Ева Таксиль
Бульварная Молитва

Глава 1. Началось все со слона.

Новое закатное солнце освещало улицы столицы, пробегалось в каждом закутке, проглядывало в окна Ленинской библиотеки, осматривало золотые бычки сигарет в переулках, где молодежь, скрываясь от милиции впервые пробовала курить. Солнце заскакивало в темные окна баров на Тверском бульваре, барабанило по золотым бутылкам виски, а после, пролетая пару метров от центров пьянства, каталось на ухе слона во дворе Музея Востока, неслось к статуе Пушкина и Гончаровой, именуемой в народе «жуком в коробочке», летело вперед к окнам дома Грибоедова, который уже давно не дом Грибоедова, а лишь литературный институт имени Горького, пробегалось до Патриарших прудов, пугало злых лебедей своим появлением… Солнце гуляло еще долго, и читать похождения этого наглого светила, я заставлять вас не буду, они ничего не выражают и не чувствуют. Поэтому давайте вернемся на несколько километров назад, к статуе слоненка, пугающей пьянчуг, заходящих в этот двор после веселой алкогольной ночи. Конечно, кто не удивится, если увидит посреди московского бульвара индийское животное?

Так вот, прямо сейчас из дверей Музея Востока, по направлению в бок слона, выходил Саша Касаткин, известный в студенческих кругах как Булгаков. Касаткин был среднего роста, черноволосый и веснушчатый. Юноша учился в Институте Востока, и для написания диплома ему приходилось бы ездить в Университет на Рождественке, недалеко от архитектурного университета и комично звучащего Росрыболовства, где, к сожалению, раньше работала Сашина мама, и поэтому почти каждая женщина преклонного возраста на этой улице оказывалась ее подругой и начинала твердить Касаткину, как он подрос и так далее. Для Булгакова это было неудобно. Он любил Восток, но ненавидел материнских друзей. Поэтому вместо посиделок в библиотеке, Саше приходилось ездить до Пушкинской, идти вперед еще несколько минут и садиться за учебу в коридорах Музея Востока.

Сейчас юноша бормотал себе что-то под нос, теребя в руках старую пожелтевшую книжку «Мифология Ближнего Востока».

–Все штормы мира… ударили с единой мощью…– шептал Саша, устремляя взгляд на 27 страницу книги, где и был написал шумерский миф о потопе.

Касаткин направлялся к статуе Маяковского, расположенной напротив одноименной станции. Конечно, парень мог срезать через Патриаршие пруды и пройти мимо «своего» музея по адресу 302-БИС, но студент уверенно шел к Литературному институту. Булгаков остановился около черной таблички с красноречивой надписью: «Литературный институт имени А.М. Горького». Востоковеда всегда смущали такие инициалы писателя. Если Алексей, то почему не Пешков? А если Горький, то почему не Максим?

Из мыслей парнишку вырвал подзатыльник.

Ванька Хеттский. Есенин. Рыжий, голубоглазый, вечно улыбающийся и травящий бородатые анекдоты студент поэтической кафедры. Есенин был из тех друзей, с которыми только отвернулся, а он уже читает стихи проституткам или приводит домой по пять девушек на неделю со словами, что это любовь всей его жизни. Стихи этого Есенина были похожи на стихи настоящего, правда написаны были лесенкой, да что уж, парень утверждал, что во снах к нему не раз приходил Сергей Александрович и говорил, что Хеттский- продолжатель его дела. Ваньке не особо верили, но очень любили.

–Чего там у твоих ускоглазых нового, Булгаков? – насмешливым и ироничным голосом выпалил Есенин, показывая неприличный жест памятнику Герцена во дворе Литинистута.

–Очень смешно, Есенин.

–Ладно, можешь не смеяться. Я бы тоже никогда не смеялся, если бы каждый день видел слоненка. Коровьев будет сегодня?

Разговор ушел от этой слоновьей перепалки в сторону обсуждения кого сегодня ждать на собрании Гротеска, а кого нет.

Гротеском называлось небольшое общество из пятерых парней. Насмотревшись фильмов по типу «Общества мертвых поэтов» и начитавшись книг, Есенин, когда был еще Ванькой Хаттским, заявил Булгакову, который тогда еще был Сашей Касаткиным, что им необходимо создать свое тайное общество. Спорить с соседом по квартире Саше не очень хотелось, поэтому он согласился. Ну и началось… Ванька быстро заделался Есениным, а друга окрестил Булгаковым, никто так и не смог вырвать из потока речи почему. В компании так же быстро появился старый товарищ Есенина по имени Адам и по прозвищу Коровьев из-за наличия дома огромного черного кота по кличке, не поверите, Бегемот. Через пару месяцев существования тайного общества уже Булгаков пригласил своего друга Женю, получившего прозвище Чехов из-за того, что учился в медицинском. Чехов привел Виктора, впоследствии Базарова, как можно догадаться своего однокурсника. И так полный состав Гротеска был утвержден на шутовском договоре.

Встречи проходили раз в неделю по средам вечером на скамейках напротив статуи Маяковского, а после друзья направлялись либо на Патриаршие пруды, либо на лестницу в подъезде по направлению к квартире 50 в Музее Булгакова, и не было ни одного раза, чтобы Есенин не воскликнул, что направляются они в музей Касаткина.

Итак, рыжий и черноволосый остановились около памятника второго по известности Владимира Владимировича и стали ждать остальных. Закатное солнце освещало их светлые лица и горящие глаза, воздух был полон апрельской духоты, было неимоверно тепло и хорошо. Из театра Сатиры бежали студенты-актеры, из концертного зала выходили будущие маэстро, и нет, студента ты не спутаешь ни с кем. Студент не только возрастом, но и взглядом отличается от людей, отучившихся- в глазах всегда стоит какая-то неимоверная смесь. Смесь тоски и восторга, всегда в разном соотношении. Сероволосый актеришка, выскочивший из здания и врезавшийся в столб, был ни кем иным как представителем касты восторженных. Эта страсть затуманила ему глаза, как затуманивает глаза хорошая выпивка или слезы. Тоска сейчас мало играла, видимо представление произвело невероятное впечатление на юношу. А лысый парень со скрипкой на плече же наоборот потерялся в скорби в своих голубых глазах, вероятно мечта его находилась за стенами концертного зала, но обстоятельства затащили именно в эту сферу. Но и тоскливые, и восторженные безусловно являются нашим будущим. Будущим, настигающим с каждой минутой.

Из многоножки-толпы, бегущей в метро из музыкального пристанища вырвалась одна быстрая и улыбчивая фигура. Это был никто иной как Коровьев, впервые за три недели пришедший на собрание Гротеска. Есенин сорвался с удобной подножки памятника, кинулся к другу, споткнулся, чуть не упал и накинулся на товарища крепкими объятиями.

–Коровьев! Друг, я так скучал, безумно скучал! Ты не представляешь, как тяжело без лучшего друга!

Коровьев также крепко обнимал Есенина, смеялся и чуть не плакал.

–Три недели без тебя, друг, это было невозможно! – закричал поэт и начал бить руками по плечам товарища.

–Я тоже очень скучал, Вань. Знал бы ты насколько!

Парней освещало теплое закатное солнце, и казалось, будто время замедлилось, ведь смех друзей звучал очень аккуратно и ювелирно. Сзади неторопливым шагом подошел Булгаков, засунув руки в карманы.

–Есенин, я был уверен, что я твой лучший друг. – лицо расплылось в приятной улыбке. – Коровьев, что стоишь как неродной? – инициируя предстоящие объятия, Саша первым подошел к Адаму.

–Осталось дождаться медиков. Опаздывают. – пожал плечами Коровьев.

Опоздания Чехова были против обыкновения на встречах Свиты- раньше он был самой пунктуальностью, и приучивал к этому Базарова. Адам нахмурился, понимая, что очевидно пропустил нечто важное, раз никто из друзей не стал волноваться за докторов.

Есенин махнул рукой и закатил глаза:

–Ничего удивительного. Чехов, наверное, опять со своей Машкой. За те недели, когда тебя не было, он успел подхватить себе девчонку. Правда, ни мне, ни Булгакову они не нравятся. Какая-то глупая и словно пустая. Однажды я пытался постучать Маше по голове, надеясь услышать там пустой звон, но Чехов, в ответ на это, постучал по голове мне. –Адам снисходительно посмотрел на агрессию Есенина. – Нет, Коровьев, ты не смотри так на меня! При первой встрече, я спросил у нее мертв ли Достоевский. И, не поверишь, она ответила, что да!

Коровьев засмеялся и покачал головой с манерным цоканьем.

–Не понятно, как Чехов только влюбился в такую барышню. – поддержал товарища Булгаков.

Не удивляйся, читатель. Конечно, физически Достоевский мертв, но любой уважающий себя и свой авторитет человек, разумеется должен знать, что отвечать на такой вопрос можно лишь словами «Достоевский бессмертен».

Есенин насупился подобно снегирю и устремил взгляд на выход из метро, откуда неспешно выходили двое парней с кожаными портфелями в белых халатах. Булгаков в голове протянул мысль, что необязательно носить униформу, чтобы все поняли какая у тебя специальность. Он же не шатается по улицам в кимоно! Вот по Есенину и без сборника его стихов понятно, что он поэт. Лишь поэт может и страдать, и очаровывать девушек, и громко смеяться, при том делая все это разом. Медики подошли ближе, протянули руки друзьям, коротко кивнули Коровьеву, как бы приветствуя.

–А что, обниматься Машка запретила? – язвительно выпалил Есенин.

Коровьев хихикнул, но вероятно он сделал это не из действительной комичности фразы, а из уважения к товарищу и его обиде на этих двоих.

–Куда мы сегодня, Есенин? – проигнорировав замечание, произнес Женя Чехов.

–Если на Патриаршие, ты будь осторожен, не говори с незнакомцами. У Воланда всегда при себе обнаженная женщина имеется, Машенька расстроится! – неожиданно для всех сказал обычно тактичный Булгаков, получив в подарок за высказывание самый уважительный из всех взгляд Вани.

Чехов в силу своей сдержанности лишь закатили глаза и не стали вступать в дискуссию с агрессивно настроенными Есениным и Булгаковым.

Через десять минут друзья уже поднимались по лестнице второго подъезда Булгаковского дома под привычные шутки Есенина про Сашу, которые были уже настолько несмешными, что непроизвольно вызывали хихикание. Ваня залез на подоконник с ногами, уселся по-турецки, так, что рядом мог поместиться еще один человек, им стал, безусловно, Коровьев. Чехов и Базаров, предварительно сняв белые халаты, уселись на ступеньках, Булгаков же остался стоять, оперевшись на разукрашенную граффити и признаниями в любви стену. Есенин прокашлялся, оглядел всех присутствующих и заулыбался.

–Начнем с того, что я безумно рад вас видеть. Впервые за апрель мы собираемся полным составом. Я очень рад. Очень.

Компания начала разом кивать и утверждать, что тоже невероятно счастливы сидеть таким коллективом в таком месте.

Закатное солнце, прошу прощения за отступление, светило в тот момент как-то необыкновенно. Рыжие волосы Есенина словно сливались с этим светом, пряди как будто выходили из лучей, парень казался каким-то божественным и ангельским, все лицо было так прекрасно в этом потрясающем золотом свечении, он словно сошел с иконы, ведь казалось, что волосы создавали вокруг его головы нимб. Ваня никогда не был ни для кого ангелом, скорее наоборот маленьким чертиком, но сейчас это будто был не тот саркастичный и грубый парень, а настоящий серафим. Золотые нити солнышка неслись по ступеням дома, скакали по лестничным площадкам, бежали по потолку, пролетали в замочные скважины, и весь дом на пару мгновений, абсолютно весь, загорелся чудесным закатным светом.

–Во-вторых, – снова заговорил Есенин. – мне категорически надоело, что мы с вами, друзья, никогда ни с чем фантастическим не сталкивались, кроме фантастического неумения Чехова выбирать спутницу жизни, а Булгакова специальность. Но не в этом дело. Я предлагаю перепробовать на своей шкуре все городские легенды, хоть что-нибудь интересное и должно ведь произойти! Начиная от извозчика на Кузнецком мосту, заканчивая Воландом!

–Есенин, самое страшное, что мы можем встретить на Кузнецком мосту- подружки моей матери. – цинично произнес Булгаков. – А так, я за.

– Поднимите руки, кто за. – улыбаясь своей идее, попросил Ваня.

Коровьев и Булгаков мгновенно подняли руки, Есенин зачем-то тоже. Базаров сделал это нехотя и с паузами.

– Не верю я в эту паранормальную ересь, но за компанию сходить могу. – впервые за день подал голос немногословный Виктор.

– А я категорически против. Вы что, извините, идиоты? Какие московские легенды? Всю жизнь тут живу, ни разу ни о чем таком не слышал. – скептически покачал головой Чехов, сложив руки на груди.

– Не хочешь- не надо, товарищ. Тебе нечего терять, у тебя дама настоящая ведьма. – огрызнулся Есенин. – Я ничего не имею против девушек, сам профессионал в сфере обольщения, да и помните, как я про Ангелину выражался, когда Коровьев с ней был? Но, Чехов, твоя Маша это ужас на ножках.

– Ты перегибаешь палку! – Женя вскочил и сжал кулаки.

– Подраться со мной хочешь? Нашелся Печорин! – Ваня спрыгнул с подоконника и шагнул в сторону Чехова, выражая на лице искреннее разочарование и злобу. – Я думал, мы друзья, а ты нашу дружбу так легко предаешь.

Чехов схватил Есенина за воротник рубашки, и прошипел в лицо, огрызаясь от каждого слова, как свирепая собака, нападающая на излишне наглого рыжего кота во дворе:

–Друзья не оскорбляют девушек друг друга.

Есенин сжал его запястье и откинул руку в сторону, с ненавистью отслеживая вздымающуюся вену на лбу Чехова. Его переполняло отвращение ко вчерашнему другу, злоба вспенивала кровь внутри, а руки дрогнули от переполняющих эмоций. Оранжевое закатное солнце словно сменило цвет на агрессивно-красный, оно било в лоб Есенину, стоящему напротив окна, крася рыжие волосы того в яркий алый оттенок. Он хотел было что-то выпалить, как вдруг чья-то рука откинула Ваню как котенка за шкирку на подоконник, а Чехова обратно на ступени.

–Ребят, черт, вы совсем с ума сошли? – прорычал разорвавший их Коровьев. – я вас двоих очень ценю и уважаю, но никто кроме вас не хочет, чтобы перепалки продолжались! Не забывайте, что мы с вами в первую очередь друзья.

–Ты прав, Адам. – устремив глаза в пол пробормотал Есенин. – Простите, я не знаю, что на меня нашло.

–Я пойду, наверное, с вами. – зашептал Чехов, ковыряя край брюк и не поднимая глаза на Гротеск.

Компания сидела молча, каждый глядел в какую-то одну точку и думал о чем-то своем, в основном о скотском поведении Есенина с Женей, которое очевидно являлось концом мирного периода в дружбе. Все затихли и словно боялись проронить хоть слово. Солнце, снова ставшее оранжевым, принялось читать надписи на стенах, которыми был полон подъезд, и старалось лишний раз не попасть в тоскливые глаза товарищей.

–Вот и славно! Все в сборе! – резко крикнул Ваня, вырывая друзей из пустой задумчивости. – Предлагаю начать со следующей недели! Каждый день по месту!

Булгаков и Базаров заулыбались, Чехов кивнул, все-таки сумев оглядеть товарищей, Коровьев радостно расцвел, выпрямился и полным уважения взором оценил Есенина. Наивность и яркость Вани всегда выводила Гротеск из любой грусти, оставляя их лишь думать: «Ну дела! Остались же в мире еще люди солнца!»

Глава 2. Останкинская горбунья

Квартира номер 12 в доме 27/13 на Малой Грузинской досталась Булгакову от родителей, а родителям в наследство от бабушки и дедушки со стороны отца. Сашины мать с отцом на сорок девятом году жизни поняли, что суета и беспорядок Москвы не для них, и уехали куда-то на юг за границу: в Черногорию или Боснию-Герцеговину. Уже по этому можно понять, что семья Касаткиных никогда не жила бедно, да и квартира на такой знатной улочке тоже говорила о хорошем материальном состоянии фамилии. Перед отъездом господин и госпожа Касаткины взяли с сына слово, что он не будет водить домой девушек. Булгаков пообещал, и вместо него девушек стал водить Хеттский Иван Михайлович, известный более как Есенин. Но и он появился на Малой Грузинской не сразу. Первые два месяца Булгаков провел в одиночестве среди книг о древнем востоке, золотых статуэток слонов и благовоний. Скука и отшельничество быстро надоели Саше, и он решил пригласить к себе жить старого школьного друга Ваньку, с условием, что все платы они будут делить напополам, и Хеттский не даст Касаткину повеситься от затворничества.

Так и вышло. С приезда Вани квартира словно зажила новой сущностью. Началось с того, что Есенин поменял черные шторы на желтые, так что спальня теперь освещалась ярче, нежели до этого. На стенах быстро появились плакаты с группами начала семидесятых годов, в углу оказалась старая акустическая гитара, сплошь испачканная стикерами. При всем спокойствии Булгакова, своего соседа юноша обожал невероятно, хоть иногда и злился за разбитые тарелки и громкую музыку поздно ночью.

Через месяц совместного проживания Есенин стал водить дам, окрещая всех словами «любовь всей моей жизни». После расставания со всеми пассиями, Ваня тридцать минут грустил, а после бежал обольщать новых. Самые длинные романы Хеттского длились в районе двух недель, и прекращались потому что Есенин уставал.

Через три месяца совместного проживания произошли события, описанные раньше, и появился Гротеск, пока что из двух человек. Когда компания собралась полностью, Есенин напечатал документ, в котором исписал основные правила тайного общества, и зачитал, стоя на столе. На Малой Грузинке стало все чаще собираться больше, чем пара людей, иногда даже не людей- во время гастролей музыкант Коровьев оставлял друзьям огромного черного кота с булгаковским именем Бегемот. Базаров и Чехов реже появлялись дома у основателей общества, нежели Адам, но под словом «реже» я имею в виду, что приезжали парни не каждый день.

Адам Коровьев обитал на другом конце города, ближе к югу, но это не останавливало его вечное желание примчаться на Малую Грузинку, приходил он обычно без приглашения, просто стучался в дверь и заходил. Булгаков и Есенин невероятно удивлялись сперва, ведь ноги друга могли занести его в дом 27/13 и рано утром, и поздно ночью. Адам был человеком невероятной душевной простоты и доброты. Он заботился обо всем, что его окружало, ненавидел запах бензина и не пил крепкий кофе. Любил всегда нежно и трепетно, и Есенин даже однажды сказал, что у Коровьева видно не душа, а асфальт в период тополиного плача. Свою музыку юноша играл так лирично, что кажется даже звезды на небе гасли, прятались в фонарях и начинали слушать эту загадочную мелодию. А самое поразительное в Коровьеве было то, что он не скрывал душевную доброту под маской эгоизма, он никем не хотел казаться, всегда был искренен и честен со всеми людьми. Адам был из тех людей, которые даже за огромные деньги не согласятся изменить любимому человеку, предать друзей. Он готовил самый вкусный кофе и таскал беспечному Есенину, гулявшему в мороз без куртки, теплые пироги. Не любить Коровьева было невозможно, нужно быть слепцом, чтобы не любить человека настолько доброго.

