежали в дом к Митькиной бабушке на шарлотку и горячий ягодный чай.

Да-а, здорово тогда было. Вдруг наш герой тряхнул копной светлых волос, отбрасывая наползающую ностальгию, и тронул педаль. Огромное поле внизу заканчивалось слева берегом полноводной реки, совершающей резкий поворот в этом месте, а от этого и образующей любимый рыбаками затон. Туда ехать смысла не было никакого, ведь кормить комаров не самая приятная затея, а вот взять чуть правее следовало бы – там начинался тот самый лес, в который так стремился попасть Митька. Велосипед тронулся и поехал вниз, забирая слегка правее.

И чего же он там забыл? Хоть убей, не помню, когда он туда ездил в последний раз. Хотя вы же знаете мальчишек, встанут рано утром и рванут куда подальше, на озеро Широкое, опасный для купания яр или этот лес. Не углядишь за ними.

Когда ковры-самолеты перестают летать

По кочкам, буеракам, да глубоким ямам, Митька доехал-таки куда хотел. Дорога была сделана трактором еще весной, но бурная и непокорная трава уже отвоевывала обратно выщербленную сухую землю, черпая силы из темного леса.

А лес, хотя нет, не так…Лес, огромным исполином возвышался над бренным миром, теряясь кронами своих старых деревьев где-то высоко-высоко. Он дышал. Вдыхая раскаленный воздух, он отдавал округе липкий прохладный ветер, в котором чувствовалась древняя мощь этого колосса. Жизнерадостное поле упиралось в первую линию темных древ. Их толстые стволы, обвитые клочьями паутины, настолько разрослись вширь, что вполне издалека смотрелись монолитной крепостной стеной. Лишь небольшой проход зиял, словно вход в бездонные пещеры Тома Сойера, отбивая желание заходить внутрь у случайного бродяги или пастуха, посмевшего пасти стадо вблизи лесных бастионов.

Но он был не способен напугать ездока на «Школьнике». Подобно сказочному Брокилону, полному дерзких и опасных дриад, он однажды принял Митьку, как принял тот вымышленный лес Белого Волка, ведьмака. Ему одному были доступны тайны этого места. Одному во всем мире. Этом мире. Парень резко выдохнул и перешагнул негласную границу, мигом скрывшись в темном зеве чащи. Велосипед остался лежать у входа, дожидаясь владельца. Как и всегда.

Ты спросишь, читатель, почему я говорю намеренно непонятно, и уж не решил ли примешать ненужную мистику к повествованию? Отвечу так. Я знаю то, что произошло дальше, со слов существ, которых ты никогда не встретишь только потому, что тебя не принял Лес. Верить мне или нет – решать тебе.

Дороги не было. Лишь малозаметная стежка появлялась почти под ногами идущего Митьки – трава слегка раздвигалась, пропуская почетного гостя, и выпрямлялась за его спиной. Между деревьев отдаленно мелькали сиреневые всполохи, это опять резвились светляки – лесные духи. У них своя жизнь, не зависящая от тех непримиримых войн, которые ведутся уже много веков на земле безграничного Леса.

Со стороны он кажется не таким большим, но только для непосвященных. Для нашего же героя чаща была огромной, вмещающей в себя многочисленные армии, города, замки и цитадели. Наконец зеленый коридор кончился обширной поляной с остроконечным валуном в центре. На одной из его сторон блестел выступ, на который уселся Митька.

«Приходит возраст, когда ковры-самолеты перестают летать и превращаются в обычные половики, которые нужно выбивать по субботам, – с грустью подумал он. – Меня хватит лишь на последний раз, только попрощаться».

Парень закрыл глаза и кинул мысленный клич, тут же отдавшийся болезненной волной в голове. Звуки и без того тихого леса полностью исчезли, сам воздух замер на мгновение, а вода в родниках застыла на невидимый для нашего глаза миг. На левое плечо Митьки легла тяжелая рука, закованная в холодную стальную перчатку, на правое – мощная когтистая лапа с хноевой татуировкой на запястье, от чего он открыл глаза. Получилось.

Плечистый зеленокожий орк, достойный воитель и мудрый вождь, Агронак Говорящий-с-Предками и высокий, блестящий металлом королевских доспехов рыцарь Тэрвис, два непримиримых врага, стояли бок о бок напротив юноши.