Евгений Павлович Кариотский, Чехов, отличался серьезностью, безэмоциональностью, славным интеллектом. Женя редко шутил, не смеялся с друзей, когда те влезали в какую-то очередную передрягу, а лишь журил их и вытаскивал из этих самых проблем. Ум руководил его действиями, размышлял Чехов всегда и везде. Приходя раньше на собрания, шагая по проспектам, засыпая, просыпаясь, чистя зубы, гладя исключительно белоснежный халат, просиживая пары в медицинском и даже разрезая трупы на практике- мысли являлись вечными спутниками этого молчаливого парня. Свое мнение считал Чехов правильным при любом раскладе, анализировал всех окружающих его людей и не терпел запах алкоголя. Смуглое лицо Евгения редко выражало чувства. Заставить его краснеть могла лишь жара, улыбаться лишь Есенин с его беспощадной наивностью. Знаешь, читатель, такого человека можно встретить недалеко от элитных пабов- из его кармана никогда не торчит ручка или салфетка, стрелки на брюках сделаны настолько четко, что кажется, будто ими решительно можно кого-то убить. От таких людей пахнет одиночеством, они неспособны кинуться в ноги к обожаемому человеку, целовать руки, дарить десятки букетов… Они засыпают наедине с мыслями о своей никчемности.

Но не он, а Сашка Булгаков, как ни странно, являлся всеми любимым мозгом общества. Самым популярным выражением лица его была теплая и приятная улыбка, глаза мерцали каким-то отдаленным, магическим светом, и блестели они рядом с черными волосами словно действительные самоцветы. Булгаков любил всех окружающих его людей, но не Коровьевской любовью. Он редко кидался в объятия, но зато все почему-то знали, что закроет от бед их в первую очередь именно черноволосый Сашка. Касаткин походил на волшебный апрель- кожа белая, глаза капельно-голубые и блестящие, вот и чувствуется, что нельзя такого выводить на свет- растает. Но без света Булгаков не мог. Не так холоден, как зима, не так горяч, как лето. Юноша легко заинтересовывался, легко влюблялся… Квартира на Малой Грузинской благодаря нему наполнялась книгами, именно он притащил старый патефон, очень понравившийся Есенину, чтобы слушать пластинки в пожелтевших обертках, доставшиеся еще от бабушки. Однажды, когда Касаткин и Хеттский гуляли по городу, откуда-то появился теплый июльский ветерок, ударил в лицо Сашке, и Есенин воскликнул: «Да это ты этот ветерок, Сашка!».

Витю Иванова редко замечали даже контроллеры в автобусах, он был тих и спокоен. Глаза и волосы одного оттенка, линзы очков, одежда черно-белых тонов- скромность Базарова выражалась не в румянце и милом шепоте, а в ступоре перед обществом. Всю жизнь несчастного парня преследовали страх, что стоит ему исчезнуть- ничего не изменится. В школе юноша слышал сплетни, что Иванов человек-посредник, сделает все, что ему скажут, и любую мысль перетрактует на себя, если произнесет ее хороший оратор. В университете познакомился с Женей Кариотским, а тот привел к Есенину. Ваня с самого начала тепло отнесся к новичку, сразу начал весело трясти его руку, так что Базаров опешил. Витя не любил темный кофе, но пил, чтобы не казаться перед Чеховым слабым, он часто незаметно уходил с собраний вдвоем с Коровьевым, дабы покормить котят на улице. Говорил тихо и мало, а свое мнение начал выражать лишь через месяц пребывания в Свите Воланда. Базаров человек бесхитростный, верный и ласковый. Улыбка появлялась нечасто, но, если вдруг озарялось лицо Виктора, то на это можно было смотреть вечно. Он сиял словно самая яркая звезда на небосклоне, а после снова хмурился, стыдясь такой слащавой эмоциональности. Но ни у кого не было сомнений, что за друзей Базаров будет стоять до конца, чего бы это ему ни стоило.

Квартира 12 снова освещалась ласковым солнцем, золотые слоны стали не просто металлическими, а действительно волшебными. В окнах отражались оживленные улицы. И, боже мой, глядя из стекол на бульвары и закоулки, понимаешь, что нет в мире ничего прекраснее людей! Тысячи ежедневно несутся по своим делам, заскакивают в оживленное метро, серенькие автобусы, машут знакомым лицам, и, вы лишь вдумайтесь, у каждого из них своя судьба и свой жизненный путь! Цветы, которые несет в руках гражданин в серой куртке, ведь тоже кому-то предназначены! Девушке помогает перетащить тяжелый чемодан милый юноша, и кто знает, может через пару лет они сыграют свадьбу! Каждый из этой толпы занят своей суетой, а в месте, куда они бегут, ждут еще десятки уже со своими историями! Люди влюбляются, страдают, смеются, падают, помогают, восхищаются, сплетничают, задумываются, творят, считают, пишут, поют серенады под окнами… Люди живут! Никогда не думайте, что вы одни во Вселенной, никогда не считайте себя центром мира, а если уж и нападут на вас такие губительные размышления, скорее бегите на Арбат или Тверскую и смотрите на людей! Пожалуйста, всегда смотрите на людей!

Ваня Есенин высунулся из окна, залез обратно в комнату с теплой улыбкой на розовых губах. В домашних шортах и огромной футболке с музыкантом сидел рыжий на подоконнике, качал ногами и оглядывал угол, в котором стояла кровать Булгакова. Сам Сашка после полуночных чтений спал как сурок. Такое было абсолютно обыкновенным в квартире 12 в доме 27/13 на Малой Грузинской: Есенин вставал рано, Булгаков же просыпался поздно. Те несколько часов пока Хеттский ждал, когда же проснется его друг, он сидел у окна и вглядывался в толпы людей. И сердце молодого поэта разрывалось при каждом новом лице на проспекте! Восторг от столицы выливался в стихи, для Вани Москва был настоящим городом мечты. Каждую звездочку на московском небе он готов был целовать лично, а на комментарии Чехова, что созвездия видны почти с любой точки земли, отвечал, что таких светил как в Москве нет нигде! Он гордился тем, что москвич, чувствуя себя при этом частью чего-то великого и невероятного!

Раздался краткий звонок в дверь, поэт сорвался с подоконника, открыл дверь и кинулся на шею Коровьева с криками, что ему необходимо увидеть, какое необычайное солнце поднялось сегодня над Москвой! Адам улыбнулся и первым делом двинулся в кухню, нажал на кнопку чайника, выслушивая восторженные восклицания друга о городе, жизни, людях, стихах, музыке…

Такой он человек Ванька Хеттский. Не восхищаться не мог, увидеть спокойное лицо Есенина было почти невозможно. Сердце его пело всегда и постоянно, и делало это громко, выражая свой шум через постоянную болтовню поэта. Он был настоящим солнцем, освещающим своим огнем десятки километров. Рыжие, хоть и крашеные волосы, были прямым показателем этого небесного происхождения. Гротеск любил его безумно.

–Ну чего ты кричишь…– послышался голос из соседней комнаты. – Я пытаюсь спать, а ты орешь. Коровьев, и ты тут. – без особого энтузиазма произнес сонный Булгаков, в одном носке выходящий из спальни.

–Ребята! Я вас безумно люблю! – заверещал Есенин, усаживаясь на новый, уже кухонный, подоконник.

–Он пьян? – снисходительно пробормотал Саша, глядя на улыбающегося Адама.

–Он счастлив.

И тут Булгаков тоже улыбнулся, глядя на ребячески болтающего ногами друга. И Коровьев улыбнулся. И солнце улыбнулось. И вся Москва улыбнулась. И весь мир улыбнулся.

Однако вскоре картина поменялась. Из трубы за окном валил светло-серый кучерявый дым. Казалось, что вся прежде яркая и сумасшедшая Москва превратилась в северный скучный Лондон или несчастный Санкт-Петербург. Ветер нес в себе капли луж, куски газет и пакетов… В этот день поднялся страшный ураган, на некоторых улицах падали деревья, люди держались за заборчики и стены, дабы не быть унесенными далеко-далеко… Есенина и Коровьева экстремальная обстановка не заволновала, ведь именно в этот день должно было случиться первое невероятное приключение Гротеска, поэтому двое парней оставили дома Булгакова и отправились встречать у метро Чехова и Базарова.

Саша всматривался в улицы, не веря в то, что московское утро может быть настолько отвратным, несмотря на то, что солнце пылало в небе еще пару часов назад. Погасло оно и сменилось ветром стоило Есенину выйти из квартиры. Булгаков сейчас был словно та самая туба за горизонтом- выдыхал клубы пара из раскрасневшихся от мороза губ, в ладонях умирала тонкая сигарета. Ее огонь был настолько велик, что уничтожал с каждой новой искоркой, но сигарета видимо лишь хотела почувствовать этот жар, наплевав на предстоящую погибель. И, как вы поняли, сейчас я далеко не про сигареты. Есть на планете люди этой касты, которым лишь бы гореть. Пылания свои ищут в боли, и получая ее не плачут, а радуются, стягивая капли росы своего огня с паутины отчаяния.

Сашка Касаткин-Булгаков был не таким. Ему не надо было озарять мир, глушили его другие, страшные мысли. Страшнее конфликта с обществом может быть лишь конфликт с самим собой.

Пожалуй, посвящу вас в эту пресловутую Булгаковскую исповедь.

Съедала изнутри, облизывала все органы, выпивала кровь Сашки Касаткина ужасная зависть. Зависть настолько всепоглощающая и изнурительная, что сравнить ее можно с ударом ножом под самые легкие. Булгаков никогда и ни в чем не был первым. Он не играл на скрипке так же лирично и очаровательно как делал это белокурый Адам Коровьев, умным как Чехов никогда и считать себя не мог… Однако у главной его проблемы были рыжие волосы и голубые глаза. Есенин. Веселый, свободный, привлекательный и талантливый как никто другой… Но у любого, даже самого бледного солнышка, все равно есть тень? И этой тенью был черноволосый Булгаков. Шагая по школе в далекие года, Ване кидались жать руки, ему подмигивали симпатичные кокетки в розовых юбках, а Саша спокойно плелся рядом. Касаткин никогда не понимал, почему же он недостаточно хорош, чем же так прославился в прошлой жизни его друг, что в этой он бесконечно лучше Булгакова? Даже веснушки у Хеттского были ярче! Даже глаза у него были более голубые и сияющие!

Жизнь Саши без Вани стала бы сущим адом, первый это прекрасно понимал и безумно, невероятно сильно, боялся даже вдумываться что было бы, не переведись маленький Ванька в их класс в далеком, скрытом за дымкой седьмом классе. Есенин научил Булгакова курить. Есенин научил Булгакова красиво говорить с девушками. Есенин научил Булгакова играть на гитаре. Да даже сейчас, когда каждый, казалось бы, идет своей дорогой, Касаткин сжимается от понимания этой невероятной связи между ним и его другом.

Всегда, абсолютно в любое время Касаткин чувствовал себя на голову ниже товарища. Вспомнить даже то, как Сашка начал встречаться с подругой Вани, терзая себя мыслями: «Как же так? Как можно любить меня, если рядом такой идеальный во всем Хеттский?».

Булгаков был из тех людей, в голове которых пустая и пыльная тюрьма для всех чувств и страхов. А за решеткой мерцала эта слащавая улыбка… Какой же стыд окутывал Сашку, когда он лишь задумывался о этой сущности своего сознания! Это невозможно и отвратительно, почему самый близкий и любимый друг в голове кажется таким отвратительным и отдаленным призраком свободы? Есенин никогда не пытался быть лучше товарища, а наоборот хвалил и уважительно критиковал короткие стишки, защищал от обидчиков (черт, да даже они ничего не могли сделать против авторитета Ваньки), помогал чем мог с учебой, а сколько смешных произведений написал Хеттский, воспевая в них драгоценную дружбу с Касаткиным? Он не делал ничего плохого, он жил и мечтал!

Но и Сашка просто жил и мечтал. Мечтал хоть в чем-то опередить друга.

Он знал, он много раз видел во снах как старуха судьба в синем плаще сажает их вдвоем за стол высоко-высоко в космосе, среди голубых планет и звезд, от которых отвратительно слезятся глаза при долгом вглядывании, выкладывала на стол колоду карт и приказывала играть в покер. Булгаков всегда чертовски радовался тузам в своих руках, но в белых ладонях нагло смеющегося Есенина всегда оказывались джокеры. Хеттский смеялся, тыкал мастями в лицо и выкрикивал, что что бы Касаткин не делал, никогда не стать ему лучше своего друга!

И просыпался тогда черноволосый в поту, с вытаращенными глазами и смотрел вправо в сторону цветастой кровати Есенина, мирно дрыхнущего в столь поздний час. Иногда Ваня сидел за столом с романтично сияющей свечой, замечал встревоженного друга, садился рядом и говорил нечто настолько точное, что Саша успокаивался мгновенно. Он думал, что Хеттский знал все эти ужасные мысли Касаткина, ведь Ваня не мог ошибаться. Настоящий Есенин ни за что не сделал бы ему больно намеренно.

Для Булгакова, Есенин был богом.

Сам для себя черноволосый являлся беспощадной Арахной, решившей посоревноваться с великой богиней.

И вот, Ваня называет своим лучшим другом Коровьева? Неужели Булгаков был недостаточно хорош даже для такой никчемной роли лучшего друга?

Сигарета умерла. Сашка не стал жечь следующую, он сел в холодный угол старого балкона, выпрямил левую ногу, а правую поставил, оперев на белую стенку. Булгаков ненавидел себя в такие минуты. Он ненавидел свою гнилую и завистливую натуру, была бы его воля сунул руку бы в глотку, вырвал бы нити греха и выкинул бы в помойку.

Говорят, если нет в человеке Бога умрет он от пороков и всю жизнь страдать будет, а что насчет тех людей, чей бог ходит рядом, смеется и сам эти пороки и вызывает? Сидя на полу пожелтевшего от годов балкона, Касаткин чувствовал будто из глаз его хлещет гниль, смешанная с кровью. Стыд плыл перед глазами, как плывут по нему белоснежные облака, но был он скорее вредным дымом. Таким же какой бежал из трубы за окном.

В дверь проскочили чьи-то ключи с характерным звуком, Сашка поднялся и направился встречать друзей, дрожащих от холода.

–Сашка! Накидывай куртку и побежали бабку ловить! – раздался с порога громкий и веселый голос Бога, Булгаков не стал спорить, а лишь надел серую ветровку и зашагал вниз по лестнице под аккомпанемент смеха, шуток того, кого он ненавидел и боготворил.

Дорога привела товарищей и уже развеявшегося Сашу в тихую улочку недалеко от церкви на Остафьево. Улица была как всегда полна людьми, высыпавшими после окончания бури на улицу и сразу кинувшимся по своим делам. Не привыкший ждать Ванька шагал впереди Гротеска, расталкивал гудящий народ, выискивая глазами какой-нибудь переулок, где он мог бы рассказать весь сегодняшний план. Коровьев и Булгаков старались успеть за рыжим, извинялись перед отлетающими от действий лидера людьми и контролировали, чтобы восторженный Ваня не убежал. Базаров и Чехов плелись позади, будто думая, что не настолько же Есенин слепой от очарования, чтобы убежать и оставить их. Толпа отделила бы парней от друг друга, словно разрезав компанию острыми ножницами, но, из-за внимательности Евгения, и идущие сзади юноши заскочили в выбранную Ваней улочку. Есенин стоял, утыкаясь спиной в каменную стену позади себя.

–Итак, любимые мои товарищи! Сегодня цикл наших паранормальных приключений можно назвать открытым! Дорога привела нас с вами в этот район, а все для того, чтобы сошлись наши пути с дорогой духа горбатой старухи.

И все верно говорил наш голубоглазый поэтишка, действительно в Останкино ходили слухи о колдунье, закопанной когда-то давно заживо в этом самом округе. Гуляли истории работников телецентра о бабке, явившейся в неположенные для посещения зоны перед громадным пожаром, а к тому же сказавшей, что пахнет гарью в этом месте. Шептали о том, что появляется ведьма либо перед какими-то отвратительными событиями и предсказывает их, либо сама и призывает кошмары в жизнь несчастного встречного.

–Ну и бред…– закатил глаза Чехов, типично державший руки на груди. Волосы были прилизаны назад, превращая его лицо в нечто, напоминающее яйцо. – может отставите это мракобесие и пойдем домой?

–Жень, никто из ребят не хочет идти домой. Если что-то не нравится, сваливай.

Булгаков поймал себя на мысли, что никогда не смог бы ответить также, а потом на мысли, что опять завидует другу, потом на мысли, что ему снова стыдно, потом насупился, покраснел и надвинул берет на лоб, словно прячась.

Есенин с Чеховым стояли напротив друг друга, пожирая глазами лица противника. Ваня не понимал, когда все пошло не так и почему. Хорошие друзья грызутся на каждой встрече? Так нельзя, это ни в коем случае не дружба. Неужели два парня, что за короткий срок стали семьей способны теперь так агрессивно пепелить злые лица друг друга? Чехов и Есенин должны были быть друзьями, так было и будет всегда, противоположности же притягиваются… Но давайте вспомним теорию подковы- полюса, на деле, ближе чем все остальные точки к друг другу. Значит и Женя с Ваней не такие разные, чтобы кричать и злиться на друг друга, что же случилось? Ответа ни знал никто.

Юноши шагали в сторону здания Телецентра, сияющего своими пестрыми клеточками штукатурки по всем стенам. Коровьев, идя в ногу с рыжим лидером, спрашивал его как же он собирается ловить эту дьявольскую пенсионерку, а Есенин утверждал, что нет варианта лучше, чем всматриваться в толпу и, если кто-то заметит горбатую бабульку в черном, бежать расспрашивать о темах, близких в теме судьбы. Чехов, шагающий позади, повторно спросил не лучше ли пойти домой, за что Хеттский чуть не сломал ему нос. Базаров переглянулся с Булгаковым, словно извиняясь перед друг другом за поведение лучших друзей.

Пятерка устроилась на лавочке, направленной в сторону телевизионного центра, и начала осматривать каждого из той толпы муравьев, шныряющей туда-сюда по этой освещенной дневным солнцем улице. В основном шагали работники гордой сферы медиа- журналисты, звукорежиссеры, ведущие и прочие несчастные работники несправедливейшей отрасли. Вы только представьте, всю жизнь творить в таких общественных областях, однако понимать, что все хоть раз слышали твой голос или видели твое лицо, но никто, вообще никтошеньки, не знает, как тебя зовут! Коровьев сильнее загордился что он музыкант, ведь его будут знать кучи прекрасных людей. Базаров испугался, что станет известным врачом и его будет хоть кто-то знать. Булгаков задумался, что даже если будет сильно стараться, все равно никто не будет его знать. Чехов сжигал глазами Есенина, Есенин искал бабку взглядом в кучах разных людей.

А что произошло дальше толком разглядеть никто не смог, Витя, Саша и Женя опомнились только когда увидели бегущих в левую сторону Ваню и Адама. Они неслись, размахивали руками, врезались в каких-то дикторов и телеведущих, а те идеальными радиоприемными голосами ругали спешку и неосторожность парней. Остановили свой пыл джентльмены около какой-то напугавшейся бабушки, горбящейся и скрывающей тело под черным плащом, все еще лицо было порезано морщинами, а ростом она была с собаку- так сильно гнулась к земле.

–Извините, а Вы случаем не ведьма?

–Мне кажется, Вы немного старше тысячи лет.

–Вы верите в Иисуса Христа?

–Сколько мне жить осталось, не скажите?

–А Вы в этом районе бродите, потому что в центре церковь слишком большая, да?

–Скажите, что завтра будет?

–Я женюсь?

–Скажите, а наш друг, Женька Чехов, он не уедет случаем куда-нибудь далеко на очень долгий срок и на глазах моих появляться больше не будет?

–Есенин!

–Ну что?

Парни схватили несчастную клиентку пенсионного фонда за плечи и с каждым вопросом перетягивали в свою сторону. Особенно резко дергал Ванька Есенин, словно планировал вправить плечи бабульки обратно и сделать ее опять молодой и красивой. Коровьев начал новый вопрос, но его прервал резкий старческий вопль:

–Помогите!

Несколько неравнодушных человек, кинулись вызволять потерянную от страха старуху из рук злой, жестокой молодежи. Перед глазами двух ничего не понимающих парней все словно сплелось в один цвет, толпа с их мелькающими толстовками и брюками металась как радуга на дождливом небе, и пришли в себя они лишь когда их руки схватили и потащили за собой.

–Дураки! Идиоты! Прикопались к несчастной пожилой леди! – шипел под ухом Коровьева привычный всем журящий голос Чехова. – Да не плетитесь вы как больные бараны в конце стада! Полицию вызовут и будете до старух в камере докапываться! Идиоты!

Чехов бежал впереди всех, оглядываясь назад, выслеживая полицию, что, по его мнению, обязана была оказаться рядом! Базаров и Булгаков тянули любителей бабушек за руки, пока те не вышли из состояния куража и не стали способны бежать самостоятельно. Ветер нес в себе крики Жени о глупости безнаказанности Вани и Адама, пока те не попросили его закрыть рот и перестать журить, ведь сделанного не воротишь.

–Как идиоты ведете себя вы, вытаскивать должен я! Скажите спасибо, что вообще решил помочь вам!

–Спасибо огромное, о мистер добрая душа! – Есенин оттянул бежавшего впереди Чехова за воротник и остановился, так что Женя упал ему под ноги. – Мы же умоляли, чтобы ты нам помог! Нашелся, спасатель!

–Правду говоришь, Вань. Ты, Чехов, меня конечно прости, но спасать нас- твое решение. Мы бы поблагодарили, если бы ты не втирал о том какой ты молодец каждую минуту!

–Так я еще и виноват? Стойте, неужели это я обижал несчастную пенсионерку? Вы просто не видите, как много я делаю для нас!

–Да пошел ты к черту! Ты помог нам не из искренности, ты просто хотел, чтобы мы тебя уважали! – закричал Есенин.

–Значит так… Да сам ты вали куда подальше, Иванушка-дурачок! – Чехов резко свернул в сторону и растворился в переулках столицы на глазах друзей.

Четверо парней вглядывались в уходящую фигуру, и каждый думал о своем. Каждый понимал, что любая гармония подошла к концу. Коровьев с Есениным подожгли сигареты и направились в сторону метро, опережая остальных, самой уверенной и эгоистичной походкой ровно в ногу. Базаров и Булгаков пристроились к ним.

Глава 3. Голосов овраг.

Квартира номер 12 в доме 27/13 на Малой Грузинке встречала ночь со вторника на среду под тихий звон винных бокалов на маленькой кухоньке. То были Есенин с очередной пассией за бутылкой недорогого, но красивого вина, шептались, целовались и обсуждали что-то настолько чистое и невероятно трогательное, что влюблялись все сильнее. Булгаков, сидящий в соседней комнате, утыкался лбом в серую подушку и пытался заснуть. Завтра снова должна быть вылазка еще в одно загадочное место, которое изучил Ваня. С утра они собирались встретить остальных друзей сразу на нужной станции метро, а не дома или на «Улице 1905 года» как раньше, значит и выходить нужно было, не когда душа велит, а в соответствии с выбранным временем. И вот, вместо того чтобы спать и набираться сил этот чертов Есенин сидит со своей подружкой? Булгакова раздражало это поведение. Он укрыл темную голову подушкой, и, игнорируя мысли о том, что тоже хочет, чтоб у него была девушка как у Вани, наконец-то уснул.

Утро пришло со звоном посуды, Есенин пытался убрать остатки вчерашнего рандеву, но, складывая бокалы в шкаф, уронил кастрюлю так, что весь дом сотрясся от этого страшного звука. Разумеется проснувшемуся Сашке Булгакову пришла мысль, что началось инопланетное вторжение или какой-нибудь московский Везувий начал выливать лаву. Однако, потом он осознал, что стихийным бедствием являлся рыжеволосый Ваня. Следом на пол полетела деревянная миска, раздался краткий крик.

–Ну что ты орешь, Есенин. Я тоже орать могу. Давай позовем всех наших и будем орать. – устало пробормотал Саша, заходя на освещенную утренним солнцем кухню. – Как там твоя новая любовь всей жизни?

–Хватит смеяться надо мной! Я творческая влюбчивая натура! Лучше собирайся, наши уже скоро будут на Коломенском, а мы даже не вышли из дома.

Булгаков засмеялся, вспоминая ночные мысли. Все-таки, опоздают, надо было разогнать влюбленную парочку ночью и не разочаровывать друзей поздним появлением. Но смех сменился искренним удивлением и недоумением, когда, уже шагая по улице, Есенин заявил, что Чехов тоже сегодня соизволит появиться, и он сам ничего не понимает. Булгаков склонил голову направо, непонимающе и пусто глядя на друга. Тот лишь пожал плечами.

По пути до метро было как-то невероятно интересно наблюдать за контрастными цветами на напыщенных клумбах, похожих на цыганские веселые юбки. Как же удивительно смотрелись рядом яркие красные розы, горящие словно губы очаровательных кокеток после поцелуя с драгоценным мужчиной, и кусты злой, язвительной крапивы, стоящие под темными листьями королев цветов. Есенин вглядывался в растения, и усмехался, видимо трактуя с языка цветов на человеческий. Цветы же действительно умеют говорить, и не так как выдумали это богатые дворяне, а по-настоящему. Их слова переносит ветер, направляет к солнцу, к друг другу, они плачут росой и смеются пыльцовыми взрывами. Цветы – это те же самые люди, только менее жестокие, ведь даже острые розовые шипы пусть и пугают каких-то слизней, но не превращают в тиранов и деспотов, и колокольчики звенят тихо, не как вычурные церковные колокола, а как маленькие драгоценные звоночки, звучащие подобно смеху юной длинноволосой феи.

Весь Гротеск наконец-то собрался на ступенях станции метро Коломенская где-то внизу ветки, на которой не появятся новые поезда сколько не надейся. Есенин с Чеховым кратко пожали друг другу руки, словно вчера не кричали друг на друга, стоя на оживленной улице города. Удивительная природа человеческой души заключается в этом жестоком умении скрывать произошедшее раньше, прятать от чужих глаз обиду под маской безразличия или искусственной веселости. Вот так лицемерно пожимать руку тому, кого ненавидел вчера, не обсудив, что же происходит между двумя неравнодушными сердцами. Идти с раскрытой нараспашку душой сложнее, чем с закутанной в старую шинель, ведь в нее могут попасть всякие гадости по типу мусора, бактерий, пыли или стыда. И сейчас, улыбаясь и пожимая руку вчерашнему врагу, Есенин застегнул плащ своего сердца на одну маленькую пуговицу.

Последний разгильдяй Москвы шагал в сторону парка, немного перегоняя своих друзей. Походка быстрая, проворная и ловкая, глаза всегда бегают без возможности сфокусировать внимание на чем-то одном. Я уверен, читатель, что свое мнение вы составили о юноше уже однозначно хорошее, судя по моим восторженным рассказам о его веселом нраве и любви ко всем окружающему. Но не существует идеальных людей, как бы ты не боготворил ты кого-либо, апостолом от этого он не станет. Быть ангелом Есенин не хотел, но то ли из-за миловидной внешности, то ли из-за чего-то еще у него это прекрасно получалось. Главной отличительной чертой Вани было то, что не думал он никогда, а руководствовался исключительно сердцем. Поступки были импульсивны до ужаса, словно действительно мозг в его голове заменяют десятки золотистых бабочек. Долго задержаться на чем-то одном юноша не мог никогда, поэтому девушек менял стремительно, и оставался горд, если срок романа превысил две недели. Сколько раз Ваня оскорблял товарищей, попадая им на больное место необдуманными словами, и никогда не понимал, что же он сделал не так, пока ему не тыкали в лицо ужас, что он натворил на душе близкого, не дергали за волосы и не кричали. По стечению судьбы Есенин жил с Булгаковым, который все, абсолютно все его действия трактовал как правильные, а если его и задевали слова про глупую специальность или поведение проблему искал в себе. Еще в школьные годы Есенин никогда не мог сделать что-то обыкновенное. Ругался с учителями, подначивал несчастного Касаткина помогать ему выбраться из проблем, громко смеялся, много говорил, творил все наперекор, не делал домашнее задание и сбегал с физкультуры. Тогда он и научился лгать, и, боже мой, это сделалось главным грехом парня! Очаровательному голубоглазому мальчишке все прощали- учителя души в нем не чаяли, одноклассники любили не меньше. Больной своей безнаказанностью и отсутствием контроля научился обманывать, хитрить и выдумывать. Есенин был открыт для мира, но шел в него с повязкой на глазах, расталкивая по пути зазевавшихся людей. Он был великолепным оратором и лидером, когда Ваня начинал говорить невозможно было не навострить уши в сторону парня, пусть и говорил он откровенную чушь. Нет, я ни за что не называю Хеттского лжецом и предателем, он был выдумщиком и выдумщиком в мелочах, говорил то, чего на самом деле никогда и не было, заставляя людей вокруг смеяться и хохотать. Импульсивность переливалась в хорошую фантазию, а та в обман. Но хуже лжи может быть лишь ее непринятие и непонимание, чем и занимался Есенин. Врал не обдумывая, не размышлял во что перельется ложь и такое легкомыслие. Именно такая беспечность и являлась пороком Хеттского. Никто не просил его остановить ужасный поток своего воображения, да и если попросил бы, остановить лжеца сложнее всего. Итак, объединяя все вышесказанное идеальный и боготворимый Сашкой Булгаковым товарищ был неконтролирующим себя выдумщиком, и если встретится с ним человек не готовый к обидным шуткам и нападкам, человек привыкший проверять все, что ему говорят, то станет Иван для него не Богом, а наоборот самым отвратительным мучеником всех девяти кругов преисподней. Солнцем называть Есенина, однако, я не стыжусь, а лишь утверждаюсь в своих словах, но понимая, что Ванька был не только пламенным и всеобъемлющим летним солнцем, так еще и легкомысленным зимним- тем самым, что светит, но не греет. Являлось ли его поведение чертой характера или же симптомом поставленного в детстве шаловливого синдрома не суждено знать никому, но факт остается фактом- воспринимать Есенина всерьез, значит копать самому себе могилу. Будь то агрессия в сторону окружающих людей, которая вовсе и не агрессия, а лишь мысли, высыпающиеся через рот, будь то рассказы и истории из жизни, будь то что угодно. Ему можно доверять, но никогда и ни за что нельзя верить.

Апрельский ветер дул в улыбчивые лица Булгакова, Коровьева и Есенина, бил в подозрительные глаза Чехова и как-то обходил черный капюшон Булгакова. Шагавший впереди всех Ванька Есенин вел друзей в какие-то захолустья парка Коломенское, параллельно повествуя о той загадке, что им придется изучить в эту ветреную среду. Что ж, вам я тоже опишу очередную московскую легенду, в которую действительно хочется верить, дабы впустить в жизнь свою какую никакую сказку, пусть и страшную.

«Но святой, увидев змея, осенил себя крестным знамением и со словами «Во Имя Отца и Сына, и Святого Духа» устремился на него. Великомученик Георгий пронзил гортань змея копьем и попрал его конем. Затем святой убил змея мечом, а жители сожгли его за городом. Двадцать пять тысяч человек, не считая женщин и детей, крестились в тот день»– гласит житие Георгия Победоносца, чья великая история по-прежнему нарисована на гербе нашей необъятной. Но стоит отставить атеистические и циничные размышления об этой битве и углубиться в религиоведение, так узнаете, что произошло все именно в Голосовом овраге парка Коломенское близко к югу Москвы. Ходят слухи, что ручейки, бегущие по оврагу- следы хвоста коня святого, разрубленного хвостом чудовища. А камень с абсолютно несерьезным названием «Гусь-камень»– его останки. Говорят, что этот камень может вылечить любые мужские недуги, а соседний, похожий на морскую черепаху, женские. Но все же, не за счастливыми былинами шагают туда пятеро искателей приключений, а за еще одной легендой- дело в том, что Голосов овраг ни что иное кроме временной дыры. Есть одна старая, забытая, но чрезвычайно смешная история о том, как в 17 веке у государева дворца появилась группа татар в старой экипировке, уверяющие, что бежали от погони, заскочили в овраг, и несколько минут там для татар были пятьюдесятью годами для всего мира! Но чудеса не заканчивались и дальше, к примеру, в 19 веке начали пропадать кучи людей из сел, полиция даже устраивала эксперимент- отправила добровольцев в овраг. Один не вернулся, а второй от тоски наложил на себя руки. Возможно, Голосов овраг являлся порталом в царство Волоса, ведь, во-первых, согласитесь, Голосов и Волосов- похожие слова, а, во-вторых, происходит имя бога от слова волосатый, а «очевидцы» ни раз замечали волосатых людей по той стороне оврага! Да даже в нашей с вами советской России милиционер видел огромное шерстяное чудище, в которое, недолго думая, выпалил из пистолета. Компасы тут слетают, ручей никогда не замерзает, а странные лешие гуляют по парку летом на лыжах… Прочитав такую убедительную историю, Ванька Есенин определил, что необходимо посетить юг и посидеть в овраге, ожидая всякого интересного.

Москва вообще город полный легенд, это на вид он простой, понятный и родной, но многие даже закоренелые москвичи не знают тайн, и могут попасть в страшную опасность. Думаю, самые короткие и важные мистические сказки вы, мой читатель, имеете сильнейшее право знать!

Во-первых, оказавшись в метро после полуночи, будьте аккуратны. На перроне может остановиться старый поезд примерно 50-х годов, в вагоне можно будет увидеть людей, одетых отнюдь не по-современному. Не смейте туда садиться, друзья. Ходят легенды, что этот поезд увозит пассажиров на тот свет, а может куда-нибудь и пострашнее.

Во-вторых, если ночью на окраине незнакомец попросит вас дать ему нечто странное и именно это в этот момент будет лежать в вашем кармане- дайте. Неважно, зачем ему леденец, булавка или фантик из вашей куртки, такой маленький жест выльется вам в удачу в будущем. А вот отказ… думайте сами, что московский бес может вам устроить за отказ…

В-третьих, Москва не любит тишину. Если стало тихо- бегите. Возможно вы уже не в Москве.

В-четвертых, не проявляйте излишнего внимания к чужому жилью, будь то заброшенные хижины или просто здания, тогда они не придут в гости к вам.

В-пятых, много ли проводов вы видели в центре Москвы? Убрали их, чтобы те, кто значительно выше нас не путались в них. Рогами.

В-шестых, если услышите шаги за спиной- уступите. Даже если никто не выйдет, то помните, что вы можете лишь не видеть прохожего. Бесы прекрасно скрываются.

В-седьмых, если окажетесь вдруг в парке Горького с 6 на 7 июня, то может быть встретите арлекина с грустным лицом. Он подойдет и расскажет вам шутку. Не смейтесь.

В-восьмых, быть может вы- актер? Если вдруг придет вам в голову шататься около здания Мосфильма в надежде встретить режиссера, огромен шанс, что вам приснится человек. Он предложит вам блестящую театральную карьеру в обмен на скорую смерть.

В общем, помните одно- столица не терпит слабаков. В волшебном городе глаза есть и у стен, и у асфальта, и вам не кажется будто статуи двигаются- так и есть. Москва прорезана каналами прямиком из преисподней, неудивительно почему Воланд поехал изучать людей именно в Белокаменную. Москва полюбит вас, если вы знаете свои действия, цели и желания, если вы чисты душой и способны любить этот город больше себя самих. И любовь столицы не сравнится ни с чем- бульвары словно качают вас на руках, улыбаются памятники, а река блестит под вашим взглядом как-то необыкновенно. А не любят наш город слепцы и безумцы, чье сердце никогда больше не откроется ни для человека, ни для зверя. Отовсюду люди тянутся в Москву, и задумываются- а если Москва не для меня? Перестройте вопрос и спросите, себя- а если я не для Москвы?

Пятеро некогда лучших друзей двигалось по оврагам и лесам, Чехов, в силу своих закатанных глаз, постоянно падал и закатывал их еще сильнее, казалось будто вместо врача скоро будет ходячий мертвец с пустыми глазницами. Есенин видимо что-то напутал с картами, поэтому до злополучного оврага добраться компания не могла уже полчаса. Ваня заметно расстраивался, судя по тому как мутнело и становилось спокойнее его лицо, а у таких беспощадных эмоционалов как Хеттский, спокойное лицо обозначает волнение и тоску внутри сердца. И грустил Есенин не из-за того, что цель будто уходила все дальше, а из-за того, что может подвести друзей, ведь трое из них шагали с восторженными лицами. Страшнее всего для вечных лидеров расшатать свой авторитет, разочаровать тех, кто слепо доверился им как маячкам в темном заснеженном поле. На помощь приходил бесконечный Коровьев, чувствующий людей тонко и понимающий переживания друга, он кивал, улыбался и хлопал рыжего по плечу, проговаривая:

–Сень, видишь, как долго найти не можем? Значит точно заколдованный этот твой овраг.

Булгаков с Базаровым липли к картам и несколько раз попытались взять в свои руки всю ситуацию, на что получали огрызания Адама. В конце концов, когда Чехов выкинул уже штук пятнадцать своих никому не нужных замечаний, нога Есенина соскользнула по мокрой земле вниз, и он полетел кубарем на дно ямы, а потом, кое как не разбив голову о камни, измазавшись грязью и травой, поднялся и начал махать недоумевающим товарищам.

Первым к другу спустился Коровьев, похлопал его по спине и позвал остальных, боящихся слезть в овраг друзей. Адам с Ваней в последнее время стали необычайно близки, возможно так и должно было быть- из всей Свиты Есенин чувствовал родственность душ только с ним, и казалось, что лишь на него можно положиться. Скелеты в шкафах Адама мало пугали рыжего, он даже боялся осведомиться о них, а возможно лишь не хотел портить представление о единственном друге. А Коровьев действительно не видел смысла втыкать кухонный сервиз в спину Хеттского, он был слишком добр и хорош, чтобы предать того. Адам был первым, кто соглашался с авантюрами друга, он убеждал других присоединиться к этим похождениям, он был рядом тогда, когда остальным парням было плохо и да, возможно эмпатия в нашем мире качество исключительно женское, но Коровьев своей мягкости не стыдился. Есенин чувствовал себя нужным рядом с этим товарищем, сколько много сокрытых за улыбкой тайн вылил он ему словно компотом на белую рубаху.

Остальные юноши вскоре оказались внизу и устроились на камнях и земле, рискуя испачкать одежду.

–А что нам теперь делать, Вань? – пробормотал Базаров, утыкая глаза куда-то в землю и словно копая взглядом скважину.

–Просто ждать! И искать леших. – пожал плечами Есенин, словно говорил какую-то обычную истину.