– Сила твоей юности на исходе, – прорычал орк. – Ты вырос.

– Знаю… Знаю! Я, может, попрощаться хотел, – с детской обидой и тоской в голосе проговорил Митька.

Нечестно это, почему он повзрослел? Зачем и кому это нужно?

– Настала пора становиться взрослым, отрок, – глухо прозвучал голос Тэрвиса из-под шлема. – Ты показал себя доблестным воином. Благодаря твоим деяниям наше королевство прекратило войну с орками Тар-О-Канга. Но всему свое время. Пора тебе показать себя в своем мире. А наш навсегда останется в твоих воспоминаниях. Прощай.

– Прощай, Примиряющий-народы. Лес больше никогда не будет таким. Он станет обычным, даже для тебя. Пришло время нашим мирам разъединиться, – закончил Агронак.

Внезапно Митьке стало настолько горько и жалко себя, что он даже зажмурил глаза, чтобы ненароком не пустить слезу. А когда подлый ком отступил от горла, и он смог открыть глаза, вокруг была лишь маленькая полянка и широкая тропинка, ведущая к большой просеке, которую в начале весны превратил в дорогу трактор.

– Прощайте, друзья!

Подло было бы с моей стороны детально описывать все чувства, которые испытывал сейчас этот парень, не решающийся уйти с лесной полянки. Ведь каждый литературный герой имеет право на сугубо личное время, которое останется под завесой тайны для взявшего в руки книгу читателя.

Лучше отойдем подальше и присмотримся к лесу. Вот, вставай рядом со мной, мой друг, и смотри. Нет уже тех древесных исполинов, подпирающих небо. Вместо них старые и подгнивающие в некоторых местах деревца. Свет спокойно проникает вглубь, открывая нашему глазу чахлые кустарники и спутанную траву. Исчезло то неуловимое сходство с массивной крепостью, теперь это, извини меня, сарай какой-то.

А все потому, что пришло то время, когда ковры-самолеты перестают летать.

Ночная серенада и существо из-под кровати

Солнце медленно поползло к своему ночному логову, краснея от натуги с каждой минутой. Зацепилось за облака, рванулось и брызнуло на небо зловеще-красным закатом. Скоро свет начнет угасать, смягчая все вокруг вязкой вечерней мглой.

Легкомысленный ветерок легонько играл листьями на деревьях, нежась в тепле, которая отдавала полноводная река после знойного дня. Шатавшиеся весь день незнамо где псы семенили по дороге, разбегаясь по своим дворам. К тому времени, когда тьма полностью накроет Беневку, они должны набраться сил. Зачем, спросишь ты? А как же ночной концерт? Ладно, расскажу немного про традиции собак в этой деревеньке.

Каждый уважающий себя четверолапый друг человека имеет здесь свое место в длинной ночной серенаде любви. Любви к полной Луне, которая вызывает клокочущую в мохнатой груди радость и возбуждение, о чем хочется рассказать всему миру. Но, чтобы единовременные любовные признания не были беспорядочным воем, время вступления в общий хор было строго распределено. Например, Мальчик, живущий через два дома от Митьки, начинал выть самым первым и затихал только тогда, когда последняя струйка теплого и ласкового воздуха превращалась в лижущий холодом ветер. От плавной перемены температуры ему вылось особенно проникновенно.

Краски постепенно серели, вещи и предметы теряли четкость в очертаниях, а в домике Митькиной бабушки вовсе стало темно. Дабы вновь не раздражать аппетит у читателя, ужин, побивший рекорд по разнообразности и сытности, установленный в обед, предпочту пропустить. И вот наступил тот момент, когда вдруг жизнь в доме резко затихла. Перестала греметь посудой бабушка, закончил свой рассказ о городской жизни и об игре в музыкальной группе Митька, перестала доноситься из-за соседнего забора недовольная ругань. Уличная одежда сменилась на растянутые пижамы и фиолетовые тапочки с тяжелой кондовой подошвой. Эти тапочки были жутко неудобными, отягощали ногу и звонко бились о пол при ходьбе, отчего приходилось постоянно шаркать. Но они были родными и знакомыми с детства, поэтому никто не мог посягнуть на эти священные артефакты. Шаркали и носили, не смея выкинуть.