–Бредятина какая-то. Полчаса шли сюда по лесам, ты чуть не сломал себе позвоночник, а все для того чтобы мы сидели на этих камнях и ждали чего-то, ты сам не знаешь чего? – Чехов сжал руки на плечах, укрывая себя в кокон от окружающей его глупости.

–Жень, пересядь на Гусь камень. Может от снобизма тебя вылечит. – огрызнулся Ваня.

–В точку. – Коровьев выставил пальцы пистолетиком, как бы подтверждая слова товарища.

–Вы хоть иногда можете не ругаться?

Коровьев, Чехов и Есенин разом повернули голову в сторону сжимавшего губы Булгакова и уткнувшегося в дерево лбом Базарова.

–Как собаки, честно.

–Он прав. – убрал пистолет из пальцев Адам и покраснел от стыда. – Я не менее виноват. Чехов, брат, прости.

Коровьев сам не понимал себя, он всегда был таким добрым, честным и хорошим, да и на первой стычке разрывал этих двоих, а теперь полностью на стороне Есенина. Держать швейцарскую позицию иногда сложно даже для такого хорошего парня как Адам.

–Нет уж! Хеттский, ты вообще видишь, что мы из-за тебя творим? Сперва напали на эту несчастную старуху, она, значит, мирно шла по улице, а вы вдвоем накинулись! Сейчас сидим в грязи в каком-то захолустье и ждем, цитирую, леших?!– выпалил Чехов, вставая и двигаясь в сторону Вани. – Ты ведешь себя как идиот, ввязал во все это еще и Адама… Может, потому что без него тебе никто не будет верить? Парни, вы что, до сих пор не разочаровались в Хеттском? Базаров, да хоть ты не молчи! Я-то знаю, как ты устал! А ты, Булгаков, бедняга вообще с ним в одном доме живешь!

–Моя фамилия- Есенин! – закричал Ваня, складывая руку на запястье и изображая перчатку. По спинам всех друзей побежал холодок, все знали, что означает этот далеко не добрый жест..

Рука рыжего проехалась по бледной щеке Чехова, а вторая ударила в грудь, так что физически неподготовленный медик полетел на землю, но вовремя ухватил вчерашнего друга за край рубашки, так что поэт упал следом. Женя вписал сжатый кулак в лицо бывшего товарища и, воспользовавшись замешательством, перекатил его под себя. Есенин не отступал, огонек зла в голубых глазах разжигался сильнее и сильнее. Юноши, как писал Лермонтов, сплелись как пара змей, они катались по оврагу, впечатывали друг друга в мягкую апрельскую слякоть. Рукав белоснежного халата медика быстро окрашивался красными цветами крови, когда он пытался прикрыть уже израненные щеки от рук врага.

–Как мне смешно смотреть на тебя сейчас, щенок. – сглатывая комок тревоги в горле произнес Ваня, за что получил очередной удар в бок и стремительно полетел вниз от положения вверху.

Падая в паре сантиметров от камня, что мгновенно мог разбить его голову, Есенин ухватился за ключицы соперника, надавил на его напряженное тело и перевалил головой в лужу.

И это не была битва врагов, это была дуэль лучших друзей. Чехов смотрел на Есенина словно глядит в лицо Ленскому, Есенин же видел в Чехове Онегина. И оба они хотели что-то исправить, перекатываясь с земли в воздух и игнорируя боль в носу и скулах, но гордости остановить стычку не хватало ни у одного, ни у второго. Раны, которые парни оставляли на лицах друг друга, конечно не были большими, их глубина измерялась в обстоятельствах, ведь драка с лучшим другом страшнее боя со злейшим врагом.

Когда остальные из Свиты поняли, что все переходит границы, они кинулись расцеплять Чехова с Есениным. Коровьев начал тащить в сторону Ваню, а Базаров с Булгаковым переключились на Женю, крича им в уши призывы остановиться. Адам со всей силы кинул Хеттского в сторону, тот размазал кровь из губы по лицу и переполз к краю оврага, собираясь встать и биться дальше. Чехова тряс Булгаков, выбивая из боевого транса.

–Остановитесь, черт возьми! Вы сами не видите, что творите! – перебивая друг друга верещали не дерущиеся.

–Псина…– прошептал Есенин, усаживаясь обратно, когда понял, что дуэль закончена.

–Вы забыли второй пункт Кодекса Свиты Воланда? Драки запрещены, идиоты!

–За этим следует исключение! – подтвердил слова испуганный как никогда Витя. – Неужели вы оба хотите выйти?

–Вы забыли…– вытирая с лица кровь, пробормотал Чехов. – Исключение следует только если…

–Если так становится решено на церемонии…– прошептал Есенин.

– Вставайте. – опережая свои слова, Коровьев подхватил за плечи Ваню, Чехов же поднялся сам.

Соперники оказались напротив друг друга, коротко кивнули и сложили руки за спиной. Остальные члены Свиты стали между ними, так что не закрывали взгляд на друг друга.

–Я, Коровьев Адам, властью данной мне Кодексом Свиты Воланда объявляют первое дело о драке между участниками открытым. – стараясь не выпустить слезы от предстоящей потери одного из ценнейших товарищей, выговорил музыкант. – Барьер, перчатка, секундант оказались не нужны в благородной дуэли между прекрасными некогда товарищами. Обращаясь ко второму пункту Великого Кодекса, голосование последует в случае если хотя бы один из дуэлянтов захочет исключения своего противника из рядов Свиты. Дуэлянты, подайте этот знак если голосование должно последовать. – Коровьев повторил то самое перчаточное движение, что сделал поэт перед началом боя, Базаров и Булгаков повторили за ним. Как ты уже понял, читатель, был этот жест знаком битвы. – Если он не будет отправлен в течение одной минуты дело будет закрыто.

Секунды текли долго, каждый мелкий толчок со стороны Чехова и Есенина заставлял Свитовцев дрожать. Женя пепелил глазами Ваню, словно спрашивая, когда же он уже поднимет перчатку. Ваня искал в глазах бывшего друга ответ на такой же вопрос. Секунды шли, а рука не вскакивала вверх ни у одного, ни у другого. Гордость отошла на второй план, на первый вышло все то человеческое, что таилось в сердцах соперников. Каждый был готов поднять эту руку, но уже за исключение самого себя из рядов Свиты.

Коровьев щелкнул пальцами и опустил руку, за ним последовали и Витя с Сашей.

–Минута. Дело закрыто.

–Пойдемте домой, а…– стыдливо прошептал Ваня.

Женя вытянул вперед руку для рукопожатия, что означало бы поднятие трубки мира к губам. Есенин сжал его ладонь, не пересекаясь с его виноватыми глазами такими же своими. Юноши притянули друг друга за запястья и хлопнули по спине, зацепляя объятия.

Глава 4. День независимости.

Ночь. Привычный запах табака бил изо рта Булгакова, ползал по его свитеру и крутился в волосах. Саша шел по апрельской московской аллее, не обращая внимания на лужи. Его ботинки уже намокли и в них было холодно и неприятно. Он устало склонил голову и словно уменьшился в размере, сжался в один крошечный силуэт. Руки теребили пустую пачку желтого «Кэмела», словно от этого в ней могли появиться новые сигареты. Злость кипела в венах юноши. И вот опять Булгаков в такой поздний час на улице. Луна уже освещает своим неполным огнем небо, а черноволосый идет в квартиру Коровьева. Почему? Так попросил Есенин. Этим вечером он опять приведет сюда красавицу из милой кофейни на Тверской, и лишние уши и глаза были бы не кстати. Отказать своему Иисусу Булгаков не мог, и все, что мог он сделать в знак протеста- поджать губы. Он и сам мог попросить Ваню уйти из квартиры, но только девушки так к Саше не липли, и причины выгонять Есенина не было. Да и если выгонит, пойдет рыжий к Коровьеву, их дружба укрепиться, а Булгаков опять будет на втором месте, чего не хотел страшно.

Ваня, застегивающий шелковую черную рубашку и бросающий взгляды пронзительных глаз на Сашу, Ваня, бархатным голосом спрашивающий может ли его товарищ покинуть квартиру на всю ночь, превращался в глазах Булгакова в другого человека. А точнее в себя. В такого Ваньку Хеттского, каким он был в школьные годы.

Касаткин смотрел на часы каждую секунду. Стрелка приближалась к тридцати минутам, а Хеттского все еще нет в классе. Неужели не придет? Что тогда делать Саше? Без него всегда скучно. В классе не стоит шум, никто не хохочет во время химии, никого не выгоняют из класса, никто не засыпает на уроках… Остальные ребята не были в глазах Касаткина хорошими, он помнил, что до прихода лучшего друга в школу отношения между Сашей и одноклассниками были, мягко говоря, плохими. С седьмого класса ситуация стала до боли клишированной. Несчастный одиночка сталкивается с харизматичным лидером, и тот почему-то выбирает себе в оруженосцы именно его. При желании Хеттский мог стать диктатором, умения управлять людьми у него не отнять. От парня веяло уверенностью и силой, на него хотелось равняться и его хотелось слушать и слушаться. Таких людей действительно мало, но их присутствие в жизни абсолютно любого человека превращает ее в невероятный сборник историй. И да, на все эти приключения Сашу подбивал Ваня, и никогда наоборот. Хеттский был очень сложной персоной- как вообще возможно и управлять кучами людей без капли сочувствия, и оставаться всеобщим любимцем при этом? Ангел с дьявольскими рогами.

Касаткин, сидящий спиной к двери, понял, что товарищ пришел, когда несколько одноклассников и одноклассниц кинулись к выходу. Саша обернулся. Улыбающийся Ваня обнял одну из одноклассниц за талию, другую поцеловал в щеку, пожал руки поочередно всем парням, кроме одного, около ладони которого убрал свою, в лицо которому снисходительно засмеялся. Хеттский закинул рюкзак на стол и сел, положив ногу на ногу, рядом с Касаткиным. Он не изменился с начала седьмого класса в этом плане… Саша часто вспоминал первое сентября, когда одетый в яркую рубашку новенький подсел к нему за последнюю парту. Уже тогда стало Касаткину понятно, кому здесь наплевать на правила и установки.

–Саш, ты учебник взял? Я свой забыл. – Ваня повернул голову на товарища, обливая его одним из тех взглядов, которые отличали его от других.

–Ты не брал его с начала года. Как тебя учителя не убили еще? – усмехнулся черноволосый, передвигая книгу на центр стола.

–Меня слишком любят, чтобы убить, Сашка.

Все верно, юный Хеттский редко учился по-настоящему, однако почти все учителя завышали его оценки за счет красивых глаз и красноречивого языка. Все они видели в парне потенциал, но никто не понимал какой именно.

–Саш, еще одно. Сегодня по школе перемещаемся аккуратно, сперва идешь ты, следом я.

–С чего это?

–Катя гоняется за мной. Вчера расстались, сейчас в раздевалке чуть отбился. Умоляет, чтоб я вернулся. – Ваня захохотал.

–Хеттский, завязывай эти твои холостяцкие аферы устраивать. Когда-нибудь и с тобой так поиграются.

–Кто? Саш, ты сам прекрасно понимаешь, что железку у меня в груди ничто не расплавит.

И Касаткин понимал. Не мог представить того, кто разобьет сердце этого разгильдяя. Ваня словно по определению вечно молод и вечно одинок, даже сам себя Саша ощущал на расстоянии от друга.

–У тебя девушки раз в год случаются, а я обольщением занимаюсь профессионально. Так что со своими леди я буду сам решать сам как поступать, услышал? От тебя требуется помощь лишь в спасении от ее розовых коготочков на моей шее. – Ваня пожал плечами и резко повернулся в сторону одноклассников. – Ребят, ну чего вы этого Славу обижаете? Вполне безобидная никчемность.

Он поднялся и пошел к кучке одноклассников, окруживших худого и напуганного мальчика Славу. Ваня вклинился в центр, поставил ноги по ширине плеч и сверху вниз осмотрел объект травли.

–А вы знаете, что я вчера нашел после математики на его парте? – Хеттский достал из кармана скомканный клочок бумаги. – Слушайте все!

–Замолчи! – рявкнул Слава.

–Тебя кто-то спрашивал? Внимание. «Моя любовь к тебе цветет как небо. Мои глаза горят от рук твоих. Любить тебя- сокровище и кредо. Тебе я посвящаю этот стих.»

Парни начали очень громко смеяться, передавая друг другу листочек и указывая пальцами на наиболее смешные строки.

–А вы помните с кем Слава за одной партой сидит?

–С Касаткиным! – смех зазвучал еще громче, напуганный мальчишка вдавился в стену.

–Наконец-то, Саша, у тебя будет девушка! – выкрикнул Хеттский, оборачиваясь к другу. – И что, с этой тоже играться не планируешь? Почувствуй тяжелую ношу разбивателя чужих сердец!

–Да не люблю я Сашу, хватит смеяться! Это не ему посвящено!

–А кому? Колись! – разом закричали юноши.

–Ну, Слава, с такими стихами ты ни одну девочку не влюбишь!

А дальше в памяти словно провал. Булгаков, шагая по ночной Москве, никак не мог вспомнить кому посвящены эти строки, и что сделал Есенин после того как узнал это. Скорее всего, назло несчастному, позвал эту девушку на свидание, повстречался неделю и бросил. Саша также ловил себя на мысли, что не злился на проступки товарища даже тогда. Посмеялся над недотепой, и что с того? Он сравнивал Хеттского и Есенина в голове. Есенин добрее, приятнее и позитивнее. Да, влюблять в себя кого попало осталось его хобби, но это тоже Саша оправдывал. Конечно, призраки прошлого играли в поведении поэта до сих пор, начиная от любви к ярким рубашкам, заканчивая агрессивным поведением в некоторых моментах. И остался этот ужасный, жестокий взгляд, которым одарил его раньше Хеттский. Представьте будто на вас смотрит тигр из-под сени тропических лесов, представьте будто вместо глаз у человека ножи, представьте, что с каждой сотой секунды взгляда вам на язык падает по одному перцу Чили. Характерный прищур, расслабленное лицо, напряженное лишь в районе губ, изображающих наглую ухмылку. Верно говорят, что глаза- зеркала души. Ртом человек может говорить, что душе его угодно, движения могут быть нарочито мягкими и приторными, но глаза ты не обманешь никогда. И сейчас, когда Есенин изредка смотрел на Булгакова так, черноволосый понимал, что в душе друга породы золотистый ретривер еще не до конца мертв доберман. Да, Ваня определенно изменился. Теперь он всегда был на пике дружелюбия, из всех щелей сквозила доброта, Есенин всегда готов был помочь и в любое время суток кинуться к товарищу. Есенин был душой и сердцем компании, его хотелось почесать за ушком и смотреть, как будет этот парень вилять хвостом. Но пару дней назад, глядя как Ваня бился с Женей, Саша видел Хеттского. И именно это так напугало востоковеда. Перспектива возвращения змея искусителя за место его Иисуса заставляла Булгакова дрожать от страха. Саша единственный знал Ваню в двух личностях, и вторая до безумия пугала. Черноволосый представлял, как поэт целует сейчас новую пассию, как его черная рубашка обнажает красивые бледные плечи, а после падает на пол, но видел то он беспощадного задиру! Саше было стыдно и от себя самого. Он жил в культе личности еще со школьных лет. И в хулигане, считающем нормой травить мальчика послабее, и в добром шутнике, не желающем никому зла, видел Касаткин бога. Всего себя он тратил на друга, стараясь привлечь к себе хоть крошку внимания обожаемого идола. Но и тому, и другому он страшно завидовал.

Москва встречала мысли Саши зажженными фонарями. Востоковед решил не ехать к Коровьеву, а вернуться на Патриаршие пруды. Он сел на лавку и оглядывал водную гладь пустым и несчастным взглядом. Мимо пробегали влюбленные пары, одинокие работники офисов, старики, фотографы и группы друзей- ночные жители Москвы. Во всех лицах Булгаков видел голубые глаза, все волосы казались рыжими. Ко всем бегущим Саша хотел кинуться с просьбой хоть однажды стать неидеальным!

–Ты что тут делаешь, Саш? – пронесся над ухом тихий голос.

–Черт! Ты меня напугал! Садись.

Рядом с Булгаковым опустилась фигура в черном плаще и водолазке. На нос были надвинуты очки в коричневой оправе, в ладонях лежала книжка об анатомии, ногти парень сгрыз. Базаров кинул на Сашу короткий взгляд.

–Есенин выгнал. Опять со своей девушкой сидит. А ты что в такой час забыл здесь?

–Я пришел почитать, но забыл, что первого мая все дружно попрутся на улицу и будут мешать учиться.

–Пошли на бульвары тогда, сидеть смысла нет. И так движения в жизни никакого.

Базаров пожал плечами и встал. Двое друзей двинулись на Тверской мимо водосточных труб в форме голов львов. Базаров остановился около какой-то подворотни, задумался и повернулся к Булгакову.

–Пошли покурим. Место знаковое, я тут впервые попробовал.

–Это когда вы с Есениным ходили долг в кафе отдавать?

–Ага.

–Ясно… Ох уж этот Есенин, правда. Все первое только с ним.

Базаров резко наклонил голову, поднял брови и собирался что-то сказать, но его перебил Саша.

–Черт, ты не так понял. Не совсем все. Я имею в виду курение, да. – Булгаков неожиданно начал чесать голову и быстро побежал в закоулок.

Базаров достал свои сигареты, протянул одну Саше и поднял горящий цветок спички в сторону двух никотиновых палочек.

–Лаки Страйк? Серьезно?

–Их Чехов курит. – Витя пожал плечами.– Есенин вроде тоже…

Базаров приставил голову к стене, Булгаков сел на ступени. Фонарей здесь не было, поэтому единственным светом был медный таз луны над головами.

–В чем смысл жизни, Вить? – прошептал Саша, выдыхая клубы пара в воздух.

–Ты серьезно?

–А то. Я вот думаю, что в Боге.

–Не знал, что ты такой верующий.

–Я наполовину.

–Мне не стоит спрашивать подробности, да?

–Да.

Базаров всегда понимал, когда что-то идет не так, но никогда не лез с допросами, считая это проявлением столь ненавистной ему навязчивости.

–Прекрасна Москва, да, Вить? – Булгаков лег на ступени сзади, распластавшись по всей лестнице.

–Прекрасна…– закивал Базаров, садясь рядом с другом. – Ветер в Москве интересный, ты замечал? Если вслушаться можно услышать слезы и стихи. Я всегда слышу.

–И Есенина слышишь?

–Нет, мне кажется он выше ветра. На небе где-то, в облаках.

–Не поспорить, Вить… – затянулся сигаретой Саша. – Где-то около Солнца…

Витя кивнул, отбрасывая и туша ногой окурок. Саша повторил за ним и встал. Ничего не говоря больше парни вышли на освещенные бульвары. Фонари заменяли Луну, толпы людей сменяли одну пустоту другой. Булгаков пытался смотреть на человечество глазами Есенина, но даже тут он был хуже товарища. Базаров не поднимал голову, а лишь смотрел под ноги. Интерес Базарова развивался не снаружи, а внутри. Он чувствовал все клетки своего тела, и не так как делают это остальные медики со своей скептической точкой зрения, а как какой-нибудь монах-послушник. Москва одаривала две фигуры огнями и плиткой улиц. Вдалеке виднелась освещенная сталинская высотка, как исполин стоящая над столицей. Москва заключена в эти здания, как в клетку, около них ощущаешь какую-то необъяснимую палитру эмоций, понимая, что стоишь около одного из семи сердец Белокаменной. Столица этой ночью влюбляла в себя все сильнее- она вся горела словно новогодняя елка, рассылая свою любовь каждому человеку. Возможно именно из-за этого разговор друзей ушел от смысла жизни и Есенина. Они просто обсуждали учебу, приключения, семью… Базаров показывал смешные картинки в своем сборнике, и возможно именно через такой непредвзятый смех Саша Булгаков ощутил долгожданную свободу и словно выполз из тьмы. Базаров смеялся непривычно громко, ощущая рядом такое же веселящееся лицо. Руки, ноги, головы в книге медика заставляли друзей хохотать как не в себя, вся жизнь словно заключалась в этих минутах счастья и спокойствия рядом с верным товарищем. Среди часов страдания секунды радости всегда самые ценные, и парни ощутили сейчас это на своей шкуре. К людям в сборнике Саша пририсовывал рожки и хвосты, что веселило товарища и его самого.

–Как хорошо жить, Сашка! – воскликнул вдруг не снимающий с лица самую счастливую улыбку Витя. Он поднял голову, оглядывая Москву, и казалось, что все стены, фонари и скамейки улыбаются ему в ответ.

–Ты прав, Базаров, хорошо! – радостно крикнул ему в ответ Саша. Он никогда не мог даже подумать, что сделать его самым счастливым в мире могли глупости, рисуночки в учебнике по анатомии и прекрасный товарищ рядом.

И вся Москва тогда смеялась с ними. Базаров вдруг резко бросился вперед, Булгаков побежал за ним. Неслись друзья к уличному музыканту в клетчатой рубашке и с гитарой в руках, Витя схватил Сашу за рукав и крикнул:

–Булгаков, ты когда-нибудь задумывался какая жизнь короткая?

–Постоянно!

Базаров сорвался с места, и каково же было удивление востоковеда, когда привычно спокойный и пугливый Витя начал двигаться в такт музыки, подпевать строки и прыгать на месте, закрыв карие глаза. Саша постоял пару секунд, пока в голове не пробежала мысль, что терять все равно нечего, а потом бросился к другу и начал также танцевать. И самым важным было то, что двигался каждый по-своему, а не подражая Есенину или Чехову. Руки возможно уходили не под ритм, ноги иногда поскальзывались, а лица словно были вырезаны из комедийных журналов, но было все это настоящим! Танцы шли от сердца, и два парня, скакавших рядом посреди главного бульвара Москвы, были наполнены этой невероятной независимостью, что не чувствовали никогда.

Глава 5. Коты.

Утреннее солнце озаряло улицы великой столицы. Оно взошло сонное и ленивое, но более спокойное, чем неделю ранее. В костеле рядом с домом 27/13 зажегся свет и загремели колокола наверху. Ваня Есенин тогда только шел домой, ведь ему пришлось провожать пассию в сторону Медведково к ее квартире, отпустить девушку одну по темному городу было категоричным «нет» для парня. Потом он заскочил к старым друзьям в бар, провел там еще большую часть ночи и наконец, примерно в девять утра, уже трезвый и улыбающийся прибыл на Малую Грузинскую. Есенин смутно припоминал обрывки событий: поцелуи с той дамой, ночной город, старое такси, которое поймал Ваня, поняв, что они с леди слишком пьяны, чтоб идти дальше, снова ночной город, огни бара, улыбающиеся друзья, красно-синий шот, громкий смех, красная кожанка Есенина, фиолетовый шот, снова город, но уже утренний, пара часов блужданий по улицам до момента протрезвления, улыбки всем прохожим, рыжие волосы, метро и вот Малая Грузинская. Есенин шагал в привычном темпе, засунув руки в карманы и крутя в зубах сигарету. В голове была вчерашняя пара, на которой он ничего не понял, подвеска с когтем, которую видимо забыл у девушки, вспоминание названия напитка, что он пил в баре… По улицам струились люди, смеясь, теребя портфели, падая и роняя бумаги. Одной мисс Ваня поднял стопку книг, улыбнулся и сделал пару комплиментов ее красивым волосам. Та зарделась, не обращая внимания на его побитое лицо, но Есенин уже скрылся в толпе. Он не останавливаясь улыбался прохожим, желал доброе утро и вглядывался в рассветное солнце, щуря голубые глаза. Клетчатые брюки и жилетка, черная рубашка, раны после драки на лице и некое подобие кепки делали из него героя плутовского романа, для образа не хватало лишь яблока в руках, и Есенин уже готов быть типичным романтиком, рвущим розы с кустов. Для Вани все было впереди, но в это же время и совсем рядом. Он сиял и улыбался, по таким людям сразу видно, что они никому не желают зла. Сердце его снова и снова пело, когда он смотрел на старые дома, вслушивался в ветер, несущий звон колоколов, в шум аллей и деревьев. Есенин подмигивал каждой встречной красавице, улыбался каждому кусту и каждой травинке. Он специально наступал на лужи, глядя как в них расплывается прекрасное исключительно московское небо. Наконец, юноша заскочил в свой подъезд.

Ваня открыл дверь квартиры и позвал Сашу. К его удивлению, никто не ответил. Есенин тихо бросился в спальню и, не обнаружив Булгакова и там, начал напугано искать его по всей квартире. Ваня мгновенно забыл прежние заботы про пары, подвеску и напиток. Вчера он так нагло выгнал Сашу из дома, чтобы привести очередную девушку, а теперь он просто не вернулся. Могло случиться, что угодно. Есенин продолжил носиться по квартире, а потом просто упал на кровать и закрыл лицо руками, представляя самые худшие сценарии. Ваня пытался услышать шум ключей, может Булгаков вышел в магазин? Но слышал лишь гудение ламп над головой и шум с улицы, что сейчас против обыкновения его не беспокоил. На глазах заблестели кристаллы слез, и одна скатилась по бледной щеке.

Однако он настолько углубился в свои мысли и слезы, что вырвало его из них лишь легкое прикосновение к плечу.

–Эй, Есенин, ты чего?

Есенин резко обхватил стоящего рядом человека и поднял заплаканные глаза.

–Ты где пропадал, Саш? Ты не представляешь, как я волновался. Я думал… тебя убили, украли, задавили. Что бы я без тебя делал, Булгаков? – крикнул он, вставая и направляясь в ванную, чтобы умыться от последствий страха за друга.

Саша замер, не меняя положения руки. Даже моргнуть ему сейчас было сложно. Булгаков прокручивал в голове слова Вани: «что бы я без тебя делал, Булгаков?». «Что бы я без тебя делал, Булгаков?». Пара слов, а в Саше словно что-то загорелось. Он всегда жил с мыслью, что без Есенина он не справится, а здесь его товарищ, плачущий из-за страха потерять Касаткина, повторил его же мысли, но в обратную сторону. Ваня искренне волновался за него, а не пропустил мимо ушей позднее возвращение. Булгаков опустился на кровать, не веря своим ушам. Рядом опустилась ставшая близкой Саше фигура Вити Базарова:

–Эй. Саш, все нормально? Тебя как током пришибли…

–Вить… Вить, ты слышал это?

Однако Булгакову пришлось мгновенно выходить из состояния шока, ведь в комнате появился и сам виновник торжества. Он посмотрел на Базарова, потом на Сашу, поднял брови и произнес:

–О. – Есенин сел на кровать, напротив.– Чем больше нас, тем веселее, да? А вы помните, что сегодня за день?!

–Помним, Ваня, мы едем ловить кошек на Большую Ордынку.

Честно говоря, Есенин мог бы походить на духа, больше чем все то, что могло им встретиться на улицах. Бледный как всегда, так еще и избитый в районе скул и носа. Вот только выглядел он все еще потрясающе. Не верю, что шрамы украшают мужчину, однако в случае Ваньки это только подтверждалось. Есенин был похож на мелкого воришку из девятнадцатого века, так что и царапины подходили к образу.

–Чехов зайдет через полчаса, Коровьев через час.

–Вить, может не будем впускать Женю? Мы же их не разорвем, так только Коровьев умеет. – толкнул Базарова в бок Саша, тот засмеялся.

Полчаса пролетели незаметно за рассказами Вани о веселой ночи, и ровно в назначенное время в квартиру трижды позвонили. Есенин сорвался с места, не закончив предложение, Витя и Булгаков побежали за ним, чтобы если что остановить драку перед ее началом. Чопорно вошедший с левой ноги Чехов в элегантной тройке пожал руки Базарову и Саше и собирался заключить рукопожатие с Есениным, но тот наклонил его, обхватив шею, и начал быстро трепать по волосам. Смех Жени прерывался лишь короткими:

–Эй! Прекрати! Я их так долго укладывал!

В конце концов, парни крепко обнялись и протянули друг другу руки, но, к удивлению остальных товарищей, не просто пожали, а начали изображать какие-то движения ладонями, начиная от хлопков и ударов кулаками, заканчивая неким подобием бабочки из пальцев.

–Вы…вы после драки решили стать лучшими друзьями? – открыв рот, промямлил Булгаков.

-Ага, меня Ваня по мозжечку шандарахнул, видимо отдел мозга вправил какой-то и теперь мы друзья.

–Не, Чехов, мы могли враждовать сколько угодно, но дерешься ты прекрасно!

–Взаимно, Сень. Надо будет повторить. – засмеялся Чехов, наконец-то не пряча веселость за снобизмом.

–Только через мой труп! – раздался громкий мелодичный голос со стороны оставленной нараспашку после прихода Жени двери. Коровьев сложил руки на груди и напугано осмотрел смеющихся новых старых друзей. Когда он заметил их настроение, серьезное лицо испачкала типичная для лапочки-Адама улыбка.

Музыкант обнял поочередно всех друзей с привычной ему сангвинической искоркой зеленых глаз. Есенин восторженно захлопал в ладоши, стал на стул, кое-как удержался, так, что Булгаков чуть не кинулся его ловить, но все же уперся твердо. Ваня прокашлялся и начал говорить, по мере того, как он говорил, голос его становился громче и громче:

–Дорогие друзья! Сегодня нас ждет третье путешествие, а три- мое любимое число, значит обязательно будет весело! Мы с вами направляемся на Большую Ордынку, где по легенде бродит стая призрачных кошек, предвещающих беду! Поэтому нам придется ловить каждую кошку и проверять, живая ли она на самом деле.

Таким образом, Гротеск оказался на Ордынке. Ехать в метро было пыткой для Коровьева, Базарова и Булгакова, ведь основным чувством был ужасающий испанский стыд. Когда Чехов и Есенин сошлись, на свет произвелась новая водородная бомба. На первый взгляд настолько разные, юноши успели за какую-то неделю после драки осознать, что им нравятся одинаковые фильмы, книги, что они оба не любят ваниль, что одинаково шмыгают носом, когда обижаются, что курят одни и те же сигареты и не понимают, как Булгаков курит верблюда. Ваня узнал, что даже волосы по структуре у них совпадают: правда Чехов выпрямляет, а то пряди сильно лезли бы в лицо во время лабораторных работ. В принципе, если Есенина с Женей одеть в одинаковые вещи, вернуть Ваню в натуральный цвет и запретить Чехову менять что-то в волосах, их можно было бы абсолютно спокойно перепутать. Различали лишь веснушки. Холодное и рациональное поведение доктора не было его настоящим, как выяснил поэт. Даже в абсолютно трезвом состоянии врач мог спокойно смеяться и творить такое, что свойственно Есенину. Медик не мог объяснить откуда взялся этот образ, но это не особо интересовало его нового лучшего друга.

И вот, парни зарыли топор войны, и теперь, катаясь в метро, улыбались, хохотали, носились по перрону, легко дрались, игнорируя взгляды толпы. Коровьев при возможности перекрывал их Булгаковым и Базаровым, а сам шел просить Чехова вспомнить прошлые слова и прекратить вести себя как дурак на обществе. До Вани он достучаться не мог по определению, надеялся хотя бы на врача. Но тот лишь отнекивался, давая Есенину сказать что-то по типу:

–Ну что ты, Женя наконец человеком стал. – и заливался хохотом на весь вагон.

Когда ребят вытолкнули из метро, те не прекратили смеяться, кидая друг другу какие-то обрывки фраз и тыкая в раны на лице, которые не заживали из-за через чур острых камней в Голосовом овраге. Базаров и Булгаков переглядывались, шагая рядом и наблюдая, за хохотавшими дуэлянтами и Адамом, тщетно пытающемся их успокоить.

–Все, все, наседка ты наша, тише! Ребята, мы наконец-то на Ордынке. – Есенин пересекся взглядом с Чеховым, сдерживающим смех, и сам засмеялся. – Идем ловить котов.

Он подхватил Женю под руку, и друзья зашагали вперед, стараясь не наступать на швы плитки на земле. Тонкие березки выступали из дыр в асфальте и украшали путь до Большой Ордынки. Ярко и тепло светило солнце, встречавшее друзей с радостью за это разрешение конфликта. Женя с Ваней стали у стены, остальные пристроились к ним.

–Так. Видим кота- ловим.

Чехов согласно закивал, Есенин приготовился прыгать на животное. От остальных такой готовности видно не было, Базаров засеменил в сторону Коровьева:

–Ты чего-то не особо веселый сегодня, обычно первый за любую идею Ваньки… Что-то случилось?

–Да боюсь я за этих двоих… Переживаю, как бы не растерзали друг друга. Чехов больно оптимистичный, вот и волнуюсь. – он вжал голову в плечи и сунул руки в карманы.

К своему несчастью, мимо топала большая серая кошка с побитым ухом. Никто не знал, куда она шла, но лапы занесли животное именно на Большую Ордынку.

–Лови!

–Не уйдешь!

Чехов с Есениным кинулись в сторону кошечки с двух сторон, и пока она убегала от Вани, то угодила прямо в руки Жени. Тот схватил ее за подмышки, рыжий подбежал сзади, и задние когти зверя прорезались по его лицу, а передние начали полосовать щеки Чехова. Кошка верещала и вырывалась, извиваясь как змея в руках парней, передающих несчастную друг другу.

–Чехов! Выпускай эту! Она точно живая! – закричал Есенин, держась рукой за расцарапанный лоб. Женя не стал протестовать и поставил кошку, та мгновенно бросилась наутек, подняв вверх серый пушистый от злости хвост.

Булгаков, Базаров и, разумеется, Коровьев побежали к друзьям, сидящим на водосточной трубе.

–Вы как так умудрились? Вы зачем на кошку напали? Кошка не бабушка, расцарапает! Чехов, хотя бы ты! Почему ты не проследил?

–Да что вы меня таким правильным считаете! Я тоже может иногда хочу за котами побегать! – рявкнул Женя. Ваня обхватил его за плечи, кивая.

–А мы на этой и не остановимся! Всех кошек переловим! – вскрикнул Есенин, игнорируя щиплющую боль в царапинах на все лицо.

–Ваня! – рука доктора потянула за кофту поэта, и парни побежали куда-то прямо.

–Черт подери! Когда у нас было два идиота по отдельности, все было хорошо! А теперь они объединились! – заорал Адам и кинулся следом.

Перед ним открылась потрясающая картина: маленький черный котенок, семенящий по проспекту, Есенин, на коленях летящий к нему, и Чехов, падающий на правый бок, чтобы поймать животное. Кот ускоряется и прыгает на грудь Жене, Ваня влетает головой в шею медика, хватает орущего котенка, хохочет. Чехов укатывается под ноги кучке людей, идущих навстречу, смеется. Зверенок мяукает и дергается, Есенин встает, прижимая хвостатого к себе, несется к другу, протягивает ему руку.

–Чехов, этот точно не призрак! Смотри какой хорошенький! – поэт гладит напуганное животное по голове, пока тот удивленно оглядывается.

–Давай заберем? Булгаков!

–Булгаков!

Саша, далеко не обрадованный тем, что понадобился двум дуракам, подошел к друзьям.

–Можно мы его заберем? Смотри какой черненький!

–Ребят… Я не знаю… Старшие ничего про животных не говорили…

–Ну вот! Значит и не запрещали! Он добрый, он будет жить у меня под кроватью.

Коровьев взял котенка на руки и начал чесать по подбородку, улыбаясь. Взгляд его сменился на более теплый и приятный.

–На Бегемота похож.

–Адам, твой Бегемот размером с Чехова! – усмехнулся Есенин.

Базаров наклонился над котенком, тот лизнул его в нос, Витя отлетел назад, смущенно глядя на уже привыкшего к рукам малыша.

–Мне тоже нравится этот кот.

Булгаков не мог выдержать давление от всего Гротеска, да и ему самому животное показалось милым. Он пожал плечами.

–Ладно, что уж. Давайте сегодня в больницу повезем, прививки всякие поставим, или что еще там нужно.

–Только без этих двоих! – воскликнул Коровьев, указывая пальцем на медика и поэта, те закатили глаза.

Котенка посадили в рюкзак Базарова, который в метро поставили на колени главного друга животных в лице Коровьева. Есенин что-то настырно шептал на ухо Чехову, от чего лицо врача загоралось все ярче.

–Так, мы, пожалуй, выйдем тут. Всем спасибо, всем пока. – поэт и доктор вылетели из вагона, решив ничего не объяснять Гротеску. Базаров шумно выдохнул, Булгаков закатил глаза.

Какой же был план у новоиспеченных лучших друзей, вы узнаете сейчас. Сейчас товарищи стояли у стен Большого театра и глядели куда-то в толпу. Есенин осознал, что раз мистика не идет к ним, у них самих до нее дойти не получается, нужно самим стать мертвецами и повеселить народ. Царапины и удары на лице делали их действительно похожими на ходячие трупы. Идея была такая: подходить к людям, заводить разговор о предреволюционной эпохе так, будто они сейчас в ней. Оба были уверены, что такая авантюра будет решительно забавной для всех вокруг, поэтому решили не откладывать на потом.

–Госпожа, прошу прощения-с… А Вы слышали о революционных движениях в Петербурге-с?

–Боюсь, что царской-с власти осталось мало! Что же делать тем-с, кто дослужился до тайного советника?

–Вся жизнь решительно пойдет-с под откос!

Женщина пошатнулась, начала креститься.

–Помниться был-с я в этом театре с женой-с моей, лютеранкой-с.

–И я-с! Аварийная-с тревога была!

–Пожар-с что ли какой-то-с…

Дамочка закудахтала и кинулась бежать, размахивая крокодильей сумочкой. Чехов дал «пять» Есенину, и друзья пошли дальше. В общем счете, с вопросами о табеле о рангах и революции они обошли человек семь, каждого из которых убеждали, что был когда-то в театре пожар и какие бедные тайные советники!

–Ну чего вы кричите-с, дама! – говорил Есенин милой леди, закрывающей уши.

–Мы ничего-с сделать не можем вам решительно-с!

–Граждане, а что вы такое делаете? – послышался низкий бас сзади. – Майор Петров. – мужчина в синем костюме положил руки на плечи «призраков». – Вы зачем к гражданке пристаете?

Ваня сглотнул, широко раскрыл глаза и уставился на Женю.

–Бежим-с. – крикнул он, схватил медика за воротник и, несмотря на красный сигнал светофора, понесся в метро. Там, оглядываясь в сторону преследователя, они проигнорировали эскалатор и поехали вниз по его резиновым перилам.

–Не доедем до наших сейчас… По зеленой ветке опасно ехать…– протараторил Чехов.

–Где нам спать? Ночь! Холодно! – визжал Есенин.

–Ко мне в общежитие можно, но, если ты не против лежать в ванной.

–Да я уже все не против! Главное, чтоб не на койке в тюрьме!

–Побежали на красную тогда! Собьем этого майора со следа!