Свет погас, внук и старушка разбрелись по своим комнатушкам до утра. Стоило бы и мне уже идти куда-нибудь, чтобы не смущать никого, но что-то подсказывает мне, что мне прямо-таки необходимо задержаться. Что же, посмотрим.

Митька устроился на низеньком деревянном топчане, по привычке укутавшись в одеяло. Потом он подумал, слегка нахмурился и решительно сдернул с себя теплый кокон. «Так гораздо лучше». Ему подумалось о годах, когда он каждое лето проводил здесь, в Беневке. Сколько времени прошло с того дня, когда его впервые привезли сюда родители… Ностальгия с головой захлестнула парня на топчане, постепенно нагоняя сон. Вдруг Митька что-то вспомнил, открыл глаза и протянул руку к деревянной прикроватной тумбе костяшками вперед. Раздался легкий стук. Раз, пауза, раз-два, пауза, раз-два-три, пауза, раз.

Условный сигнал, но для кого? Тут под кроватью зашуршало, зацокало и закряхтело. С явной неохотой из темных закутков вылезло нечто, напоминающее нечто среднее между крабом, котом, пауком и осьминогом. Вылезло и нагло уселось на старое кресло в углу около окна.

– Гась!

– Он самый, собственной персоной, – больше кошачьим голосом проговорило существо, – Давно же тебя не было.

– Да-а, дела в городе, сам понимаешь.

– Я понимаю, а вот бабка твоя совсем скуксилась, – язвительно ответил Гась. – Дела у него, знаете ли.

– Поступаю в университет. Скоро вообще перестану приезжать, – грустно сказал Митька, и, помолчав, добавил. – А ты все такой же страшный.

Существо из-под кровати задумчиво посмотрело в окно, навострив кошачьи уши. Единственное свое щупальце оно (или он?) свернуло на конце клубком, наподобие кулачка, положив сверху пушистую голову. Восемь паучьих лапок Гась сунул под живот, так что со стороны он стал почти походить на кота. Правда красноглазого и рогатого кота. Щелкнув клешней, он начал разговор:

– Ты все еще боишься меня?

– Уже нет. Давно не боюсь, – спокойно проговорил Митька.

– И под одеяло не будешь прятаться? – Гась издал что-то, похожее на смешок.

– Не буду.

– Значит, ты усвоил урок. Никогда ничего не бойся. Не страшись обид и неудач, они сделают тебя только сильнее, не избегай опасностей и трудностей, они закалят тебя, как стальной клинок. Смело вглядывайся вперед, во тьму, ведь там не будет ничего ужаснее меня, Чудовища из-под кровати. Страх не приведет тебя к великим свершениям. Отбрось его, он уже остался в детстве, то есть далеко позади. Но не будь безрассудным.

– Как же понять, когда стоит остерегаться, а когда можно смело бросаться вперед?

– Слушай свое сердце, – пожал плечами рогатый кот с крабовой клешней и щупальцем. – Внимательно прислушивайся к его биению и помни, если все время бояться, то можно так и остаться под одеялом, не в силах выползти наружу.

Митька откинулся на подушки и задумался над услышанным, очень тихо проговаривая это шепотом, а спустя некоторое время сам не заметил, как соскользнул в объятия Морфея. Сквозь сон он услышал тихий шорох, едва слышный скрип окна, в комнате запахло ночной прохладой.

– Прощай, Митька, – прошелестело снаружи.

Створка тихо захлопнулась.

Вдалеке, будто росток, проклюнулся одинокий, полный тоски, но в то же время и надежды, вой – это Мальчик начал серенаду. За вожаком поспешил остальной собачий хор, сливаясь в единую прекрасную песнь. Вышла полная Луна.

Весело и беззаботно пролетели июнь и половина июля. Все было, как несколько лет назад: теплые долгие ночи с дышащим неизвестностью звездным небом, поездки за полевой клубникой на Ягодную Поляну и чтение книги про капитана Блада, лежа на гамаке. Но все хорошее однажды прекращается, лето закончилось, и Митька уехал учиться. Суета большого города так сильно затянула его, что за несколько лет ему так и не удалось вырваться в родную Беневку. За одним курсом промчался другой, за ним – следующий, и круговерть учебы, а затем и работы, завертелась с безумной скоростью. Митька вырос, став уважаемым человеком с добрым сердцем и душой, открытой к чужим несчастьям. Все начали звать его уважительно: Дмитрий Яковлевич. Он все так же, как и в детстве, с головой бросался помогать остальным, стоило его только попросить.