Через каких-то сорок минут, Женя тащил Ваню по коридорам общежития. Он закинул друга в ванную и забежал сюда сам. Лицо Чехова, несмотря на все события, было перекрыто улыбкой во все тридцать два зуба. Есенин же наоборот выглядел обеспокоенным.

–Нас запомнили, прощай, нормальная жизнь. Голуби летят над нашей зоной…

–Спасибо тебе.

–А?

-Вань, я всегда жил в клетке. Мне нужно было быть правильным, идеальным, подходящим под стандарты. Но сегодняшний день… То, как мы ловили этих котов, претворялись мертвецами, бежали от полиции… Я никогда не был таким свободным! Не понимаю, как я мог тебя не любить раньше, Ванька! – он сел рядом, достал сигареты и поджег одну из них. -Последняя.

–На пополам скурим?

–Обижаешь.

Заполняя тесную ванную грубым табачным дымом, сигареты тлела на губах парней. Ваня скоро сам расслабился и самозабвенно курил, глядя в крохотное окошко под потолком.

–Хорошо, что мы подрались тогда, Женя. Ты никогда не замечал, как мы похожи?

–А так всегда. С первого взгляда противоположные оказываются идентичными на самом деле.

–Во-во. Я никогда не был так счастлив с кем-то. Я очень люблю Сашку, но мне кажется… он мне завидует. И мне неприятно.

–Вань, давай жить. Никому не завидовать, ничего не бояться. Словно солнце больше никогда не поднимется. Нет ничего дороже таких моментов, моментов призрачного счастья, Есенин.

Есенин улыбнулся и кивнул, передавая еще горящую сигарету. И два сердца были свободны, и Чехову не хотелось кем-то казаться, и быть правильным тоже не хотелось. Ошибки, совершенные сегодня, были бы смертью для Жени вчера и стали жизнью для Жени сегодня.

–Какая у тебя фамилия, напомни?

–Кариотский.

–Как Иуда?

–Почти.

То, как Ваня сменил тему, обрадовало Чехова еще сильнее. Это обозначало, что свобода струилась из сердец крепче, чем всегда, если даже такие серьезные и философские размышления менялись на обсуждение фамилий.

–А я Хеттский. Сашка говорил, что это как-то с Персией связано. Знаешь, как коты персидские.

–Или ковры.

–Да ну, коты лучше. Я не люблю, когда меня зовут Хеттским.

–Я уж понял. – усмехнулся Чехов, указывая на синяк на скуле.

–Когда я был Хеттским, я был очень плохим человеком. Теперь я Есенин. И я хороший.

–Ты хороший. А чего ты боишься, Ваня?

-Темноты и одиночества.

–Я высоты боюсь. Даже на чертово колесо не ходил никогда.

Ваня захихикал и спустился ниже по стене, так, что голова его была прислонена к ней, а тело лежало на полу.

Не хотелось думать ни о чем. Парней объединяло спокойное дыхание, громко шумящее на всю ванную. Чехов запрокинул голову наверх, выдохнул последнюю струйку белого пара, усмехнулся и закрыл глаза.

Утро пришло незаметно и ласково, запустило свои лучики по одному в окошко под потолком и разбудило друзей, валяющихся на полу. Рубашка Чехова была смята, Есенин никак не мог проснуться. В комнатке было прохладно, но очень светло. От ледяного пола у Жени болела спина, запуская тянущуюся горечь по всем мышцам юноши. Он потряс Ваню за плечи, тот сощурил глаза и поднялся на локти.

–Мы где? – он огляделся, наткнулся на Чехова и улыбнулся. – Вспомнил. Поехали домой, а то ребята… Черт! Ребята! Они же будут ужасно волноваться!

–Уверен, что они уже. Но мы же живы, здоровы

–И не в тюрьме!

–Вот именно. Вставай.

Квартира 12 в доме 27/13 встретила парней не очень радостно, ведь к ним сразу кинулся Гротеск во главе с котом. На лицах было искреннее беспокойство, под глазами черные синяки.

–Явились! Где вы были? Мы всю ночь не спали, не представляете, как волновались!

–Мы гуляли. – Есенин повернулся к Чехову и подмигнул.

Ваня хихикнул, остальные переглянулись и пожали плечами. Ругаться на друзей не хотелось. Они вернулись, значит все нормально. На столе стояли остывшие чашки чая, Булгаков с Базаровым сели на пол, Чехов с Есениным на подоконник, а Коровьев с котом на стул.

–Давайте Чехов к нам переедет! Он хороший, он будет жить у меня под кроватью! – прервал тишину Ваня, взмахнув руками и ударив ими по лицу Жени.

Булгаков ревниво поджал бледные губы, и рука Базарова сдавила его плечо, подталкивая вперед.

–Ни за что! – воскликнул Булгаков и вскочил. – Вы дом испортите похлеще, чем кот! Без Коровьева вас нельзя к вместе держать! Это моя квартира, и я решаю! – вена на лбу Саши пульсировала, и он не мог даже поверить, что говорит Есенину нет.

–Так Адам пусть тоже переезжает!

Все взгляды устремились на музыканта, так, что даже кот испугался.

–Такой вариант мне нравится. – сел обратно Булгаков.

–Я тоже не против, в принципе. Бегемота куда девать только?

Востоковед взглянул на Базарова, открывшего широко глаза и рот. Вечерний разговор всплыл в голове Саши, и он решил во что бы то ни стало включить все благородные чувства.

–Витька к нам тогда тоже. Отказы не принимаются. – он сел рядом, потрепал медика по голове и улыбнулся.

И вот так, под светом майского солнца, весь Гротсеск переместился на Малую Грузинскую, дом 27/13, квартира 12. Ваня радостно глядел на Женю, Женя улыбался и щурился от света, Коровьев покраснел и обнял кота, Булгаков и Базаров коротко ухмыльнулись друг другу, понимая, что, наконец-то все стало хорошо.

Глава 6.

Но стоит вернуться на часы назад, осознаешь, что спокойствие пришло на смену более тяжелым чувствам. Базаров, Булгаков и Коровьев расстались в метро, когда последний понес котенка в клинику, а Витю с Сашей отправил домой ловить Женю с Ваней, когда те вернутся.

Востоковед и медик не было в особо счастливом настроении. Булгаков шел немного впереди, сунув руки в карманы, и, зайдя в квартиру, лишь выдохнул, поняв, что Чехов с Есениным действительно ушли гулять вдвоем.

–Я недостаточно хорош для Вани, да, Вить?

Витя отошел двери, поднял брови и потоптался на коврике, кивая.

–А я недостаточно хорош для Жени.

Саша кивнул в сторону балкона, открыл форточку в деревянной раме, от которой на руках были занозы, стал спиной к окну и закурил. Он не сводил взгляда с Базарова, удивленно рассматривая замешательство на лице того.

–Если Ваня не вернется, я умру. – выпалил он, протягивая сигарету в руки товарища.

–Если Женя не вернется, я умру. – едва ли изменил его слова бледный медик.

Он стал напротив друга, поднес сигарету к рукам и задумался на пару секунд. За окнами было серо и пусто, солнце укатилось к центру, а по краям было перекрыто толстыми стенами тяжелых облаков. Базаров переводил взгляд с сумрака на Булгакова, не замечая особой разницы между ними. Витя и Саша думали об одном- об их идентичности. Вот замечательно, нашел себе лидера под бок, но кто ты без него? Если исчезнет Есенин, мир лишится лучика солнца, талантливого поэта, дамского угодника, души любой компании и прекрасного друга. Испарится Чехов- планета останется без замечательного врача, рационального осколка луны, неплохого художника, основателя всех ссор и драк в рядах Гротеска. А если пропадут Базаров и Булгаков? Что изменится? Пойдет ли чья-то жизнь под откос? Они сгорали как сигареты в холодных дрожащих руках, таяли как резкие, но короткие слезы на карих и голубых глазах. Витя пошел проверять закрыта ли дверь, Саша, прожевывая фильтр, ждал возвращения.

–Базаров, давно это у тебя?

–Ты про что? – медик нахмурился и сглотнул комок в горле.

–Вот это боготворение Чехова. Ты же не можешь представить свою жизнь без него, да?

Базаров насупился, отшагнул назад, поднимая оставленную в пепельнице сигарету. Взгляд Саши был настолько пронзительным и внимательным, с голубыми глазами всегда так. Постоянно смотрят в душу, и некуда тебе деваться от блеска черных островов-зрачков в светлом море. Витя не мог спрятать свое проявившееся беспокойство, отвернувшись, поэтому ели слышно прошептал:

–У тебя же с Есениным также.

–Да. Мне стыдно, но отрицать ничего я не могу. И знаешь, Витя…– он шагнул в сторону вжавшегося в стену товарища. –И мне не нравится, что Ваня так просто гуляет с Женей! Он мой лучший друг, а не его! – скорчив агрессивную гримасу и взмахнув напряженной рукой, Саша продолжил курить.

–Булгаков, ты перегибаешь палку…

–Я ничего не перегибаю! Я может быть тоже хочу, чтоб меня любили!       Да, я не хочу гоняться за кошками на смех толпе! Значит ли это, что нужно забывать меня и скитаться с этим Чеховым? Я бы высказал, но сказать такое Есенину я не смогу при всем желании! И ты же понимаешь меня, Витенька, не притворяйся! Тебе тоже не нравится, что в то время как одни просто существуют, и их уже все обожают, другим приходится из кожи вон лезть ради какого-никакого одобрения? Почему у Жени все вышло так легко? Все то, за что я бился столько лет? Стоило ему лишь улыбнуться, Ваня уже у его ног! Я его лучший друг! Я! Мне не нравится, что с появлением Коровьева и Чехова, он стал обращать меньше внимания на меня! И я клянусь, типун мне на язык, стал бы ты его другом, я бы ненавидел и тебя! Есенин восхитительный, восхитительный подонок. И я бы запер его рядом с собой, чтобы его лучшим другом был я! Что я делаю не так, Базаров, скажи мне! Может у меня сердце неправильное, почему еще оно так странно сжимается, когда Есенин с кем-то, кто совсем не я? Я не могу видеть, что он счастлив с другими! Я не дотягиваю до уровня его лучшего друга, да? Я вижу по тебе, ты меня понимаешь! Самый дорогой мне человек отвернулся, сам того не зная! Что я делаю не так, Витя?! Я просто хочу, что меня любили! – Булгаков упал на пол, уткнулся лицом в ладони.

–Я не могу сказать, что понимаю тебя, Саша, извини. – прошептал Витя. – У меня все легче.

–Рассказывай! – рявкнул востоковед, открывая лицо.

–Хорошо. Я не помню свою жизнь до знакомства с Чеховым ни в каких цветах кроме серого. Меня обижали в школе, у меня толком не было друзей… Стой. Булгаков, пообещай, что не расскажешь никому. Особенно Жене.

–Смеешься? Зачем мне кому-то что-то рассказывать? –усмехнулся Саша. – Обещаю.

Базаров кивнул и продолжил:

–Чехов был единственным парнем в общежитии, кто вступился за меня во время насмешек не особо умных однокурсников. И с первых дней нашей дружбы я стал осознавать, что без защиты за своей спиной я никто. У Жени было все: авторитет, сила, мощь. Его знали в лицо все. Мне не хотелось любви, мне хотелось не чувствовать себя никчемностью! А ведь если я друг такого парня, может я сам что-то из себя представляю, Саш? И теперь, когда Чехов так близко дружит с Есениным, я боюсь, что мы перестанем дружить, и я потеряю единственного человека, отнесшегося ко мне хорошо впервые за долгое время. Я всем сердцем обожаю Женю, и я клянусь, было бы у нас после драки голосование, отдал бы голос за исключение Вани. Он исчезнет, зная Есенина, переедет сюда, и я снова останусь один. Один во всем мире! – Базаров повернулся к Булгакову. – Но несмотря на это, я безумно благодарен тебе, Сашка. С тобой я чувствую себя действительно свободно. – он хихикнул и посмотрел в сторону от друга. – Может надо что-то менять не в них, а в нас?

Востоковед вскинул голову и, нахмурив брови, взглянул на товарища, нелепо улыбающемуся в стену.

–Не понимаю, о чем ты.

–Пора прекратить винить людей, не сделавших нам решительно ничего плохого, а наоборот своей добротой или статусом завлекших в свой храм. Виноваты мы, Саш. Что мы делаем не так? Да все! Нам нужна независимость, чтобы то, что мы ощущали тогда на Тверском, стало постоянным чувством.

–Бесполезно. Я пытался.

–Тебе так кажется, но стоит лишь попробовать. Я не мог, я был в такой ситуации один. Нужно стать самими собой.

–Никогда не думал, что ты такой…– пробормотал Саша. – Ты молчаливый обычно, а оказывается вот какой рассудительный и мудрый…– глаза его резко наполнились слезами и осознанный взгляд сменился пустым и обеспокоенным, он уткнулся лицом в колени и неожиданно зарыдал. – Но я так не хочу, чтобы он уходил…

Женя замер и напугано прикрыл рот кулаком. Он никогда и не думал, что такой человек как Ванька Есенин может заставить кого-то истерически рыдать. С другого конца квартиры затеребил мерзкий звонок. Базаров поднялся, сглатывая и обеспокоенно оглядывая дрожащего друга. Он гладил его по голове и трясущимся плечам, с трудом подбирая слова:

–Я… Я сейчас вернусь… Только подожди…

Витя кинулся к двери, резко раскрыл ее, затянул Коровьева с котом внутрь и, дергая его за воротник и задыхаясь, стал умолять переобуваться быстрее. Непонимающий Адам не дождался объяснений, ведь врач убежал обратно на балкон. Он обхватил товарища руками, прижал к тебе и начал водить руками по голове, ожидая прихода решительно эмпатичного Адама. Струйки слез текли по рукам и розоватым как у ребенка щекам Саши, изо рта вырывались крики, а все тело дрожало, словно истязаемая гарпиями душа самоубийцы на седьмом кругу ада. Он схватился левой рукой за выпирающий подоконник, а правую не убирал от лица, словно стесняясь своих слез и паники.

–Что случилось, Вить, ты не объяснил? – Коровьев опустил взгляд на кричащего Булгакова и обнимающего его Базарова. – Черт…. Витя, что произошло?

–Если он променяет меня на этого чертового врача, я покончу с собой! – вырвалось изо рта Саши, он закинул голову наверх, раскидывая свои всхлипы по всему крошечному балкону.

–Нет, нет, нет. – Коровьев упал на колени рядом, поставил котенка на пол, так, что тот напугано замяукал, Адам отодвинул замешкавшегося Витю и притянул дрожащего товарища к себе. – Базаров, срочно сделай чай, возьми валерьянку- маленький шкафчик над плитой проверь, она там.

Перед глазами все расплывалось, и фигуру Саши и окна сменила другая картина из памяти Адама. Он в длинной футболке, с завязанными каштановыми волосами на затылке прижимал к себе холодное недвижимое тело, сидя на коленях.

–Только дыши, пожалуйста… Я все сделаю, только будь жива… Я никогда не дам тебя в обиду, только, прошу тебя, открой глаза…

Но она больше никогда не будет дышать и не откроет свои зеленые печальные глаза, что так любил Адам. Смерть, как же ты ужасна! В то время как одни стремятся к ней всю жизнь, не видя за спинами того прекрасного будущего, что начертала им судьба, другим же приходится страдать от потери тех, кого так страстно любили. Тех, кого не успели спасти от ветвистых рук виселицы и острых зубов ножа. Невозможно поверить, что человек что вчера был рядом, завтра уже не улыбнется тебе. И послезавтра, и даже через тысячу лет… Смерть красива и романтична, но когда на шее сжимается удавка, и пути назад уже нет, ты начинаешь осознавать какой вкусный чай выпил с утра, какой красивый закат наблюдал вчера за окном… После потери возлюбленной, Коровьев выправился с трудом. Месяц за месяцем проходили в черных красках, он везде видел своего ангела, который утек между пальцев. Но, лишившись такого человека, Адам понял, что больше никогда не позволит другим даже думать о смерти, даже говорить невзначай, как это сделал Саша, он пообещал себе стать тем, за кого можно было бы схватиться на краю черной бездны.

Витя с чаем и двумя таблетками успокоительного сел рядом с друзьями, вложил в рот Булгакова лекарство и тот с трудом запил их сладким напитком.

–Витя, расскажи пожалуйста, что произошло. – Коровьев гладил товарища по волосам, пока котенок, зацепившись когтями за кофту, пытался залезть на плечо Адама. – Мы тут, Сашка, мы рядом. Ты в безопасности, мы закроем от всего…

–Он боится, что Есенин променяет его на Чехова. – быстро выпалил Витя, боясь, что этим раззадорит истерику Булгакова еще сильнее. – Но такого не случится, никогда, друг, ты слышишь? – он наклонился к востоковеду.

Коровьев подтолкнул Базарова, чтоб тот обнял плачущего, и подсадил на грудь Саши пушистого черного котенка. Булгаков, ощущая себя в руках двух хороших людей, что не отнеслись безразлично к его горю, успокоился через каких-то десять минут. Об истерике напоминало мокрое и красное лицо, вздрагивающие плечи и дыхание, словно бегущее вниз по лестнице.

–Саша, послушай, что я тебе скажу. Жизнь слишком короткая, ты понимаешь это? Каждая секунда может быть нашей последней, нужно быть смелым и ничего не бояться. Есенин не хочет тебе ничего плохого, и я уверен, будь он тут, он бы отложил все дела, лишь чтобы помочь тебе. Ваня никогда не променяет тебя, он любит тебя не меньше, чем Чехова, а я даже уверен, что больше. Но я считаю, что тебе необходимо встать на ноги и стать собой, Саш. Ты будешь счастлив в независимости, я уверен. Я сделаю все, чтобы ты смог жить. Жить без каких-то сожалений и страхов… Ты видишь, в каком потрясающем мире ты находишься? Закаты, рассветы, небо, цветы, даже этот котенок… Не загоняй себя в эту клетку, я умоляю. Я рядом до последнего дня, и Базаров тоже. Всегда-всегда! Хочешь, поедем завтра в горы?

–Ты говоришь, будто это так легко- отпустить человека.

–Сашка, я тоже отпускал. Я потратил много месяцев, да, и я понимаю пустоту в твоем сердце, друг. Давай обсудим, что тебе нужно сделать. Давай со всем разберемся и все решим. – Коровьев кивал и гладил Булгакова по голове, поднося котенка ближе к его рукам.

–В моей жизни нет смысла без него.

–Отставь эти мысли. Что тебя держит, как думаешь?

–Я слишком плох для Вани… Он идеален, он всегда прав…– Булгаков выдохнул, тоскливо глядя в стену мимо лиц Базарова и Коровьева и медленно поглаживая засыпающего котенка.

–Так. Понятно. Начнем с самого главного- научим тебя говорить нет. Бывает такое, что тебе не нравятся предложения Вани, однако ты все равно соглашаешься? – Адам медленно кивнул.

–Да, но…

–Отставить, Сашка. Мы с Базаровым будем замечать твое замешательство после предложений и самостоятельно подталкивать вперед, согласен?

–Он перестанет меня любить. – замотал головой востоковед.

–Нет, солнце, это работает не так. Ваня не тиран, ему не нужно, чтобы все подчинялись. Он ни за что не перестанет уважать тебя, а может даже чуть-чуть повысит твой авторитет в своих глазах, ты ведь не покорная овечка, Саша. Так что, ты согласен? Мы с Витей поможем. – Адам тепло улыбнулся.

–Он точно не перестанет со мной дружить? – замешкавшись пробормотал Булгаков.

–Точно-точно! Дальше… Нужно менять твое мнение о нем, солнце. Что ты чувствуешь?

–Зависть… – прошептал Булгаков, опуская взгляд.

–Черт… Я не ожидал этого… Ладно, чему конкретно ты завидуешь, Саша?

–Он лучше меня во всем! И всегда таким был! Я никчемен рядом с ним! – он вскрикнул, ударил рукой по стене, так что котенок взвизгнул и бросился прочь с балкона. – Я всегда старался быть хорошим, Ваня же был лучшим! А теперь он с Чеховым, и я не дотягиваю даже до уровня лучшего друга! Есенин идеал, товарищ должен быть соответствующим!

–Понятно… Саша, послушай сейчас внимательно. Ты человек. У тебя есть свой характер, свои плюсы и минусы, ты во многом невероятно хорош! Есенин тоже человек, и у него как у всех есть проблемы и недостатки. Идеала не существует. Ты личность- ты добрый, умный, рациональный, искренний, изобретательный… И возможно, стал таким ты из-за Вани, но дальше по жизни ты должен идти сам. Тебя окружают прекрасные люди, и Есенин в том числе. Тебе не нужно дотягивать ни до какого уровня, ты и так прекрасен в своей уникальности. Встань на ноги, Булгаков! Мы все люди, помни это. Он никуда не уйдет, если бы станешь собой, я тоже не уйду, и все наши обязательно будут рядом!

Булгаков поднял заплаканное и наивное лицо вверх, улыбнулся и кивнул. Чувствовал себя парень словно сейчас летает на небе… Упавший с плеч камень дал золотым крыльям возможность расправиться и вознести юношу выше и выше, к самому солнцу. Рядом были настоящие друзья, которым было абсолютно не все равно на его состояние… Булгаков заулыбался, раз за разом выкидывая слова благодарности Базарову и Коровьеву. Солнце опускалось за горизонт, исчезало, и появлялось в груди востоковеда, распуская свои лучи белого счастья.

Глава 7. Фулл Хаус.

Утро среды пришло с прекрасными огнями солнца за окном. Есенин с Чеховым в своей комнате проснулись от орущего за дверью Бегемота, который сразу, войдя в комнату, запрыгнул на грудь Чехову, не ожидавшему этого ни в коем разе. Есенин сел рядом, снял кота и начал трясти в воздухе. Мейн-кун вырвался из рук и побежал по квартире, будя всех остальных.

Булгаков с Базаровым приплелись на кухню, где их ждал уже розоватый от утреннего душа тренирующийся Адам. На лице добрая улыбка, словно Коровьев сошел с старого советского плаката с призывом трудиться и заниматься спортом. Все ждали прихода Вани Есенина, который должен был заявить какие у них планы на день. Раз среда должна следовать абсолютно новая вылазка в интересное место, и Чехов надеялся, что, хотя бы сегодня им не придется бежать от милиции.

–Ребята! – Хеттский, распахнув руки, вошел в кухню вместе с сонным Чеховым. – Мои дорогие ребята! Сегодня мы едем на Кузнецкий мост! Там бытует легенда об извозчике, что предлагает игрокам и пьяницам поездку за бесплатно, и мы просто обязаны поймать его и узнать всю правду, ребята!

–Мы уже пролетаем, Ваня. Мы не игроки и не пьяницы. – усмехнулся Коровьев.

–На это у нас есть план! Вы отдыхайте пока, а мы с Чеховым возьмем на себя обязанности приманки. Женя, прошу. – Есенин опустился за стол и выкинул на него толстую пачку потрепанных карт.

Глаза Булгакова округлились, он дрогнул и подскочил к товарищу, тасующему бумажки.

–Ваня, нет. Я знаю, что с тобой происходит, когда ты начинаешь играть! Ты теряешь голову, Вань, остановись! – Саша пытался вырвать из рук колоду, но Есенин легко переводил руки, не давая востоковеду возможности ему помешать.

–Саш, не бухти. Я взрослый человек, ну что может произойти, если я буду играть с Чеховым? – он кивнул Чехову, предлагая присесть, и начал раздавать по две карты. Две другие выложил в центр стола.

–На что играем то?

–Ни на что. Ни у меня, ни у тебя нет ни копейки. – засмеялся Ваня. – Ставлю двойку.

–Повторяю. – Женя указал на колоду, Ваня выложил следующую карту.

–Черт… Пас. – Есенин цокнул, закатил глаза и скинул карты на стол.

–Вижу тут одного андердога. – захохотал Чехов, смешивая отданные Ваней карты со всей колодой. – Один ноль.

Следующие четыре партии Есенин либо сам отказывался, либо получал комбинацию ниже, чем у врача. Женя смеялся над ним во время каждого вскрытия.

–Почему я сдался, скажи? У тебя же карты были ниже чем мои! Ты блефуешь! – вопил поэт, раскидывая карты по столу.

–Блефовать никто не запрещает, Вань. Ну что? У меня десятка.

–Двадцать. – рявкнул Есенин, утыкаясь носом в свои масти.

На стол легла карта бубнового туза, Ваня захихикал и поднял ставку до шестидесяти. Чехов покрутил пальцем у виска и выложил следующую бумажку.

–Олл-ин. – заговорщески пробормотал поэт, глядя на друга из-под бровей.

–Дурак что ли… Повторяю. Вскрываемся.

Чехов выложил ровной полоской идеальный фулл хаус, в ожидании, что же скинет товарищ.

–Стрит. – прорычал Есенин под наглый смех врача, кинулся в спальню, где спокойно сидели остальные, начал трясти Булгакова за плечи и кричать.

Игра затянулась. Смотря на то, что сели ребята в двенадцать дня, незаконченная игра в восемь звучала как-то гиперболизировано и абсурдно. Примерно через три часа игры товарищи вытрясли все свои кошельки и заначки, Чехов даже забрал деньги из собранного на оплату учебы в медицинском. Остальные участники Гротеска поняли, что никуда сегодня не выйдут, и как бы Булгаков не пытался остановить Есенина, у него ничего не получалось. Ваня постепенно начал побеждать, так что оба юноши орали и рвали на себе волосы из-за проигранных партий. Саша, Женя и Витя иногда заходили посмотреть, что происходит в новоиспеченном казино, и почти всегда видели одного из парней бьющегося головой о стену, а другого довольно покуривающего сигарету. Позиции менялись, азарт товарищей не пропадал.

–А я говорил… Ваня не первый раз играть садится, и когда доходит до крайнего абсурда способен поставить на кон свою жизнь. – задумчиво протянул Саша, разочаровано глядя на Есенина, готового побить Чехова за слишком явную удачливость.

И это произошло. Через неопределенное время из кухни раздались крики и оскорбления. Коровьев кинулся смотреть, что же происходит у этих двоих и замер, процеживая сквозь зубы ряды настолько неприличных слов, что мне даже стыдно их повторять. Ваня с Женей катались по полу, вбивая лица друг друга в него, вопили, перегинали руки друг друга. Кулаки Есенина облюбовали лицо Чехова и проходились по нему чуть ли не каждое мгновение. Врач бил в живот, отбрасывая злого как лев поэта, но тот мгновенно возвращался.

–Шулер чертов! Почему я только сел играть с тобой!

–Это я шулер? У самого в рукавах, наверное, столько карт!

–Да какой дурак будет в покере карты в рукава прятать?

Есенин снова отлетел в сторону, поднял голову и увидел замерших от шока друзей. Улыбнулся окровавленным ртом, ткнул Чехова, чтоб тот умерил свой пыл, и врач тоже обернулся к Гротеску лицом, украшенным синяком под глазом.

–Ребята, а у вас деньжат немного не будет, а то нам играть не на что. Ставки с наших денег маленькие… Неинтересно, понимаете?

–Нет, Ваня, мы не понимаем! Какие же вы идиоты, вы видите, что творите! – крикнул на них Коровьев, как вождь стоящий перед Булгаковым и Базаровым.

–Чего он мухлюет то… – промямлил Есенин.

–Ну и не очень-то и хотелось нам ваших денег! – рявкнул Чехов. – Вань, пошли думать, как быстро добыть деньги.

–Черт, ты мне кажется руку сломал…

–Ну как раз, со страховки придут! – воскликнул довольный Женя.

–Не сломал. Видишь, работает. Может тебе еще раз по лицу дать. – Есенин вскочил. – Есть план.

–Черт подери… – прошептал Коровьев, прикладывая руку ко лбу.

–Пойду у прохожих деньги просить! Вариантов нет. Только так! – поэт рванул с места, вылетел в дверь и поехал вниз по перилам.

Коровьев, не успевший его поймать, прислонился к стене, поднял голову и громко произнес:

–Сумасшедшим жить легко.

За одной проблемой пришла следующая: уже двенадцать часов ночи, а Есенина все нет. Булгаков не отрываясь глядел в окно, надеясь увидеть обожаемую фигуру, Коровьев бродил по подъезду, Чехов сидел, уткнувшись в колени, утверждая, что если что-то случилось, то по его вине. Базаров пытался поддержать всех троих. Ночь тянулась слишком долго, спать не мог никто. Витя обзванивал все больницы и морги, где его благополучно отправляли на все четыре стороны, Женя пытался успокоить себя тем, что возможно Ваня ввязался в какую-то смешную передрягу, как неделей ранее. Это не особо облегчало волнения Гротеска, но хотя бы появлялся положительный сценарий. Как пришел рассвет не заметил никто, ведь главного солнца рядом не было. Хуже всего было Булгакову. Он заперся на балконе, сел под сушилку для одежды и зарыдал. Плакал он сейчас невероятно часто, а все из-за Есенина. Востоковед не знал где он и с кем, все ли хорошо. Он нашептывал под нос великое стихотворение, которое читал ему Ваня:

–Дым табачный воздух выел… Комната- глава в крученыховском аде… Вспомни- за этим окном впервые… Руки твои иступленно гладил…

Строки этого прекрасного произведения, да и прочих сочинений Маяковского, всегда стояли в голове Саши. Есенин обожал певца революции всем сердцем и восторгом делился с Булгаковым.

–Кроме любви твоей мне нету моря… А я и не знаю где ты и с кем…

Слезы холодными ручьями резали лицо парня. Стыд за то, что он не смог остановить эту дурацкую карточную игру, смешался с горечью в глубине сердца.

–И в пролет не брошусь… И не выпью яда…И курок не смогу над виском нажать… Надо мной кроме твоего взгляда… Не властно лезвие ни одного ножа….

Булгаков свалил голову на плечо и, как ему показалось, задремал. Разбудила выбитая дверь на балкон, и Коровьев трясущий его за плечо.

–Живой? Выходи, вернулся твой поэтишка.

Саша вырвался из-под сушилки, бросился к рыжеволосому парню в центре прихожей, уткнулся лицом в шею, подобно коту, и замяукал слова прощения.

–Сашка, Сашка, ты дурак что ли? Чего ты, Сашка? –непонимающе обнимал его Есенин.

–А теперь, Ванечка, выкладывай где ты был. – рявкнул ему Коровьев и усадил за стол.

–Если вкратце: обручился, развелся. – пожал плечами поэт.

–А поподробнее? – наклонился к нему Чехов.

–Итак…Вернемся на сколько-то часов назад…

Есенин вышел из дома, собираясь приставать к добрым людям ради денег, но, честно говоря, плану не удалось совершиться, ведь наш дамский угодник увидел ее. Черноволосая, с красными лепестками губ, в сером платье и венком цветов в волосах. Она шла в сторону метро с открытой книгой «Мастер и Маргарита», врезалась в людей, вырывала цветы из волос и сжевывала их. Нет, она даже не шла, а будто плыла по воздуху. Ее фигура выделялась словно сияющая среди этой толпы одинаковых людей. Изредка она поднимала глаза- голубые словно море, улыбалась красными губами и снова углублялась в чтение. Ее уходящий шаг был смертью для восторженно замершего Вани, ведь в этом прекрасном силуэте он увидел все то, что искал. Поэт кинулся за ней, схватил за руку и остановил. Девушка заверещала и отшагнула назад.

–Стойте, стойте! Пожалуйста, не уходите! Меня зовут Ваня, я поэт и тот еще дурак. А еще я Вас люблю! – Есенин наклонился назад, боясь почувствовать пощечину на своем лице.

–Как в книжке. – засмеялась девушка и направилась дальше.

Есенин бросился к клумбе, вырвал три красных тюльпана и прибежал обратно, протягивая в руке прекрасной невесте.

–Вы же знаете, что это незаконно?

–О, если любовь вне закона, то я готов сесть в тюрьму. – влюбленно зашептал Есенин, глядя как девушка забирает из его рук цветы.

–Алиса. – улыбнулась она ему, такой улыбкой, из-за которой видимо и разразилась Троянская война.

–Выходите за меня замуж. – выпалил красный как рак Ваня, не замечая шагающих мимо людей, стыдливо смотрящих на влюбленного мальчика.

–Хорошо, – она пожала плечами и засмеялась таким смехом, из-за которого видимо и потонул Титаник.

–Мне ни один не радостен звон кроме звона твоего любимого имени…

–Маяковский? – взглянула Алиса на него такими глазами, из-за которых видимо и распяли Христа.

–Нет, Есенин… Стойте, стойте, я не про это! У меня просто прозвище… Есенин… Дорогая, хорошая! Вы не так поняли! Я просто совсем запутался! Вы такая красивая!

Девушка захохотала, стала напротив смущенного мальчишки, притянула за рубашку и поцеловала. Есенин чувствовал себя настолько счастливым, касаясь ее спины, черных волос и ощущая ее нежные губы на своих.

–Я вас всю жизнь любила. – засмеялась Алиса.

Вечер прошел наедине с друг другом, ночь тоже. Вся Москва пылала лишь для влюбленных, все звезды словно горели ярче, и все люди замирали от громкого смеха, постоянных поцелуев и ног Алисы на бордюре. Ваня нарадоваться своему новому счастью не мог, каждую секунду лишь смотрел на девушку и восхищался плавными движениями, грациозностью и блеском голубых глаз. Патриаршие пруды встретили Алису с Ваней огнями фонарей по краям блестящих водоемов. Есенин перепрыгнул через забор и спустился вниз, девушка побежала за ним. Парень сел на корточки около глади, Алиса опустилась рядом. И ни слова, влюбленные не проронили, лишь молча наблюдали за движением звезды и комет. Черное небо очаровывало своего пустотой и звездностью, легкий ветер переносил в себе шепот и музыку, но влюбленным было все равно. Смыслом для друг друга стали они сами, и не волновали ни звезды, ни небо, ни звуки, переносимые над головами…

С утра, обрученные уже стояли в дворце бракосочетания, ожидая, когда придет их очередь клясться в любви и верности на долгие тысячелетия вперед. Но счастье, которое казалось так близко, быстро исчезла из высоких стен института любви. Ваня не проследил как заснул, закинув голову на бортик дивана. Он думал, что лишь задремал, и вот в любую секунду он будет готов побежать ставить подпись на документе, закрепляющем два сердца вместе. Но нет, сон был на удивление крепкий, так, что разбудить его смог лишь удар по голове тяжелой сумкой. Пока Есенин просыпался и садился, он слышал, как та идеальная Алиса кричала, как он посмел заснуть в ЗАГСе, что это самый важный день в его жизни, а Ваня его проспал. Есенин был обескуражен и обижен, он тяжело втянул воздух носом и крикнул в ответ просьбу прекратить, иначе свадьбу придется переносить. Алиса не остановилась.

–Ты как сурок, Ваня! Как ты посмел, это же такое место!

-Алиса, Алиса, спокойнее. Я случайно заснул… – Есенин поднялся, поставил перед собой руки, защищаясь, но это не спасло от тяжелой сумки, прилетевшей в лицо снова.

–Я разочарована в тебе! На нас все смотрели, мне было так стыдно! – вопила Алиса, и ее лицо с прекрасного элегантного менялось на злое и исковерканное.

–Истеричка! – рявкнул ей в ответ Есенин, снял с пальца кольцо, купленное за выигранные деньги ночью, и проглотил. Работники ЗАГСа, просто люди, стоящие там, и, конечно, Алиса ахнули и начали удивленно смотреть за уходящим шагом взбешенного Есенина.

–Вот так, собственно, я и провел эту ночь…– пробормотал Ваня, глядя на шокированные лица своих товарищей. – Теперь мне грустно, потому что я ее любил. – он поставил руку под подбородок и опустил взгляд.

–Ничего не могу сказать… За пару часов случилось столько дел, так можешь только ты, Вань. – пробормотал Коровьев.

И действительно, только такие как Есенин способны за один день сойти с ума из-за карт, подраться, влюбиться, нарушить статью, обручиться, получить сумкой по лицу и съесть свое собственное кольцо. Такие как Ваня и держат на себе весь мир, держат своей неприкасаемой наивностью и умной глупостью. Есенин и ему подобные всегда солнце- яркое, палящее, но влюбляющее своей добротой любого, кто лишь поднимет спокойные глаза в бескрайнее синее небо…

Глава 8. Идеал.

Не дождавшись среды, компания на следующий же день после приключений Вани решила отправиться на Кузнецкий мост с той же целью, что и всегда. Есенин в который раз повторил, что их ждет встреча с Черным извозчиком, увозящим заблудшие души в неизведанные края. Чехов против обыкновения надел не идеально выглаженную белую рубашку с черным острым галстуком, а потрепанную футболку с любимой группой. Волосы укладывать тоже не стал, чем невероятно обрадовал поэта, понимающего, что может трепать его по голове постоянно. Ветер быстрее принялся делать это, разнеся пряди на голове Жени по пути к метро. Выходя из метро, Булгаков сиял ярче всех, указывая в каждую точку и вдыхая воздух полной грудью.

–Когда я маленьким был, мама возила на свою работу именно в это район! – верещал он, бегая вокруг лавочек. – Какое же тут все родное! Тут до маминой бывшей работы недалеко, честно! Но я туда не пойду, ко мне все родительские подруги пристанут.

–Симпатичные хоть? – ткнул его локтем в бок Есенин.

–Вань, им за сорок. – обеспокоенно посмотрел на него Саша.

Поэт усмехнулся и пожал плечами, не сводя наглого, непривычно холодного взгляда с товарища. Сегодня Есенин был особенно хорош – волосы сияли под палящим солнцем, красная кожанка подчеркивала мужественность и свободу духа, и свою красоту Ваня ощущал и сам, делая каждое движение влюбленно в самого себя, вышагивая впереди всех и замирая, глядя на себя в отражения витрин. Чехов торопился рядом, он ощущал себя по другому- в свободной одежде непривычно, то ли дело в идеальном костюме. Коровьев кое-как оттащил завороженного Булгакова с Неглинной в сторону Кузнецкого моста, на что получил огрызание. Путь до прошлой работы матери, до неудавшейся библиотеки в Институте Востока был обожаем Сашкой, чувствующего искры ностальгии в каждом кирпиче и травинке. Архитектурный университет не казался лишь зданием, он отражал солнце в окнах и глазах студентов, влюбленных в свое дело. Лавка, где можно было недорого купить циркули, холсты и прочие принадлежности для черчения ежеминутно извергала толпы молодых ребят, сжимающих в руках тубусы. Маленький Сашка Касаткин восхищался этими людьми как в детстве, так и сейчас… Но как же ему было страшно вновь наблюдать за неизменными архитекторами, понимая, что изменился сам. Однако от анализа своей завистливой натуры Булгакова спасло солнце, так красиво озаряющее всю Неглинную. Оно было выше чем ревность и выше чем счастье, оно было неоспоримо московским и чудесным.