Поэтому весной тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, он не остался в стороне.

Горькая полынь

Наш герой, изрядно заматеревший за годы жизни, спокойный и рассудительный, стоял напротив своего старого домика в Беневке со смешанными чувствами в душе. Позади него копошились люди, в спешке грузящиеся в старые автобусы. Это были те самые пузатые пазики, на которых он, будучи еще Митькой, часто приезжал к бабушке на лето. Вокруг шумела строительная техника, выли мощными моторами бульдозеры и тарахтели экскаваторы. В воздухе царило беспокойство и непонимание.

Дмитрий откинул резиновый капюшон, снял маску, скрывающую его лицо, что противоречит инструкциям и осмотрелся. Мало, что изменилось с того лета, когда он в последний раз сюда приезжал. Покосившийся палисадник все так же приветливо встречает гостя, лишь темный раскидистый каштан немного осунулся и потерял былое величие. Терпкая духота ласково расслабляет уставших после изнурительного труда, мужчин. Птицы наполняют небо веселым щебетом, восхваляя величайший праздник природы – весну. Они беззаботно скачут по крыше дома, в котором Дмитрий провел самые счастливые моменты детства, не чувствуя тревоги. Задорное разнотравье пробивается через плодородную землю Украины к ласковому Солнцу, которое здесь особенно приветливо. Дмитрию довелось объездить не один десяток городов во всех союзных республиках за годы студенчества, но нигде Солнце не было таким домашним, уютным и по-матерински добрым. В его мягких лучах можно нежиться бесконечно, позабыв обо всех проблемах и невзгодах, отдыхая и душой, и телом.

Но отнюдь не желание отдохнуть привело Дмитрия на порог бабушкиного дома. Сейчас он стоит пустой, покинутый и сиротливый после давних похорон своей хозяйки. Боль, которую испытал в тот день молодой еще Дима уже ушла, уступив место спокойному пониманию.

Дмитрий провел рукой по высокой траве, которую уже давным-давно никто не косил, но пальцы его вряд ли почувствовали тепло. Он был закутан в резиновый плащ, на руках его были бесформенные перчатки, на ногах – высокие сапоги. Странно устроена жизнь. Стоит одному человеку совершить ошибку, как случается непоправимое, рушится уклад жизни остальных и последствия этой ошибки переживут всех ее свидетелей. Моя ручка строчит по бумаге, но буквы выходят слишком большими и несуразными. Почему же? – спросишь меня ты, читатель. А потому что я тоже в резиновом балахоне, как и наш герой Дмитрий, с тоской смотрящий на родной дом.

– Дмитрий Яковлевич, все. Люди в автобусах. Наша смена закончена, – окликнул его бригадир, – остальное сделает техника. Наш рейс в Киев в шесть вечера, транспорт отправляется с Чернобыля, а до него еще ехать и ехать. Нужно торопиться, не дай бог еще радиации нахватать.

Дмитрий последний раз вдыхает весенний воздух, натягивает маску и уныло бредет к колонне автотранспорта.

Печально это все, несправедливо и жестоко, но такова уж жизнь. Иронична судьба, которая привела человека в свою деревню только для того, чтобы сровнять ее с землей. Вокруг вроде ничего и не изменилось, лишь обезлюдела Беневка, да на горизонте появилась черная туча, полная радиоактивных осадков. Скоро целую область выселят, развезут по временным квартирам и обнесут территорию колючей проволокой. На границах наставят милицейских кордонов и перестанут пускать сюда людей, назвав это место Чернобыльской Зоной Отчуждения. Забавная, все-таки, эта штука, ваш мирный атом.

Дмитрий сел в специальный транспорт с остальными ликвидаторами, и колонна двинулась на восток, оставляя уютную Беневку наедине со строительной техникой и ее машинистами.

«Все осталось прежним. Разве что запах полыни вдруг стал отдавать тоскливой горечью. Аж в душе щемит», – подумал Митька, который так и продолжал жить во взрослом Дмитрии.