Есенин остановился у стены, стал вглядываться в бегущую толпу, параллельно объясняя друзьям, что делать. Базаров искренне не понимал, зачем выходить надо было днем, если извозчик на то и Черный, чтобы отправляться на поиски заблудших душ ночью. Есенин же обнадеживал его тем, что они с Чеховым такие игроки, что он удивлен, почему демон еще не прикатил свой экипаж прямо под двери дома на Малой Грузинской. Женя расслаблялся, слыша это, и был по-настоящему доволен, что ему не нужно включать английскую чопорность и строгость, а можно просто улыбаться и хохотать над шутками товарищей. Никакие экипажи не ехали по улице, что, однако, совершенно не злило спокойных парней, через час уже забывших зачем сюда пришли и просто греющихся под нежным майским солнцем. Базаров с Булгаковым и Коровьевым сели на ступени, Чехов и Есенин носились по улице друг за другом. Они хохотали и прыгали рядом с парнями, обнимая их за плечи и смеясь так, что ни одно слово не было понятно. И вот, во время очередной бессмысленной беготни по мосту, чья та рука легла на плечо разгоряченного Жени.

–Евгений, добрый день. – послышался сзади низкий голос, Чехов вскинул голову, сглотнул и обернулся.

Оборачиваясь, Женя становился другим. Лицо побледнело, улыбка скатилась в поджатые губы, и глаза перестали отражать в себе свет яркого небесного светила. Перед ним стояло два молодых человека и одна девушка. На юношах- черные костюмы, белые рубашки и галстуки, не такие, какие носил Есенин, а обычные, темные. Волосы были зализаны назад, на носах обоих очки в квадратной оправе. Девушка стояла в серой строгой юбке, водолазке, а коричневые пряди связывались в идеально гладкий пучок. Женя сгорал от стыда, закрывая руками подпись Deep Purple на своей одежде.

–Здравствуйте, Николай, Анастасия, Кирилл. Не ожидал увидеть вас здесь, однако несказанно рад. – он протянул руку каждому из компании.

–И мы тоже рады. Крайне удивлены твоему образу сегодня, Евгений. С чем это связано? – оценивающе процедил вышеупомянутый Николай.

–Я решил попробовать новшества… на один день. И скажу честно, это не совсем мое. – Женя, понимая, что не сильно успокоил этими словами товарищей, дрожащим голосом пробормотал. – А я вот… Тройку купил бежевую…

–Нас это не сильно обнадеживает, Евгений. Помнится, Вы были самым галантным кавалером клуба.

–И кого мы видим? Извините за выражение, шваль с улицы? – цинично произнесла Анастасия.

–Анастасия, это было лишним. Давайте закроем тему. Как Ваша учеба, Кариотский?

–Учеба… – юноша пытался вспомнить, когда в последний раз ходил на пары. – Все замечательно. Уверен, что после окончания университета в мире станет на одного хорошего стоматолога больше.

–Нет, Евгений, хороших стоматологов и так множество. Вы же должны стать идеальным. – прошипел Кирилл. – Я сейчас разрабатываю проект вместе с Британской ассоциацией биологов. Могу поделиться краткой информацией, если интересно. – он достал из портфеля папку с документами и передал взволнованному Жене.

–Я заканчиваю магистратуру, и мне предложили работу в идеальной корпорации. К концу этого года я заработаю достаточное количество денег. – кивнула Анастасия. – Потребуется помощь юриста, обращайся. Не за бесплатно конечно. – она вложила Кариотскому в руку визитку.

–А я возможно не так преуспел, как мои друзья, но несколько недель назад устроился на работу в один институт, где сейчас занимаются разработкой нового химического элемента. – горделиво хмыкнул Николай.

Женя вжал голову в плечи и, сам того не желая, уменьшился в размерах. Глаза старался держать невозмутимыми, и надеялся, что у товарищей появятся срочные дела, и он снова будет свободен.

–Жень, а ты чего убежал куда-то и меня не позвал? Базарова оса в бровь укусила, ты бы видел, какой волдырь у него на все лицо! О, это твои друзья? Здрасте! Ваня Есенин. – он отвесил поклон и обхватил плечи Чехова своей рукой.

–Да-да, мы его товарищи по студенческому обществу. Интересно кто Вы такой. – произнес Николай, приобнимая Анастасию за талию.

–Я его лучший друг. – улыбнулся Есенин, Чехов сглотнул, пряча глаза от товарищей, агрессивно пепелящих его взглядами.

–Мы поражены, Кариотский… Неужели Вашим лучшим другом может быть такой молодой человек? Так вот почему Вы перестали являться на собрания… Ваше внимание перевел на себя этот юноша? – прорычал Кирилл.

Есенин, старательно улыбающийся Анастасии, фыркнул и рявкнул в лицо парню:

–Если я не ношу костюмы и не веду себя как английская старушка, не значит, что я хуже вас, смекаешь? – он поднял рукава, готовясь ударить друзей Чехова, если они хоть раз скажут какую-то глупость.

–Я впервые вижу этого господина. – Женя вырвался из объятий Вани. – Вы знаете меня и мои вкусы в дружбе, я поражен, что вы смогли подумать, что я стану общаться с таким джентльменом, Кирилл.

Есенин обомлел и отошел назад, качая головой и сжимая губы. Он не мог даже поверить, что его друг утверждает, что даже не догадывается о его существовании. Злость и обида кипела в груди и все доверие истлело на глазах медика.

–Ты что несешь вообще, Чехов? – послышался красивый голос и из-за спины расстроенного Вани вышел грациозный Адам.

–Не знаешь кто это такой? А это не с Есениным вы пару дней назад проиграли все деньги? И в овраге ты дрался не с ним?– усмехнулся Булгаков.

–И это не Ваню ты хвалил, рассказывая мне как свободно чувствуешь себя с ним? И что тебе не приходится равняться на всяких, цитирую, чопорных фазанов из студенческого общества? – прорычал Базаров.

Есенин врывался вперед всех, сдерживая предательские слезы. Он сунул руки в карманы и самым жестоким и холодным взглядом оглядел зажатого как мышонка Чехова.

–Ты предатель. Не подходи ко мне больше. Я вынесу твои вещи вечером. – он развернулся и зашагал к метро, слезы катились по бледному лицу.

–Женечка Искариотский. – рявкнул Коровьев и пошел за Есениным.

–Мы не хотим иметь с тобой больше ничего общего, Чехов… а хотя какой ты теперь Чехов? – кивнул Булгаков, разворачиваясь к друзьям.

–Базаров… – промямлил Женя, глядя на Базарова, смотрящего то в одну сторону, то в другую, словно не зная, куда пойти теперь. Сердце разрывалось, но взгляд упал на Булгакова, глядящего на него глазами полными укора.

–Я не хочу тебя знать больше. – тихо сказал он, подхватил Сашу за рукав, и толпа скрылась в тумане улицы.

Николай, Кирилл и Анастасия покачали головами.

–Мы не ожидали, Евгений.

–Однако, Вы всегда были нашим другом, и мы уверены, что Вы сможете вернуться на путь истинный. – протянул ему руку Николай. – И вернуть наше расположение тоже способны, Кариотский.

–К черту мне ваше расположение! – рявкнул он. – Есенин мой друг! Мой лучший друг! И мне не нужен ваш искусственный идеал, мне нужен Ваня! И фамилия у меня Чехов! Чехов! Вы все глупы, вы не видите дальше своего носа, стремитесь к какому-то мнимому идеалу! У вас никогда не было друзей, вы никогда не любили и не были счастливы! Успех, деньги, перспективы… а в сердце у вас что? Я не хожу на пары уже несколько недель, я отчислюсь сейчас же и больше никогда не буду лезть в медицину, ведь она мне никогда не была интересна! Вы испортили мне молодость, вы испортите ее и себе! – Чехов кое как отдышался и кинулся в сторону метро.

Коровьев ткнул Есенина в плечо и указал на бегущего Женю. На самом деле, Адам утащил всю компанию в подворотню, чтобы послушать, что дальше скажет Чехов.

–Прости его, Вань. – прошептал Базаров. – Он ошибся, но ты сам слышал, как он обожает тебя.

–Он хороший малый, просто испугался за авторитет… Но он в лицо этим дуракам все сказал, он раскаивается. – подтвердил слова лучшего друга Булгаков.

–Согласен с ребятами. – кивнул Коровьев.

Есенин выбился из их рук и молча двинулся в метро, сказав лишь:

–Я в бар. Вернусь поздно. Если заявится, скажите, что вы все простили, а «господин, которого он впервые видит» нет.

Ваня скрылся, парни не успели выхватить его за руку и лишь молча искали его глазами в толпе. Между Чеховым и Есениным снова раздор, значит мирные дни в обществе подошли к концу. Но какие они друзья, если оставят это все неразрешенным?

Коровьев сидел на кухне и катал ногой небольшую штангу. Базаров с Булгаковым молча бродили по квартире. Тихо и от этого плохо. А если точнее, тревожно не от отсутствия звуков, а от факта, что некому их издавать. Есенин одиноко пьет в каком-то баре, надеясь, что дыра в душе заполнится, если выпить как можно больше водки, где Чехов не знает никто… Стулья на колесиках не мчатся по квартире и не врезаются в шкафы, холодильник не падает, и по столу не летают карты и фишки. Одиночество пронизывало каждую точку в квартире.

В двери повернулся ключ, Адам нехотя поднялся и отправился проверять, кто из двоих вернулся. Разумеется, это был Женя. Напуганный, грустный и прячущий глаза. На лице его читалась такая непереносимая боль и страдания, что смотреть без сожаления было невозможно. К нему кинулся большой Бегемот, начал обнюхивать ноги и жалобно мяукать. Чехов не реагировал, а лишь виновато глядел на Коровьева, сзади которого клином выстроились Саша и Витя, сложив руки на груди. Солнце спряталось за облака, перекрыв любой источник света в этой квартире. Воздух окрасился серым, черный котенок слился со шкафом, небо за окнами показалось абсолютно белым и пустым. Чехов тяжело вздохнул, открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но тут же передумал и снова устремил взгляд в сторону от друзей. Тишина этих двух минут была равна шуму тысячелетия.

–Ты ничего не хочешь нам сказать? – наконец заговорил чей-то голос. – Оскорбляя Ваню, ты оскорбил всех нас. Мы ждем объяснений.

Адам дрогнул и обернулся, Булгаков вытаращил глаза и довольно улыбнулся. Витя, маленький и робкий Витя, не любящий спорить Витя, зависящий от Чехова Витя, Витя, которого никто не замечает, смело зашагал вперед, закинул голову вверх и облизнул бледные губы. Гордость и тепло разлилось по венам расстроенного прежде Коровьева, Базаров первый смог предъявить Жене что-то и прервать эту тишину, что уничтожала постепенно.

–Мне нет оправданий. Простите если сможете… Я просто слабый и неуверенный в себе человек. Мне стыдно. – разделяя каждое предложение паузой в несколько секунд, пробормотал Чехов.

–Мы тебя уже простили. Не стыдно признавать, однако мы подслушали, как ты ругался на этих троих и сделали выводы. – улыбнулся Базаров, в эти моменты казавшийся высоким и крепким как скала. Остальные подтвердили его слова довольными кивками.

–Где Ваня? – бегая глазами, прошептал Женя.

–В баре. Ушел, не доехав до квартиры. – Адам подхватил оборону Вити.

Чехов поднял глаза и шагнул назад к двери, пошатнувшись. Он знал, что просто так Есенин напиваться не уезжает, он знал, что жестоко поступил со своим лучшим другом, и в груди его разрасталось ужасное чувство. Чувство вины.

Есть прекрасное выражение- истина в вине. Понимать его можно по-разному, но все же «вино» тут уступает «вине». Нет чувства отвратительнее чем осознание, что какое-то ужасное событие произошло по твоей вине. В груди не достает воздуха, руки отказываются слушать тебя, а в голове стоят мысли о том, как бы все было хорошо, если бы не ты. Чехов представлял Ваню, склонившегося над рюмкой и понимал, что собственноручно загнал его в эту клетку, и осознание это уничтожало любые счастливые чувства. Ничего не говоря он ушел в свою с Есениным комнату, отодвинул ящик кровати и достал единственное во всем доме яркое, несмотря на спрятавшееся за облаками пугливое солнце- краски и белоснежный холст, купленный давным-давно. Он кинул на пол все необходимое, схватил толстую кисть и, поджав губы, начал водить синим цветом по светлой поверхности. Линии пересекались, расходились, появлялись абсолютно новые цвета… Глаза новоиспеченного художника наполнялись слезами, и с каждой вспышкой ненависти к своему бессмысленному существованию рождались новые повороты разноцветных полос. Глядя на эту картину, нельзя было точно сказать, что видишь, ведь каждый отслеживал в линиях свое. Женя создавал на холсте свою душу- бесконечную вселенную, наполненную бессмысленной чередой линий и пятен, хаотично летающих словно планеты. Дыхание сбивалось- полосы останавливались в абсолютно неожиданном моменте, слезы текли- синие цвета покрывали поверхность. В центре стал вырисовываться коричневый силуэт, вокруг которого это цветное безобразие и витало. По коричневой фигуре побежали слова кроваво-красного цвета. Это было одно единственное слово- вина. Вина, вина, вина, вина… Рыдающий и иногда падающий назад Чехов ощущал лишь ее… Женя уткнулся лицом в холодный пол и уснул под звук своих всхлипов, рядом с пугающей своим очарованием картиной.

–Очень красиво, вот только непонятно, на кой черт ты сюда приперся? А, точно, ты же понятия не имеешь, кто я! Иван Михайлович Хеттский, студент второго курса поэтической кафедры Литературного института имени Горького, ты же только с такими общаешься, да, Евгений Павлович?

Грубый голос стал первым, что услышал Чехов, проснувшись. Он обернулся и промычал что-то невнятное. На кровати лежал никто иной как Есенин, почему-то не снявший свою красную кожанку, ставшую уже неотъемлемым его атрибутом. Глаза выражали крайнюю жестокость, на губах не стояло веселой улыбки, к которой все привыкли- лицо окрасилось презрением. По Ване было видно, что, Женя в глазах его был лишь жалкой пылинкой, крапинкой без воли и чувства собственного достоинства. Чехов ногой подвинул картину в угол и подошел к кровати.

–Прости меня, Есенин.

–Для тебя я Хеттский. – он наигранно улыбнулся и снова состроил унижающее выражение лица.

–Ну уж нет! Ты Есенин, никакой не Хеттский! Мой лучший друг, поэт, оптимист и прекрасный человек! И я сделаю что угодно, чтобы ты меня простил! – закричал медик, хватаясь руками за плечи Вани.

–Ручки убери, принцесса. – засмеялся Есенин, и в сердце Жени возникла надежда на прощение, но она мгновенно исчезла, когда поэт прекратил смеяться и снова оглядел Чехова безэмоциональным взглядом. – Прямо-таки все?

–Абсолютно! – закивал Женя.

Если оценивать, что чувствует Ваня в этот момент, получится каша похлеще картины Чехова. Он действительно хотел снова наладить дружбу с Чеховым, уровень любви поэта к медику измерить невозможно было ни одним прибором, но чувство гордости жестокой стеной стояло между ними.

– Под окнами вечером мне споешь? – усмехнулся он.

–Как скажешь. – довольно ухмыльнулся Чехов и вышел из комнаты.

Есенин поднялся на локтях и поджал губы, понимая, что из-за его обычной шуточки Женя действительно может пойти петь под окнами, хотя Ваня в этом одновременно и сомневался. Зная, как Чехов испугался опозориться перед этими чопорными гениями, сложно было надеяться, что страха не появится в данной ситуации. Поэт успокоил себя этими мыслями и лег обратно отсыпаться после веселой ночи.

Мирно спавший в девять часов Есенин подскочил от какого-то резкого звука и прошептал ругательство, понимая, что происходит. В его комнату тут же ворвались Коровьев, Базаров и Булгаков и прильнули к окну, громко хохоча. Поэт растолкал их и открыл рот. Женя с булгаковской старой гитарой ударял по струнам, орав песню о любви без особого смысла и глубины текста. Верещал он так громко как мог, рубил по струнам так, что пальцы разрезались до крови. Голос у Чехова подготовлен не был, так что и высокие ноты брать не получалось, выглядело это невероятно смешно и мило. Есенин пробился через толпу и побежал вниз по лестнице.

–Жека, ты что делаешь? Я же пошутил! – он подбежал ближе и заулыбался.

–Все для тебя! Рассветы и туманы! – смеясь орал Чехов.

Ваня вырвал из его рук гитару и обнял, хохоча. В груди цвело приятное волнение, на лицах стояла радость. Они били друг друга по спинам, прижимали все крепче, Женя даже прослезился. Булгаков орал из окна, чтоб они были аккуратнее с гитарой, смеясь с ними в унисон, Базаров катался по полу, Коровьев хохотал, опираясь о стену. И тогда произошло что-то особенное в душе у всех…

Адам, которого мучала тревога уже очень давно, резко осознал, что совсем перестал ее чувствовать, он улыбаясь оглядывал всех в комнате и под окном и видел то, что потерял в компании пару месяцев назад- безвозмездную искренность.

Базаров смеялся, сидя на полу. Он тоже ощущал свое перерождения- зла на Есенина не держал, каждая клетка тела словно наполнялась силой, сам себя он воспринимал больше не как изгоя и отброса общества, а как настоящего, живого и сильного человека. В голове струились планы и идеи на будущее, в котором он видел рядом с собой всех, а не только Чехова. Он понимал, что если смог дать Жене отпор, то победить других сможет абсолютно точно.

Булгаков понял, что может летать. Крылья, которые прятал в клетке своей зависти, расцвели заново и золотыми перьями осветили всю комнату. Он улыбался не только из-за комичности ситуации, но и из-за понимания, что не злится на Чехова, обнимающего счастливого Ваню, что безумно радовался всему, что происходит… Солнцу, друзьям и самому себе… Саша осознал, какой же он умный и талантливый, что впереди его ждет счастье и множество новых дорог, и он дошел до этого сам, а не благодаря боготворимому прежде Ване.

Чехов с Есениным забежали в квартиру, стремглав занеслись в спальню, набросились на товарищей, начали трепать их за волосы, смеяться, обнимать… И в конце концов все пятеро лучших друзей стояли в плотном кругу, крепко обнимаясь и смеясь. Лучи освещали их волосы, мелькали по счастливым лицам и отражались в зеркалах…

И никто не знал, произошли ли эти перемены в ребятах из-за прекрасного светила, восставшего в тот день над Москвой, из-за десятков минут страданий, из-за картины Чехова, из-за песни под окном… Одно можно сказать точно. Новое солнце освещало улицы столицы, пробегалось в каждом закутке, проглядывало в окна Ленинской библиотеки, осматривало золотые бычки сигарет в переулках, где молодежь, скрываясь от милиции впервые пробовала курить. Солнце заскакивало в темные окна баров на Тверском бульваре, барабанило по золотым бутылкам виски, а после, пролетая пару метров от центров пьянства, каталось на ухе слона во дворе Музея Востока, неслось к статуе Пушкина и Гончаровой, именуемой в народе «жуком в коробочке», летело вперед к окнам дома Грибоедова, который уже давно не дом Грибоедова, а лишь литературный институт имени Горького, пробегалось до Патриарших прудов, пугало злых лебедей своим появлением.

Конец.